Читать книгу: «Золотой миллиард 2»

Глава 1

10 марта 2041 года

- Он здесь?, - с интересом спросила Джеки, намазывая крем на руки из баночки. В спальне пахло ромашкой и свежей зеленью. Она сразу же поняла свой промах и снисходительно улыбнулась, считая, что странно нечто важное скрывать от жены: не следовало проявлять интереса, поскольку он неохотно рассказывает о появляющихся зрительных иллюзиях, но уже поздно исправлять интонацию.

- Да, - буркнул Иван и отложил телефон.

Не важно, где Суровин находится: на службе, в дороге, дома, как только за окном темнеет, появляется призрак Вити-камня, раньше появлялся только если Иван оставался один, теперь никого не стесняется. Бронзовые подсвечники с желтоватым светом освещают ноги ночного гостя и выдают его силуэт. Он стоит и смотрит на него, и молчит.

- Я не сошел с ума. Нет. Невозможно пережить то, что пережито и остаться прежним.

Хранить эту информацию ото всех в какой-то момент стало тяжело, вот он и признался Джеки, о чем впоследствии пожалел: так мол и так, вижу камня, который сильно смахивает на погибшего брата. Вижу его только я, а остальные не видят. Дома приятно расслабиться, поэтому в первые дни, когда появлялся камень он невольно вздрагивал или ругался, а иногда и то, и другое. Тут любой от неожиданности отреагирует, когда из тени выходит «черт» с каменным лицом.

- Где он?

- В углу, - нехотя признался Суровин, и чета супругов посмотрела в угол.

- Ничего не вижу, - с сочувствием сказала Джеки, а камень стоял и смотрел на Ивана.

Просторная трехкомнатная «сталинка» на первом этаже трехэтажного дома имела свой собственный выход из спальни в маленький садик под окнами. Там Джеки еще с осени посадила какие-то свои растения для кремов. Снабжение моющими средствами на новом месте наладилось, и она с энтузиазмом взялась за крема, и тоники и прочую женскую суету, которую можно на себя намазать и стареть помедленней. Сначала она подумывала устроить лабораторию в зале, но быстро отказалась от этой идеи и рассмотрела чердак и подвал. Там хранились вещи жильцов, и куда-то переносить их и договариваться оказалось слишком трудозатратно. Оборудование в коробках, склянки, банки мешались под ногами и занимали два просторных чулана. В итоге через пару недель она самовольно заняла квартиру в доме напротив. Дом нежилой, никто не возражал. С приходом зимы, Джеки топила буржуйку, раньше стоявшую там исключительно для красоты. Увлекаясь в своих экспериментах, она порой забывала подкидывать дрова, мерзла и простывала. Купиром из-за прививки она не заболела, иммунитет на уровне обычного человека до эпидемии. Другой работы для нее в Градоуральске нет: там, где нужна квалификация не захотели связываться с гражданином с общими правами. Профессиональный мир узок: слухи о тайной пропаже наркотиков на прошлом рабочем месте так просто не исчезнут. Что называется: сначала работаешь на имя, потом имя на тебя перевернулся в отрицательную сторону. С таким шлейфом недоговоренности к шкафчику с препаратами ее не подпустят и это хорошо: если человек уже раз под грузом обстоятельств не удержался, не надо искушать судьбу. Едкий же взор военной диктатуры, обязывающий каждого отработать минимальное количество часов, ныне обходит ее стороной, словно невидимую или прокаженную, что, впрочем, где-то близко по смыслу. Весной обещали к ветеринару пристроить, но пока тишина. Сам Суровин вполне доволен ситуацией и списывает невидимость и тишину к своим заслугам. Если б сильно захотел, куда-нибудь устроил. Пусть дома сидит.

- «Ведьма», - ласково подумал Иван, - варит зелье, котлы кипят, дым трубой. Мужики сначала посмеивались, а потом, когда их жены начали «спускать» талоны в маленьком «американском» магазине – так его здесь и зовут, смеяться перестали. Самый популярный товар – детский крем. Джеки сползла с подушки, улыбнулась и сказала: - Зая, может тебе с ним поговорить? Может он хочет что-то сказать?

- Какая я тебе зая?! Не называй меня так, - строго сказал Иван и отодвинулся, - что? Ты ж врач! А еще называется любимая жена: говорить с галюном не буду! Оживет – пристрелю.

Стремясь причинить добро, она не сдавалась, поправила пуговку на бежевой, муслимовой пижамке и сообщила:

- Я почитала по зрительным галлюцинациям нашу литературу, не похоже на шизофрению. Либо травма, либо твоё подсознание хочет донести какую-то информацию, которую фильтрует разум. Попробуй.

- Спать, - снова не сбавив обороты приказным тоном сказал Суровин, отчего Джеки едва заметно вздрогнула и после короткой, но глубокой паузы полушепотом сказала: -

- Мне иногда становится так страшно. Из-за всего. Если бы я тебя не встретила, то не знала бы зачем мне жить.

Не желая сдавать позиций, но уже понимая необходимость снизить градус, ибо женщины приказы не понимают всей своей ведьмовской сущностью и говорить с ними прямо и открыто, как с мужчинами и тем более с подчиненными ну просто невозможно, ответил:

- Не наговаривай на себя. Встретила бы другого. Люди ко всему привыкают, если сердце не вышло из строя.

Она легла на бок, уперлась головой о руку и туманно посмотрела на мужа.

- Сейчас будет разговор, - понял Суровин и настроился, - и его надо пережить на спокойной волне, а то поползут обиды. А это лишнее.

- Вокруг столько…ты думал о смерти?, - спросила она и поежилась, как от колкого холода.

- Нет, - коротко и честно ответил Иван, потому что в последний год его мысли всецело заняты работой и думать о смерти некогда. На даче под Питером, когда он чуть не задушил Аню боялся, трясло от ледяного ужаса, хотя бы потому что случилось всё неожиданно и быстро. Не осталось времени на перегруппировку. Когда в Пермь шли страх уже не сильно ощущался. Собственно, ничего не менялось: как существовала опасность камней за стеной, так и за ее пределами, только опасность побольше, посерьезней. А сейчас стена отделяющая жизнь от не жизни стала совсем прозрачной, и боятся на той стороне нечего. Там, на стороне «не жизни» куча своих переправилась.

- Но пожить хочется, - вздохнула Джеки, грустно улыбнулась и добавила, - долго и счастливо.

- Как уж карты лягут…последние, - подумал он, и чтобы успокоить жену сказал вслух: - хочется долго и счастливо и в один день, только я в старости буду ворчлив. Наследственность.

- Старость сейчас не долгая. Потерплю, - проворковала она и прижалась к нему, - попробуй, поговори с ним, - чувственно прошептала бывшая американская подданная.

- Ладно. Слышь, что пришел? Говори или вали.

- Грубо, - заметила Джеки.

- Он молчит.

- Так ты сказал грубо, попробуй приветливей.

- Отбой, - как можно мягче сказал Иван и выключил ночник.

Глаза привыкали к темноте. Камня само собой не видно.

- Иван, - сказал жена.

- Если это камень по образу и подобию моего брата, то поверь – не обидится. Мы всегда так и…, - не успел договорить Суровин, как в комнате послышался Витькин голос: - Разум везде.

Иван подскочил, включил ночник и, соображая, успеет ли он добежать до шкафа с сейфом, где хранится дробовик, уставился в угол. Чисто. Пропал. Он соскочил с постели, выбежал в коридор, осмотрел зал, кухню, детскую, где уже уснула Аня, чуланы – здесь их четыре штуки. И туалет. Исчез. Пропал.

- Что он сказал?, - подкравшись кошкой, спросила Джеки.

- Хрень! Это как понимать? Головоломка на ночь! Бзданул ерунду и пропал, - выпалил Суровин и подумал, что у Витька водилось в прыщавую эпоху сказать что-нибудь многозначительное и свалить с умным видом, - Пошли спать.

- Так что он сказал?

- Разум везде, сказал.

-…

Супруги улеглись в кровать и уставились в потолок. По дороге проехала машина и резанула потолок светом. Иван прислушался, еще раз включил и выключил ночник. Камня не было.

- Разум везде, - задумчиво повторила Джеки, - разум купира везде? Хммм…это может ключик, осталось найти дверь. Разум везде. Знаешь, это навевает какие-то мысли, но я не могу собрать воедино. Ладно, подумаю завтра. Спокойной ночи.

Хорошо ей: она умеет думать завтра, а Иван полночи вертелся и утром проснулся разбитым. В доме напротив зажглись огни в квартирах Щукина и Гофмана. Сейчас верные «витязи» подкрепятся и прибудут к его транспорту. Иван размял шею, достал форму, вскипятил чайник и позавтракал яичницей с Иван-чаем, добавил к этому сальце и сто двадцать пять грамм хлеба. Начало апреля выдалось приятным, теплым, а три дня назад резко похолодало, лужи замерзли, вон и сейчас пошел мокрый снег с дождем и такая серость по прогнозам до середины мая. Есть на Урале такой сезон, как Серость: начинается, как сойдет чистый, белый снег и длится до зеленых деревьев. Ивану после Питера должно быть привычно, ан нет, это другая Серость – целая давящая бездна, в которой люди, как светлячки и с каждым днем их свет всё слабее и слабее: это другая Серость: глубже, резче, беспощадней, без света витрин и великолепной питерской застройки. В такое утро он хмуро недолюбливает свою службу, потому что надо куда-то переться. Это состояние длится до момента, когда заводится мотор, а потом ослабевает, ослабевает и исчезает, когда он входит в здание «Расы».

Он оделся, мельком заглянул к Ане и вышел к своей Ниве, и успел прогреть ее, как первым из снежной бури вырисовался Гофман с непривычно-удивленным лицом. Оно понятно: тут и питерским тяжко, а уж немцам вообще смерть!

- Приветствую, - отряхнулся он и сел на переднее сидение, - а что смешного?, - спросил он и лицо его вытянулось еще больше.

- Ничего, ничего, Виталь. Настроение хорошее.

- Почему дети не рождаются сразу с зубами?

- Опять? У него сколько зубов?

- Так они долго режутся, товарищ полковник.

- Понятно. Крепись, папаша.

В окно постучала Катя Снегирь с соседнего подъезда.

- Здравствуйте, - сказала она Ивану, когда стекло отъехало.

- Привет, Кать.

- Я к Жене сейчас забегу, основу занесу. Хотела спросить: а тушенка сегодня будет?

- Да, надо доедать. Срок заканчивается. Вместо одной – две.

- О, спасибо. Забегу сегодня в магазин, - и убежала к Джеки, которую здесь окрестили русским именем Женя. Кто в семье полковника Суровина не скучал по Исте, так это Джеки: не то, чтобы ее обижали в Исте, но особо не сближались, а человек – ученые говорят – животное социальное. В Градоуральске у Джеки появились подруги: заходят в гости на чай, что-то пекут, шмотки меряют, шьют, перешивают, даже как-то массажистку позвали. Вроде как СПА устроили.

- Здраве желаю, - завалился на заднее сидение Щукин, и машина тронулась. Ехали медленно. Колеса хоть и зимние, да не видно ни черта. Даже от фонарей толку нет.

- Моя говорит, люди недовольны, в магазинах шепчутся, - после паузы , как бы издалека завел Щукин, - хлеба нет. Как бы чего не вышло.

- Не выйдет. Муки осталось мало, картофель, мясо, молочка в достаточном количестве – голода не будет. Рисовые и гречневые лепешки завезут.

- И картофельные чипсы вместо хлеба. Я вот тоже считаю, не голодаем же, - поддержал Гофман, откашлялся и отвернулся. Это потому что сам с работы хлеб выносит – не чужой, свой выносит сыновьям и кормящей жене. Оно по-человечески понятно, а по Уставу не положено. В хлебе много калорий, какие из них охранники без хорошего питания. Иван думает ввести норму, которую люди должны съедать в столовой – пятьсот грамм, и триста грамм могут вынести. Сегодня напишет приказ. А дальше будет хуже – в мае по хлебу урежут и там надо как-то до нового урожая протянуть. Как бы стрелять не пришлось для порядка. В воздух само собой, только у мирного населения сейчас стволов тоже предостаточно. Страшное дело голод, как тут Подбережного не вспомнить.

«Черепашьим шагом» десять километров проехали за полчаса. Закрытое государственное предприятие «Раса» находится на территории бывшего хлебозавода Градоуральска. Свет прожекторов тонул в снего-дождевой, льющейся из серого неба массе. На спуске машина пошла в занос, а по блестящему спуску Иван догадался, что ночью прорвало трубу. Коммунальные аварии и постаполистический мир – понятия синонимы, и скоро оператор вздохнет с обреченностью и вытащит с жилых районов бригаду на военный объект. Благо пятачок там широкий, машину развернуло на триста шестьдесят градусов, до кюветов и переворотов дело не дошло, из ворот выскочил дежурный.

- Товарищ майор, - подбежал Зиновьев и взмахнул руками, - ничего себе, разлило! Все целы?

Виталя удивился, Щукин проглотил ком в горле, Иван утер лоб и огрызнулся: - Ты что здесь делаешь? Сегодня четвертая смена.

- У Ярохина мать умерла. Вроде как пожар был, говорят, задохнулась, меня старшина вызвал. Товарищ майор, говорят вас можно поздравить с повышением?, - улыбнулся Зиновьев.

- Я чуть не посидел, - сказал Иван и ударил по рулю. На танке пора до места службы добираться.

- А я чуть не обосрался, - признался Виталя.

- Да нормально, - заявил Щукин.

Поздравить Ивана можно, прилетели звездочки полковника. Он ничего для этого не делал. В штабе решили, что руководить охраной «Расы» может только офицер в звании не ниже подполковника, а потом позвонил полковник Яровой и сказал: - Подполковник – это слишком длинно выговаривать и писать. Старенький я уже. Обойдешься, - и генерал Серов подписал звание «полковник». В нынешней ситуации это ровным счетом ничего не значит: ни дачи тебе, ни гос заказов, ни «русалок» для украшения предприятия, ни прибавки к жалованию. Ну назначили, и назначили.

- Разум везде, кроме коммунальных служб. Знак поставь, - проворчал Суровин и медленно повел машину к воротам. А уральская вьюга завывала, студила и в такой обстановке приятно зайти в тепло и услышать, как шмыгнувший носом Виталя, предложил: - Чайку горячего, как бы не заболеть, - и тихо рассмеялся, потому что давно не болел и в общем-то не скучал по этому занятию.

- Сообрази, - согласился на предложение Суровин и они с Щукиным отправились на утренний осмотр «владений». Согласно разработанным им же инструкциям, Иван с фельдъегерем Щукиным по административному зданию оглядел три вышки, а дальше вышли и пешком дошли до еще четырех вышек. У последней вышки к ним вышел сонный старшина Куприянов Гриша – лысый не по годам и, бодрясь, отрапортовал: - Здраве желаю, товарищ полковник. За сутки происшествий не было. К пересменке готовы.

- Пил?, - без «предварительных» спросил Иван.

- Никак нет. Нечего, - грустно сказал Куприянов, и они вместе прошлись обратно к административному зданию, разговорившись не по уставу: - А что эти?

- Тоже нет. Без двухсотых. Слышал, да?

- Про Бреды? Слышал.

- А много там народу померло? А-то по привычке телевизору не верю. Сто два человека камни во сне забили, а люди говорят – больше.

- Раненых много, от ран еще сколько уйдет на тот свет.

- Как тут не выпить? Тошно на все это смотреть, - с надеждой посмотрел на полковника Куприянов, - помянуть бы по-человечески, двоюродный брат там жил, но после начала его не видел, не слышал. Связи нет, потерялись.

- Что там с пожаром у Ерохина?

- Подробностей не знаю. Как только появится информация, доложу.

- Так держать. Свободен.

И они разошлись. В четырёхэтажном административном здании для военных выделено несколько комнат на первом этаже и подвал, всё остальное отдано для «очкариков», «сильно умных», «докторишек» и прочее, то есть для научной службы. Заведует всем этим научным благолепием профессор Филип Филиппович Львовский в паре со своим ручным гением Гончаровым Саввой. Сам Львовский - обрусевший поляк, с сухим, вытянутым, интеллигентным лицом. Сорок девять лет. Заведовал кафедрой биоинженерии в МГУ. Он большой поклонник старых фильмов, из любимых – «Собачье сердце», женат, судьба двух сыновей неизвестна, жена работает тут же, в «Расе», одет всегда аккуратно, выглажен, любит классические костюмы, в которых больше похож на злодея Марвел, нежели на русского профессора.

Вместе с ныне покойным Рудовым, Львовский разработал протокол «окаменения» людей. Его правая рука – Савва в отличие от покровителя, да какое там отличие – тень, противоположность: худой, несуразный, будто напруги не хватило вырасти и дорасти, может ходить месяц в одной футболке и джинсах, пока мама – сухонькая еврейка настойчива не скажет, что пора переодеваться. Живет с ней же, то есть с мамой. Полностью поглощен проектом, частенько ночует в лаборатории. Не женат, девушки вроде нет. Ест и спит мало, идеальная трудовая «лошадка» для фанатика Львовского. Вот и он. Как вспомнишь, так и всплывет. И если Савва вполне терпим ввиду своей безобидности, то вся остальная научная нечесть с легким высокомерием смотрит на охрану «Расы», как на обслуживающий персонал, и только Суровина они удостаивают вниманием, в надежде на то, что он возьмет на себя «вот это вот всё с автоматами» и не надо будет отвлекаться на каждого.

А началось их противостояние в декабре сорокового года: Иван тогда вернулся к службе после операции. Не было его неделю. Операция не серьезная: надо было ногу в порядок приводить, после ранения он так и хромает. Операция со слов Федор Михайловича прошла успешно, но хромать, что удивительно, он не перестал. У хирургов какая-то своя математика, с отложенным эффектом.

Ну так вот в декабре, сразу по возвращению старший офицер разведывательной группы привел в «Расу» суррогата – как называют в «Расе» полу-камней, полу-людей, и подал рапорт: мол так и так, во время выполнения разведывательного задания, суррогат Мирон отказался выполнять приказ. Офицер дал задание забраться на высокий, бетонный забор, перелезть и открыть ворота. А Мирон просто сказал «нет» и завис еще минут на десять в своих мыслях.

То есть мы создали новый вид разумных существ, более сильных и не обремененных задачей выживания, который может не подчиняться создателям. Суровин именно так ставил вопрос, и предлагал суррогатам ставить на шею кольца, позволяющие дистанционно ликвидировать вышедших из подчинения суррогатов. Филип Филиппыч с такой постановкой вопроса категорически был не согласен. Разбирались у генерала Серова, выяснилось, что в «Расе» научный корпус оставил для изучения двух суррогатов, у которых проблемы подчинения человеку «ярко выражены». То есть знали и молчали, и прятали от военных эту правду! А живым людям, между прочим, с этим «добром» в реальный мир выходить! При разборе Савва выдвинул версию: так как мы имеем дело не с искусственным интеллектом, а с несколько упрощенным человеческим, то могут проявляться баги, или психологические «якоря». Мирон в детстве видел, как с забора упал его сверстник и сломал ногу, и, хотя тот случай не вызвал какой-либо серьезной психологической травмы, у суррогата это проявилось в полном отказе исполнять приказ – перелазить через забор.

Серов в начале в буквальном смысле схватился за голову – ресурсов на суррогатов затрачено много, а польза оказалась под вопросом. Но по мере разбора и после показаний Саввы, решил проект «Раса» не приостанавливать для более глубокого изучения проблемы, в тоже время идея с кольцами на шею была одобрена. Одобрить-то, конечно, одобрили, только комплектов всего тридцать две штуки. И больше пока взять негде. Тогда ничего лучше не придумали, как «накинуть» Суровину проверку новых суррогатов перед отправкой на задание. Инструкцию с самыми частыми командами и приказами разработал Савва вместе с Иваном, а гарантий все равно никаких нет. Полный карт-бланш на усмотрение капитана Суровина: с декабря семеро из двухсот пятидесяти семи сурругатов не прошли проверку и были ликвидированы.

- Иван, приветствую. Гадкая погодка, - бодро поприветствовал Львовский и протянул руку. Сегодня на работу он выбрал светло-бежевый костюм с белой рубашкой, серым галстуком и мягкими, бежевыми мокасинами. При своих внушительных габаритах в светлом костюме он плыл по тестоватым коридорам Расы парящей над обыденностью тучкой.

- Гадкая, - помедлив, согласился Иван, пожал идеологическому противнику руку и спросил, - сколько сегодня в процессе?

- Трое. Все нормально, рабочий режим, - с улыбкой ответил Филип Филиппыч и загородил спиной коридор, в конце которого видна одна из капсул с суррогатом. Штампуют их пачками. Иван первое время не мог понять, смириться, осмыслить почему молодые, крепкие мужчины добровольно изъявляют желание поменять вид. Женщин пока в программу не берут, да и заявки всего две. Может быть, мало выжить при конце света, надо еще захотеть жить в начале нового времени. А что нам светит? Военная служба, холодный климат, радиационные осадки, от которых, странным образом, спасает приобретенная с вирусом купир панацея от онкологических болячек. Поиск добровольцев входит в его обязанности, которые он делегирует Борову и другим помощникам: они ездят или вызывают офицеров рот, взводов, отделений и водят в курс дела в общих чертах. Желательно найти такого кандидата, у которого нет и не предвидится семьи и желания жить, чтобы тоже не было. Они по своим подчиненным видят и знают их моральный дух. Далее среди добровольцев все несостоявшиеся самоубийцы. Это охотно идут в протокол и по статистике среди них самый большой процент удачного обращения. Третья полянка, где можно собрать ягодки, грибочки – сталкеры, они же наемники, они же грабители: иностранцы без визы. Их ловят и вместо затратных судов, тюрем, обменов везут в Расу. На них испытывают самые смелые, самые рискованные протоколы. И никогда потом не оставляют на службе. На них отрабатывают только выживаемость.

- Двухсотые есть?

- Никак нет, - по-военному ответил Львовский и, подумав, что это хорошая шутка, улыбнулся. Это хорошо, что нет: по такой погоде захоронить тела будет сложно, а морг у них только на одну «персону». Двухсотые у научного сектора случаются, когда им подбрасывают на опыты «просто путешествующих на свободных территориях иностранцев». Это так на допросе один из американцев заявил: гулял мол, заблудился. Оружие, чтобы от медведей отстреливаться. Все посмеялись и отправили его на опыты Филип Филиппычу. Бесчеловечно это всё, а куда деваться: времена такие настали, суровые: у научной службы есть «сырые» протоколы, которые нужно на ком-то испробовать, прежде чем пускать их в дело на своих.

- Быстро в гору идете, полковник. Поздравляю, поздравляю. Гена!, - крикнул Львовский. Из второй двери справа показалась голова лаборанта Гены в круглых, давно неподходящих очках, из-за чего он часто жмурился. Гена разглядел Суровина, молча всё понял, кивнул, забежал в свою «нору» и скоро появился оттуда с коробкой средних размеров.

- Ну что ж, голубчик. Разрешите поздравить не только на словах, но и чем-то существенным и приятным, - приятным басом сказал Львовский.

Гена подошел с коробкой к военным с постным лицом, какое у него бывает, когда его не по делу отвлекают от пробирок, и протянул Суровину. Суровин не взял. Не спешил брать, потому что его внутренне передернуло от «голубчика»: как питерский мебельщик он нутром догадывается, что профессора так называет либо коллег, либо булгаковских Шариковых и Швондеров. В коробке семь бутылок водки и что-то по закуске. В коридоре запахло жареной ветчиной. Это Виталя «чай» готовит. Щукин с жалостью посмотрел на отвергнутую коробку, а надо сказать, что он самый трезвый из непьющих, ему лучше по лесу с ружьем на недельку, но по такой погоде, да за полковника и помянуть погибших от атаки камней в Бредах, сами боги велели стопочку намахнуть. И для растирки тоже можно.

- Что-то не так? А…в порядке, водку сами готовили: спирт остался. Чистейшая!

Иван хотел было отказаться, а потом подумал и не хотя кивнул Щукину, разрешая взять подарок.

- К сожалению, присоединиться не могу. Желаю вам легкой службы, - откланялся Львовский и пошел по коридору и быстро свернул на лестницу. Гена тенью шмыгнул мыть пробирки.

- Напоить меня решил. Семь! Бутылок! Водки! Мне?! Поздравить с повышением! Филипп Филиппыч!, - подумал Иван, - а зачем? Что-то хочет провернуть под моим носом? Может быть, может быть. Дозорные, давясь слюной, провожали коробку взглядом и взглядом же просили Щукина поделиться, а тот не зная, как лягут карты, пожал плечами.

Административное здание ремонтировалось за год-два перед началом эпидемии, так что обстановка удовлетворительная, если не считать решеток на окнах особо ничего не напоминает о временах застройки. Виталя вышел из смежной комнаты в белом фартуке с шипящей на сковороде яичницей и ветчиной. На столе посредине кабинета стоят три дымящихся кружки с травяным чаем, нарезан хлеб, мягкий сыр.

- О! Ничего себе!, - прокомментировал он появление водки.

- Тебе сколько говорить про фартук. Ну смешно же: ты же офицер, а в фартучке бегаешь, - без злобы, по-доброму проворчал Щукин.

- Чтобы форму не замарать, - деловито парировал Виталя и поежился от залетевшего с открытой двери сырого сквозняка. Этот фартук тем дорог, что сшит самим Виталей. Об этом они узнали случайно и шутки по этому поводу улеглись и уже не интересны. Ну любит человек шить, что теперь звания его лишать.

На рабочем столе Ивана лежит распечатанная почта. Отхлебнув из кружки, он бегло ознакомился и тут же набрал Ярового:

- Алло.

- Иван, да, приветствую. Говорить долго не могу. Давай сразу к делу, - протараторил Жора.

- Прошу разрешения на обыск научного отдела.

- Основание?

- Предчувствие.

- Это не основание. Веди наблюдение. Иван, я сурриков тоже не люблю, адское отребье, поэтому тебя и поставил. Бди. Тебе разрешение не нужно, ты сам теперь разрешение, но людей без основания дергать не надо. Всё, днем наберу, - выпалил Яровой, и повесил трубку.

- Не основание, - подумал Иван и во время второго завтрака составил план действий.

- Из штаба приказ пришел: выделить одного офицера и десять солдат с мая по сентябрь в разведывательную группу. Может, Конюхова отдадим – он самый молодой.

- Одобряю, - прожевавшись, сказал Щукин, - харю за зиму отъел, с места не сдвинешь.

- А я Куприянова предлагаю. Ходит кислый из-за того, что выпить нечего. В леса, - аккуратно отпив, сказал Гофман и спрятал глаза в пол. Щукин с Иваном переглянулись:

- Он зимой воспалением…, - начал было Саня.

- Для легких полезен летний лесной воздух, - парировал Гофман и изящно поднял указательный палец к потолку.

- Не будь злопамятным. Это из-за того случая, когда на Новый год он по рубке орал, что немцы в городе?, - уточнил Иван и они с Щукиным переглянулись, не удержались, и подленько заржали, - свои корни надо помнить.

Виталя поднял удивленные глаза на вытянутом лице и то ли в шутку, то ли всерьез, черт его поймешь, сказал: - Вы чего мужики? Я на мелкую подлость честь русского офицера не променяю.

В дверь постучались. Суровин утер вызванную смехом скупую мужскую слезу. Вошла Юля – молоденькая помощница с кухни: - Здравствуйте, а я запах почувствовала. Кто думаю? Сказали бы, мы бы завтрак принесли.

- Да мы сами тут соорудили, - ответил Гофман.

- Давайте, я хоть посуду помою.

- Позже, Юля, позже, - велел Иван. И когда дверь закрылась, дал следующие указания: - Саня, ты сейчас иди к старшине четвертой смены, прикажешь: как смену сдаст, пусть двух-трех ребят берет и пьет. Отдашь ему три бутылки, и закуски по минимуму. Чтоб унесло. И чтоб громко «сидели». Потом обойдешь все посты, и прикажешь: из будок выходить по одному, вдвоем не появляться, но наблюдение вести самым пристальным образом. Виталя: спустишься в подвал, в наблюдательный пункт, врубишь шансон, будешь подпевать, имитировать застолье. Саня, как закончишь – к нему присоединишься.

- Любители шансона померли. Может, хоть рок, - внес здравое предложение Щукин.

- Мы для Львовского на низшей ступени...хочешь рок, ставь рок. Но чтоб слышно было. Задача ясна.

- Так точно, - сказал Гофман, - а что на счет Куприянова?

- Выполнять приказ, - отмахнулся Иван, - днем личные дела подниму, там решу.

Он размял затекшую шею и достал из сейфа табельное оружие Щукина, Гофмана и само собой своё. Дела начали делаться, «машина» завертелась: эти двое ушли, а Иван перед выходом взглянул на книжную полку: сегодня, наверное, не получится почитать, а это здорово отвлекает. В его подборке уставы, справочники, руководства по эксплуатации военной техники, психология, в том числе кризисная и нью-эйдж, управление персоналом, что уж нашлось по теме, «Искусство Войны» Сунь Цзы, художественная литература, мемуары и роман с красочной обложной и витиеватыми буквами «Мой прекрасный герцог». Последняя здесь была до эпидемии, имеется отметка местной библиотеки. Рука не поднимается выбросить: книга все-таки, силы, время, материалы потрачены. Суровин достал роман с полки и с запиской оставил Юле – пусть заберет, может им пригодится. Развлекут себя герцогом.

В притихшем коридоре только караульные с первой смены. Встали и отдали честь.

- Вольно, - проходя мимо сказал Иван, и по лестнице спустился в подвал. По гулкому коридору разнесся голос рядового Димы Королёва: - Закрой глаза! Сверни язык трубочкой.

Иван открыл массивную дверь и застал довольного Королёва за тестирование суррогата.

- Здраве желаю, товарищ полковник, - вытянулся Дима.

- Опять не по списку.

- Ээээ…здраве желаю, - повторился Королёв.

- Давно начал?

- Никак нет. Пять минут назад.

- Вольно. Принеси инструкцию.

В убранном помещении с крашеными стенами два узких окна. Из мебели старый, но еще вполне хороший кожаный диван и кресло. Перед ним журнальный столик из дерева местного мастера. Суровин сразу оценил работу и забрал себе. Одна стена закрыта стеллажами с глиняной посудой ручной работы. С улицы подвывает ветер, и настойчиво, но не громко стучится в окна. Настенные светильники мягким золотым светом делают это место если не уютным, то точно не казенным. Посреди помещения стоит Ван Гог. До протокола его звали Егор Купала. Новая жизнь – новое имя, такое чтобы выделялось среди обычных людей. Двадцать один год, среднее телосложение, физически развит, родители пропали без вести (в начале эпидемии отдыхали на морях), не женат, детей нет, из родственником только старшая сестра. В начале эпидемии учился в Уральском архитектурно-художественном университете на архитектора, или правильнее сказать начал учиться. ВанГог тощий и высокий, после протокола суррогаты теряет немного в весе, скоро доберет. Лицо породистое, глаза зеленые, высокий лоб нахмурился, напрягся с появлением Суровина, тонкие пальцы, подходящие для художника нервно сжались за спиной.

- Здравствуй ВанГог, - сказал Иван и напомнил, - руки.

- Здраве желаю, товарищ майор, - ответил суррогат, ориентируясь на погоны. Говорил он вдумчиво, не спеша. Его тестирование началось поздно в субботу, а вчера с ним не работали. Иван должен сам проверить каждого хотя бы по половине инструкции.

- Как спалось?, - спросил он усаживаясь на диван и тут же резко подавшись вперед и сверля новенького взглядом. С интеллигенцией могут быть трудности. С интеллигенцией всегда трудности.

- Хорошо. Профессор Львовский сказал, что со временем сон станет короче и не таким глубоким, а потом я могу не испытывать потребность во сне сутками. Нервная система суррогатов не перегружена, как у людей, нам не нужен длительный отдых. Буду как кошка, спать на ходу и всегда чуять мышь.

- Товарищ полковник, разрешите?, - и Королев подал папку с инструкциями и рисунками.

- Твои? – спросил Иван.

- Так точно, мои, - ответил ВанГог.

На рисунках простым карандашом ВанГог нарисовал несколько знаменитых зданий: колизей, Покровский собор, какая-то римская постройка с колоннами, просто горные пики в снегах.

- Хорошо рисуешь. Как считаешь, твоих знаний достаточно для проектирования жилых, гражданских зданий.

- При наличии экспертной проверки опытных коллег это возможно, я самостоятельно…осваивал, - с легкой грустью ответил ВанГог и таким же тоном добавил, - только сейчас никто не строит. Время разрушать.

- Он умеет сворачивать язык трубочкой, - заметил Королев и продемонстрировал, что тоже обладает этим навыком.

- Дурак ты, обратно тебя на стену отправлю, - по-доброму подумал Иван, еще повертел рисунки и спросил, - рядовой Королев, нужны добровольцы в охранные гарнизоны. Готов вернуться?

На лице Димы вздрогнула кислая улыбка, и он честно выложил: - Всегда готов, но, если можно, я бы здесь остался.

Помотало его после допросов, обвинений в неподчинении капитану Суровину, угрозы расстрела и двух месяцев на стене. Нет, нет, пока попридержу. Рано. В следующий раз, и вообще пора бы поднять вопрос: насколько необходимо срывать людей с секретного объекта. Иван открыл страницы с военными командами.

- Ты изучил первые три страницы?

- Да.

- Начнем. Я отдаю приказ, ты выполняешь. Смирно!

ВанГог выпрямился, руки вытянул по швам.

- Вольно!

- Направо!

- Налево!

- Ложись!

- По-пластунски вперед! Голову ниже.

- Встать.

- Десять отжиманий от пола.

- Встать!

- Двадцать отжиманий от стены.

- Вольно. Лазить по стенам умеешь?

- …да, если стена хотя бы шершавая или как в коридоре, с отделкой.

- По физиологии пройдемся, - перелистнул Иван, - как ощущения нового тела?

- Фантастические. Всё встало на свои места, мне не хочется ничего переделывать, сопротивляться, бояться, -туманно ответил суррогат, вызвав у Суровина легкий приступ тошноты. Поднадоели эти одухотворенные адепты неизвестно какого культа.

- А приказы выполнять хочется?

- Это долг. Я помню условия протокола.

Почти все суррогаты заявляют о гармонии, о тишине мыслей внутри себя, о том, что смотрят на себя со стороны и довольны изменениями. Профессор Паблутти считал, что человеческий разум есть производное человеческим телом от принятия сигнала из вне. Что это за сигнал стоило бы поразмыслить, порассуждать пока есть возможность параллельно почитать, что человечество на эту тему успело обдумать и озвучить. Суровин перерыл все возможные источники и прямо сказать – улов вышел скудным. Даже сторонники альтернативной истории такую теорию не рассматривали, они вообще в разум не лезли. Что касается крупных, научных проектов то после эпидемии восстановить эти исследования на текущий момент времени не представляется возможным. Сейчас все мысли заняты выживанием и единственная светлая реальность во всем этом водовороте: за западные границы можно не беспокоиться, там сейчас тихо: орды голодных камней застыли на руинах разбомбленного американцами Бундестага и Елисейского дворца. Европейская цивилизация рухнула таким образом, каким никто не предполагал и от этого ни тоски, ни радости, только спокойствие и тишина. В ней и подумаем.

По природе сигналы можно разделить на естественные и искусственные. Подразумевая Бога, Суровин подразумевает искусственную природу разума. В этом случае есть передатчик, есть приемщик сигнала. Сигнал передается осознанно, с примерно плюс-минус прогнозируемым результатом. Если что-то пошло не так, можно обвинить получателей, впаять им грехи, чувство вины и ожидание расплаты. Это в классической, церковной схеме, конечно, на сколько далекий от религии Суровин понимает эту схему и прямо скажет: замыслы создателя вполне могли разбиться о суровую причинно-следственную реальность, эксперимент пошел не по плану, расхождение оказалось сильным и тогда он отпустил своих созданий, мотивируя это свободой воли. Это как они с батей крепко поссорились перед его поступлением в колледж, и он рявкнул: «да делай ты что хочешь!». Суровин уже точно не помнит причину ссоры, оглядываясь назад надо отметить, что был он подростком туповатым, нагловатым насколько это приемлемо в этой возрастной группе, ну а отец хоть и не воспитывал его в полноценном режиме, занятый работой и новой семьей, все-таки не бросал и все содержание велось им исправно.

Если сигнал посылается целенаправленно, то думать дальше не о чем. А если сигнал имеет естественную причину? Какой естественный источник может быть у разума? У этого вопроса должен быть ответ или хотя бы предположение. И если Паблутти в своей теории прав, то решение это должно находиться на виду. На таком на виду, на котором его хорошо видно и, слышно, но немыслимо связать разум и явление. Когда впервые узнаешь, что Вселенная бесконечна и пытаешься это себе представить, то опыт мысленной визуализации может быть неприятен. Вот летишь среди звезд, летишь среди туманностей, пролетаешь черные дыры, но должен же уже быть конец, а его нет! Суровин так в детстве полночи голову ломал, пока наконец не заснул. Надо с чего-то начинать вертеть вопрос возможного естественного источника разума. Если говорить об естественном источнике, то это к неживой природе.

Взаимодействие систем живой природы и неживой. Первое, что приходит в голову это правила техники безопасности: что нужно делать, чтоб тебя током не «прогрело». Взаимодействие? Взаимодействие! Как и реанимация у медиков. Но электричество это так, мелочь по сравнению с самым немыслимым взаимодействием, имя которому «солнце». Солнце светит не для того, что людям дать тепло, чтоб растения росли, и лошади по полям скакали. Живая природа с позволения сказать побочный, незапланированный эффект солнца.

И когда на роль источника еще не было найдено кандидатов, он обратился к свойствам разума. Вполне себе решение через признаки найти источник – врачи обычно так и поступают, сначала жалобы, потом обследование и диагноз. Одно из свойств разума – динамичность. Люди не могут быть статичны в своей разумной деятельности. Это даже представить сложно: статичны в разумной деятельности только покойники, ну еще йоги хвастались. Кто их проверит. И самый последний калдырь куда-то движется в своем сознании. В социальном плане их ждет провал, если не считать Шнура, но поговорить за жизнь они любят. Люди думают также динамично, как расширяется Вселенная. Вселенная расширяется и вибрирует этим стремлением. Почему бы не назначить Большой взрыв, вернее ту энергию, которая вызвала этот взрыв одной из систем, образовавшей живую природу. И эта энергия вряд ли нас замечает, как и солнце. Оно есть и хватит с нее. Даже если бы солнце обладало сознанием, мы бы за разговором не встретились.

Если купир обладает другим разумом, то его сформировала Вселенная или то, что там существовало, до Большого взрыва. Купир стал стремительно развиваться только после внедрения в него систем искусственного интеллекта, по факту человеческих паттернов мышления с динамичностью. И тогда он взлетел.

Значит, до внедрения ИИ его разум не обладал динамичностью. Обладать не обладал, но шевелился. Амеры недавно прислали сообщение, в котором медицинское сообщество, естественно не мировое – такого в принципе не осталось, склоняется считать все вирусы порождением купира. По их версии – тот купир, что Паблутти нашел в пещерах Йеллоустоуна – это отдельно, а все остальные вирусы развились от изначального купира, который всегда был на Земле, с момента ее формирования. Ведь если вирус живет и размножается только в живой клетке, как-то он должен был возникнуть. Что-то должно было дать ему направление – как солнце людям. И если человеческий разум обладает динамичностью – расширяйся, то купировский динамичностью – внедряйся.

И наконец выдвинув хоть какую-то версию для себя Суровин успокоился, потому размышлять в таких масштабах все равно что представлять вселенную – чувствуешь ограниченность человеческого разума, да и практической пользы пока не предвидится.

В первые дни на новом месте службы он спрашивал себя: - Какого черта я на это согласился?!

Потому что в первые дни было тяжеловато видеть суррогатов в таком количестве и справляться с брезгливостью и отвращением к этим недолюдям. Яровой – мужик сговорчивый, рано или поздно посодействовал бы освобождению Королева и Снегиря от наказания. Но он согласился легко и дело тут не только в этих двух провинившихся. Вместе с настороженностью к суррогатам пришлось признать любопытство. Ни каждый день тебе предлагают интересный проект, а в мире постапокалипсиса скука как никогда скучна и однообразна. Еще он решился, потому что именно в суррогатах слабая, слабая надежда на восстановление страны в прежних масштабах, на возвращение в Питер, надежда на безопасность, надежда на восстановление и вполне себе практический результат – после того, как они отвоевали «Сатану», сами того не зная в тестовом режиме «откатали» взаимодействие суррогатов и людей, а потом и укомплектовали военные подразделения суррогатами потери от вылазок на отчужденные территории резко снизились. Гиркин своим протестом спас много жизней. Они спасли много жизней, они дали своим парням годное оружие. Это дорогого стоит. Тут не до качелей: хочу – не хочу. Надо!

Но об осторожности за всеми этими великими и благими целями забывать не стоит. Не стоит, а забывается. Суровин ни раз себя ловил на том, что дружески расположен к некоторым суррогатам, да потому что похожи они по поведению на большую, добрую и умную собаку, либо на беззлобных, толковых детей. Еще вот этот транслируемый ими вайб безмятежности, расслабленности, гармонии чертовски привлекает. Он стандартно спрашивает по опроснику:

- Ты жалеешь, что прошел протокол?

И все отвечают «нет, не жалею», а парочка так выдала «мне повезло». Желание испытать это состояние на себе накапливается вместе с интересом у всех, кто плотно связан с суррогатами. Его предшественник – начальник охраны «Расы» - Костылев Дмитрий Игнатьевич с новым именем «Буран» оставил семью, службу и недавно отбыл на границу в составе пограничного 477 батальона. Официально Костылев погиб при выполнении задания, семья получила похоронку. Так как пошел он в протокол в серьезном возрасте, тридцать семь лет, с широкой мордой и суровым взглядом, то примерно в этом диапазоне, хвала богам, и остался. Невозможно было бы слушать от него какое-нибудь подобное лепетание.

На сегодняшний день главной проблемой суррогатов является возможное истощение. Суррогаты – новый, искусственно выведенный вид разумных существ. Срок их жизни неизвестен. Если каменная часть не нуждается в привычной для человека пищи, оболочку и живой мозг поддерживать надо: кроме крови им «капают» глюкозу. Савва и Филипп Филиппович осторожно высказали предположение, что рано или поздно недостаточное питание отразится на сохранившейся человеческой оболочке. Другими словами, кожа и мышцы слезут с каменного каркаса. В этом случае – увы – пострадают глаза, а без них никак нельзя нести службу. Без глаз практическое использование суррогатов станет невозможным. Это уже пусть Львовский дорабатывает, а им остается следить за каждой партией. Суровин отозвал со службы «старых», первых суррогатов в интервале полгода и они постоянно находятся в Расе для наблюдений. Если начнется истощение нужно знать, как оно будет происходить, можно ли будет его остановить и сохранят ли при этом суррогаты свой мирный настрой, благоразумие и подчинение людям.

- Встань на носочки. На пятки. Сними обувь. Одень обувь.

Из коридора, со стороны пункта наблюдения донеслось: - Город-сказка, город-мечта, попадая в его сети, пропадаешь навсегда…, - а по коридору кто-то быстро шел. Дверь распахнулась, появился взволнованный Щукин и с ходу выпалил:

- Света звонила, говорит Джеки не может до тебя дозвониться. Аня пропала!

- … в них женщины проносятся с горящими глазами, холодными сердцами, золотыми волосами…, - орало из коридора.

- Какая Аня?, - спросил Иван, вспоминая всех соседок с этим именем.

- Твоя Аня. Суровина!

Глава 2

Тот же день, Иста, 22:05 ч

По телевизору крутили в мире животных десятого года выпуска, в мире животных должно быть ничего не изменилось с тех пор, львы все также ловят антилоп. А вот на следующих кадрах львы бегут по саванне, готовятся к нападению на отбившуюся от стада зебру. Интересно, как они там, в Африке сейчас? Неужели совсем ничего не поменялось? Даже не верится, что, когда одна половина мира столь сильно изменилась, другая может жить прежней жизнью, потому что при высоких температурах и низкой влажности купир чахнет.

Старший лейтенант Владимир Большов сделал пару глотков подостывшего чая и прикрепил винт к хвосту деревянного вертолета МИ-35, осторожно повернул, рассмотрел и остался доволен. В глазах офицера вспыхнул мальчишеский блеск, и он достал из шкафа коробку с акриловыми красками и кисточками и подтянул ближе настольную лампу. Света не хватает: света от ажурного светильника над столом, который стоит в эркере и света настольной лампы мало. На двадцать пять квадратов эркерной кухни-гостиной этого мало для точных мазков. В двух спальнях, построенного и отделанного самым современным образом на времена начала эпидемии купир и вовсе темно. Здесь даже умный дом имеется: просто настраивать лень, и так всё устраивает не вылезающего со службы старлея.

Чтобы правильно оценить покраску модели, он включил верхний свет в гостиной-кухне и только сделал первый мазок, как за окнами пронеслась тень, и зазвонил телефон. Большов бодро подскочил и принес из спальни свой старенький ПМ, отодвинул в зале гардину и ответил на звонок:

- Привет, - послышался в трубке голос брата, - я сегодня у Лики остаюсь. Завтра во сколько заедешь?

- Я так и понял, что у Лики. В пять на выход.

Леха почти переехал к своей девушке Лике. Осталось только кое-какие вещи перевезти и считай, если остался ночевать у брата, то гостит. Лика на три года старше своего жениха, в остальном – вопросов нет: симпатичная, с характером как надо и братом-подростком на попечении. Втроем они отлично сжились: днем делают дела, вечером гоняют по сетке.

- А что так рано?, - спросил Леха и зевнул.

- Что?, - переспросил старлей, вглядываясь в освещенный одним фонарем у ворот, двор.

- Почему так рано? Почему в пять?, - сонно собирая мысли в кучку переспросил Леха.

- Оружие надо принять, из штаба партия пришла. Хочу сам посмотреть.

- Может нам «Холеру» отправили, - с иронией спросил Леха, потому что такое мощное оружие просто так не дадут, а если вышлют, то под конкретную задачу. Его мало было найти, надо было еще и повторить. Повторили. Говорят, в пяти экземпляров, другие говорят – больше выдают только группам, которые выходят за стену. Зона поражению у них километров десять, а чтобы накрыть куполом весь Урал, нужно новый спутник запустить. Те, что пока крутятся вокруг голубой планеты, на это технически не рассчитаны. Китайцы вроде взялись, пообещали отправить новый спутник к две тысячи сорок третьему году, но это еще дожить надо, да и обещать то можно обещать, а что по итогу получится или не получится, неизвестно.

- ….

- Вован, у тебя там всё нормально?, - получив в ответ молчание, спросил Леха.

- Да, - неуверенно ответил старший брат, - аааа, хотел спросить: почему вы задержались утром в Градоуральске?

- Сложные погодные условия, и Джек с мешком таскался: у Катиной тетки по дороге забрал.

-….

- Что происходит?!, - не выдержал Леха очередного молчания.

- Во дворе будто кто-то прошел, - полушепотом ответил Большов старший, -Показалось…может это…, - не успел договорить старлей, как в окно ударили с такой силой, что стекло треснуло, а потом последовали второй и третий удары, размоловшие стекло на осколки.

- Камни!, - закричал он, отбежал и дважды выстрелил незваному «гостю» в голову, отчего тот навсегда «успокоился», а с улицы донесся звук бьющегося стекла, ударов по соседскому штакетнику и женский, пронзительный крик. Вован подобрал телефон и спросил:

- Ты здесь?

- Я уже бегу, - тяжело дыша, ответил Леша.

- Нет! Слушай приказ…мать твою, их тут много. Бери своё, врубай сигналку, буди всех гражданских, всех в укрытие. Исполнять! Я еду к тебе!, - и сбросив звонок, он зашел кладовку, взял самодельный огнемет, три ручные гранаты, отматерил Подбережного, который отказался давать материалы для огневых ловушек, сейчас бы они ой как пригодились, потом в темноте быстро нашел свою походную куртку-камуфляж, обувь и осторожно открыл дверь, держа оружие наготове. В тот же момент через разбитое окно в дом забрался второй камень. Тихо, не спеша, каменной поступью он шел в сторону Большова. Услышал значит.

- Нет! Пожалуй…!, - закричал и резко стих женский голос. Прям гвоздем по забору: ну как так-то?! Владимир зажмурил глаза от дикого холода беспомощности. Эта женщина жила на противоположной стороне, ближе к тупику «аппендикса». Так истовцы называют отдельную от поселка улицу выглядящую, если посмотреть сверху, пристроенной к поселку сбоку. После основной застройки, коттеджный поселок застраивали частями и, застроив и продав «ядро», застройщик принялся за землю вокруг. Шаги приближаются. Вова затих за дверью, палец держался за кольцо гранаты.

- Сейчас, сейчас, иди сюда!, - думал он. Губы пересохли от того, что кровь хлынула к сердцу и там бурлила, ожидая развязки. Чертово ожидание жрало время. Камень затих. Чтобы поторопить его на тот свет, Большов хлопнул дверью и когда каменюга был очень близко, снова открыл дверь, бросил гранату под ноги непрошенному гостю, закрыл дверь и быстро вышел во двор.

Его двор – чисто. Камни реагируют на звук, и атаковали соседний дом слева, так что вероятней всего прут от леса. Большой рванул к воротам мимо внедорожника и нажал на заветную кнопочку в красном ящике, висящую на электрическом столбе. Кнопка загорелась синим цветом, завыла сирена, а шедшие по дороге из тупика камни ничуть не сбавили шаг. Как будто ничего и не случилось, и не включилось! Идут и поблескивают в лунном свете каменными телами.

- Сломалось! Что-то сломалось! Сука!! Что теперь делать-то?!, - судорожно подумал старлей и отступил в тень. Вернувшись во двор, он услышал, как у соседей за присыпанной свежим снежком изгородью, бьются стекла. В темных окнах загорелся свет, Большов глазам своим не поверил, потому что свет включили камни. Включили и достали из подпола, которые в Исте положено делать во всех жилых домах, мужа и жену Костюченко и трех детей. То есть голосящих детей скоро бы достали, потому что, когда потащили Гришку – одиннадцатилетнего мальчишку, Большов подбежал, как можно ближе и из пистолета выстрелил в стоящего ближе всего к окну камня. Попал – не попал, факт – не убил. Камень развернулся и тогда уже от следующего выстрела упал и больше не встал, а двое других камней решили переключиться на Большова и прямо через окно бросились к старлею.

- Бегите!, - закричал он еще чудом живым Костюченко, и прыгнул в свой внедорожник Трэвэл. Новенький. Зимой бесхозную машину нашли в лесу у пруда, а так как у старлея талоны на бензин – ему и отдали. Ни на каждый раз – жрет много: когда пацанов нужно подобрать и небольшой груз увезти. Последнее, что старлей увидел перед тем, как протаранил ворота, это как Костюченко достала скалку и смотрит на удаляющихся камней, пока ее муж достает из погреба младших девчонок. Тут вопрос поможет ли мужику топор? Со скалкой легче от мух отбиться, чем от камней. Большов взял «огонь» на себя.

- Идите сюда, твари! Устрою нам один погребальный костёр, - заорал он через открытое окно, включил фары, музыку, как раз заиграло что-то бодрое, и, не переставая сигналить, доехал до выезда из «аппендикса», и на перекрестке покрутился на месте, набирая Подбережного.

- Да! Что за шум?, - выпалил градоначальник Исты.

- Камни в Исте! Включи оповещение, сигналка не сработала. Свяжись с дежурным и скажи: нам нужен «Сатана» и «Холера»! Действуй!, - протараторил он и бросил трубку, и больше никому позвонить не успел, решив увести камней дальше от жилых домов, а тут дорога одна – по объездной, налево-направо – большой разницы нет. Увести их можно было бы к лесу, только проведя через весь поселок. К своему ужасу, старлей насчитал не менее тридцати поблескивающих сзади фигур. Хорошо бы еще пацанов своих поднять и мужиков местных. Темно ведь. Ночь. А это больше каменное преимущество. Машина вывернула к объездной, а люди, как назло, из домов повыскакивали, свет в домах включают, переговариваются, спрашивают что случилось.

- Что случилось?! Да что случилось?

- Что может случиться в Исте после купир апокалипсиса? Молочку подвезли! Твою мать: вот что учи их, что не учи!

- Бегите! Бегите! Прячьтесь!, - кричал он в открытое окно. Камешки посыпались: прямо из канавы вылетел или так показалось. Показалось, что ночь шевелится тенями? Мелькнула тень, и стало ясно, что не показалось, их тут куда больше, чем тридцать. Камень «приземлился» на капот и уставился на водителя.

- Взгляд сосредоточенный, чересчур умный для камня, - отметил Большов, а камень насмотрелся видимо и решил действовать: головой ударил в лобовое стекло, и еще раз, и еще разок. Вова пристегнулся, и повел машину резко влево и резко вправо, стараясь сбросить «пассажира». Закричали люди. И тут почти повезло: камень не удержался, сорвался и пока перекатывался, вместо того, чтобы просто упасть под колеса и сдохнуть во благо всего человечества, вцепился в дверь, потом пальцами раздавил корпус и удержался, его ноги волочились по дороге. Он подтянулся, всё поставил на кон, рискуя сорваться, и вцепился Большову в руку. А это считай всё: с рукой можно попрощаться. Старлей тоже пошел ва-банк, машина полетела в кювет. И всё хорошо так стихло, рука освободилась, и стало спокойно-спокойно, что просыпаться не хочется. А Юдин что-то бубнит, тело куда-то тащат ползком, крики, выстрелы. Пришел в себя Большов уже в доме Джека, в коридоре, где горел только ручной фонарь.

- Свет выключите, - прохрипел старший лейтенант и потрогал живот. Целый, кишки не задело. Голова только гудит.

- Выключили, а отсюда снаружи не видно. Надо что-то делать, товарищ старший лейтенант. Помочь людям, - шепотом ответил Джек, одетый в домашние спортивные штаны и куртку на голое тело. Он сел рядом и поднес к губам спасенного командира кружку с водой. На улице снова загрохотали выстрелы, и слышны крики и маты и всё это страшным образом сливалось и выливалось в такой весенний вечер, в который разум отказывался принять.

- Дежурному позвонили?, - хрипло спросил Большов.

- Сообщили, сказал, ждите помощи. Минут двадцать.

- Суровину звонили?

- Не доступен, он ведь недавно уехал. В пути гражданской связи нет, - сказал Юдин и вздохнул. Косте бы очень хотелось, чтобы бывший командир сейчас был здесь. От контуженного старлея не «веет» уверенностью.

- Сигналка не сработала. Хана Исте, - горько прошептал Большов, - как так. Подбережный – мудак, говорил ему – бахнуть – всегда хороший вариант.

С улицы послышался вой сирен и голос Подбережного вещал: - Внимание! Тревога не учебная! На Исту совершенно нападение! Спрячьтесь в укромном месте, не включайте свет и не выключайте, если он включен. Ищите места для укрытия, сливающиеся с обстановкой. Если вы на улице, ищите незаметные с дороги места и пережидайте. Не уходите глубоко в лес, старайтесь не выходить на дорогу. Камни используют ее для передвижения. Помощь близко! Нам скоро помогут: сохраняйте спокойствие, успокойте близких и детей, и да помогут нам боги.

- Социальные объекты, организация обороны. Костя: звони нашим по списку, пусть выдвигаются к дому Джека. Джек, ты сигналку включал?, - спросил Большов.

- Так точно, но я сам видел: камней это не останавливает.

Дверь из соседней комнаты открылась и испуганная Катя, кутаясь в шаль и поглаживая округлившийся животик, шепнула: - Можно я с вами останусь? Мне одной страшно.

- Нет. Спустись в убежище, - пытался образумить жену Джек.

- Нет! Не надо. Я своими глазами видел, как камни включили свет и полезли в убежище. Второй этаж у этого дома ведь есть? Ну вот туда и лезь. Давай! Давай! Быстрей!

Юдин молча протянул старлею пистолет, который подобрал возле перевернувшейся и раздавившей камня машины, и принялся обзванивать сослуживцев: - Что сказать?

- По возможности организовать оборону, либо следовать к дому Джека. Да?, - поднимаясь на ноги Большов ответил на звонок. Нина испуганно шептала в трубку: - Вова? Что делать? У меня двадцать детей с ночевкой и две женщины из взрослых. Камни на улице: в соседний дом пошли.

В трубке послышался крик, откуда-то издалека кричал, вопил мужской голос. Нина заплакала.

- Дети где?, - спросил старлей.

- В подполе.

- Доставай. Веди под крышу.

- Так под крышу только снаружи можно попасть.

- Черт! Костя, место сбора – садик Нины.

- Доставай детей и прячь по всему дому. Скажи: игра. Успокой их как-нибудь. Жди! Я приду. Быстрей, Джек!, - окликнул Большов и закончил вызов, а Спэрроу уже успел принести лестницу к выдвижной лестнице, крепко обнял жену и что-то ей там на ушко нашептывал. Нашел время. Джек глубоко вдохнул любимый запах. В отсутствие духов, Катя покупала масла и запах молодого тела смешивался с ароматом эвкалипта и сосны. Ему не хотелось уходить и оставлять беременную жену одну, когда на улице ровной походкой вышагивают камни. Так не хотелось, что можно сказать отрывалось с кровью.

- Разреши мне остаться, - робко попросил Джек в темноту. Большов из коридора понимающе, так мягенько ответил: - Там дети, две женщины и всего один ствол. Катя, лезь наверх. Считаю до десяти, и выходим.

Джек зацеловал жену. Есть же ласковые мужики, как мартовские коты: и на ушко нашепчут, и зацелуют. Он горячо поцеловал заплаканное лицо и шепнул: - Давай. Надо. Я помогу, - и, придерживая лестницу, так как по выдвижной, шаткой неудобно и ненадежно лезть, прошептал: - Спрячься за шкафом.

Скоро Катя услышала, как закрылся люк, Джек убрал лестницу подальше, а потом тихо-тихо открылась входная дверь и мужчины вышли во двор. На неотапливаемый чердак лился свет через круглое окошко. Пугаясь звука собственных шагов, она достала из шкафа старые одеяла и соорудила за ним гнездышко и, если сначала ее трясло от неизвестности и холода, то скоро одеяла нагрелись от тепла ее тела, и она согрелась.

Во дворе, по всей объездной улице ограда невысокая, исправно покрашенная изначально в белый цвет, сейчас перемешивается и с голубым, и с красным цветом – какую краску удалось достать, такой и покрасили. Охраняет дом, который не построил Джек, но в котором он живет – сторожевая будка. Собаки у гражданина Джека Спэрроу нет, а будку он оставил исключительно в эстетических целях. От двери к будке, троица прошла цепочкой. Обстановка вроде как выровнялась: после объявления Подбережного истовцы наконец замолчали, камней не видно, людей – тоже не видно. По крайней мере, живых. По правую руку, за четыре дома на дороге угадываются человеческие останки, за перевернутой машиной Большова тоже угадываются. Темнота на время укрыла имена погибших в жуткой расправе.

- Что у вас по оружию?, - шепотом спросил Большов.

- Пэтэшка, полная. Запаса нет, - шепнул Джек.

- Пустой, - подал голос Юдин.

- Хренали ты дурак ночью без «горячего» гуляешь?, - вспылил Большов.

- Виноват, - внутренне не согласившись, шепнул Юдин.

- До склада вообще нет смысла ехать. Голыми, считай, руками, придется воевать, - трезво оценил ситуацию старлей и надо сказать был очень зол из-за этого. И его гранаты, и огнемет остались в машине.

- У Суровина в доме осталось два автомата Ака с запасом, ручные гранаты и огнемет. Он мне перед отъездом показал схрон. Мы свиную тушу пробовали палить. Не очень, - признался Джек.

- А что это мне не показал?, - с ревностью подумал Большов, а вслух сказал: - Можно было догадаться: запасливый мужик. В огороде копнуть, можно и танк собрать.

Так сказал Большов, и вроде ничего плохого в его словах не было, но Джек понял это как-то по-своему и вдруг твердо заявил: - Суровин – не вор! Мы когда летали до Перми, просто подобрали брошенное оружие.

- И не сдали, и припрятали, - с мягкой иронией парировал Большов.

- Зря я сказал. Болтун. Не хотелось бы, чтобы у капитана были проблемы.

О, как заговорил! А то ходит в эйфории от обилия супружеского секса, довольный: у Катюхи живот растет, а он как не в мире сурового Армагеддона проживает. Почему это меня раздражает? Не сказать, чтобы прям сильно раздражает, но как-то мозолит глаза его довольная рожа. Теоретически осуждая зависть к чужому счастью, раздражение от эйфории присутствует. Так вышло.

- В русском языке есть точное слово: взболтнул, - пошутил Большов.

- Подожди-подожди, - сказал Юдин и как-то странно посмотрел на командира. У Юдина после плена кукуха поехала. И главное, досталось не сильно, ну как не сильно, в том плане, что быстро зажило: полуживым бросили в подвал жилого дома, где у наемников временная база была, бока намяли и решили не кормить, чтобы пули не тратить. Так помрет. А Вера Соколова кормила его и молчала, чего стоит свобода пройтись между этажами. Насиловали ее. Как наемники нажрутся или просто злые – связь, считай, с центром отсутствовала, так под юбку лезут. Она девчонок по комнатам прятала, сказки рассказывала, в игры играла, врала, что бояться нечего. Они многие почти скоро всё забыли из-за малолетства. А она не забыла. Как их освободили, долго дома сидела, ни с кем говорить не хотела, а как вышла в первый же день, кто-то из знакомых посочувствовал пережитым испытаниям. Вот тянут людей за язык посочувствовать. В тот же вечер тетка ее из петли достала. Она плачет, смеется, кричит, просит: - Давай отсюда уедем. Далеко-далеко, чтобы никто не жалел и не знал.

Юдин после плена в Исту перебрался, возле ее дома ходил, а она на мужчин вообще смотреть не хотела. Тетка договорилась с Подбережным, в одно утро сгрузила подготовленные вещи, взяла обеих племянниц и уехала в неизвестном направлении. Ни с кем не попрощалась, никому не пишет, не звонит. Прощайте люди добрые, не поминайте лихом, как говорится: вы мне не сдались даже на сдачу.

Юдин сначала писал, искал ее, звонил, на службу ходил, а потом вдруг – раз – переехал в ее бывший дом, лег на диван, уставился в потолок и ничего толком и не делал, даже ел через раз, а то и через два – как соседки принесут. А то и вовсе откажется. Похудел, постарел, седина на голове появилась. Службу со счетов сбросил, как оплаченный счет. Тоска заела.

Большов не знал, что делать: боевая единица числится, а по факту – отсутствует, призвать к дисциплине не может, наказать рука не поднимается. Когда Суровин получил сигнал, долго ждать не стал: приехал на следующий день. Костю с дивана стащил и тряс, и кричал, потом поговорили: у Веры с виду всё хорошо, на работу устроилась, домом и сестрой занимается, имеет полное право сбежать от воспоминаний. Захочет встретиться – даст знать, не захочет – ее право. Надо отпустить. Суровин сам не мозолит ей глаза. Зачем? Через свои каналы узнал: жива, здорова, да и хватит.

Нет у нас сейчас ни психологов, ни времени. Хорошо или плохо вышло, встряска пошла Юдину на пользу. К службе он вернулся.

- Да это шутка. Защитники нашлись. Правильно он запас сделал, нам сейчас очень пригодится. Встав…, - не успел договорить Большов, как из соседского дома послышались хорошо определяемые, ровные шаги Армагеддона. Слишком близко, чтобы долго думать. Джек махом дошагал до будки, сел на колени и пригнул голову, Юдин скрючился на углу будки, а Вова не очень хорошо помнит, как принял решение: и вот он уже лежит на припорошенной снегом холодной земле и смотрит в небо. Он снял пистолет с предохранителя и считал: двое, трое. Судя по шагам, их трое. Кто-то закричал в дальнем конце Исты и резко затих. От дороги Большова отделял белый заборчик и какой-то припорошенный снегом многолетний кустарник. Шаги уже совсем рядом, можно сказать – поравнялись.

- Так, два ствола, трое против трех. Без потерь при столкновении не выйдем. Нужно расстояние. Может сейчас? Прямо сейчас открыть огонь? Поздно. Они не просто подошли: остановились за шаг до будки. Черт! Черт! Черт! Надо же как-то предупреждать о таком важном событии, как смерть. Я не готов. Когда за стену шел, предполагал…да заткнись ты! Думай! Если они пойдут к дому Джека, то надо позволить отойти им как можно дальше: до дверей или через что там их каменные головы решат проникнуть в дом, и тогда снова появится небольшое преимущество в расстоянии, - думал Большов и мысли его летали ошалевшими пчелами и беспощадно жалили. Спина и задница намокли, уши превратились в самые чувствительные локаторы.

И тут один из камней ожесточенно ударил по заборчику, и как давай его крушить, топтать каменными ногами. Надо понимать, если это – заборчик, а не забор, то сломать его не представляет проблемы, обычно с этим справляются ветра, дожди, метели и гадкие дети. Камень значительно ускорил процесс разрушения: психологический прием устрашения, значит, применил. Владимир старался дышать поменьше и тише, как на Юдина нашла икота. Если первый «ик» Костя словить не успел, благо он благополучно потонул в пучине разносимого заборчика, то последующие «ики» рядовой Юдин старательно сдерживал, выпучив глаза и надув щеки хомяком. Несмотря на холод, с троицы семь потов сошло, когда камень решил, что с заборчика хватит. Если никто не отреагировал, значит, и людей здесь нет. Они прошли мимо будки и направились вниз по улице мимо перевернутой машины. Какое же это облегчение!

На соседней улице послышались выстрелы, зарычала собака. Иста ощетинилась, за какие-то мгновения очнулась от законного полусна, сжалась от страха, нахрабрилась и приготовилась биться, моля о том, чтобы помощь пришла как можно быстрей, и снова стихла в напряженном ожидании боя и помощи.

- Небо сегодня ясное. Звезды видно: Большую медведицу, созвездие Льва. Раньше моряки по звездам в море ходили. Люди еще не придумали тех, кто станет на пищевой цепочке выше них и убивали друг друга по старинке мечами. Хорошие были времена, - подумал Большов и коротко сказал, - отходим за дом, - и с дуру пополз на четвереньках, но быстро осознал, насколько это неуместно и не эффективно, выбрал аля «пригнувшись, по одному за мной». Так они завернули за дом Джека и огляделись. Получается, им предстоит пересечь три улицы, три раза пересечь дорогу. Само собой разумеется, лучше переходить дорогу возле неосвещенных или слабоосвещенных домов.

За домом Джека соседский деревянный дом, квадратов на восемьдесят, хоть и жилой, но фонарь возле ворот еле горит оранжевым светом. Забор между домами – элитный, какие-то ромбики деревянные, с многолетним кустарником и маленькими елями. На той стороне новый хозяин доски уложил. И как ни надеялся старлей, как ни старался, скрипели они просто безбожно. Перебравшись первым, он кивнул под светом ярких звезд и скоро они втроем подошли к воротам, оглядеться. Забор на улицу с этой стороны уже посерьезней: штакетник-комбо с кирпичными столбами. В начале той улицы, которую им предстоит пересечь, залаяла собака. Скорее всего, Малыш лает: помесь дворняжки и овчарки. Собак сложно прокормить, мало, кто держит, так что друзья человеческие на виду, на счету. Хозяева спустили собаку, и надо понимать, остальных тоже отпустят, чтобы не привлекать внимание к дому. По штакетнику ровным шагом прошлись две тени.

- Откуда их столько?!, - зло и жалобно подумал Вова, - неужели решили добить нас? По телевизору говорят, во всем мире перемирие: на войну между собой просто не осталось человеческих ресурсов. Камни пришли под защитой чужой «Сатаны» или происходят какие-то изменения, о которых они еще не знают. Буквально вчера пришли новости о нападении на Бреды. Большов еще тогда мысленно обругал начальство Бред в разгильдяйстве. А выходит: «Никогда не было, и вот снова»

К воротам они ползли ползком. Малыш смачно облаял камней, зарычал, и продолжал две эти собачьи эмоции чередовать. Вова осторожно выглянул из-за ворот: камни далеко, возле Малыша их собралось аж семеро! Момент удачный. Друг человечества отвлек на себя врагов. О том, что ползти по весенней грязной, естественной грязью, и холодной дороге неприятно, можно и не говорить. Живот и локти заныли. От дома по плитке, потом по асфальту и к ближайшему дому с темными окнами. Если до середины дороги Большов еще поглядывал за камнями, то потом, когда оставалась половина пути и появились еще двое камней, идущих к Малышу, понимая, что дело дрянь, просто полз. Будь уже что будет. У забора из профнастила они поднялись на ноги и вжались в забор.

- Хана!, - ярко подумал Большов, - будут проходить мимо, заметят. Это с боков не видно. Бежать? Если бежать, то через дома и подальше от садика. Раз, два…раз, два, …еще раз: раз, два…. Что-то он странно идет.

Один из тех камней, что шел прямо на них, стал отставать и странно подворачивать ногу. Будто колено внутрь заваливается, голова задергалась.

Глава 3

- Открыл, - шепнул Юдин, вскрыв входной замок.

Камень упал, неестественно дернулся, как при сильной конвульсии и затих. Троица уже вошла на участок, и только Большов краем глаза наблюдал за тем, как другой камень остановился, вернулся чуть назад, так как успел к тому времени обогнать, и застыл над телом «товарища». Любопытно было бы посмотреть, есть ли какие-то эмоции на каменном лице, но в полутьме не разглядеть. Вернувшийся каменюга смотрел, смотрел, собака лаяла, а потом вдруг пнул лежащего камня, замер, пнул второй, третий раз и запрыгнул на него и начал со всей силы, прям с остервенением, прыгать на упавшем камне. Своего же, значит, добил! Причина подобного неуставного поведения непонятна от слова совсем.

В это же время окружившие Малыша камни приняли своё решение, и бедный пес, верно прослуживший людям, последний раз заскулил и затих навсегда. А ведь мог убежать, дурында: четыре лапы как-никак.

- Как ты открыл замок?, - с восхищением прошептал Джек.

- После начала купира приходилось вскрывать квартиры: там дети плакали, собаки скулили, или еды достать. У нас в Мирове жарче всего было. Так потом поселок и бросили, - шепнул Костя.

- Тоже хочу. Научишь потом, - попросил шепотом Джек.

- Тихо! , - приказал Большов и чуть выждав, повел свою маленькую группу дальше. У этого дома, определенно жилого – Мишины здесь живут, надо понимать, спрятались сейчас где-то, так вот у этого дома имеется длинное хозяйственное сооружение для кур, двух свиней и перепелов. Мишин еще в прошлом году ставил на участке два улья, но там соседи взбунтовались – попросили убрать: ему под пасеку в «аппендиксе» выделили участок. Там вроде соседей поменьше, у него пчелы вежливые, кусаются редко, так что соседи пока терпят во имя меда. Куры греются в опилках, если что можно было бы у них переждать.

Каменные шаги внезапно затараторили по добротной деревянной крыше хозяйственного сооружения. Камни успели разойтись по Исте и замереть, так что их не видно и не слышно, чтобы появиться, как черт из табакерки в самый неожиданный момент. Дальше, что называется «не было времени подумать». Время на подумать – это когда собираешь кукурузник или ГАЗ М1, или играешь в нарды, или вышел во двор и думаешь: он так значит, а я вот так, а он так, а вот сбоку зайду. А когда времени подумать нет, мысль бьет скорость света, тело действует как будто само собой. Камень летел ровно на впереди идущего Джека.

Большов успел оттолкнуть его, они оба упали и уже с земли он высадил из барабана четыре пули. Первая должна была попасть в цель, вторая с характерным звуком отскочила от каменного лица и мягко вошла в деревянную стойку, две последующие закончили дело первой, как следом за первым камнем, рядом упал второй. Камни почти совсем не группируются, падают вниз топориком и сразу на ноги. Совсем не берегут суставы и связки.

Каменюга хорошо упал, на ноги и как долбанет своей каменной ногой старлею по правой руке. Кости, конечно, при таком ударе «не живут», после такого удара хорошо, если руку не оторвет. После короткого онемения, Вову накрыла сильная боль, появился вкус крови во рту, в глазах потемнело, дыхание сперло. Черт его дери! Так неожиданно повыскакивали.

В рукопашном бою с камнем шансов нет, легче поставить на «мир во всем мире» и «победу коммунизма». Джек как поспешил на помощь, так и полетел обратно от каменного «леща». Но его подвиг можно засчитать, благодаря нему камень пропустил удар кирпичом от рядового Юдина. Костя хорошо размахнулся, в самую мужскую силу входит, да и подростком пришлось думать о выживании, а не о приставках. Для верности, Юдин дважды повторил удар. Грязный снег залило липкой жижей мозгов и жидкостей. Большова подхватили под левую руку и потащили дальше от приближающихся каменных шагов. Звук выстрелов соберет не меньше зрителей, чем последнее соло Малыша. Большов, видимо, отключился и как перелезали через забор, не помнит. Из омута забытья он вынырнул в удивительно ясном, остром сознании: звуки и цвета воспринимались ярче и болезненней. Что так ярко? Это не сверхновая вспыхнула, это в окнах свет горит, а в окне покойник весит. Старлей подумал, что ему мерещится, мысли путались и он мог вспомнить чей это дом. Но человек в этом доме свёл счеты с жизнью. Всё сам, всё сам, чтобы не ждать приближения каменных шагов, осознавая свою беспомощность, освободил душу от тела. Троица не остановилась: этот уже отмучился, а они пока живые.

Им повезло! Даже в мире пост Апокалипсиса есть везение и невезение. На дороге чисто. Вероятно все камни, что были поблизости, ранее собрались на голос Малыша, поэтому теперь группой и охотятся. Получается, охотятся. При каждом движении в раненной руке старлея отдает тупой, высасывающей силы болью. Он попытался ее потрогать и придержать, отчего чуть снова не вырубился.

А нет, не повезло! В мире пост Апокалипсиса не везет все-таки чаще: двое камней дальше по дороге заметили перемещение группы и теперь точно подскажут, где искать беглецов. Калитка в доме на противоположной стороне улицы оказалась открытой. Джек быстро закрыл ее и подвинул дальше засов внушительных деревянных ворот. Здесь дом из оцилиндрованного бревна раскинулся на два участка. Возле дома хорошая детская площадка: три качели, одна круглая, в сеточку, две простые, широкая горка, под которой домик для игр: лавочки, столик.

- Это ж «усадьба», - вспомнил Большов. Так местные называют этот огромный по местным меркам дом. Нина давно просит отдать «усадьбу» под садик: детей много, места стало не хватать, а тут такая красота простаивает. Подбережный что-то там говорил про сложную систему отопления, но обещал весной при теплой погоде перебрать. Детская площадка считай, готова: две огромные песочницы: котам срать не пересрать. Хозяева как знали про котов, заказали с крышками. Какие-то прыгалки, даже лошадки-качалки были, но их кто-то забрал.

- Уходите, я их задержу, - сказал Большов, главное, в голове это звучало, если не трагично, то твердо и уверенно, как приказ, а вышло «бубубу». Не по голове же били, почему выходит что-то невнятное? Старлей освободил здоровую руку от помощи Юдина, собрался и сказал уже внятно: - Уходите. Я их задержу.

- Нет, нет, нет, - горячо прошептал Джек, - у меня есть план!

- У тебя?, - удивленно подумал Большов.

- Идем, идем, идем, - повторил американец и побежал к детскому домику.

- Ну…пойдем, благородно умереть никогда не поздно, - подумал Большов и тоже пошел с Юдиным в детский домик. В домике лавочки, ясное дело, под детей делались, не под увесистого Большова, да это ладно бы: как сел, так отдало в руке: по всему телу прокатилось, и он уткнулся лбом в плечо Кости. Юдин с сочувствием вздохнул: - Держись. У Нины должно быть что-то от боли.

Вова криво улыбнулся и сказал свои «ободряющие», командирские слова: - У Нины? Не дойдем мы до Нины.

У хорошего дома поставили хорошие ворота, что понятно: у первого хозяина «бабки» водились, шиковал. Депутат может какой-нибудь «усадьбу» строил. Большов с родителями жили в своем доме, много проще этого.

Удар по кованным воротам, еще удар, еще и еще..Каменные кулаки молотили и оставляли один за другой серьезные вмятины. Под звуками этого молотящего «комбайна» притихли все остальные звуки. Если не вся, то почти вся Иста слышала их и готовилась услышать чей-то живой, скорее всего последний крик. Большову на мгновение совершенно неожиданно и не к месту захотелось салатика. Давно он не ел чего-то вкусного и праздничного, иногда они семьей выбирались в простое кафе или не очень претензионный ресторан. Итальянский, какой-нибудь или что-то вроде «Самарканда». Там были новые, отработанные поваром по проверенному рецепту вкусы. Так осужденному на казнь разрешалось последнее желание, а камни об этом не знали и молотили, молотили.

- Можно просто с крабовыми палочками, - грустно подумал старлей и перед глазами поплыли черные круги, его ненадолго вырвало из действительности и очнулся он оттого, что рука коснулась стен детского домика и боль прошлась по нему оживляющим разрядом.

Ворота долго продержались под натиском ударов последовавших за ними суррогатов. Пали от ударов по засову. Джек приложил палец к губам, и Большов кивнул, полагая, что план состоит в том, что их просто не заметят, пройдут мимо. Но нет: Джек смотрел «Поезд в Пусан». Справедливости ради надо сказать, что они проговаривали такой вариант действий для критических ситуаций вроде этой. Джек достал из кармана телефон и набрал Юдина, телефон которого они догадались выбросить еще у того места, где старлею руку поломали. В тишине сердечного ритма и каменной поступи, запел рингтон: такой сочный, похожий на «Реквием по мечте».

У Большова от мелодии холодок пошел по спине, и морозить начало, и знобить. А может и не от музыки, а от кровопотери: весь рукав куртки изнутри промок. Рукав немного фиксирует поломанную руку, а держать ее здоровой рукой невозможно и вдруг раздался гулкий, протяжный, совсем нечеловеческий звук: - Ааоооы, - от которого у Юдина округлились глаза. Он-то со своего места видел: вошедшие на территорию «усадьбы» камни встали полукругом, а один стоял перед ними и говорил. Говорил, как миллионы лет назад застывшие камни, заставшие и рождение, и гибель древних богов. Говорил эхом иного, древнего разума, что не поддавалось доказательству и одновременно с этим сомнению, поскольку понималось совершенно однозначно точно. Древний разум не обязательно лучший и совершенный. Ворвавшись в этот мир в своей первозданности, он хочет понять, почему, несмотря на все приложенные усилия, люди еще живы и как это исправить.

- Аооооа, - низко и гулко донеслось из горла камня. Его рот при этом неестественно широко открывался, грудная клетка вздымалась и западала до позвоночника, разминалась и обретала новый навык. Камни разделились на две группы: одна отправилась разбираться с телефоном, вторая пролетела паркуром мимо домика, «вгрызлась» в ограждение, перемахнула и исчезла, еще какое-то время, отдаваясь вдали скрежетом и скрипом.

- Пришло сообщение. Томин пишет, что дошел до дома Суровина. Их там трое. Находятся на первом этаже, на кухне ждут приказа, - сказал Джек.

- Камни говорят. Они же никогда раньше не говорили, - потрясенно прошептал Юдин.

- Да, - вздохнул Джек, - они меняются. Стали нападать группами на защищенной территории: мы же не первые, получается. Если Урал нас больше не защищает, прощай спокойная жизнь.

Старлей вытащил левую руку из окна, пошарил по горке, достал немного льдинок и засунул их в рот. Притупив жажду, он вспомнил о своих обязанностях и приказал: - Молодцы. Добрались: напиши им, где спрятано оружие. Пусть поднимутся на второй этаж. Оттуда должна быть видна дорога. Приказ: взять дорогу перед садиком под охрану.

- Слушаюсь, - шепнул Джек и начал быстро набирать сообщение.

- Мы не пойдем в «усадьбу». Осмотримся и по возможности двинемся по этой стороне вверх, к садику, - рассуждал Большов, - Садик Нины будет по правую руку и хорошо просматриваться с противоположного края дороги. С учетом темного времени суток и слабого освещения, конечно.

- Мы оставим тебя здесь с оружием, - шепнул Юдин и они обменялись долгим взглядом, за которым старлей успел оценить этот вариант. Он ранен, да. В крупную цель даже левой рукой попадет, он на ногах, но он может в любую минуту отрубиться и этим двоим придется тащить его, спасать, в то время, когда им нужна будет мобильность.

Вова взял Юдина за край куртки, притянул к себе и спокойно сказал: - Пойдем вместе. Если я отключусь, продолжайте выполнять задание. Отвлекайте, уводите, делайте, что хотите – с телефоном хорошо получилось. Держи мой, - пожмурившись от волны холодной, противной боли он протянул Косте телефон, - пароля на нем нет.

Юдин мотнул головой, тоже поморщился, помогая извилинам думать и кивнул. Приказ как никак, но вот эта идея брать раненного на задание – плохая идея.

Джек закончил печатать сообщение, как со стороны забора послышался мягкая поступь кошачьих лап. Это животное чувствует людей и по привычке начнет просить еды своим «мяуууу».

- Может, не заметит, - шепнул Юдин.

- Заметит, - уверенно парировал Большов и по-стариковски, матёро вздохнул, и когда кошка подошла близко, Джек встал на четвереньки и сделал страшное лицо. Трехцветная, в полоску кошка остановилась, с недоумением посмотрела на него, но решила сильно не удивляться, и как ни в чем не бывало, принялась вылизывать лапу, как будто поблизости нет другого места вылизаться! Мяукнет! Выждет момент и мяукнет, сволочь усатая.

Чтобы прогнать незваную гостью, Джек мягко стукнул ее по голове. Слишком мягко, она всё-таки решила удивиться и как бы спрашивая: - Ты нормальный? Нет?, - мяукнула, зараза. Джек и разозлился, и испугался, и хотел было как следует залепить ей по морде с усами, но она такой вариант видимо предвидела и с места дала стрекоча. Троица прислушалась. Шаги камней далеко. Может даже пронесет.

- Томин пишет: оружие нашли, заняли место слежения, - шепнул Джек.

- Напиши: в случае атаки, открыть огонь по камням без отдельного приказа. Напиши и двинемся. Где мой пистолет?

Юдин протянул ему пистолет, который выпал, когда камень прыгал на руке старлея, и посмотрел так, как будто по-детски желал получить хоть слово благодарности. Быстро уловив, что ничего такого не предвидится и у некоторых людей отсутствие критики – уже похвала, еле заметно кивнул.

Джек дописал, и они по одному вышли из укрытия: первым Джек, чтобы оглядеться, потом Большов, чтобы координировать и замыкает Юдин. Участок двойной и сквозной. Перелезть высокий забор даже со здоровыми руками так чтобы не шуметь было бы сложно, поэтому Юдин вскрыл замок на калитке, выглянул первым и скоро кивнул головой, мол «чисто». За забором стоят два прицепа: местные этой улицы используют удобный, широкий съезд для хранения из категории: вдруг понадобится. Камни виделись далеко впереди и далеко позади. Каждый раз встречая камней, старлей отмечает некоторую разницу ритмов между людьми и камнями: если люди стремятся укрыться, защититься, передвигаться быстро, то есть действуют так, как действуют в боевых условиях, то камни на расслабоне не спешно прогуливаются, потом раз – увидели людей и с мыслью в своих каменных мозгах, ужин подоспел идут навстречу частенько ровным, размеренным шагом.

Оценив ситуацию, Большов решил, что дальше идти не имеет смысла: дорога слишком хорошо освещена, перемещение опять же привлечет внимание к садику, к тому же пусть и далековато, дом Нины просматривается. «Окапываемся» здесь. Юдин по приказу залез под прицеп, молодой, полежит на холодной плитке. Ждать помощи осталось недолго. Потом Большов подумал, что Джек тоже не старый, и при оружии и отправил его туда же. На счет себя: он сел на корточки, оценил свои возможности: можно попытаться забраться, лечь на спину, отталкиваться ногами и целой рукой, но нет. Это грозило такими травмами в поломанной руке, что он взвоет громче Малыша. Тогда он оперся на прицеп спиной и взял под зрительный контроль совсем небольшой участок дороги и вход в «усадьбу». Вот и всё, что теперь он мог сделать. Или еще что-нибудь? Он перебирал возможные варианты событий и вдруг с тревогой подумал: - Времени прошло уже достаточно много. А если никто не придет на помощь? Если мы так тут и останемся одни?

- Она мне письмо отправила, - зашептал вдруг Юдин, - я ей тоже. А если ответит, это можно считай перепиской?

- Да, - с улыбкой на лице ответил Джек. Это слышно по голосу, когда человек улыбается. Обалдели что ли? Смерть по пятам идет, они о бабах шепчутся.

- Отставить разговоры, - сурово шепнул Большов.

И время то ли потянулось, то ли побежало, оно стало неопределяемо. Внутреннее временное чутье растерянно «пожимало плечами» и спрашивало: который час? Рука, если ее не трогать, а он старался не трогать и не шевелить как будто онемела, его затягивало в странное, отрешенное состояние, будто он зашел в какую-то вату и начал медленно в нее проваливаться.

- Вот меня «штырит», - вздрогнул Большов, когда его голова опустилась на грудь, и он не сразу вспомнил, где находится и сколько прошло времени и тут ли еще двое рядовых. Он хотел проверить, но услышал приближающиеся каменные шаги. Они пришли из «усадьбы». Первый задел плечом дверь, она само собой помнит законы физики и прилетела по лбу второму. Тогда второй решил убрать преграду и принялся пинать дверь, подключился следующий и они вместе быстренько содрали «несчастную» с петель, бросили и еще попрыгали. Итого пришло шестеро и пошли в сторону Нининого дома, еще сзади двое подтянулись: не из «усадьбы» пришли, с выезда из Исты. Большов не видел, а вот двое рядовых под прицепом со своей точки обзора прекрасно видели, какие «маневры» камни выделывали. Двое быстро догнали группу из шести камней, и они начали перестраиваться: сначала шли восьмиугольником, потом клином, потом ромбом, будто подбирали к чему-то ключик. Так они прошли дом Суровина, как неожиданно в садике заплакал ребенок! По голосу маленький совсем, может годик, такой резкий плач они затевают, когда упадут или может, проснуться и чего-то испугаются. Громко заплакал, и резко затих, как будто ему закрыли рот рукой. На тихой улице плач хорошо было слышно, ну и, не сговариваясь, камни развернулись к садику. Из дома Суровина подали голос две автоматные очереди, Джек палил по каменным ногам, Большов больше целился в голову . На этот шум не только камни шли, люди потянулись. К садику всё это время шли родители детей и пока не началась стрельба, они прятались в соседних домах и дворах. Понимая, откуда идет стрельба, палили с разных концов Исты, чтобы перетянуть внимание на себя.

- Назад! Уходите! Не стрелять, - кричал рядовой Дорофеев из окна второго этажа. Под ноги камням полетели ручные гранаты.

- Назад!

- Назад!

Грохот боя разлетелся по застывшей в ожидании Исте. Действия отряда под командованием Томина оказались успешными, они покосили шестерых, еще двое вошли через ворота Суровина и бой продолжился уже там и старлей не видел, только слышал взрывы и работу автомата. Особая песня у летящих пуль – посыл ярости нашим врагам. Сейчас эта музыка уместна и ласкает слух.

И сквозь этот грохот и пальбу, ворвался долгожданный звук приближающихся вертолетов. Он резал воздух, дарил улыбки и слезы. Уцелевшие люди плакали и обнимались, кто-то внизу по улице громко закричал «Ааааа, наши!», будто опасность уже и миновала, чего делать, конечно, не стоило до полной зачистки, но тож люди!

Старлей проверил патроны. Остался всего один, последний, как из «усадьбы» вышли еще трое камней и пошли в сторону садика, куда бежали родители. Родители задали направление камням и эти трое способны сделать свое дело быстро. Джек разрядил свое оружие стреляя камням по ногам, как из усадьбы вышел еще один камень и вот этот последний заметил, откуда по каменным пяткам палило. Заметил и долбанул по прицепу с такой отдачей, что Большову по плечу прилетело, когда он уже вставал. Надо потянуть время. Раздавит ведь пацанов.

- Эй, каменный. Что хотел? Давай сначала со мной перетрем, - сказал Большов и смачно плюнул на дорогу.

Камень прислушался, обошел прицеп. Три, два, один. Слишком близко. Пуля срикошетила от каменного лица, на зеленом, мраморно-жуткой лице остался едва заметный след. Большов попятился назад и громко и внятно сказал свои последние, как он думал слова: - Свяжитесь с Томином, камни у садика. Бегите!

Вертолет пролетел над ними, из кабины на лету прыгнули суррогаты, и на соседней улице прыгали, и на «аппендиксе» и сходу бросались на камней. Произошло всё быстро, только не то, что должно было произойти по развитию сюжета, потому что Большов остался жив, а камень – нет, не остался. Суррогат упал прямо на камня! Прямо карой небесной обрушился на него, приподнялся, и быстренько свернул ему шею.

Они бьются за нас. Чертовски приятно, когда за нас кто-то бьется!

Суррогаты расправились с уцелевшими камнями у Нининого садика. Старлей выдохнул, закрыл лицо левой рукой и потер его, чтобы стереть онемение: не трус, но выжить рад. В конце улицы идут свои, специальная команда: один в шлеме, на руке «Холера», заставляющая камней остановиться.

Джек с Юдиным вынырнули из-под прицепа. Бравый Джек бросился на лежащего камня сверху, уже на камне поскользнулся, отбил зад и еле слез. У Юдина открылся дар быстро находить булыжники и кирпичи, он подоспел на помощь и на адреналине, с боевой злостью размозжил камню голову, хотя в этом уже не было особой нужды. Кончено. Всё кончено.

- Пойдемте, встретим своих, - сиплым голосом позвал Большов. Из «усадьбы» выбежала женщина и понеслась к садику, а следом двое подростков-пацанят, а из дома напротив вышла Стася Агеева и позвала на помощь, и к ней тут же подбежал ее брат и другие истовцы: улицы наводнило людьми, своими, родными, и они плакали, обнимались, хмуро молчали, искали родных, звали их по имени или просили о помощи. Они прошли совсем немного, и до садика оставалось дома три, как старлей остановился, не веря своим глазам. Он остановился, чувствуя, как земля под ногами переворачивается, и сверху рушится на него своей тяжестью, как мир из цветного, пусть и ночного становится черно-серым. Почернели дома, и свет от уличных светильников, и сам старлей почернел. Он не смог вдохнуть, пропустил второй и третий вдох, а когда кислород побежал в легкие, то обжег его до самого нутра.

За три дома до Нининого садика, между канавой и домом Федотова Алексея, который теперь осторожно выглядывал в окно, лежали тела трех молодых мужчин: изодранные, как куклы: руки, ноги, головы.

- Я сказал ему не ходить за мной, - растерянно пробормотал старлей, забыв свой приказ идти всем военнослужащим к садику. Там социальный объект, там схрон с оружием. Это было правильное направление.

Рядовой Алексей Большов честно выполнил приказ выдвигаться к Нининому садику. С ним погиб брат его невесты – сбежал верно, сам увязался, так бы его даже без подготовки не взяли из-за возраста и Женя Камзин – со смены видать на заводе приехал, не успел дочку забрать. Вот они втроем тут и лежали. Большов потом не помнил, как его подкосило, он рухнул на колени и видеть это было тяжело. Джек выдохнул «О, айн гад!», Юдин сел рядом с командиром, и долго не мог подобрать слова, положил руку ему на плечо и дрогнувшим голосом сказал: - Леха был хороший товарищ. Надежный. Мне…очень жаль.

Леха был хороший товарищ. Был. А еще до того, как стать товарищем он был младшим братом, сколько Большов себя помнил, столько Леха и был младшим братом, он безропотно выполнял все приказы старшего брата, почти никогда не спорил, а когда вся заварушка только началась, в эти дни он ходил за братом, как щенок за мамкой, он мог отвлечься и даже заиграться, но держал брата в поле зрения. Вова был его защитой и ориентиром, потому что сам старлей боялся его смерти больше, чем своей. Он должен был пройти весь мужской путь, он уже съехал и скоро в нем бы выросла и закоренела мужская основа, скоро бы у него прорезался свой голос, как у ежика из Смешариков, который начал жить с ежихой. А теперь ничего этого не случится. Ничего этого не будет. Будущее разбросано здесь.

- Я сказал ему не ходить за мной!, - закричал старлей, подобрал левой рукой измазанный кровью ПМ, отчего его замутило, - это вы виноваты. Вы всё это сотворили, - прошептал он, поднялся на ноги и обреченно-спокойно и направил оружие на Джека, в запале забыв, что потратил последний патрон. Отчего-то позже ему казалось, что в камня он не стрелял. Юдин встал перед Джеком и ничего толкового не мог придумать, ну чтоб призвать к разуму и всё такое.

- Не стреляй, - тихо сказал бледный Костик, - мы же вместе пришли, - и, глядя в глаза старлея, у которого душа была бы не против тоже отправиться в путешествие с братом и рвалась, и рвалась и только бодрое сердце держало и напоминало, что еще шпарит как надо и никого никуда не отпустит, - взял пистолет и потянул на себя.

Джек похлопал Юдина по плечу и в приказном порядке, какой обычно не использовал в разговоре сослуживцами, приказал: - Отойди, - так его задели слова о его Джека, о его причастности к смерти этих людей. Это было уже ту мач! Нет, нет, убийцей он никогда не был и не позволит так себя называть.

- Лучше б я умер!, - гремело в Большове, - лучше б этот камень возле прицепа прикончил меня, чтоб не знать. Не видеть! Лучше б я умер! Я…, - из ниоткуда появившийся рядовой Томин мягко отпустил руку с оружием и забрал его, и говорил, говорил, что-то о долге, о том, что надо доложить обстановку и от этого зависят жизни людей, и закрывал ту канава спиной. Большов оборачивался: - Я его вырастил. Я его вот таким помню. Меня мать перед смертью просила…,- а Томин – бездушная сволочь всё о каком-то долге говорит, а потом другие сотоварищи подбежали, и появилась девочка эта в полевой форме медсестры, кивала, кивала, даже погладила и говорила: - Сейчас, мой хороший, сейчас, - и поставила укол в левую руку. В плечо что-то вколола. От этого укола Большов мгновенно уснул, его медвежье тело подхватили и звали принести носилки, чтобы занести в вертолет.

Юдин вытер пот со лба, обернулся к Джеку и сказал: - Иди, домой, Джек. Жену успокой. Видишь, люди не в себе, как бы чего не вышло…ты не виноват, - и, сравнив то, что ожидал увидеть и то, что увидел, нашел разницу. Джек какой-то спокойный для такой ситуации. Конечно, все по-разному реагируют, но Косте-то, казалось, что он успел хорошо узнать Джека Спэрроу.

- Да. Не виноват, - холодно ответил Джек, развернулся и направился к «усадьбе».

Глава 4

- Входная дверь была закрыта или открыта?, - повторил вопрос Суровин.

Стараясь перекричать ветер, Джеки кричала в трубку: - Закрыта. Катя дверь была закрыта или открыта? Она не помнит. Откуда ей помнить. Вроде, закрыта. Да, да, я же ее открыла! Щелк-щелк! Она говорит, закрыта! Катя пришла рано, ты ушел, я сразу же проснулась, потом тосты с маслом, мы вместе позавтракали, включили фильм, я резала основу для мыла, она ждала когда откроется магазин, тушенку взять…., - всхлипнула Джеки, - ты же найдешь ее?! Пожалуйста, найди!

- Почему ты не разбудила ее в садик?, - стараясь задавать вопросы последовательно, спросил Суровин.

- Ты забыл!, - еле сдерживаясь, выпалила она в трубку, - они собирались целый день провести у Щукиных: Аня, Катя Щукина и третья их подружка, Саша. У Светы выходной и она устроила день отдыха девочкам. Вот я и подумала: пусть отоспится.

- Ее пальто на месте?, - спокойно спросил Иван.

- Я не знаю. Такая метель, ничего не видно…, - отчаянно выпалила она.

- Слушай внимательно! Вернись домой! Проверь ее обувь, пуховик, пальто, шапки и варежки. И позвони, - сказал Иван и повесил трубку.- Позвони жене: может, Аня без спроса собралась и ушла. На нее это не похоже: обычно она так не делает: спросонья если только. Ребенок. Подумала, что сказала, промолчала, тихо утопала к подружкам.

А Александр Щукин, надо сказать, сообразительный по натуре, уже набирал жене и когда полковник закончил выстраивать логическую цепочку, сообщил: - У нас Ани нет, и не было.

- ….погода дрянь. Упала, подвернула ногу, сидит, слезки по лицу размазывает. Аня еще и на помощь постесняется позвать. Надо искать, - подумал Иван и сказал: - Поехали. Сними двоих с караула. Человеческая натура такова, что в моменты кризиса может повылезать всякая дрянь из человека, всякие потаенные, осуждаемые желания, в том числе связанные с детьми. Он этого насмотрелся еще когда поезда жизни вел из Питера на Урал. Хлипкие моральные ограничения слетают, как трусы с проститутки. Он сам выбросил взрослого мужика из поезда, который затащил пятнадцатилетнюю девочку в туалет, приставил к ее горлу нож, чтобы не кричала и изнасиловал. Выбросил прямо камням на покушать. Потом они делили вагоны на мужские и женские, но так или иначе инциденты были. Потом они насильников не выкидывали – садили под арест, а там сразу на стену, на самые сложные участки под автоматы. Но сложно представить, чтобы кто-то в центре города полез в его квартиру и украл Аню. Это должен быть совсем отбитый на голову человек, а такой человек не смог бы сделать все тихо, ни сдержанности, ни мозгов бы не хватило. Поэтому, не отметая вариант кражи, он счел разумным продумать другие варианты из разряда «детской неожиданности».

Выезжая с «Расы» он набрал дежурного и сообщил о пропаже ребенка. Вскоре после этого позвонила Джеки и, заикаясь от волнения, сказала, что вся зимняя одежда на месте, и зимние валеночки на месте и весеннее пальтишко, и новые ботиночки, и все головные уборы и перчатки, варежки на месте. Пропало только толстое зимнее одеяло в синем пододеяльнике.

- Какого цвета одеяло?

- Ты что? Ты что? Это же наше одеяло! Почему ты не знаешь, какого оно цвета. Белое, с синим цветочками.

- Подушка на месте?

- Да, да.

- Смотри, что еще пропало.

- Аня пропала. Фиг со шмотками.

Повисло молчание, Джеки осматривала детскую комнату, и тут Катя Снегирь сказала и по телефону слышно: - У меня сестра как-то сына потеряла, а он в шкаф забрался и уснул. Решил поиграть.

Ивану сладко представилось, как сейчас раздастся облегченный выдох, и смех и можно будет спокойно возвращаться обратно, чтобы потом как-нибудь вспомнить этот случай и посмеяться. Но открыв дверь, Джеки открыла для них двоих «ящик Пандоры», и взвыла. В шкафу Ани нет.

- Что я сделала не так?! Как же я не уследила? Где моя девочка?

- Спокойно! Включи громкую связь. Слышите меня?

- Света разбудила Горнова с братьями, они пошли на поиски. Обойдут все соседние дома, - сказал с заднего сидения Щукин.

- Действовать будете так: осмотрите всю квартиру: шкафы, кладовки. Проверьте еще раз Анины вещи. Появились ли новые, незнакомые вещи. Потом идите по соседям: говорите четко и внятно: пропал ребенок, нужна помощь. Запоминайте, кто открыл дверь, кто нет, кто согласился помочь, кто странно отреагировал. До моего приезда осмотрите подвал и чердак. Света Щукина с соседями осмотрит территорию вокруг близлежащих домов. И успокойся, - мягче сказал Иван, мы обязательно найдем ее. Важно действовать быстро.

Джеки шмыгнула носом и уверенно сказала: - Поняла. Я всё сделаю.

Буря назло «поддавала жару»: билась в окно, удлиняла путь, заметала дороги. Тусклые фары встречных машин с осторожностью прощупывали дорогу. Щетки трудились без остановки. Говорить не хотелось, слова стали лишними, хотелось действовать, только действовать. Суровин начинал «закипать» изнутри и то и дело напоминал себе, что эмоции тут не помогут – нужно сохранять голову холодной. Шестилетняя девочка не могла пропасть бесследно, а если кто-то помог, то станет подопытным кроликом научной службы, да так чтобы надолго! Но это опять эмоции. Ну не может мне в жизни так не повести.

- Может, из-за моей должности похитили? Взять у меня нечего. Остается, месть? Сам знаешь, дорогу успел перейти только Филипп Филипповичу. Зараза, попахивает совпадением, но факт остается фактом: именно он сегодня с утра подарил водку. Это раньше, давным-давно, до купира такой подарок не вызвал бы вопросов, а сейчас, когда ее просто нет в магазинах, да еще от человека, который мягко сказать не друг, водка вызывает подозрение. Просто так сейчас алкоголь не дарят. И какой был расчет: что с горя я сопьюсь и уйду из «Расы»? Так себе расчет. Филипп Филиппович – натура интеллигентная, похищение ребенка и такой смазанный план с ним не вяжутся. Неее, тот скорее бы выждал, когда Суровин напьется в зюзю, слетит с катушек из-за пропажи единственного ребенка, что как ни крути для любого человека тяжелое испытание, тогда уж он позвонит кому надо, и доложить, кому следует. Мол, человек в таком состоянии не может занимать пост начальника охраны.

Несмотря на волнение, присутствует какая-то странная уверенность, что всё будет хорошо. Что, всё уже хорошо. И если б не слезы жены и не свербящая мысль: Аня пропала, то он мог бы и поверить этой уверенности. Откуда бы уверенности взяться, если пропал ребенок? Нет Ани, пропала! Больше доверяя фактам, он отгонял это необоснованное предчувствие. Интуиции можно верить, когда нет сильной заинтересованности. А он очень-очень заинтересован увидеть Аню живой и невредимой.

А когда машина подъехала к дому, то по этой уверенности на благополучный исход больно-больно резануло и пошатнуло, и он вцепился в руль, чтобы удержать этот мир под контролем.

- Мы найдем её. Не успокоимся, пока не найдем. Спать буду стоя, землю рыть, - храбрясь, сказал Гофман, добрый человек.

Иван не смог выдавить из себя «спасибо», почему-то это простое слово показалось ему страшным. «Спасибо» за что?

- Ждем приказов, - отозвался сзади Щукин.

- Найди свою жену. Вместе пройдитесь по дворам. Передвигайтесь группами по три-четыре человека. Составь план, где прошлись и во сколько. Время: одиннадцать двадцать пять. Виталя – со мной, остальные поступают под командование лейтенанта Щукина. Исполнять.

Двери машины открылись. Не унимающийся с ночи ветер пытался закрыть их обратно, выл, выл, бросал в лицо снег с дождем. На первом этаже, как только ветер остался на улице, из подвала послышался женский крик. Спуск в подвал находится слева от входной двери, в небольшом закутке-колясочной. В доме три подъезда и только в среднем имеется внутренний спуск в подвал, о котором знали и которым пользовались почти все жители дома. Подвал хороший, сухой, в нем пахнет металлом и песком. В темноте Ивана встретили огни ручных фонарей. Буквально на днях лампочки перегорели из-за скачка напряжения, и ни у кого из соседей пока руки не дошли заменить, а Суровин не может и человечество спасать, и лампочки менять. Заявка была составлена и скоро бы потянулся презирающий душ и мыло электрик с заросшей бородой, долго бы вздыхал, примерялся и все-таки вкрутил новые.

Мария Сергеевна, бодрая женщина семидесяти двух лет от роду, не разглядела в полутьме ящик с вещами, запнулась, упала и закричала. Первой на помощь пришла ее сестра, на три года младше. Эти женщины – уникумы. Когда из жизни пропало старшее поколение – вирус купира обычно не дает жить долго – мечта пенсионного фонда сбылась, хвала богам в мире пост Апокалипсиса нет и самого пенсионного фонда. Так вот, когда исчезло старшее поколение, то такие приятные, добрейшие старушки стали на Урале вроде негров или китайцев: знаешь, что такие люди существуют, но реально не видел. Их кровь периодически берут на анализы, полностью обследуют. Пока ничего, дающего надежду младшим поколениям на такую же долгую жизнь не нашли. Увы! Всего на Урале живут семьсот два человека, возрастом старше шестидесяти пяти лет. Кроме Марии Сергеевны с сестрой, здесь трое мужчин. Один – сосед из девятой квартиры, наладчик оборудования тридцати семи лет, живет с женой и тремя дочками. Из особых примет только солидная залысина.

- Ты один сегодня дома?, - не церемонясь всякими «добрыми утрами» спросил Иван.

- Да, законный отсыпной, и так сутки дома – двое родной завод. Заказ на оборонку большой.

- Во сколько жена ушла?

- Рано…ты меня в чем-то подозреваешь?

- Если б я подозревал, то сначала бы что-нибудь сломал и только потом спросил. Спрашиваю – отвечай по существу, - с раздражением заявил Иван и навис над плешивым наладчиком. Тот, конечно, в душе возмущался: военщина, разгул и бесправие, ни адвокатов тебе, ни презумпции невиновности. Ты под подозрением, потому что у тебя есть член. Родился мужчиной. С другой стороны, надо понимать и он понимал: ребенок пропал, начнешь возмущаться – вызовешь подозрения.

- Да отсыпался я с суток, упал, и нет меня, пришел в семь пятнадцать где-то, моя уже девочек будила в садик. Я еще говорю: погода дрянь, оставь их. Вечером сам отведу.

- Мы долго не могли достучаться, - появилась Джеки из-за перегородки из раритетных, деревянных шкафов. Появилась. Одни глаза остались. Она с вызовом вздернула подбородок, как бы утверждая, что держится, а в глазах под тонким льдом уверенности, затаилось море Вины. И Иван качнул это море.

- Ты сидишь дома, варишь своё чертово зелье. Да, пожалуйста, делай, что хочешь. Вот тебе теплый дом, еда в холодильнике, одежда, безопасность, за которую я пойду в город камней с одной задачей: проследить за одним ребенком! За одним! Которого ты вроде как любишь. У нас с тобой была договоренность, что ты оберегаешь Аню и что? Где она? Где единственный выживший ребенок моей семьи? Я больше не хочу и не могу взять на руки мертвое тело, как было с Костиком! Она должна была жить!, - он всё это не сказал вслух, но в напряженной темноте эти мысли считывались, как будто все вдруг и разом обрели дар читать чужие мысли. Джеки всхлипнула, закрыла лицо руками и дрожащим голосом, на тяжелом вздохе протянула:

- Прости…

- Женщина, вы почему кричали?, - обратился к Марии Сергеевне Гофман, всеми фибрами чувствуя, что надо перевести немой разговор супругов в другое русло.

- Да я упала, - оправдалась она и затораторила: - Такая хорошая девочка, вежливая, всегда поздоровается. Вот недавно ее ирисками угощала, дома наварила, так она мне картинку нарисовала. Что же с ней случилось? Вот беда, беда. Ты принесла лампочку, карга старая? Мы поможем, осмотрим подвал.

Ее сестра протянула Витале лампочку и он тут же полез ее вкручивать, попросив подсветить ему.

Суровин решил внести ясность и объявил соседям:

- Аня Суровина пропал при странных обстоятельствах. Есть причины подозревать кого-то из соседей. Ваши квартиры будут осмотрены, до этого вам запрещено возвращаться в своё жилье. Надеюсь на ваше понимание обстоятельств и содействие.

Иван забрал у Джеки фонарь и оглядел углы и пол. Подвал не весь открыт «для посещения». Справа и слева огорожен кирпичными стенами, за которыми спрятана техническая зона. Скорее всего, среднюю часть подвала без разрешения самовольно отделили и облагородили под места для хранения прошлые жильцы. На дверях в техническую зону висят замки. Старые. Не тронутые.

- Осмотрите шкафы, вещи, потом чердак.

- Так точно, - отчеканил Гофман, как будто только этого и ждал.

- А вы откуда?, - спросил Иван двух незнакомых мужчин средних лет, одетых в серо-коричневую специальную одежду. Рабочая одежда чистая. Почему чистая? На смену собирались?

- Из пятнадцатой, - ответил один из них.

Соседей из тринадцатой и четырнадцатой квартир Иван не знает, если только мельком видел и, может, здоровался. А пятнадцатая и шестнадцатая квартиры – маневренные, для производственников, обитатели там периодически меняются.

- Мы поняли, - сказал второй в спец одежде, - поможем. Пятнадцатая открыта, заходите, проверяйте. Мы только вчера приехали, сегодня с утра ждали бригадира, а погоды нет, он дал отбой.

- И нашу тоже обязательно осмотрите, - добавила «божий одуванчик» Мария Сергеевна.

- Ну твою-то в последнюю очередь, - подумал Иван, - хотя…две старые ведьмы с купиром справились, может, пьют кровь девственниц?

Виталя остался в подвале, а Джеки молча последовала за Суровиным. Не справившим со звенящим напряжением, Иван открыл дверь не в свою квартиру – нет - в девятую. В квартиру лысеющего наладчика. Дверь не закрыта на замок, так, захлопнул и вышел. В квартире две больших комнаты и просторная для этих домов кухня. Зал они отдали детям: кроватки, занавески, куклы, домики, игрушки, диванчик. Все девчачье. Иван раскрыл диван, осмотрел место для белья, потом кладовки, шкафы. Ему казалось, что он действует выверено-профессионально, но Джеки замечала, как резко он одернул шторы, что едва не сорвал, и как нещадно «выпотрошил» завал в кладовой. Сначала она просто беспомощно наблюдала, потом уткнулась лбом в дверную коробку, не в силах больше смотреть на этот мир.

- Прости, - хрипнул ее голос. Иван швырнул ящик из кладовки с аккуратно сложенными, и не аккуратно вывалившимися после падения на пол вещами, подошел к жене, и сказал так, будто она спорила с ним и возражала: - Всё будет хорошо, - а потом резко развернул и обнял. Он обнял ее не для того, чтобы утешить. Вовсе нет. Он так зол, что мог, наверное, и оттолкнуть, и вышвырнуть её отсюда прямо на улицу. Он обнял ее, чтобы почувствовать знакомое тепло. Это то тепло, которое должно было придать ему сил и уверенность, в котором он сейчас нуждался.

- Думаешь, у кого-то были ключи от нашей квартиры.

- Они все жили в этом доме до нас. Все, кроме тех, на втором этаже. У кого-то из жильцов могли быть ключи от нашей квартиры, - сказал он, легко тряхнул ее и убедительно сказал: - Не надо. Не отвлекай меня.

Джеки смахнула слезы с красных глазах и пошла за Суровиным в их собственную квартиру. В коридоре на момент он замер, оценивая, изменилось ли что-нибудь с утра. Кроме атмосферы, конечно. То, что не заметит женский взгляд.

- Ты видела ее спящей?

- Нет. Когда я вошла, кровать была пустой.

- Ты позвонила мне в десять сорок. Магазин открывается в девять. Что Катя делала у нас?

- Я позвонила ей. Я и тебе звонила. Но не могла дозвониться. Катя ушла в начале десятого, я проводила ее, вымыла ванную комнату и пошла будить Аню. Точно не помню сколько было минут, я всем звонила, бегала вокруг дома. Телефон еще упал в снег, оттаивал.

- Значит, я видел ее последним, - подумал Суровин, - и всё-таки какую нужно иметь решимость, чтобы украсть ребенка утром. Не ночью, когда всё спят. Джеки уже проснулась, в квартире какое-то время была гостья, Аня могла проснуться и позвать на помощь. Тащить ребенка с одеялом и закрывать рот – затея так себе. А идти вдвоем, чтобы второй нес одеяло? Бред какой-то.

- Восстановим вчерашний день, - сказал Иван, войдя в детскую, - позавтракали геркулесовой кашей.

- Ты уехал где-то в одиннадцать.

- Да, до трех. Что вы делали?

- Посмотрели мультик Простокваша, кажется, потом я перебрала красители в кладовке, подготовила на сегодня, Аня рисовала, лепила зверюшек, домик из соленого теста. Мы говорили, что ей нравится новый садик, но она очень соскучилась по садику Нины, вспоминала, как мы ездили туда после Нового года. Спрашивала, когда мы снова поедем навестить всех. Потом договорились, что она выспится и пойдет к Щукиным играть и возьмет с собой домик и новую игрушку. Вот эту, - кивнула Джеки и голос под конец снова предательски дрогнул. Джеки указала на белую, уютную кошку-подушку, длинную и толстую, как сарделька.

- Потом ты вернулся, сделал жаркое, я подшила ее пальто, искупала, а перед этим мы поели, да, поели жаркое, еще ты привез петухов из сахара. Потом ты читал ей книгу с маленькими свиньями.

- Три поросенка.

- И книжку с буквами, она уснула, когда ты доставал инструкции.

- Притворилась, - пояснил Иван, - Варя к тебе еще заходила где-то в семь.

- Ненадолго. Забрала мыло, крема. И мы легли спать: камень впервые заговорил с тобой, сказал: разум везде.

- Да, - многозначительно согласился Иван, - позвони в садик. Скажи, что Аня пропала, расспроси воспитателей: в последнее время она говорила что-нибудь странное, необычное. Не знаю! Не смотри так: просто делай.

- Я поражаюсь, какой ты умный и собранный. Я бы сама ни за что не додумалась, - искренне прошептала Джеки.

- Следователь первым делом тряс бы ее, - подумал Иван, - и меня. Получается, когда Джеки обнаружила пропажу дочери, Кати Снегирь не было в квартире. Он подошел к входной двери, крикнул Гофману: - Виталя, собери личные вещи из карманов, раздеть всех до трусов, ботинки проверь.

- Принято. Сделаю, - подал голос Виталя и приказал: - Ну что, мужики, оголяемся. Дамы, зайти за ящики, сдать вещи на осмотр.

Потом он закрыл дверь снаружи на ключ, и открыл, просчитывая можно ли это сделать бесшумно. Бесшумно нет, но звук достаточно тихий, чтобы его не услышать. Шаги в обуви слышны, возможно, он был без обуви, без уличной обуви.

Хлопнула подъездная дверь. К квартире подошли двое рядовых СР – службы реагирования. Серов их недавно выделил из армии, по функциям прежняя полиция. Еще трое рядовых остались ждать на площадке.

- Рядовой Костюк и Ефимов. Прибыли на вызов о пропаже ребенка, - отдали честь вошедшие.

- Моя дочь Анна Суровина пропала. Я организовал поиски. Осмотрите два дома: Грушевая пять и семь, оба нежилые. Придомовая территория, подвал, каждую квартиру, чердак. Квартиры в основном открыты, в те, что закрыты тоже необходимо попасть.

Задачу они поняли, перед уходом попросили фотографию Ани. Распечатать фотографии в нынешних условиях – задача с двумя звездочками. Иван скинул им на телефон последнее четкое фото дочери: на нем Анюта рисовала за своим столиком в зале, на щеке – зеленое пятнышко от краски, она сама попросила снять ее с таким «макияжем». Отправив поисковую группу, Иван позвонил Щукину, выслушал короткий доклад о том, как продвигаются поиски, и сразу набрал дежурному и предложил объявить ребенка в розыск, как без вести пропавшую. Разместить объявление нужно через радио, телевидение.

- Вы еще не нашли, - с сочувствием констатировала девушка- дежурный, - приметы?

- Анна Суровина, шесть лет, рост сто двадцать сантиметров, худощавого телосложения, глаза карие, волосы до плеч, светлые, одета в желтый хлопчатобумажный костюм, на груди – звезды. Просим сообщить любую информацию, отозваться свидетелей, видевших ее десятого марта. Пообещайте вознаграждение.

- Так теперь не пишут, - возразила дежурная.

- А как пишут? Напиши, как пишут, и отправляй в дело!, - прорычал Иван.

- Ориентировка будет отправлена в ближайшее время. Что-то еще?

- Нет. Ее фото вышлю на адрес дежурного.

- Отключаюсь, - сказала девушка, громко клацая по клавишам, и повесила трубку.

В двенадцать сорок семь по радио прошло первое объявление о пропаже Ани.

На то время первый этаж уже был осмотрен. Только двенадцатая квартира оставалась: получается та, что напротив и дальше от входа. Суровин живет в десятой и, напротив него живет настройщик, а сбоку – бабули. В субботу вечером он видел хозяина двенадцатой квартиры – Морозова Диму, двадцати девяти лет от роду. Машинист. Как Суровины заехали, он первым из соседей пришел знакомиться и спросил: - Тот ли он самый знаменитый Иван Суровин, выведший «половину Питера из Питера». Хороший парень, до сегодняшнего вечера он должен быть в рейсе, а когда он в рейсе его жена с детьми живут в садике. Садик занял ближайшее здание школы, из тех, которые строили буквой «П». Там принимают детей в любое время и на любое время. Важнейший социальный объект, как круглосуточная школа и больница. Марине Морозовой – его жене – и скучно и тяжело оставаться одной с четырьмя маленькими детьми. Старшая у них девочка, Аниного возраста, потом мальчики-близнецы по четыре года каждому, и самый маленький годовалый мальчик, только недавно начал ходить. Марина их по группам распихает, и к подружкам на кухню, а потом в отдельной комнате ночует с детьми, места хватает.

Как-то раз Марина серьезно наступила на Джекину «мозоль». Марина хохотушка, будто забывает в какое время живет. Хахаха, хихихи, да хахаха.

- Скорее бы пятого родить и перевязаться, хахаха.

После рождения пятого ребенка женщина может просить о перевязке труб и скорее всего просьба будет одобрена, потому что дети, конечно, нужны, но больше пяти детей очень уж бьет по здоровью, не углядеть за ними. Могут и раньше провести операцию, если есть проблемы со здоровьем, а если проблем нет, нужно пятерых родить.

Вот Джеки и завелась. Смотри, как вы с Димой похожи: оба высокие, светлые, глаза карие. Может предложить…просто предложить: пусть Марина родит шестого и отдаст нам на воспитание. Иван слышал о таком, задолго до купира, бездетные родственники: дяди-тети, племянников из больших семей забирали себе.

- Семья хорошая, здоровая. Детки какие красивые, родители сильные духом, веселые. Таким размножаться и размножаться. Я бы и пятого забрала. Пять маленьких детей тяжело присматривать. И ей хорошо: «отстрелялась», может отдохнуть и быть уверена: мы позаботимся о малыше. Это хорошее решение, - размышляла Джеки и так мечты затягивают ее, что уже улыбается, представляет, как нянчится с чистеньким, упитанным ребенком. Слышит ли она голос разума? Ладно, оставим разум в покое: глас действительности.

Головой-то, конечно, расчет понятен, но как о таком начать разговор, Иван слабо представляет. Подойти и сказать:

- Отдайте ребенка: и вам легче, и нам хорошо!, - и широко улыбнуться.

Выносить, родить и отдать, далеко не каждая согласиться, да и Ивану, признаться, не очень-то и хочется снова проживать все эти младенческие заботы.

- Неужели тебе так плохо в нашей маленькой семье? Мне так очень хорошо, и Аня никого не просит, - дипломатично отвечал Суровин, а Джеки не требовала решительности, только улыбалась и опять: какая хорошая семья, вы так похожи…

Прибыл специалист по вскрытию дверей СР – службы реагирования, а также подкрепление в количестве пятнадцати человек. На втором этаже дальние квартиры пятнадцатая – шестнадцатая, осмотрены обе. Порядок: в маневренном жилье толком и не живут, так, приходят переночевать. В пятнадцатой квартире Джеки поморщила носом, сказала, что воняет потной одеждой, а те двое сказали, что только вчера приехали. Иван вообще никакого запаха не чувствовал, ну да, есть нестиранная спецовка. Ее могли оставить другие жильцы, могли с собой привести эти двое, чтобы постирать. Никаких пятен крови, детской одежды, ничего криминального. В тринадцатой никто не живет, когда квартиру вскрыли, мебель стояла укрытая пледами и пододеяльниками, на полу скопился слой пыли. Когда вскрывали четырнадцатую, по лестнице поднялись три девушки, укутанные в платки и одетые в коричневую спецовку. Это их квартира. Их автобус задержался со смены из-за погоды, привезли их сильно после обеда, в этой квартире живут они втроем: две родные сестры, и двоюродная. Девушки примерно одного возраста, с двух рабочих суток они пришли такими уставшими, что даже Джеки не стала просить у них помощи в поиске ребенка.

Чердак осмотрел Гофман. Люди все прибывали и прибывали. Иван осмотрел все соседние дворы, каждый снежный холмик. Между домом Суровина и домом Гофмана - Щукина что-то вроде прогулочной зоны, маленький сквер. Дорога здесь широкая, камнями на растворе выложены цветочные клумбы, чуть дальше современная детская площадка – откуда-то из заброшенных дворов привезли и установили качели, горки, фигуры разные. Вьюга медленно стихала, а следов Ани нет никаких. Как растворилась в воздухе.

В гостиной Суровина развернулся поисковый штаб: принесли и сдвинули столы. Не имея других указаний, Щукин и Гофман продолжали просто расширять зону поиска. Буря слабеет. Буря слабеет медленно. Иван засмотрелся на нее через окно. Наверное, он сейчас страшен и непривычен, потому что они говорят только по делу, смотрят на него, не выдерживают взгляд и отводят глаза. Сочувствуют, значит.

- А мне не сочувствие нужно, а версии. А с ними туго, - подумал Иван, - начинаем поквартирный обход. Саня, проверь на магазине камеру. Она вроде как не рабочая, но отправь кого-нибудь проверить. Были разговоры, восстановить ее.

- Я что-то упускаю. Упускаю. Может, и не было никогда в этом доме Ани Суровиной. Она – иллюзия, и я случайно задушил ее на родительской даче. Она плакала. А я хотел спасти нас обоих, теперь я сошел с ума и лежу в психушке. Нет, тоже не сходится: психиатрических больниц в мире постапокалипсиса нет. Ресурсы столь ограничены, что их направляют только на выживание. Какие еще псих больные: отправили бы в поле, и поминай, как звали.

Отправив группы по новым маршрутам, Иван спустился в подвал, вышиб замок выстрелом и осмотрел технические помещения. Ну что тут могло быть: дохлые крысы, мусор, тазики, инструменты, тряпки. Да, старые грязные тряпки, крови нет.

И вот какая мысль крутится: зачем похититель прихватил одеяло? А? Одежда осталась на месте, и чтоб ребенок не замерз, прям с постели сгребли и унесли в машину в одеяле. Вьюга все следы выровняла, ничего не найдешь. Одеяло нужно только в том случае, если жизнь и здоровье пленника имеет ценность. На выстрел в подвал спустился лысеющий наладчик из девятой, как-то разочарованно выдохнул и сказал: - Я уж подумал, самострел.

Вместе они поднимались по ступеням и встретили у входа новых добровольцев. В новом коричневом пальто, Филипп Филиппович вел своих подчиненных в квартиру Суровину.

- Иван! Какое горе! Мы сразу отозвались, говори, приказывай! Мы поможем в поисках, - с сочувствием развел руки Филипп Филиппович и стряхнул со шляпы мокрый, уже растаявший снег.

Глядя в планшет гений Савва поправил очки и сказал: - Очень много времени прошло. Шансов мало, - а потом поднял глаза, увидел Суровина и сконфуженно протянул: - О, простите. Когда шансов мало, надежда только на надежду.

Филипп Филиппович сконфуженно откашлялся и недовольно посмотрел на Савву и вдруг даже сказал приятную вещь: - Ум не заменит сердце. Кто не был в такой ситуации, не поймет.

- Да, - протянул Иван, глядя на подозрительного интеллигента. Интеллигент ведь чем отличается от не интеллигента: от него не знаешь, чего ждать, он знает много вариантов развить события, как ему выгодно. А ведь подозрения на Львовского с утра «падали и падали». Напоить хотел. Это раз. Мотив есть. Это два.

- Поднимайтесь в штаб, я нарисую вам маршрут для осмот…, - не успел договорить Суровин, как на улице прогремели два выстрела, в подъезд влетела Катя Снегирь с криком: - Медведь!, - случайно толкнула Савву. Планшет упал и даже вроде удачно, не вдребезги. На экране появилась всего одна трещина, чуть прикрывшая логические связки программирования.

- О, Боже! Там медведь?!, - вскликнула она и прижала руку к груди, - он прямо из тумана вышел, помотал головой! Страшный какой! Огромный!

- Кто?, - удивился Савва.

- Да медведь, говорю. Медведь.

Иван приказал всем новоприбывшим подняться в его квартиру, а сам с Гофманом вышел из подъезда, и как только вышел, достал боевое оружие. Туман-туманище молоком накрыл Грушевую, сквер и не жилые дома дальше к заброшенному ателье: в этом молоке перекрикивались поисковики, в этом молоке плещется что-то странное. Оно задело Ивану плечо, пронеслось очень быстро, единственное, что он успел заметить, так это бурую шкуру и спросил: - Потапыч? , - и оно рыкнуло и пронеслось в тумане чуть дальше.

- Эй, кто тут?, - крикнул Иван и из тумана вышел Саня Щукин, бледный и как будто старше стал, форма новая, и погоны не лейтенантские, считай выше, на лбу широкий, совсем бледный шрам и ног не видно. Ноги все в тумане.

- Саня? Лейтенант Щукин, - окликнул Иван, а он остановился, оружия у него в руках нет. Так вот остановился, прислушался к голосу Суровина, грустно улыбнулся и сказал: - Рад слышать. Не волнуйтесь, товарищ полковник, у Ани всё хорошо.

Глава 5

- У Ани всё хорошо, - сказал постаревший Щукин, и туман укутал его, унес; рядом прошли двое незнакомцев в американской военной форме и трындели по-американски, фиолетовый листок вырос и лианой окутал камень, дунуло холодком, хрустнул лёд.

- Нет, я не сошел с ума. Что-то происходит, это что-то касается людей и сильно-сильно ускорилось. Как мне отсюда выбраться?, - Иван протянул руку и потрогал туман. Ощущения оказались непривычными, обычно туман не имеет плотности, достаточной, чтобы ощущать его кожей, а тут …тут помесь воды и пустоты. Туман скрыл все дома, рядом снова прошел медведь и крошился, крошился лед. С таки же звуком ломается каменная кожа. Снова дунуло холодом, изо рта пошел пар, Иван поднес руки к лицу и увидел, что они заледенели, блестят слюдой, под ногами прополз полоз и зазвонил телефон.

- Фууууххх, - что-то выдохнуло, туман резко поредел и стали видны дома. Руки плохо слушались, окаменевшими от холода пальцами Суровин принял звонок, забыв посмотреть, кто собственно звонит.

- Да, - гаркнул в трубку Яровой.

- Да, - ответил Иван.

- Что ты дакаешь? Я тебе пятый раз звоню. Вань, что происходит? Меня Серов вызвал и спрашивает: - Что с дочерью Суровина? А я не знаю, что ответить?

- Она пропала, - сказал Иван.

- …, - послышался вздох, - спокойно. Давай по порядку.

- Жора, она пропала из своей кровати, с одним одеялом, никаких следов и зацепок. Дверь и окна были закрыты.

- Надо рыть. Усиленно рыть! Я уже дал приказ: к тебе сейчас три взвода гарнизонных прибудут, и один бабский – связисток. Почему сразу не позвонил?

- Думал, сам справлюсь.

- У тебя голос странный. По прогнозам, туман через час спадет, я к тебе прилечу. Сэровцам тоже команду надо дать, следаки нужны. Понимаешь?

- Вызвали следователей, вызвали, - отстраненно сказал Суровин, добавил, - жду, прилетай, - и положил трубку.

Иван побрел через слабеющий туман по скверу, надеясь или найти что-то значимое для поиска Ани, или понять, где ее искать, ну или простенько так понять: что вообще происходит. Его догнали сэровцы Костюк с пятью бойцами.

- Товарищ капитан, следователь прибыл, звонил дежурный, сказал: нам идет серьезное подкрепление.

- Я в курсе, - ответил Иван, всматриваясь туда, где за домами, через арку видна березовая роща.

- Простите, товарищ капитан, - настойчиво сказал Костюк, - дело касается вас лично, поэтому …следователь очень хочет с вами поговорить прямо сейчас. И еще…

- Да. Вы что-то нашли?!, - оживился Иван.

- По девочке – нет, - Костюк взглядом приказал сослуживцам оставаться на месте, и подошел ближе к Ивану, - в седьмом доме говорят, ваша жена квартиру заняла. Вы там были? Странное место, и очень много коробок от лекарств. Понимаете, лекарств.

- Сууука, - в сердцах про себя воскликнул Иван и совсем вернулся к реальности.

- Благодарю за сигнал. Я всё проверю.

- И еще…близкие – главные подозреваемые, пока вы не поговорите со следователем, мы будем вас сопровождать, - и, уловив реакцию Суровина, медленно закапывающего его взглядом, пояснил, - мы все понимаем, такие правила.

Какие-то неоднозначные чувства: с одной стороны хочется его «закопать», а с другой стороны хочется отправить куда подальше, но это всё только чувства.

- Я больше ничего не могу сделать для Ани, нужен свежий, профессиональный взгляд, - решил Суровин и кивнул, соглашаясь на условия. Во дворе его дома собралось много людей. Зажглись фонари, тающий туман смешивался с первыми сумерками. Иван пожал руку знакомым, не замечал сочувствующие взгляды и поднялся в «логово ведьмы», очень надеясь, что это не наркота. И, хвала богам, это оказались не наркотики. Джеки даже как-то говорила про один из «найденных» препаратов: что-то женское, для их женских дел. Другое дело, что коробок много и большая часть таблеток просрочена. Зачем это хранить? Он почитал инструкции к препаратам, заметил на телефоне не отвеченные вызовы и сообщения и хотел было глянуть, что пишут, как нашел сильное несоответствие с временем. На часах и на телефоне доходит пятый час, а когда он сказал Щукину проверить камеру на магазине, было только начало четвертого, потом всего нечего времени ушло: вышиб дверь в подвал, потом лысеющий сосед-наладчик, потом встретил Львовского со свитой, потом медведь и туман. Ну полчаса максимум. Куда пропали полтора часа? И стемнело сильно.

Он осмотрел дальнюю комнатку, где нашлось еще две коробки с препаратами для женщин, и даже с нормальным сроком годности, и вышел. Людей возле дома стало как будто еще больше, подъехали автобусы с гарнизонными. Щукин раздавал листовки с фото Ани, Гофман прописывал новые маршруты. Костюк с двумя эсэровцами не отставал. Суровин окликнул своего помощника.

- Да, товарищ полковник, поиски ведутся, - шмыгнул носом промерзший Щукин.

- Ты камеру проверил?

- Она не рабочая у них. Давно сломалась. Новую не поставили, к сожалению.

- Зацепки? Улики?, - с надеждой спросил Суровин.

Щукин удивленно приподнял брови, как бы говоря, если бы что-то нашли, то сразу бы доложили и решил вот это озвучить в словах: - Никак нет. Ничего. Ни показаний, ни свидетелей, ни улик.

- Найди Львовского с Саввой и приведи ко мне. Ясно?

- Так точно, - ответил Александр Щукин, не понимая, почему его начальник смотрит на него как будто с недоверием.

В штаб-квартире Суровина встретила тишина. Он распахнул двери в гостиную. Следователь с уставшими серыми глазами, бородой и растянутой серой кофтой, сидел напротив Джеки и записывал показания. И камера записывала. Его помощница, девушка лет восемнадцати поправила камеру и сказала: - Идет допрос. Надо стучать.

- Мы уже закончили. Вы – Суровин?, - спросил следователь.

- Так точно.

Джеки обернулась на мужа: синие глаза опустели, под ними легли тени горя, они закрыли всё ее миловидное личико, присосались к сердцу и качали, качали оттуда силы. Иван отрицательно качнул головой и сказал: - Иди, отдохни, - и занял ее место, слушая, как тихо скрипнула дверь в спальню.

- Старший следователь-дознаватель по уголовным делам Киров Владимир Михайлович.

- Вы вели подобные дела до купира?

- Какие подобные, товарищ капитан?, - неожиданно резко парировал Киров и там за усталостью мелькнули «челюсти», которые часто в кого-нибудь впиваются, и чрезвычайно любят это дело.

- Исчезновение ребенка.

- Исчезновение людей приходилось вести.

- Нашел?

- Давайте по существу. Расскажите, что вы делали вчера и сегодня.

- Начинаем, - пискнула его помощница, - сначала общие вопросы, - и достала из кармана аккуратно сложенный лист бумаги, - фамилия, имя, отчество?

- Суровин Иван Викторович, - начал Иван и слаженно, кратко и по существу рассказал на камеру всё, что произошло в его жизни вчера и сегодня. Не стал рассказывать про галлюцинации камня, про «разум везде» и про потерю времени в тумане. Было бы странно рассказывать такие вещи следователю, еще и на камеру.

Во время этого «интервью» в гостиную вошел еще один в штатском и по тому, как они переглянулись со следователем, можно понять: коллеги. Когда Иван закончил, Киров спросил: - Почему сразу не вызвали следователя?

- Потому что думал, что найду дочь, - уверенно сказал Иван и вот этот блеск в глазах следователя. Ах, этот блеск, он сам его хорошо знает, название ему «я уверен, что ты врешь».

- Часто ищете маленьких девочек?, - спросил Киров.

Нервишки сдают. Иван швырнул камеру об стену, девушка закричала, Иван велел ей молчать и горячо добавил: - Ты что несешь?! На каком основании?! Я нашел «Холеру» и «Сатану» под Пермью. Не знаю, что должно было произойти, чтобы я не нашел свою дочь, которая спала в кроватке, в детской.

- Уточним, - парировал Киров, - я напишу рапорт на имя Серова. Подобное поведение для офицера недопустимо.

- Пиши. Ты ж сюда писать пришел.

- Еще пару вопросов, - поправив бумаги на столе, уверенно продолжил Киров. Наверное, думает, что начал дожимать подозреваемого. И не зря так думает:

- Сатанею, - отметил про себя Иван, - клубятся бесовские энергии, по ногам ползут, в самый центр принятия решений, минуя сердце. Как там вещала «дама с Амстердама»: змей обманул вас. Обманул людей.

Второй следователь решил проявить «мягкость» и с сочувствием, сказал: - Мы все понимаем. Это трудно, но постарайтесь собраться с мыслями и сохранять спокойствие.

- Я всё рассказал.

- Джеки Санрайз – не мать Ани Суровиной?, - спросил Киров.

- Нет.

- Как у них складывались отношения?

- Прекрасные, как у матери с дочерью.

- Какие у вас отношения с Джеки Санрайз?

- Живем вместе.

- Не женаты.

- Нет. Я спросил: будешь моей женой? Она сказала: да. От брака общие права не станут полными, поэтому до ЗАГСа не дошли.

- Аня Суровина – ваша сестра?

- Единокровная. Мачеха с отцом попросили немного посидеть с ней, пока бабушка приедет. У нас большая разница в возрасте, поэтому она мне как дочь.

- Когда вы видели Аню живой в последний раз?

- Утром, в семь – начале восьмого.

- Она точно была жива?

- …я заглянул в ее комнату, - Суровин вытаскивал из памяти воспоминания, - просто заглянул, она лежала на боку, под одеялом, прижимаясь к игрушке. Мертвые так не лежат. Она была жива, - уверенно закончил он.

- Вы сказали, что ехали до места службы на личном транспорте с офицерами Гофманом Виталием и …

- Щукин Александр,

- Можете их вызвать для допроса?

- Лейтенант Щукин скоро сюда придет.

- Экспертам необходимо осмотреть вашу Ниву.

Иван положил на стол ключи.

- Со слов Джеки Санрайз вы заходили в детскую, а также Екатерина Снегирь. Другие люди с утра в комнату девочки заходили?

- Нет.

- Также со слов Джеки Санрайз однажды вы случайно чуть не задушили Аню.

- Сволочь, - подумал Суровин, - как он давил на бедную Джеки, раз она рассказала про тот случай. Профессия такая – давить: с другой стороны, хорошо, это очень хорошо: других также давить будет.

- Тогда она должна была рассказать, при каких обстоятельствах это случилось. Аня – мой единственный родной человек, я за нее жизнь отдам, - треснувшим голосом сказал Иван. Ну чтоб стало понятно. Киров кивнул.

- У вас есть подозреваемые?

-…

- Товарищ капитан, от вашей откровенности зависит жизнь Ани. Первые часы упущены. Лучше расскажите. Вместе мы докопаемся до правды.

Суровин бы ничего не рассказал, потому что Львовский не его полета «птица». Он сам разберётся со своими подозреваемыми, а следователь пусть разбирается со всеми остальными. Зазвонил телефон. Звонила Нина. Сегодня она прям назойлива, наверное, посочувствовать хочет, и узнать последние новости о пропавшем ребенке. Иван отклонил звонок. В штаб-квартиру вошли Щукин Саня, Львовский в шляпе и Савва с планшетом.

- Присаживайтесь, - миролюбиво начал Иван и открыл ящик в столе. Здесь лежат ножи: от прежних владельцев остались, он их наточил и убрал про запас. Хорошие ножи в мире Апокалипсиса на вес золота. Разбрасываться не стоит.

- Я вот что подумал, любезнейший Филипп Филиппыч: у кого хватит хладнокровия войти в чужое жилище и забрать ребенка из кроватки? А? Вы много таких людей знаете?

Подуставший от поисков на улице Львовских обескураженно пожал плечами, стряхнул капли воды со шляпы и сказал: - Мерзавец. Их всегда немного, но они есть.

- Нет. Это другое, - протянул Иван, выхватил у Саввы из рук планшет и положил его на стол, а самого Савву усадил на свое место. Он как послушная, безвольная кукла опустился на стул и не понимающе уставился на Львовского, ища поддержки.

- Любуются пылью, вечно обдолбанно-счастливые, крайне гуманные, а детишек так вообще обожают. Как это вынести девочку в одной пижаме на улицу. Нужно потеплей укутать. Кто это? Восемь букв.

- Иван, - потрясенно заявил Львовский, - ты же не думаешь, что за похищением стоят суррогаты? Это невозможно. Они должны получить приказ от значимого человека.

- Точно!, - горячо выпалил Суровин, - да. Они получили приказ от тебя! Где мой ребенок?, - произнес он по слогам и достал из ящика крупный нож для мяса. Прежний хозяин, тысяча благодарностей ему, любил ножи. Вот этот, например, цельнометаллический, с рукоятью из красного дерева. Может, поваром трудился. Суровин прижал руку Саввы к столу, замахнулся и рубанул рядом. Киров подскочил и что-то уж собирался закричать, как Суровин его опередил и рявкнул:

- Сядь! Пристрелю! Сейчас я проведу допрос, потом ты продолжишь свой, - и вернулся к Львовскому, - я буду резать ему пальцы по одному, пока ты не скажешь, где Аня.

Московский профессор печально выдохнул и сел на стул у стены, растер лицо и сказал: - Это ошибка. Мы здесь не при чем. Клянусь. В тебе говорит отчаяние, я понима..

- Где Аня? Я считаю до трех: раз, два, …

Савва по-детски перевел взгляд на Суровина и обратно на Львоского. Как маленькая собачка, он скорее умрет от сердечного приступа, чем попытается сопротивляться, успев в своей умной голове вычислить, что шансов против внушительного Суровина у него нет. В его глазах ужас: точно также профессор Паблутти в Киевском аэропорту встретился с живым воплощением своего гения. Это тебе не на экран смотреть, не смешивать пробирки, создавая монстров, это чистое мясо. Джеки вышла из спальни и остановилась у входа в зал, и даже не подумала бы остановить мужа: он – сильный и умный, если нашел способ вернуть Аню, то пусть так и будет. А Щукин, пожалуй, разрывался между тем обстоятельство, что всё происходящее полная дикость и авторитетом Суровина, который если и творил, когда дикость, то выходило в итоге складно.

- Это умнейшая голова «Расы», - возразил Львовский.

- Я ж не голову рублю, пальцы. Три!

- Хорошо!, - выкинул руку вперед Филипп Филиппыч, - хорошо. Я покажу.

- Это признание?, - спросил следователь.

- Называйте, как хотите. Она в «Расе». Больше ничего не скажу.

- Аня жива?, - спросил Иван.

- Да… да… наверное, - пробормотал Львовский.

- Что значит…наверное! Да! Что ты звонишь и звонишь?! , - как-то на автомате, приняв звонок от Нины гаркнул Суровин, - извини, я занят. Говори по существу.

- Так я по существу и звоню. Здравствуй, во-первых, - надулась Нина и секунду взяла на то, чтобы обидеться, - так метель какая была, мы телевизор включить не могли, к вечеру только Подбережный Серегу прислал, тот починил. Я мультики детям включаю, а там Аню вашу ищут.

- И?

- Так она у нас с самого утра.

- Что?, - не поверил Иван.

- Да. Мы только завтракать с детьми сели, смотрю, заходит красота в костюмчике желтом. Ну я подумала, она уж раздеться успела: вы приехали и ее на денек в садик отдали с друзьями повидаться. Гулять не ходили из-за погоды. Потом посмотрела, а вещей ее нет, одеяло только какое-то лежит. Ты чего, папаша, привез и забыл. Не переживай: не ты первый, не ты последний.

- А можно я это возьму поиграть, - послышался в телефоне голос Ани.

- Возьми, только потом на место верни и Илюше не давай, он маленький, разобьет, - отвлеклась Нина.

Иван оглядел всех присутствующих и сам не заметил как от нахлынувшего облегчения, погладил Савву по голове, той же рукой, в которой держал нож и чтобы тот не сильно расслаблялся, мягко бахнул его по плечу. По-дружески. Нашлась, жива, здорова – это хорошо, это просто отлично, это снимает напряжение и задает вопросы: а как она туда попала? Похищение все же было. Надо найти того, кто это сотворил. Или придется каждую неделю так подскакивать!? А он, Иван, уже далеко не новенький, таких волнений может и не пережить.

- Во сколько она у тебя появилась?, - спросил Суровин.

- Да в начале восьмого, к завтраку успела. А я бы не видела ее по телевизору бы и не позвонила, так и бы искал, как дурак. Тьфу, - и бросила трубку.

. Скоро буду, - сказал Иван, повесил трубку и сообщил потрясенным гостям, - появилась новая информация. Аня нашлась. Поиски нужно остановить. Я съезжу, проверю, а у вас признательные показания: съездите, отработайте, проверьте весь транспорт научной службы. Нужно выяснить, на какой машине они вывезли ребенка. У тебя, любезнейший намечаются большие проблемы, я превращу твою жизнь в ад, - пообещал он держащемуся за сердце Львовскому, - Александр, предупреди наших о «пришельцах», выпишешь пропуск, ну и все меры безопасности по полной. Со следоваков подпись о неразглашении, никаких съемок внутри. Отчет оставите мне и будите сотрудничать.

Потом он взял со стола ключи от машины и, проходя мимо Джеки, приказным тоном сказал:

- Одевайся, выходи, возьми ее теплые вещи. И быстро! Быстро!

- Она нашлась?, - звонко спросила Джеки и просияла, - она нашлась. О май гад, какое облегчение.

- Быстрей!, - крикнул он уже из подъезда.

Джеки запрыгнула в машину, когда она еще не успела прогреться. Люди во дворе с удивлением оглянулись на несущуюся с детскими вещами маму пропавшего ребенка и, наверняка, хотели получить какие-то объяснения. Но пока он сам не увидит Аню, поиски не остановит. Вдруг что-то да вылезет.

- Скажи, скажи, ну скажи!, - взмолилась с Джеки, а он выехал со двора, как будто кто-то мог подслушать и только тогда ответил: - Нашлась. Жива. Здорова.

Джеки взвыла от радости, обняла Анины вещи и повторила: - Спасибо, спасибо, спасибо. Моя маленькая девочка. Спасибо, …

- Ну хватит, - мягко сказал Суровин и потрепал ее за ушко, - все хорошо.

- Иван!, - крикнула она и Суровин нажал на тормоза, подумав, что не заметил какое-то препятствие на дороге. Днем потеплело, снег и лед растаяли, в занос машину не унесло, но на звук тормозов из тумана повысовывались человечьи головы.

- Что?, - не понимающе спросил он.

- Прости, - сказала Джеки и, извиняясь, улыбнулась, - я рассказала про тот случай.

- Ты убьешь нас, женщина. До Ани не доедем. Сказала, и сказала, - и машина тронулась дальше. Джеки засмотрелась в окно со счастливой улыбкой и вдруг подскочила и завалила вопросами: - А куда мы едем? А где она? А как она там оказалась? Ведь ее кто-то украл получается.

- Получается. Я был в твоей лаборатории. Теперь понятно почему наши женщины к тебе бегают. Вовсе не за мылом. Ты делаешь противозачаточные таблетки.

- И что такого?, - включила она удивление.

- Таблетки должны быть в аптеке. Понимаешь?

- Но таких там нет.

- Если их там нет, значит, их нигде не должно быть. Я пока не знаю, удастся ли мне замять это дело, но ты свое предприятие сворачиваешь. Вопрос закрыт.

- Иван, это бедные женщины. Некоторые устали от постоянных родов, даже после пятого ребенка очередь на операцию, рожают и шестого, и седьмого. Им нужен отдых. Это репродуктивное насилие. Ребенок должен быть желанным.

- Я такие вопросы не решаю.

- Отличная отговорка! Сделал дело и пошел на работу, а ты варись конем.

- Ты то с чего варишься конем, у тебя один. Ага. У меня простая просьба, простая такая просьба, маленькая: не употребляй наркотики и не нарушай кодекс, хотя бы уголовный. Хотя бы. Ты вообще помнишь, что у тебя в этой стране только общие права: на жизнь, на безопасность, на труд. Все, больше никаких прав вроде на благоприятную среду, медицину и тд. Вам здесь никто ничего не должен.

- Обидно такое слышать от тебя, - помедлив, сказала Джеки.

- Я понимаю. А ты понимаешь, что с твоими выкрутасами меня с должности снимут. Это не Америка, это даже не Россия, это осколок человечества, пытающийся выжить. Ресурсы идут на детей и армию. А остальные «варитесь» конем. Так и вижу заголовок: американка продала подпольные противозачаточные таблетки, из-за которых не родились десятки русских детей. И кто же это?! Это жена полковника Суровина. Армейский беспредел. Лазутчица, шпионка, вредительница.

- Всё не так уж и плохо, Варя ездила к «общим», говорит, сейчас они живут не плохо, да и вообще … психологический климат стал мягче.

- Сейчас «гости Урала» живут сносно, потому что рабочие руки нужны и детей ваших пожалели. Этого они нам, конечно, не простят: доброта нам всегда дорого обходилась, мы если и угнетали кого, так это самих себя, русских. Вы здесь второй сорт, и будете вторым сортом колена до третьего колена. И не надо мне говорить, что в Америке не так: везде так, везде пришлых не любят и относятся с подозрением. Вон, Гофман только в этом поколении человеком числится, до этого шпыняли семью немецкого рядового по заброшенным деревням и Казахским степям. А помня то, что именно Запад и штаты создали купир, сидите и молчите. Вам может, вообще никогда не забудут. И не простят.

- Не думала, что ты можешь быть таким грубым, - сказала она и отвернулась и утирала по пути навернувшиеся слезы. А Иван не стал ее утешать. Надо же как-то объективно смотреть на вещи: что простят своим, не простят иностранке! Никакие ее подружки, глотающие сваренное «снадобье», не помогут. Он набрал Борову, своей правой руке по всяким щепетильным делам – он главных поисков людей в протоколом.

- Слушаю, - ровным голос сказал, взяв трубку после второго гудка.

- Возьми людей, съездишь сейчас в одно место, сгребешь оттуда все вещи, вывезешь и сожжешь в крематории, - и продиктовал адрес американского магазинчика, который с сегодняшнего дня закрыт к чертым навсегда! Всё! Всё! Скучно ей дома, не знает, чем себя занять дельным. На работу! То наркотики, то подпольные таблетки! Ни женщина, а прямо вулкан из сформированных штатами убеждений, не желающих принимать реальность.

Градоуральск стоит в низине, и когда они выехали из города, видимость стала лучше. Иван держал не меньше сотни, скоро сумерки сгустятся и ехать станет труднее. До Морока оставалось километров десять, когда позвонил Яровой: - Жора. Да.

- Иван, я вылетел.

- Отличная новость.

- Что-то голос веселый. Нашли?

- Да.

- Алле, Суровин. Не слышно тебя ни черта. Алло, - связь оборвалась, Иван отложил телефон и скоро остановился по требованию на перекрестке дорог. На повороте в Морок стояли старенькая лада десятка, и две лады гранты. Непокрашенные, как положено в зеленый цвет служебных машин, но со знаками принадлежности к армии. Конечно, их остановили. Навстречу на всем пути повстречалось всего две машины. Рядовой отдал честь и проверил документы, слегка наклонил голову, как бы случайно заглянув в салон, Джеки обернулась и на английском, эмоционально заявила: - Мы так-то предатели и лазутчики, едем искать атомную станцию, чтоб взорвать.

- Что?, - уточнил рядовой, и оглянулся на всякий случай на своих, - а вы не связаны с пропавшей Аней Суровиной? Сегодня ориентировка на нее пришла.

- Я ее отец.

- На самом деле я пошутила. Он похитил меня и везет в лес изнасиловать, - по-английски сказала Джеки и усмехнулась.

- Размечталась, - по-русски парировал Иван.

- А! Американский след, - предположил рядовой и Джеки захихикала, как дурочка.

- Еще вопросы есть? Нам надо ехать, - сказал Иван.

- Проезжайте. Можем сопровождение дать?

- Не надо. Бывайте, - и поехал от перекрестка знакомой дорогой, по которой много раз ездил. Сумерки сгущались, правда туман таял с каждым оставленным позади километром, небо просветлело, загорелась пока только одна звезда, да острый серп растущей луны. От дороги поблескивали светоотражатели.

- Мне извращенца чуть не пришили, а тебе все хихи и хихи. День был тяжелым, но не надо все сказанное на себя примерять. Ты знаешь, как я к тебе отношусь, - сказал Суровин, стараясь, чтоб это не походило на извинение, потому что он не извинялся и до этого не ругался, а разъяснял обстановку.

- Я почувствовала себя вторым сортом уже в вагоне поезда, которым нас вывозили с Киева. Это был грузовой вагон. Рядом храпел толстый мужик, ужасно вонючий, а утром пытался меня лапать и куда бы я не уходила, он таскался за мной, и никто не предлагал помощь: всем было все равно. Я говорила, просила, а они не понимали английский, или делали вид, что не понимали. Там же ходили в туалет и делили остатки еды. Плачущие дети всех раздражали, матери сходили с ума, пытаясь их успокоить. Остался только страх. Человечность очень быстро истирается, - Джеки судорожно вдохнула и выдохнула, - если б было бы наоборот, из меня получилась бы отличная белая госпожа, - и с улыбкой растеклась по креслу.

- Не понял. Иностранные фильмы стали показывать? Или генетическая прошивка?

- Я бы иногда отпускала тебя на работу, и ты бы сам чистил эту чертову картошку. Да, я бы отомстила за угнетение русских женщин.

- Понятно: ведешь подрывные беседы среди наших. Осуждаю.

- И что? Какие санкции наложишь?

- Накладывать – это чисто ваш метод, - устало вздохнул Иван. За день он выдохся, чтобы еще спорить с женой. Да и надо понимать, Джеки тоже немного не в себе после пережитых волнений. Не встретив более машин, они добрались до корабля, стоявшего у въезда в Исту, и скоро остановились у Нининого садика. В окнах садика горел свет, слышались детские голоса, пахло овсянкой и печеньем с молоком.

В Нинином доме за квадратной, просторной прихожей идет просторная гостиная с кухней. Она служит игровой и столовой. На часах доходило девять, разложив на полу диванные подушки, нянечка включила мультфильмы. Нина встретила их в коридоре: похудевшая, в платье-халатике она поставила руки в боки и осуждающе покачала головой: - Вы что действительно ее забыли?, - спросила Нина, ожидая получить сладкую порцию осуждения и трепки нерадивых родителей.

- Позови Аню, - велел Иван, и когда девочка появилась в той же пижаме, что исчезла, оба родителя застыли и, не веря своим глазам, несколько мгновений просто смотрели на нее. Пижама на ней с длинными рукавами, штанишки до щиколоток – такую пижаму легко принять за садичный костюмчик. Потом Джеки зацеловала ее, крепко-крепко обняла, вдохнула аромат макушки и снова утирала слезы.

- Расскажи еще раз, как она появилась, - приказал Иван. Чуя неладное, Нина пожала плечами и призналась: - как обычно дети появляются, так она и появилась. Вошла, поздоровалась. Я спросила ты с родителями? Она еще ответила: наверное. Я подумала, шутит. Вот и все.

- Дверь в садик была открыта?

- Открыта, как раз дети шли.

- Видела сегодня незнакомцев в Исте?

- Я и знакомцев не видела, целый день мело, вон только успокоилось.

- А в последние дни?

- Нет. Знаешь, Вань, никого.

- Обо мне кто-нибудь спрашивал?

- Ну о тебе нет-нет, кто-нибудь да вспомнит, - игриво сказала Нина и вздохнула, - но все больше знакомые.

- Вертолеты с утра пролетали?

- Нет. В такую погоду они, наверное, и не летают.

- Точно не слышала? Или не уверена?

- Да…нет. Не было никакого. В такую погоду даже НЛО не полетит.

- Понятно. Как вообще дела?, - спросил Иван, - соседи помогают?

- Да как сыр в масле. Все хорошо. Подбережный обещает новый садик. Детей, сам видишь, много. Надо расширяться.

- Поедем. Нам еще обратно возвращаться, - нацеловывая испугавшуюся такой бурной реакции Аню, позвала Джеки и начала ее переодевать.

- Какой ехать?! Ночь на дворе: оставайтесь ночевать в своем доме. Я вас накормлю, в доме у вас на первом этаже тепло. Вы как уехали, Подбережный держит дом на всякий случай.

- Да…, - задумчиво сказал Суровин и подумал, - переночуем в Исте, сейчас только обсудим с одной маленькой девочкой ее перемещения, - подхватил одетую Аню и потащил к машине.

Глава 6

Суровин поставил дочь на пенек. К лету этому пеньку приделывают шляпу-тазик, а зимой – весной он так без шляпы стоит. Аня уже поняла, что что-то неладное. Стоит. Вот как вчера – один в один ребенок.

- Ты что на меня так смотришь?, - спросила девочка. Она не напугана, не растеряна, ее не похищали.

- Не надо вот этого. Как ты здесь оказалась?, - спросил Суровин.

- Я проснулась. Смотрю, очутилась в садике у….

- Хватит врать!, - рявкнул Иван, - тебе кто-то угрожал?

Анины глаза наполнились слезами. Но ее отец точно знает: она не так уж наивна, чтобы не понимать, что нельзя уснуть в одном месте, проснуться в другом и делать вид, что так и должно быть.

- Рассказывай. Давай. У меня чуть сердце не остановилась, мама себе места не находит. Ты уже большая девочка. Теперь все эти сказки «про не помню», не пройдут. Что случилось утром?

- Фея пришла и спросила, что я хочу. Сказала, закрой глаза. Я закрыла, а потом открыла и оказалась в садике. Мне так сюда захотелось. Я решила немного поиграть, - тараторила Аня и всхлипывала.

- А обо мне ты не подумала?, - таким спокойным голосом сказал Иван, что она заплакала в голос и затараторила, запричитала: - Прости, папочка. Не подумала. Совсем о тебе не подумала. Ты – большой, умный, сильный. Я, наверное, подумала: день не подумаю о тебе, то ничего не случится.

- Опиши внешность феи. Фея? Я как впишу фею во всю эту историю? О!, - схватился за голову Суровин, - я могу защитить тебя от камней, от голода, от холода, а от людей не могу. Как ты не поймешь? Гарнизонных поднял, на всю республику объявили тебя пропавшей, пальцы Савве чуть не отрезал. Серов потребует объяснений! Фею потребует!

Аня рыдала. У нее началась истерика, Джеки взяла ее на руки и недовольно шепнула: - Прям прирожденный психолог. Перепугал ее. Пойдем, моя девочка, моя бубочка…., - в общем, пошли все эти женские наглаживания – поглаживания. Она забрала Аню в машину и укачивала. А Иван, чтобы успокоиться решил проведать свой старый дом, по пути позвонил Гофману, сообщил, что ребенок у них, жив-здоров, выслушал, что, в общем-то и ожидалось: в ходе розыскных мероприятий не найдено ни улик, ни свидетелей. Потом сразу позвонил полковник Яровой, Иван как раз окинул взглядом свою бывшую гостиную: все-таки жизнь в своем доме ему больше нравилась, поднимаясь на мансардный этаж, чтобы проверить запас оружия, он ответил на вызов.

- Да.

- Нашел?

- Так точно. Без повреждений.

- Хорошо, это очень хорошо. При встрече расскажешь подробности. К одиннадцати вечера ты должен находиться в аэропорту Морока. Захвачу тебя оттуда, полетим, кое-что посмотреть надо.

- Со мной гражданские.

- На временном их оставишь. Ясно?

- Так точно, - с ленцой ответил Суровин, - приказ ясен.

- Бывай, - положил трубку Яровой.

- Куда это он меня тащит?, - подумал Иван, разглядывая свой арсенал, сложенный в старинные, массивные сундуки, к которым уже в прошлом веке приделали замки. В каком-то музее нашли и подарили перед переездом из Исты. Он немного доделал систему запирания, оружие аккуратно прикрыл одеялом. Ключи на полочке у окна. Он давненько собирался перевезти оружие под охрану. Не хорошо оружие без охраны: рядом садик, да и мальчишки – без башенный «народец», могут залезть в пустующий дом.

- Иван, - послышался снизу голос Подбережного, - Иван! Не пристрели только. У тебя гости, не камни. Иван!

- Иду. Приветствую, - и, спускаясь по лестнице, присвистнул от вида Вити Подбережного.

Во-первых, он ни один, на руке сидит младший сын. Во-вторых, сидит на правой руке, которой раньше не было, ну и в-третьих, одет он в советскую шинель годов этак шестидесятых, черного цвета, с фиолетовым подворотом и на пуговицах изображен якорь. Еще, наверное, морская шинель. Погон не было, но видок эффектный будто прямиком вышел из черно-белого фильма. Они пожали руки.

- Сделали? А что даже не сказал?

- Поди своих забот хватает, - довольно улыбнулся Витя, как улыбаются, когда ждут ну по меньшей мере легкой зависти, снял перчатку и хвастливо поработал металлическими пальцами.

- Это …невероятно!, - потрясенно согласился Иван. Тут одной рукой можно камню голову пробить. А мальчишка, увидев металлическую руку, скуксился и заплакал.

- Мелкий боится руки. Ношу перчатку даже дома, - вернул перчатку на руку, и погладил малого по голове. Тот, на удивление, как металлическая рука «исчезла» выключил голосовое оповещение.

- Привыкаю пока. Пробовал кочергу погнуть, погнул, а болтик закрутить пока трудно. Какими судьбами у нас? И сразу на второй этаж полез. Прячешь что-то?

- Проверяю, как ты добро моё бережешь, - нехотя согласился Иван, - а ты что следишь …

- Ээээ нет: подключил с ворот отчеты: кто заехал, кто уехал. Удобная штуковина, а так мы пешком после вьюги прошлись, за средним сыном в садик. Старший при деле, а этому все играться надо, вот ходит пока в садик. Смотрю, кто-то приехал.

- То есть ты знаешь, кто сегодня приезжал в Исту! Сегодня с семи до восьми утра. Лучше весь день.

- Пожалуйста. А ты мне что?

- Спасибо уже мало?

- Да, шучу я, шучу. Что-то случилось?, - внимательно глянул он на Ивана, вздохнул, не дождавшись ответа и стал рыться в телефоне и подал Ивану отчет: за сегодня: в пять утра пробилась одна машина с провизией: молоко, хлеб. В девять часов с копейками, точнее в девять часов шесть минут – внедорожник со слов Подбережного принадлежит старшему лейтенанту Владимиру Большову. С семи вечера прибыли три автобуса: развозили со смен и забирали на смену, при том, что утром никого забирать не поехали. В девятнадцать сорок три прибыл Большов со своей – теперь уж со своей - группой.

- Как это так? С утра он заехал на личном транспорте, а вечером на служебном. Вот тут на кадре видно его лицо. А утром не видно, кто вел внедорожник.

- Сейчас узнаем. Узнаем, - и тут же на телефоне набрал старлея и скоро Иван узнал интереснейшую деталь: еще с вечера Джек и Алексей Большов выехали по заданию в Градоуральск, вернуться должны были утром в семь, но из-за тяжелых погодных условий вернулись только в начале десятого.

- Время не совпадает. Нина сказала, что когда Аня появилась в садике, еще не было восьми. А эти только в девять часов шесть минут приехали, - подумал Иван и спросил, - а время точное на камере?

- На пару минут спешит. Могу уточнить, понаблюдать.

- Это очень важно, - не сводя глаз с Подбережного, сказал Иван, - на тебя можно надеяться?

- Что-то ты какой-то странный. Надеюсь, не залил в себя камень, как этот ваш …пилот?, - и поиграл тяжелой рукой перед глазами Суровина, а на улице заплакал ребенок и они, не сговариваясь, вышли на плач, потому что прокараулили мелкого. Младший Подбережный дошел до ворот и упал. Калитку открыла Джеки и быстро подняла мальчика, отряхнула и вдруг даже прижала к себе и, утешая, пропела: - А-а-а, а-а-а, тихо – тихо. Всё хорошо.

Анечка стояла позади матери, шмыгнула носом и виновато посмотрела на отца.

- Ты в ночь ехать собрался?, - удивленно приподнял бровь Витя, глядя как Иван закрывает дом.

- До Морока. Там меня будут ждать, на перекрестке патруль стоит. Доедем. Я заеду в ближайшее время, проверю камеры. Запись сохрани и лучше мне вышли.

- Хорошо, - протянул Подбережный, соображая, как можно использовать ситуацию для своей выгоды, прям так сразу не сообразил, и от досады тяжело вздохнул и расстроенно смахнул с перилл капли воды.

Появилась Марина со средним сыном и потянула руки к младшему, а тот само собой потянулся к матери. А Джеки придержала ребенка, совсем незначительное движение, а малой взвыл и Марина удивленно глянула на «американку» и уверенно забрала ребенка из рук Джеки. Так уверенно, что можно сказать вырвала, и сказала мужу: - Ты почему не смотришь за Матвеем? Знаешь же, он не любит чужих. Привет, Иван. Как дела?

- Привет, Марин. Все нормально: служу России.

- Красавец, - вполне себе нейтрально улыбнулась Марина. Их средний пацан забашил Аню, и она, забыв обо всех печалях, побежала догонять приятеля.

- Он не спросил про Аню. Может и не знает, - удивленно подумал Иван и спросил, - ты чем сегодня занимался?

- Трактор перебирал, скотину кормил. Мне такая погода нравится. Никуда бежать не надо, спокойно можно дела доделать.

- Назову это эффект Подбереженого: когда каналы связи не согласованы между собой и старший не обладает свежей информацией, которой обладают все или почти все, - подумал Иван и распрощался с градоначальником. Подбережный усадил младшего в коляску и, прогуливаясь променадом по вечерней Исте, отправился с семьей домой. Несмотря на позднее время, в затишье после утренней непогоды Истовцы наводили во дворах порядок. За поворотом Иван заметил одиноко идущего Костю Юдина. Даже не идущего: едва бредущего и разглядывающего звезды. Они поздоровались и обменялись парой фраз. Только машина проехала корабль на выезде, как Джеки очнулась от какой-то своей задумчивости и вспомнила: - Мы же вроде собирались остаться в старом доме?

- Мне надо в Морок. Подождете меня в перевалочном пункте: там есть сухпаек, охрана, душ, спальные мешки. На обратном пути заберу вас.

Джеки в ответ кивнула и легонько ущипнула Аню за щечку. Она тоже ей кивнула и подвинулась с заднего сидения ближе к отцу, чтобы покаяться и пообещать: - Прости, пожалуйста. Я больше никогда не буду просить фею куда-нибудь меня увезти. Обещаю. Давай мириться, - и протянула мизинец.

Суровин протянул мизинец и замирился старым, добрым способом, и сказал:

- Опиши фею.

- Она как блестящий шарик, - начала признаваться Аня, смутилась, залезла под бочок Джеки и добавила, - может превращаться в зеленую комнату, в белочку, в девушку в длинном платье. Петь, как птичка и шуметь, как вода.

- Интересно, но бессмысленно, - подумал Иван и сказал, - продолжай. Ты – молодец.

- Так это всё. Честно. Я устала и хочу спать. Можно я посплю? Я теперь всегда буду думать о тебе, и о маме.

Она свернулась калачиком под боком у Джеки, укрылась тем самым, пропавшим одеялом и быстро уснула. Доходила половина десятого. Ночь подсвечивали светоотражатели на столбах, да луна, и появившиеся, словно из ниоткуда звезды. Ехать тут немного, минут сорок – час с учетом темноты. Вдруг Джеки резко дернула его за плечо и сказала: - Ты засыпаешь. Проснись! Давай я сяду.

- Нет, - покачал Суровин головой. Не спать. Неужели, правда, начал засыпать и не заметил.

С тяжелых глаз ему показалось, что в лесу мелькнул зеленый сланцевый блеск. Джеки перелезла на соседнее кресло и включила на флешке рок: не громко, но бодрит. Еще более бодрит то, что она пыталась подпевать со своим акцентом: - Я на тебе, как на войне, а на войне, как на тебе.

Подъезжая к перекрестку, завидев издали свет машинных фонарей, Суровин снизил скорость и убавил звук. Их Ниву должны были остановить. Ну или хотя бы выйти, посмотреть, но никто на шум приближающейся машины не выходил и одно уже это настораживало. Куда более странным оказалось то, что людей в транспорте вообще нет. По радио играет музыка, все моторы заведены, будто на них собирались вот-вот ехать. В первой Гранте открыта дверь водителя, у второй обе передние двери открыты, а у десятки разбиты почти все стекла и помят корпус.

- А ведь она стояла ближе к перекрестку. Да, десятка сдала назад, Гранты остались стоять на месте, - вспомнил Суровин и они с Джеки переглянулись.

- Не ходи туда. Давай просто уедем. Мне страшно.

- Здесь есть свет от фар. Я смогу увидеть камней, дальше такой возможности не будет. В багажнике сигналка. Тихо, тихо. Выдохни. Вот так, дыши и слушай: я выйду, ты сядешь на мое место и, если что, сразу же уезжай. Я умру со спокойной душой: буду знать, что ты проживешь без меня несчастную жизнь: Жора постарается.

- Иван!, - прошипела Джеки, - сукин ты сын!

- Злость – это хорошо, - сказал он, закрыл окно, достал «личное, табельное» и вышел. Тишина, если не считать играющее в пустых машинах радио. Как раз началось время классической музыки. Вдарили Рахманинова. Тихо, тихо. В страшной тишине музыка чувствовалась совершенно необычайно величественно. Небо-то как очистилось. Подходя к багажнику, Суровин заметил на щебенке возле первой Гранты влажные пятна, которые вполне могут быть кровью. Местные рассказывали, здесь раньше стояло придорожное кафе. Хозяин долго «бодался» за место с известной сетью придорожных кафе и магазинов, а потом все-таки продал. Старое здание снесли, территорию почистили, расширили, но построить ничего не успели. Машины стоят боком и за ними что-то шевелится, медленно-тягуче переваливается на одном месте. Сквозь второй концерт для пианино оттуда послышался сдавленный стон.

Иван снял с сигналки предохранитель и нажал на рычаг. Загорелся зеленый датчик. Устройство работает исправно. Потом одел тактические перчатки, усиленные на костяшках, свой любимый шлем, включил на нем фонарь и медленно, держа оружие наготове дошел до десятки и завернул за нее. Уж на что он много повидал за время купира, желудок выдал спазм отвращения. За машинами выросли пять огромных «прыщей», каждый прикрыт каменными, фиолетово-зелеными лепестками, а под ними в пузыре, в зеленоватой жиже в позе эмбриона застыли люди. Взрослые люди, в форме, те самые, что приехали на вот этих машинах. На лепестках у трех «прыщей» рисунок вроде шестиугольных сот, а у двух последних – пятиугольные соты и в этих двух коконах-«прыщах» тела, как в кислоте растворялись: одежда полностью растворилась, и кожа поплыла, нос размылся до хряща, размякшие уши вот-вот отделятся от тела. Жутко представить, что люди в этой ловушке оказались живыми. Между собой «прыщи» связаны живыми, толстыми канатами, вьющимися пуповиной и нервно-болезненно пульсирующих, будто спешащих сожрать побольше и побыстрей, от толстых канатов отходят сетью мелкие, связанные между собой канатики. В остальных «прыщах» - один человек просто переломан: ноги переломаны, пальцы, одна рука оторвана, хотя кровотечение остановлено и все медленно перемешивается, будто кто-то хочет собрать головоломку, у второго человека открыты глаза, вскрыт череп и содержимое черепа висит над ним, третий человек если и был жив, то этого не видно: весь облеплен какими-то пиявками-медузами.

Иван почувствовал чужой взгляд, пошарил фонарем по пустырю и никого не нашел. В отсутствие большего количества заправочных станций, обладатели такой роскоши, как талоны на топливо имеют привычку возить с собой запас. У Суровина, к сожалению, запаса нет. В десятке пусто, а вот в багажнике ближайшей Гранты две полные десятилитровые канистры и он залил и «прыщи» и плавно расползающиеся по пустырю «канатики» и само собой зажег неодобряемый эксперимент вируса над людьми.

- А ведь купир этой гадости у людей научился. Вряд ли, скитаясь по мирам, и долго обитая где-то в американских пещерах, он занимался чем-то подобным. Ставить опыты над живыми существами – это он определенно у нас подсмотрел. Просто, когда мы ставили опыты, подразумевалось, что только мы можем ставить опыты, а над нами ставить опыты нельзя, еще есть – табу и этика. А купир, табу и этику выкинул, как ненужное.

Бензин горел, а вот «прыщи» даже виду не подали, что им как-то что-то не нравится. Камни тоже плохо горят, на то они и камни. Надо их хорошенько прожарить, при продолжительном воздействии высокой температуры, они теряют подвижность. Большов – большой любитель огня и камня, присылал данные по опытам: не менее пяти минут и хотя бы двести градусов. Сейчас же не заметно, чтобы огонь как-то вредил каменным «цветам» и хуже того, канатики продолжали разрастаться. И тогда Иван подумал, что раз «прыщи» горят плохо, надо отсоединить их от канатиков. Он вернулся к своей машине и достал лопатку из багажника, Джеки приоткрыла дверь.

- Назад. Не выходи. Веди наблюдение триста шестьдесят градусов.

- Хорошо, - шепнула она и закрылась.

Что выходит с сетью канатов? Надо рубить самые толстые, которые не только связывают «прыщи», но и уходят в землю, но они находятся в центре, и чтобы подобраться к ним, нужно перепрыгнуть через мелкие и интуиция подсказывает, что этого делать не нужно, потому что можно стать шестым «прыщом». Он прицелился и бросил лопатку. Бросок вышел удачным. Канат оказался мягче, чем ожидалось: лопата перерубил канат, и края его сразу почернели. Иван раздумывал стрелять или нет: если камни поблизости звуки стрельбы привлекут их, с другой стороны, сигналка должна их замедлить. Пули хоть и попали в толстые канаты, но не нанесли урона этой гадости. Отверстия быстро затянулись тонкой пленкой и надо полагать дальше рана будет только затягиваться. Эти прыщавые цветы надо вытравить, выдрать, растоптать!

Еще и растут по направлению к ближайшему человеку, к Ивану: тихо-тихо, даже скромненько, но есть подозрение, что могут сделать резкий рывок. Не могли пятеро вооруженных людей просто стоять и смотреть, как эта гадость тихонечко растет, потом одного зажевала, потом второго. Он жестом приказал Джеки отъехать дальше, в сторону Морока. Открыл бензобак Гранты, бросил туда тряпку, с тем, что кончик торчал наружу, снял с ручника и подтолкнул, а потом побежал. Рвануло слабовато. Прям пукнуло, не бабахнуло. Иван смотрел на прыщи-цветы в огне и не знал уже, что придумать. Рубить надо, рубить издалека. Нужны дроны и артиллерия.

- Какого черта я еще никому не позвонил?, - подумал он и достал телефон. Связи нет, и не успел он достать рацию, как в темноте послышались шаги. Со стороны федеральной трассы в свете фар появились три камня. Иван встретился с ними взглядом и чертыхнулся и подумал: - Поумнели что ли?!

Надо сказать, это не стало чем-то совсем уж неожиданным. А вот то, что поумневшие камни вместе с «цветами» появились на Урале – неожиданным стало. Это …так не охота. Весь этот уютный мирок, с отоплением, хлебом, чистыми кроватями, и многими другими простыми радостями, весь этот мирок придется менять. Хочется крикнуть: - Я так не играю, нельзя менять правила во время игры, сукин ты сын!

Слева направо: первый смотрел Ивану в глаза и ловил его взгляд, пока тот рассматривал двух других, второй прищурившись, вытянул руку к негорючим «цветам» в огне, а третий – ей Богу – Чикатило. Взгляд болезненный, жутковатый, сам большой и агрессивный. И вот этот третий открыл рот шире, шире, странно шире, будто собирался сожрать собственную голову и закричал: - ЫыыыАаааоооор…

Иван его уложил с одной пули, и больше не успел никого подбить, потому что первые два камня быстро нырнули под укрытие темноты и вполне может быть передвигались там, пригнувшись, потому что Иван никого не видел: ни тени, ни намека на тень. Он подобрал возле десятки ПЛ-15 и побежал к своей машине. Укутавшись в одеяло, в окошко сонно смотрела Аня. Джеки закричала. Прямо на них шел камень. Иван выстрелил и может поклясться: камень исчез быстрее, чем до него долетела пуля.

- Поехали, - сев на заднее место приказал Иван, - Аня, в ноги. Сиди тихо. Спрячься под одеялом, и чтобы не случилось, не шевелись и не кричи. Замри и жди человеческих голосов.

- Папа?

- Да, - спросил Суровин, вглядываясь в темноту.

- Мы умрем что ли?, - сонно спросила она.

- Быстро под одеяло! Закрой уши и молчи!

Девочка сползла под сидение, натянула одеяло и испуганно прошептала: - Помоги мне, фея. Нет! Помоги папе, маме и мне.

Джеки обернулась и жалобно спросила: - Что мне делать?

- Веди машину по главной?

- Нет, - крикнула она и шепнула, чтобы не напугать Аню еще больше, - я боюсь.

- Молись. Некоторым помогает, - с иронией сказал Иван, надеясь привести своих девчонок в чувства.

- Я, между прочим, агностик, молитв не знаю!, - выпалила Джеки и недовольно поморщилась.

- Тогда пой песни.

И она запела. Что-то быстрое, задорное и не очень внятно, Иван и не старался и не мог разобрать слов. Когда вскоре на дороге снова появился камень, Джеки вскрикнула, убрала руки с руля и закрыла глаза. Иван снова выстрелил и снова камень пропал. Машина не велосипед, Джеки снова ухватилась за руль и громче запела свою непонятную, веселую песню. На крышу Нивы, прямо на ходу что-то упало, а потом подскочило и так упало, что остались вмятины от ног.

- Их двое, - подумал Иван, - да, думается их только двое. Суровин достал рацию, попытки связаться с дежурными натыкались на шум. Связи нет.

Умный каменюга пошел в сторону водителя, сделал пару шагов, как Иван резко подался вперед, крутанул руль влево и выровнял, и сказал, ну то есть хотел сказать: - Дальше сама, - потому что слышал, как камень потерял равновесие. Он скатился с левого края и зацепился за открытое окно. Разговаривать было некогда, Джеки подхватила руль, а Иван уж на сколько хватило сил усиленной перчаткой ударил по каменной руке. Второй удар пришелся камню по глазам, а у них словно и нервных окончаний нет: он подтянулся на ходу, и чуть было не схватил Суровина за шею. Иван успел увернуться и выстрелил противнику в упор в лоб. Со вторым камнем было покончено. И каждый из троицы ехал и с волнением и трепетом прислушивался. Горели огни Морока – больше одиноких фонарей, чем от жилых домов.

Джеки от волнения забыла петь, Аня звать свою фею, Иван ждал третьего камня. Третий хоть и дал время продышаться не «разочаровал»: тенью промелькнул справа, вцепился в боковину, взобрался на крышу. Джеки запела и дала по тормозам. Каменюга, как чуял: смог удержаться, скатился к помятой двери, получил удар под углом в области шеи отверткой, мертвой хваткой вцепился в руку Суровина и рывком выдрал дверь. Так они и полетели: камень, дверь и сверху Иван. Взвизгнули тормоза, машина итак не успела набрать скорость, как Джеки утопила педаль в пол.

- Фея!, - рыдала Аня, - помоги папе.

Камень после удара в шею остался жив. Он смотрел Суровину в глаза с тем злорадным триумфом, который не предполагает пощады к врагу. Камень успел ухватить пистолет и забросил его в лес, потом отшвырнул Суровина – стыдно сказать – как мешок с картошкой или чем там еще тяжелым, но в принципе подъемным. От удара его слегка оглушило.

- Воткну! Заточку глубже воткну в шею этого ублюдка!, - горячо подумал он, протирая глаза, развернулся и с ужасом увидел, как камень достал отвертку из шеи, болезненно дернулся и пошел к машине. А Джеки вышла, держала рвущуюся к отцу Аню и растерянно смотрела на приближающегося камня. Стоит, глазами хлопает. Боевого опыта нет.

- Уезжай! Беги!, - крикнул Иван и заметил, что камень все-таки немного ослаб, прижал рану, из которой сочится зелено-красная кровь, и ногами перебирает не так быстро и уверенно. А то ведь летал.

- Ранен. Но жив и умен. Значит, можно поговорить, - подумал Суровин, поднялся на ноги и крикнул, - Что тебе надо? Зачем тебе наши жизни? Давай договоримся! Земля огромная: места всем хватит.

Как близко он приблизился к машине! Как я оказался в ситуации, которой всегда избегал? И камень развернулся. Вот судя по реакции – разговорный русский он знает не в совершенстве, но смысл сказанного понял. И это отчего-то вызвало ярость, отчего-то наступило на открытую мозоль. Все каменное лицо заходило, заиграло, изо рта вылетело протяжное: -аааы. Ырт!, - и он подстегнутый нетерпением рванул на Ивана.

- Уезжайте, - шепнул он Джеки, глядя на свою несущуюся смерть, как вспыхнул яркий свет.

Глава 7

Это не фары слепят. Отчего-то потеплело, и когда свет рассеялся и Иван проморгался, то увидел всё ту же дорогу. И Морок виден издалека, только на календаре лето. Солнце поднимается на полуденную службу. Зеленеет трава, возле дороги пышно раскинулся кустарник, тут же ромашки и васильки, листва на деревьях не свежая, не весенняя. В привычном режиме поют птицы. По всем признакам середина лета. По дороге не естественно быстро прополз уж. Машина стоит на том же месте, на котором ее запомнил Суровин. Он подошел ближе и не нашел там ни Джеки, ни Ани. И в багажнике пусто (ну мало ли, нгадо проверить). Поблизости его девчонок не видно.

- Дано: двух людей – нет, а лето есть. Какие могут быть варианты? Первый вариант, я умер. Второй, я спятил. Третий вариант – пришла фея. Потому что ничего логического из условий не вытекает, - вслух сказал Иван и крикнул:

- Эй! Может, поговорим! Фея!, - крикнул Суровин и сам себе не поверил, что зовет какую-то фею. Фея, значит. Это Аня так ее назвала, а Аня – ребенок, описала, как могла.

По дороге опять прополз уж, и что интересно в том же месте. Приняв это за подсказку, Иван направился следом: сошел на обочину, спустился по пологому спуску в заваленный сосновыми иголками лес. Уж прополз метров сорок и за одной из сосен исчез. Иван обошел дерево и не увидел там ничего, куда бы уж мог проползти. Хотя чего ждать от змеи: на то она и змея, чтобы неожиданно появляться и незаметно исчезать. А потом внезапно донесся шум водопада, будто его только сейчас включили. Издалека приближалось что-то рыжее, быстрое и этого быстрого и рыжего было как будто много и не успел он опомниться, как по деревьям промчался беличий десант. А одна белка осталась. Посмотрела с соседнего дерева на Суровина, прыгнула на следующее, и снова посмотрела на него и пока он не сдвинулся с места, не прыгнула на следующее. Она вела его вглубь леса, и шум воды становился всё отчетливее. И так шли они минут двадцать, наверное. Примерно столько, и белка постоянно ускорялась и мелькала впереди ряжей точкой и только один раз замедлилась, когда он закричал на рыжую.

- Мне волноваться за Аню и жену? Или нет? Или как действовать? Не понятно, что делать во всей этой галимотье. И что такое здравый смысл? И можно ли на него всегда уверенно опираться? Здравый смысл – это хорошо знакомый прекрасно зарекомендовавший себя способ рассуждений, построенный на причинно-следственности. Не более, потому что, как показывает практика, здравый смысл может отличаться от человека к человеку. Каждый человек отражает лишь часть причинно-следственности.

За пригорком и пышным кустарником открылся вид на сочную горную долину. А он, получается, находится на одной из вершин, с которой стекает вода. Водопад в несколько покатых ступеней бурлит и пенится. В воздухе появились неизвестные ароматы. Здесь, наверху еще уральский сосновый лес, а внизу отчего-то виднеется сочный тропический лес: сверху видны только яркие верхушки деревьев, раскинувшиеся папоротниковые и сочные толстые листья и еще яркие цветы. У кромки тропического леса Аня смотрит на тукана и парочку ярких попугайчиков, а Джеки лежит в сплетенном живыми лианами гамаке и дремлет. Водопад берет начало в пещере. Суровин обошел ее поверху и вышел на заросшую уральским папоротником поляну и только подумал, что ничего подобного этой поляне не встречал, так от нее веет древностью и покоем, как под ногами проползло что-то большое и тягучее, проползло и оставило еле заметный след на поверхности. Влажность перемешалась с ароматом нагретой солнцем земли, и Иван остановился – так хорошо ему стало, спокойно, сладко что-то щекотало в груди и он понял, что никуда идти не хочет и не может. Состояние походило на легкий транс. Послышались лёгкие, детские шажки. И они так ясно послышались, будто она шла не по лесу, а по дороге и шоркала ногами. К Ивану шла девочка лет пяти, в летнем, синем платье, вот она ближе и ближе и будто бы даже подросла, еще ближе и ей уже четырнадцать, на ней светлые джинсы и белая футболка и она почему-то светленькая, курносая и совсем другая, на первую пятилетнюю не похожа. Еще несколько шагов и ей уже восемнадцать. Грудь маленькая, упругая топорщится под полупрозрачным, длинным платьем. Светловолосая красавица закружилась, залилась смехом, а платье соблазнительно подпрыгивает, оголяя стройные ножки. Загляденье. Несмотря на отрешенное состояние и любовь к жене, нижняя, автономная система отреагировала должным образом.

А потом платье зачем-то превратилось в длинные шорты, девушка стала выше и старше и карие глаза стали синими, внимательными и оценивающими, улыбка превратилась в насмешку. И она шла к Ивану в самом соку своей женской красоты и начала полнеть. Менялись лица, менялись фигуры, все женские возраста мелькали и сменялись, и подошла к Суровину она любимой бабушкой. Только глаза не бабулины. Пугающие, бездонные, засасывающие глаза. Иван не выдержал этот взгляд и отвел глаза в сторону. Ничего страшного в том, чтобы не удержать взгляд – это же не мужчина и даже не человек. Это физическое проявление души этого мира.

«Бабуля» глубоко вдохнула, как может сделать вздох только едва прогретая утренний солнцем клубящаяся туманом земля, также медленно выдохнула и положила Ивану на плечо руку. Он вздрогнул. От руки шел жесткий холод, как от всех льдов этого мира, а потом она сжала руку и от нее пошло живое тепло, как от вспаханной и прогретой земли. «Бабуля» стала расти и расти, переросла Ивана на голову и превратилась в малахитовую, живую девицу с длинной, толстой косой.

- А ведь она что-то хочет сказать мне! И ей трудно как-то так объясниться, чтобы я понял. Вот если бы мне нужно было договориться с муравьями по какому-то очень важному для людей и для муравьев вопросу, то это тоже могло…нет, не могло, это невозможно существующими способами.

Когда Суровин нахрабрился и задрал голову, девица растворилась и вместо нее осталась светящаяся пыльца и она в раз, в один момент облепила Ивана, и он закрыл, зажмурил глаза от щекотливого удовольствия и услышал внутри себя женский, сладко шепчущий голос.

- Оно хочет погубить нас. Оно везде. Оно ничем не делится. Оно не умеет делиться. Оно хочет всё. Оно жестоко. Оно – сеятель. Нам страшно, - мягко проговорил голос и, несмотря на тяжелую суть этих слов, душа земли не проявляла эмоций в речи привычным человеку способом.

- Нам тоже страшно, - признался Иван за всё человечество, - предлагаю объединиться и действовать вместе.

- Вместе нет. Вы слишком никто.

- Ладно, не вместе. Тогда как?, - подумал Суровин.

- Будьте людьми. Ты должен быть как тогда. Как всегда. Человек.

- Но я итак человек. И никем другим быть не могу, - с раздражением подумал Иван.

Душа Земли «вздохнула», посыпав Ивана сверху сосновыми иголками, помотала эти иголки над верхушками сосен, смахнула в ложбину, пробежала по лицу ветерком, вернулась и повторила в Ивановой голове: - Будь человеком, - и достала из памяти некоторые воспоминания.

- Помоги нам. Сеятель хочет всё. Завоеватель. Он. Другой творитель. Не хочет жить вместе, - шептал голос. И шептал. И шептал. Потом Иван гулял в этом древнем лесу под шум водопада, который на Урале если и водится, то ни Ивану, ни автору об этом неизвестно. На пути, что интересно, попалась грибная поляна с огромными, мясистыми белыми грибами. Он насобирал их и пожарил на костре. Костер просто был, откуда он взялся и почему просто горел поверх сосновых иголок, не сжигая их и без топлива, Суровин не знал и даже не задавался такими странными на тот момент вопросами. Он ел, смотрел на огонь и слушал тихий, ласковый голос в себе. Разговор выдался долгим, приятным, с многократным повторением в попытке донести суть, душа Мира – терпеливый рассказчик. Суровин и не заметил, как уснул, потому что, помнилось, что и во сне звучал этот по-матерински ласковый голос.

Когда пришло время просыпаться – его по имени звала Джеки и трясла за плечо – то он не сразу и вспомнил, кто он такой. Имя, возраст и прочие подробности. Настолько глубоким, до подкорок был этот сон. Спал он в побитой камнями собственной Ниве на водительском сидении, Джеки уснула на заднем сидении вместе с Аней под известным одеялом и первая проснулась от шума, садящегося на дорогу вертолета.

Утро успело растерять свежесть и, помня вчерашнюю вьюгу, хмурилось серым, затянутым небом. Иван еле открыл глаза уже когда Жора Яровой постучал в окно. Вертолет заглушил мотор, сопровождающие полковника люди оцепили участок дороги за вертолетом и за машиной.

Как относится к событиям, которые не должны происходить с человеком? Они ни хорошие, ни плохие, им трудно дать однозначную оценку. Они не из чего не следуют и ни к чему не ведут. По крайней мере, насколько понимает человек, с которым случилось это событие. Оно не обладает повторяемостью и не прогнозируемо. В него никто не поверит – тут и говорить нечего, а доказательств обычно нет от слова «совсем». Все эти необычайные рассказы в сети, которые читаешь, слушаешь и думаешь: это мошенник, обман разума или реальная история? Скептик и прагматик

- Здорово, - бодро поприветствовал Жора и подозрительно оглядел пассажиров и водителя разбитой Нивы.

- Привет, - сонно ответил Иван и попытался открыть стекло, но после ночных происшествий в механизме что-то заглючило, а у Жоры вдруг разгладились морщинки на лбу и он воскликнул: - Кто это у нас тут? Ну-ка, ну-ка! Иди к дяде Жоре! Давненько я тебя не видел. Как ты выросла!, - через отсутствующую дверь он достал из одеяла сонную Анюту в пальто, покрутил перед собой и поставил на асфальт и встал перед ней на одно колено.

- Ай-яй-яй, какая красота растет, еще лет десять и пацаны наши с ума сойдут.

- Куда сойдут?, - спросила Аня и потерла глаза.

- Это….тебе папа потом расскажет.

- Ты что ребенку говоришь!, - нервно возразил Иван и попытался выйти, но дверь заклинило. Повело всю начинку.

- Спокойно, папаша, спокойно. Скажи мне милый ребенок, что здесь произошло? Потому что мы вас с папой полночи ищем, ищем и найти не можем. Волнуемся. А вы в машине спокойно спите. Что произошло?

- На нас напали камни. Я очень испугалась.

- Ага, - с сочувствием покачал головой Яровой, а Иван выбил ногами дверь и вышел вообще не имея плана, как объяснить последние события. В общем-то то, что они выжили после нападения ночью на дороге надо как-то объяснить.

- Страшно было, да, - погладил Жора растрепанную детскую головку.

- Да, но фея нас спасла.

Яровой удивленно обернулся на Ивана и спросил: - Фея? А папа тогда что делал?

- Папа отстреливался.

Воцарилось короткое молчание, Жора просто засасывал воздух в округе для фирменного смеха, а потом уголки губ поползли вверх и Яровой загоготал в своей манере, прохрюкав «теперь ясно как выглядят феи» и когда вытер слезу, вдруг резко успокоился и обескуражено спросил: - Я вот только не понял, как она пропала. А? Красота? Куда ты пропала, Красота?

- Это я не досмотрела, - вмешалась Джеки и спрятала глаза в пол, точнее в асфальт.

Поразительно резко изменился взгляд и в целом эмоциональный посыл полковника Ярового, когда он перевел его с русской девочки на омерзительную американскую бабу. Господя! Тощая, сиськи не пойми то ли есть, то ли нет, какая-то вся…ну не наша. Что он в ней нашел? Вот только не надо рассказывать: полковник Яровой прекрасно знает: американский минет от русского особо-то ничем не отличается. Там ладно бы хотя бы украиночка. Можно было бы понять. Красивые, заразы.

От уничижительного взгляда бедная Джеки съежилась и покраснела и, решив во что бы то ни стало защищать свою семью, сказала: - Мне очень, очень жаль. Простите.

- Это что допрос?, - как бы с удивлением спросил Иван, - мы чуть не погибли ночью.

- Двоих уложил?, - спросил Жора.

- Троих.

- Ого!

- Это не обычные камни. Ты видел, что на перекрестке выросло?

- Никто не докладывал. А что там выросло? На Исту вечером камни «полетели», повылазили, как у тещи в почках. Но это еще до купира было. Святая женщина – готовить умела и любила. Теперь таких не делают. Домашняя…ммм… - и они отошли от машины и поделились новостями, кто, чем богат. Жоре тоже не понравилась история с «прыщами», а машины туда в ночь после сообщения о нападении камней никто, понятное дело, не отправлял. Это ж верное убийство. Поэтому что сейчас происходит на перекрестке неизвестно.

Единственно-видимый поблизости камень лежит в пятидесяти метрах от машины. Получается, лежит в противоположной стороне от того места, где должен лежать. Должен лежать в сторону перекрестка с «прыщами», а лежит от машины в сторону Морока. И вот когда они за обсуждением событий, дошли до поверженного врага, Яровой пригляделся, нахмурился и подошел вплотную. Камень в мертвом виде ничем не отличался от привычных камней с серо-зеленой бронированной «обивкой». Единственно у него свернута шея. Это крайне не характерная причина гибели от человека. Яровой прищурился, нахмурился, потом распахнул глаза, толстые ноздри напряглись и расслабились и теперь уже с открытым подозрением он посмотрел на Ивана и спросил: - Ты теперь из этих, да? Ты прошел протокол на суррогата без моего ведома?

- Нет, - уверенно сказал Иван, хотя можно было поводить друга за нос и сказать «да».

- У него сломана шея.

- И что? Что?! Мне с семьей надо было умереть ночью, чтобы у тебя пазл сошелся? Не ожидал. Я подставил машину, потом он «неудачно» упал под колеса.

- Ааа…извини. Был не прав, - оправдывался Яровой, догоняя Ивана.

- В чем собственно ты меня подозреваешь? Я просто хорошо делаю свою работу. Хотел бы делать диваны и кресла для сытой жизни петербуржцев, а приходиться защищать Родину. Хотя какая Родина? Да, Жора? Скатились до размеров княжества. История возвращается. Она всегда возвращается. Это она так продолжается. А война бывает двух видов: за правду и за выживание, - заговаривал зубы Иван.

- Да, на счет работы! Там один уважаемый человек утверждает, что ты теперь пальцы людям режешь. Иван, вот знаешь: в целом соглашусь. Умных людей необходимо контролировать. Американцы одного недосмотрели, сейчас всем миром мучаемся. Дураки ничего создать не могут, только сломать, а умный человек может создать то, что сломает совершенно всё. Поэтому предохранитель нужен. Поэтому тебя и поставили: коренной питербуржец сможет понять интеллигенцию.

- Жора.

- Подожди, Вань. Подожди, послушай. А то, что ты суррогатов недолюбливаешь, так это, если подумать, еще лучше. Это просто замечательно, если подумать. Но, видимо, я не очень хорошо знаю питерские нравы – один раз туда летом с родителями ездил, чуть с тоски не помер в галереях этих ваших, ноги стер, в памяти только фонтаны остались, да покусанная клопами жопа. Неудачно угол сняли. Так вот я ваши интеллектуальные, питерские нравы не знаю, но у нас на Урале всё по-простому: пальцы не режут. Тихонечко врубил сигнализацию, осмотрел помещения, вербанул молодых сотрудников, камеры – прослушка. Чинно, благородно, чистенько всё отработал. Понимаешь? А пальцы резать – это залет, Суровин, - серьезно произнес последнюю фразы полковник Яровой.

- Я уже понял, с пальцами было лишнее. Если нужно извинюсь

- Вот так и появляется опыт! Да, брат. Я тебя прошу: сильно не расстраивайся, научишься. Проблема, брат, в другом: устройство усиления больше не действует на камней.

- Я уже заметил.

- И что теперь делать? – растерянно спросил Жора, забыв видимо, что он полковник и на вопрос «что делать?» отвечать должен именно он.

- Бабуля на этот вопрос однозначно говорила: снимать штаны и бегать.

Яровой дал отмашку. Его люди вернулись в вертолет и скоро заработали лопасти МИ-24. Джеки устроилась в самом конце кабины в обнимку с Аней.

- В Исте жертвы есть?, - спросил Иван.

- Есть: выживших много, погибших не мало, - хмуро кивнул Яровой, - точных цифр на руках нет. Люди работают.

Они пролетели над тем местом, где с вечера вылезли прыщи. Не совсем было понятно отчего погас огонь, но «цветов» стало больше. Мурашки отвращения пробежали по каждому, кто это видел. Яровой тяжело вздохнул, обозначив действительность емкой фразой: - Твою же мать!

Половину расчищенной под дорожное кафе площадки занимали свеженькие «цветы», в которых «мариновались» и люди, и животные. Видео переслали в штаб, и приказали перекрыть все направления, ведущие к перекрестку. В начале девятого вертолет сел на развороте к Сиреневой улице в Исте. Суровин получил приказ провести сбор взвода Исты, ему оставили под командование взвод Мурка – это тот, что прибыл с Яровым, и ждать новостей и подкрепления по воздуху. Дороги закрыты. Яровой распрощался с Иваном: как Карлсон обещал вернуться и улетел.

Мысль, откуда взялись в каменных «цветах» новые люди не давала Суровину покоя. Нет там такого активного дорожного движения, чтобы еще человек пятнадцать выцепить и затащить в цветник. Кто-то еще по лесу «скачет» и таскает добычу на «переработку». Вот какой вывод вырисовывался. Прежде чем приступить к непосредственным обязанностям, Иван решил пристроить своих гражданских. Аня выглядела не выспавшейся и в вертолете успела уснуть, Джеки задумчиво всё «вглядывалась» в себя и не искала Ивановских глаз, и не хотела обсуждать произошедшее ночью. По крайней мере, пока.

Они наскоро осмотрели дом. Разрушения в их доме минимальны, даже все стекла на первом этаже целые. Хороший забор был, и ворота отличные. Были. Ну да и бог с ними. Лешка Большов погиб. Его брат ранен, старлея вместе с другими раненными перевезли в Градоуральск. Это Нинок рассказала: она пришла задумчивая, уставшая и грустная. Рассказала, что произошло вечером, о погибших и раненых и позвала Джеки и Аню к себе отдохнуть. А дом с осени не жилой и это как-то чувствуется. Нет человеческого тепла в этих стенах, не прогрето им, и находиться не то, чтобы прямо не приятно, но при нынешних обстоятельствах хочется к людям. Джеки приняла приглашение, там они приняли теплый душ, поели вчерашнюю картофельную запеканку с горячим компотом, и в обнимку с Аней уснули на втором этаже.

Штаб Суровин устроил на складской части магазина. Все равно там ничего не хранится, потому что хранить нечего. Под командование в Исте поступил отряд в сорок семь человек. Проведя осмотр, он добавил дополнительные точки наблюдения. Ситуацию с возможным «доставщиком еды» для каменных цветов усугублял дождь. Дождь, полумрак, сумерки всегда затрудняют обнаружение камней, а интуиция не шептала – вопила, тут в лесах появилось что-то более опасное, чем обычные камни.

В такую погоду пришлось хоронить погибших, руководил похоронами тридцати девяти человек Подбережный, и по его просьбе Иван выделил на помощь рядовых для выкапывания могил. Хоронили без гробов, тела завернули в простыни. За один такое количество погибших не захоронить: на сегодня скорбное мероприятие ждало …самые пострадавшие, наименее уцелевшие тела.

От похорон, особенно когда Лешку хоронили трудно было …всё трудно было: и молчать, и говорить, и понимать. Мертвым хорошо, ушли и не видят, и не ощущают потери. Все молодые, двое подростков, пятеро детей. Лика – девушка Леши и над ним рыдала, а когда родного брата закапывали, потеряла сознание. Ее домой унесли на руках.

Суровин не мог присутствовать до конца похорон ни по времени, ни морально. Надо было возвращаться к обязанностям, и вот какая мысль пришла ему в голову, когда он возвращался со своими людьми в штаб. Собственно, если у людей против камней появился такой мощный союзник, как «фея», то надо это как-то использовать. Вот пришло как раз то самое время, когда время на исходе и надо «шевелить мозгами» в усиленном режиме. Надо пробовать разные варианты.

Основная сложность в разнице получения и передачи информации. Вряд ли получиться попросить напрямую. Хотя попробовать стоит. И чтобы проверить понимает ли его душа мира, Суровин отлучился по малой нужде в сортир – единственное в магазине место, где можно уединиться. Убедился, что в кабинках никого нет и вслух сказал:

- Нам нужна хорошая погода!, - и вспомнив, что у природы нет плохой погоды, добавил, - сделай так, чтобы стало солнечно и тепло – хотя бы плюс пятнадцать. И принялся ждать: подошел к высокому окошку, через которое видно только серое, плачущее небо. Долго ждать не вышло – в магазине полно народа. Кто-то уже шел по нужде. Суровин только родственникам погибших дал отгул на два дня – итого минус семь человек. Остальные либо на задании, либо отсыпаются после бессонной ночи здесь же, на полу в магазине.

- Может должно пройти время?, - подумал он, заходя в каморку-бухгалтерии, где Джек сидел возле переносной станции и глядя на понурого Джека вспомнил, с кем душа мира нашла общий язык. Ну, конечно, с Аней! Надо Аню попросить о хорошей погоде. Аня захотела вернуться в Нинин садик и душа мира услышала, поняла и исполнила. Интересно, а почему так? Может она в прошлой жизни жила-была какой-нибудь феей или эльфийкой или вообще не человеком, или какая-нибудь другая неизвестная составляющая этого странного уравнения и это сейчас не важно. Аня – ключ, переводчик, передатчик.

- Подъем!, - приказал Иван.

Джек вздрогнул, выдавил улыбку и кивнул: - Виноват. Не спал ночь.

- Как Катя себя чувствует?

- Плохо. Она сильно перенервничала. В ее состоянии это плохо. К ней сестра с сыном пришли. Она не одна. Принято сообщение. Лейтенанты Щукин и Гофман с беспилотниками вылетели из Градоуральска.

- Принято, - сказал Иван и отхлебнул из фляги воды, - я выйду, позвоню, потом можешь идти отдохнуть. Даже домой тебя отпущу: явишься в двадцать два ноль – ноль. Телефон держи при себе. Кстати, что вы с покойным Алексеем Большовым вчера утром делали в Градоуральске?

Джек почему-то удивился этому вопросу и даже как-то напрягся.

- Не понял, - сказал Суровин.

- Я просто не ожидал такого вопроса, - быстро оправдался Джек и вздохнул, - забрали инструменты и аккумуляторы для Подбережного, приборы ночного видения для нашего взвода. А…я еще мешок с одеялами, подушками, детской одежды для Кати. От родни. Но все согласовано. Согласовано.

- Ясно, - хмуро ответил Иван и принял звонок от Жоры, который с ходу заявил, - жди гостей. Такие люди к тебе летят, но тебе не привыкать, ты американцев любишь, - и заржал в трубку.

Глава 8

- Давай к сути. Я с похорон: не до загадок, - ответил Суровин.

- Американцы прилетели. Говорят, к «цветочкам» не имеют отношения. У китайцев такая же рассада выросла, и у японцев, у австралийцев кенгуру дохнут пачками. Но самый вынос это – Йеллоустоун, смена всех земных биосистем. А ты знаешь, Вань, почему оно ползет оттуда?

- Профессор Паблутти использовал вирус, найденный в трупах медведей, погибших в девяносто восьмом году в парке Йеллоустоун. Десяток гризли погибли по неизвестным причинам. Дело не имело большой огласки, а после проведенных исследований, безопасный для людей вирус находился в хранилищах Пентагона. Паблутти получил к нему доступ и по итогам экспериментов не только изменил, но и подключил к станциям. Таким образом, дав доступ к человеческим паттернам мышления, также он брал дополнительные партии непосредственно из пещер. Вирус оказался…

- Всё. Да. Всё так. Они сейчас к тебе прилетят, позаботься об их безопасности, так структурно выполняй обязанности, тебе особо говорить с ними не надо, там есть кому поговорить – люди надежные, - начал спешить Жора.

- Серов решил принять предложение о сотрудничестве от американской стороны, - понял Суровин и не сказать, что это стало большой неожиданностью, а вслух спросил, - фото есть?

Яровой помолчал и, понизив голос, извиняющимся тоном сказал: - Тайна ведь.

- Ну хоть одну. Все равно никто не поверит.

Не дав ответа, Яровой театрально вздохнул. Таким вздохом обычно отказывают, когда нецензурно выражаться стесняются и прервал разговор. Но одно фото отправил. На фото горная долина сплошь покрыта фиолетово-синим цветом, с таким каменным отливом, что можно подумать, что это и не живые растения, а изделия из камня. Они застилают почву, как почвокровники, не оставляя не сантиметра свободным. Совершенно неземная красота. Вдалеке видны привычные глазу верхушки земных, отступающих лесов. Еще слева на фото немного видно озеро с фиолетовым дном. Сеятель полностью застелил его своими растениями, с легкостью заняв и эту природную нишу. Буйство красок чужого мира. А еще перед озером, с правого края растет нечто фиолетово-бурое. Иван пригляделся и глазам своим не поверил. Это часть, строящегося шестиугольника, а вот строителей на фото не видно. Купир основательно обустраивается на Земле, двигая хозяев к выходу.

- Могу быть свободен?, - спросил Джек.

- Нет, не получается. Скоро нагрянут твои бывшие соотечественники. Возможно, потребуется переводчик. Иди, поспи, я останусь у станции.

Джек вроде как обрадовался скорой встречи с бывшими соотечественниками, но не очень сильно, потому что устал, неопределенно пожал плечами, подхватил куртку, и улегся в повалку с остальными на голом полу, подложив под голову куртку, и быстро уснул.

Знания английского у Ивана переросли уровень «собаки», когда понимаешь, но сказать не можешь. Он периодически тренируется на Джеки – с мотивацией из разряда «на всякий случай» и «тупею, надо нагрузить мозг», тем более в прямой доступности носитель языка. Теперь он отвечает на вопросы, строит простые предложения. Сначала, наверняка, забавно было слушать его английский с деревянным акцентом, Джеки похихикивала, а потом перестала. Но это не говорит об успехах: то ли привыкла, то ли похвалить забыла. К тому же есть вероятность, что он поймет английский только в озвучке жены, которая специально говорит медленней, чем американцы «шпарят» между собой при обычном общении.

- И что делать? Есть варианты?, - написал Суровин Яровому.

- Да хрен его знает, - коротко ответил Жора.

Через два часа от него пришла шифровка: завтра к десяти утра полковнику Суровину явиться в штаб, и как раз в этот момент к Исте подлетали два «Крокодила», а в каморку, постучавшись, вошел старшина Гречишников – лысый мужичок с хитрыми глазами лиса. Вот вроде просто вошел, докладывает, что людей кормить надо, а глазами по комнатке зырк-зырк: что тут плохо лежит?

- А что это я про «накормить людей» не подумал. Может, потому что самому есть не хочется, и спать совсем не хочется, - подумал Суровин и спросил, - вам с собой сух паек не выдавали?

- Никак нет, - ответил Гречишников.

- Принял. Свободен. Разберусь.

Немного поразмыслив, Иван решил, что звонить на похороны – не очень-то уместно, и отправил Юдина Костю с запиской к Подбережному: так и так, местная администрация должна обеспечить два взвода до пяти часов сух пайком, а на ближайшие двое суток – горячим питанием трижды в день. И только Костик отбыл с посланием к градоначальнику, как на дороге появились его правая и левая «рука» - Щукин и Гофман. Ивану даже как-то спокойней стало.

За ними в два ряда шли суррогаты, как и выписано двенадцать особей. Чтобы как-то выделить эту особую боевую единицу все их шевроны и нашивки красного цвета. Когда они не по одному, а вот так идут «кучкой», видно, насколько они похожи друг на друга. Львовский говорит, что эта особенность связана с каменным корпусом: лицевые мышцы большей частью расслаблены, что формирует внешнюю схожесть. Суровин посомневался не мало ли «выписал» к той двадцатке, что осталась после спасательной операции, и решил, что, пожалуй, достаточно.

Иван вышел их встречать, как родных. Обнял Саню Щукина, отчего он растерялся и растерянно заулыбался, а Виталя удивленно вытянулся лицом и тоже улыбнулся.

- Говорят, нашлась Аня. Всё хорошо?, - спросил Виталя.

- Да, да. Всё. Нашлась. Жива, здорова и …не будем об этом. Квадрокоптеры?

- Суррики тащат. Им не тяжело, - кивнул Виталя назад, - а вы что забыли что ли?

- Что забыли, товарищ лейтенант, - уточнил тот суррогат, что стоял спереди.

- Я сказал, возьмите коробки из вертолета.

- Вы не говорили, - спокойно парировал тот. Виталя, почувствовав промах, хлопнул глазами и отрицательно помотал головой.

- Не говорил, - повторил второй суррогат, потом третий и так каждый следующий подтвердил: - Не говорил, не говорил, не говорил.

- Стукачи, - проворчал Виталя.

Щукин согласился: - Наш промах, да мы еще и не знали, куда точно выгружаться. Вернитесь к вертолету: принесите к штабу все коробки. Полковник Яровой еще приказал прихватить сухпаек.

Так они отправили суррогатов за грузом, а сами пошли в штаб-магазин, как Щукин приостал на шаг и вдруг удивленно заметил: - Ты больше не хромаешь?!

И они втроем снова остановились и уставились на Ивана, а Иван на свои ноги, и, сделав пару шагов отметил, что действительно перестал хромать. А вчера вечером еще прихрамывал от травмы после ранения, и вроде как врачи говорили, что хромота пройдет, но с учетом всего случившегося ночью как-то напрашивается благотворное влияние от встречи с …ней.

- И как будто помолодел, - заметил Гофман и задумчиво потер подбородок.

- Можно побрился? Чисто?, - предположил Саня.

- Я всегда чисто бреюсь, - парировал Суровин, чувствуя неловкость. Комплимент о внезапном омоложении больше женщинам понравится, и он мельком обернулся на стекло в доме, пытаясь определить изменения в своей внешности и выкрутился, - попили они моей кровати, раньше кровопусканием лечили.

- Это да, - согласился Гофман.

- Да, - кивнул Щукин, - женщины могут.

Мысль об изменении внешности не давала Суровину покоя следующие двадцать минут, когда он выжидал удобный момент дойти до уборной – там висит зеркало, не бежать же сразу. Также он старался больше не искать свое отражение в окнах, чтобы не привлекать внимания.

- Когда я там пытался связаться с душой мира, мои ли это слова? В общем, когда пытался опробовать канал связи, то не обратил внимание на внешность. Я даже не обратил внимание на отсутствие прихрамывания.

Суррогаты быстро вернулись с коробками, раздали сухпаек и помогли собрать квадрокоптеры. Дело это было не новое, справились быстро и четыре «птички» полетели обследовать лес вокруг Исты. К этому времени перекресток, на котором росли «цветы» давно просматривался штабными через спутник. Квадрокоптеры оттуда прислали шифровки с кодом опасности сначала «пять», потом «семь», максимальная опасность от камней «девять»: это когда они уже выламывают окна. Изображения с камер размыты из-за дождя. Иван вспомнил, что хотел позвонить Ане на счет погоды. Проверить заодно этот способ связи с «феей». Как раз на выходе из штаба пришло голосовое сообщение от Подбережного. Никакой субординации человек с металлической рукой не признает или давнее знакомство так влияет. В голосовом сообщении Подбережный много матерился на жизнь в целом, на власть, на погоду морально страдая от необходимости кормить «лишние» рты, когда у него всё подсчитано. В конце обещал служить России и накормить бойцов.

- Алло, Нина.

- Да.

- Мои спят еще?

- Нет, Аня играет. Играет. Ой! Подожди, Гришаня – кашу надо есть ложкой. Держи, учись.

- Позови ее, пожалуйста, - попросил Иван, наблюдая как к Исте подлетают три «Крокодила» и столько же американских вертолетов, название которых Суровин не знает и что извиняет его некомпетентность в данном вопросе, так это то, что в нынешнее время у его страны один враг –это вирус купира и все его порождения. США в списке потенциальных противников, да и потенциальных союзников не значится. Серов так и сказал: «Враг у нас только один!»

- Да, - послышался в трубке Анин голос.

- Привет, Бусинка.

- Да, это я, - почему-то грустно ответила девочка.

- Как ты там?

- Нормально. Играю вот. А мама грустная. И что делать?, - «удачно» она расстроилась, подумал Суровин и сказал, - может, попросим у одной феи солнышко? А то дождь и дождь…

- Да? Да! Солнышко. Фея пусть будет ясное небо и светит солнце. Всё. Скоро исполнится.

Было слышно, как Нина рассмеялась. Смешно ей, значит.

- Будем ждать, - сказал Иван и положил трубку.

Так он незаметно свернул в уборную и прямиком направился к зеркалу. Зеркало круглое, с подсветкой. Суровин еще когда здесь жили, прихватил несколько зеркал со склада по просьбе Подбережного, не упускающего момента чем-нибудь нагрузить военнослужащих. Подсветка у него выключена. Само зеркало в целом чистое и когда он взглянул на своё отражение, то отшатнулся от неожиданности, потому что это не просто «коррекция мимических морщин возле глаз». Это кардинальная «подтяжка». Он выглядел заметно моложе, может лет на пять, а может даже больше. Исчезли седые волосы. Фигура осталась прежней, собственно, он и в юности не был худым из разряда «медведь тощим не бывает», а вот лицо и в целом. Желая проверить догадку, он сбросил куртку и задрал футболку. Раны на груди вытянулись в тонкую-тонкую ниточку. До встречи с «феей» на этих местах были уродливые наплывы и шрамы.

- Надо бороду пустить. Интересно, Жора заметил? Я ей нужен здоровым и помоложе. Удобно, конечно, но…странно. Черти что, - подумал он, разглядывая себя в зеркало. Тряхнул головой, словно дав согласие на эксперименты со своим возрастом и внешностью, накинул куртку и вернулся к своим людям.

По камерам Подбережного и с дрона они наблюдали прибытие американцев. Вертолеты сели у въезда в Исту, рядом с кораблем, там самая пригодная для этого дела площадка. Приземлились, и начали высаживаться и выгружаться под слабый, моросящий дождичек. Форма у американцев коричнево-зелено-бурая, камуфляжный пиксельный рисунок. Последним появился «командос», забывший со своей солнечной Флориды снять солнцезащитные очки. И здесь раз – резко так под дождичком и снял, на холеном лице промелькнуло недовольство. В штаб примчался Гречишников и лисом подбежал к Суровину: - Разрешите доложить? Американцы прилетели. Палить будим? Или так: попугаем?

- Я не предупредил их! Со своей «феей» и омоложением забыл, - подумал Суровин, - сейчас, после нападения и похорон они произведут в Исте «фурор». А кто прибыл? Котики? Рейнджеры? Как они там, сука, делятся между собой и чем отличаются. Вот именно сейчас он прочувствовал «синдром самозванца», когда занимаешь должность к которой не прошел нужную подготовку и сформулировал приказ пространно, не вдаваясь в детали, которые не знал.

- Отставить палить и попугаем. Прибытие американской стороны согласовано штабом. Старшина Гречишников, лейтенант Щукин и Гофман доведите до рядовых эту информацию. С нашей стороны – минимально вступаем в контакт.

Американцы возле въезда в Исту выстроились в два ряда, так что прекрасно видно, что из оружия им позволили взять только пистолеты. Было бы хорошо, если б еще без патронов. Из наших «Крокодилов» вышли штабные офицеры во главе с Андреем Горбовским – полковником-связистом. Горбовский по мужской линии – поляк, по женской – и бабушка, и мать – русские. Давно и плотненько обрусевший поляк, перед эпидемией жил здесь же, на Урале, понятно, что никакие ограничения иностранцев в правах его не коснулись. Кроме того, он - потомственный военный. Под два метра ростом, довольно плотного телосложения, лицо по каким-то причинам изъедено шрамами то ли от подростковых угрей, то ли еще от какой-то болезни. Видок у него устрашающий. Друг генерала Серова. Особо близко они с Суровиным не общались и не пересекались.

Винты вертолетов остановились и вдруг из американского вертолета кто-то выпал при высадке. Последний появившийся оказался гражданским: в поношенных джинсах, рубахе в клетку и черной куртке нараспашку. Он достал из кармана куртки шапку, нацепил ее и поежился, вглядываясь по сторонам, потом что-то вспомнил и полез обратно в вертолет.

- Исполнять, я оповещу местных, - сказал он и набрал Подбережного. Градоначальник Исты видимо истощил на сегодня запас недовольства и известие о прибытие американцев принял спокойно, пообещав оповестить местных жителей. Это спокойствие должно было насторожить Суровина, но, к сожалению, не насторожило, если уж быть совсем точным, чуток насторожило и поскребло в глубине души, но как часто в мире пост апокалипсиса скребет интуиция? Она скребет с регулярностью через три вдоха и на каждое такое поскрябивание не хватит ни сел, ни времени стелить соломку. Сигнал получил – сигнал отправил в ведро, сигнал получил – опять в ведро. Даже в мирное время с возрастом обостряется мнительность, а в такое время, в какое живет Суровин – мнительный человек из дома не выйдет. Сигнал получил – в ведро. Именно так. Никогда не знаешь чужих мыслей и не примут ли они другой ход, отличный от тех, о каком тебе прошептала интуиция.

- Пятнадцать человек в «Мурке». Мурковцев всех рассредоточил по Исте, сорок семь Истовцев, в штабе остается на сейчас – двенадцать человек, я, Джек – спящий связист, - подумал Суровин, широко шагая дошел до него потряс за плечи и сказал: - Подъем!

Джек испуганно вздрогнул, отшатнулся и полез к личному, табельному оружию, шепнув:

- Камни?

- Отставить. Гости прибыли, разбуди рядового Миронова, приведите себя в порядок. Быстрей, давай. Просыпайся уже.

- Да. Просто ночь была ужасной, - разбито сказал рядовой Спэрроу и когда вставал, его шатнуло. Все-таки Джек не для войны был рожден, ни для армейской службы, ему бы в школу детей доброму и прекрасному учить – тут бы он оказался на своем месте.

- Ты как?, - решил проявить участие Суровин о чем скоро пожалел. В самом деле нужно же выбирать время, когда проявлять сочувствие. И это время ни тогда, то есть ни сейчас – когда сюда нагрянул командос с котико-ренджерами.

- Старлей обвинил меня в смерти брата, чуть не пристрелил, - грустно и со спокойным достоинством ответил Джек.

- Это - эмоции. Он поправится, думаю, будет жалеть о своем поступке.

- Хочется в это верить.

- Мне Юдин обрисовал ситуацию. Он увидел останки брата. Всё. К тебе и твоему происхождению это ни имеет никакого отношения. Себя на его место поставь, да?

- Он сказал то, что у него на душе было, - вопросительно посмотрел на него Джек, а командос всё ближе, уже подходит к импровизированному штабу, - как здесь стать своим?

- На Урале?, - улыбнулся Суровин, - не знаю. Я сам не знаю. Эти люди общаются с родными, со школьными друзьями, с одногруппниками, с коллегами. У них много выживших. У них свой круг общения, а тут появляется человек из других мест и они не знают его прошлое, его бэграунд и интуитивно отделяют от своих. Так будет везде, куда бы ты не поехал. У каждого места свой ритм: мне нравился ритм Питера: набережная, театр, в который я не ходил, кафе, в которые я еще не заглядывал, но приметил, а здесь другой ритм, прислушивайся к нему, старайся влиться, - сказал Суровин и посчитал это хорошим ответом и уже было решил заняться делом, как встретил настойчивый взгляд Джека. Ответ его не устроил. Такой ответ он и сам бы на скорую руку надиктовал.

- Твои дети здесь будут своими, - отрезал Суровин, - за дело.

Глаза Джека вспыхнули улыбкой, он, соглашаясь качнул головой, и отправился будить Миронова.

- Так. На чем я остановился тридцать десять человек, в штабе двенадцать, четырнадцать, двадцать один, - подумал Суровин, приказал, - Джек останешься возле станции, - вышел из штаба и приказал построить всех, кто находился возле штаба. Не по команде смирно. Это будет для них много, просто построение. Сам Суровин встал на углу и поставил перед собой своих соколов – Щукина и Гофмана, чтобы оставаться в тени. Начальник охраны секретной военной организации на таких встречах вообще не должен появляться, один разговор без свидетелей и уже подозрение.

Моросил дождик, через серые тучи робко проглядывали мутно-желтые солнечные лучи, ветер не спешно гнал запах влаги и сосняка из леса, зелень еще раскачивалась на задачу раскрасить это место сочными красками и только сосны скрашивали этот унылый, скорбный день. А еще дятел долбил дерево где-то вдалеке. Командос шел в окружении своих котиков и сиял обаянием власти и чужой, далекой жизнью и землей. Сиял жизнью, где никто не умирал после страшной эпидемии, ни голодал, ни тащился тысячи километров в товарном составе н6а Урал, ни ходил в туалет в этом самом вагоне и не отбивался от собак за кусок хлеба. Всего этого не было у командоса и это его красило, это дарило спокойствие его взгляду и уверенность походке, потому что пули его тоже не касались. Его подчиненные высокие, здоровые, накаченные, откормленные прямиком из тренировочного лагеря. Мужской силы через край. Суровин перевел взгляд на своих людей и первое что бросилось ему в глаза всплыло обещанием самому себе установить нормы по хлебу. Шесть лет лютой изоляции от всего мира, шесть лет тяжелой работы и легкого, но все же недоедания дают о себе знать не успевающей проходить после ночного сна усталостью.

Фантасты частенько пишут о встрече разных миров, вот здесь и сейчас происходило ровно тоже самое: встретились представители двух стран, по-разному переживших эпидемию и это так явственно, что хоть ножом снимай и на бутерброд намазывай.

По вооружению тоже интересно собраны. И тут поставим себе плюсик, по форме один-один, на Урале и запасы были и разгрузочные жилеты отшивается под Градоуральском хорошего качества, производство обуви в Челябинске, «заколоченный» завод заново открыли.

- М-4, - вспомнил Суровин, - Леха Большов, светлая ему память, говорил, что в игре у американцев М-4. И на вооружение. В оружии он хорошо разбирался.

Появление американской стороны в Исте после нападения камней и после похорон погибших людей странным образом не вызывало раздражения, по крайней мере ощутимо сильного, скорее легкое недоумение и интерес. Горбовской живо что-то говорил на английском, по доносившимся до Суровина словам, он понял, что тот описывает ночное нападение и в общем-то Иван уже собирался уходить поглубже в «сумрак», как Горбовский громко позвал:

- Полковник! Суровин! Подойдите, пожалуйста.

Иван не сдвинулся с места и подумал, что если он сейчас быстренько ретируется, то это будет выглядеть странно и еще надеялся, что этот связист уже сообразит что-нибудь головой и как-то сам выкрутится. Его бойцы, указателем куда надо двигаться смотрели на него. Щукин напрягся и вытянулся, готовый сгодиться за полковника, Виталя удивленно поправил форму и откашлялся как бы вытягивая время за яйца.

- Полковник, вас просят подойти, - сказал подошедший по приказу Горбовского рядовой с погонами связистов.

- Подойду, спрошу, что надо и незаметно в штаб: на втором этаже пережду, - принял решение Суровин, едва уловимо качнул головой, втянул пресс и отправился к стоящей возле угла здания полукольцом группе из своих и чужих на ходу размышляя, как приветствуют друг друга военные разных стран на учениях.

- Я точно не должен никому ничего отдавать, там хоть чужой маршал прибыл. Чисто гражданское приветствие, - определил он для себя.

Командос притягивает внимание. Среднего роста, поджарый, лет сорока. По наследству ему досталась фактура, при которой люди стареют медленно, благородно и красиво. У него серые глаза, внимательный взгляд – вот если Гречишников с ходу залетает с ясно читаемой мыслью: или сожру, или поимею, то командос остановится как в картинной галерее, присмотрится и с видом знатока, а он знаток, спросит себя: - Не желаете ли вы это сегодня сожрать, моя прелесть?

Он умеет говорить, он знает, что говорить и что думать, он чувствует пространство и людей, чувствует, где что колыхнулось и кто врет, это врожденный талант. А так как он тонко чувствует людей, то любит, умеет, практикует управление ими. Это тоже врожденное, только уже потребность. Некоторые называют такое бинго харизмой.

- Я знаю, как он думает, - прошептал внутренний лис Суровина, - а он не знает, но может догадываться. Он видел много лис и львов, и точно знает: лисы никогда не бывают сыты, им недоступно царственное насыщения льва, они его скорее презирают по природе своей.

- Разрешите представить. Полковник Иван Суровин – начальник охраны проекта «Раса». Генерал-майор сухопутных войск Стивен Лоутон.

Нельзя показывать эмоции. Разбирательства со своими – золотое правило и брака, и службы потом, когда чужих не будет рядом. И Суровин честно удержал лицо и холодно-раздраженно подумал:

- Что происходит?! Он меня сдал после слов «Здравствуйте».

Лоутон дружественно, но так чтобы не сильно уж дружественно – опираясь на богатый опыт отмерил нужную, подобающую русскому полковнику дружественность, слегка кивнул, снял перчатку и неожиданно подал руку для рукопожатия. Думал ли Иван еще утром, когда хоронил русских парней, что будет жать руку американскому генералу? Нет, конечно. Потому что вообще не склонен думать о незначительных, невероятных и ненужных вещах в отличии от детей и увлекающихся людей. Если коротко по существу: руку жать не хотелось. Это вылилось в короткое, укладывающееся в рамки приличия замешательство. В конце концов это просто рука, а упрямство привлечет внимание, еще больше внимания, хотя казалось бы куда уже больше, не хватает подсветки и камер с журналистами и он едва отправил руку в нужном направлении, как кто-то выскочил из-за его спины и пожал руку генерала вместо него!

Этой тенью оказался Подбережный и своей металлической рукой без перчатки, значит, сжал генеральскую руку. У Лоутона глаза в один момент расширились сами собой, такими реакциями он управлять не может, как не может ни один другой человек, к щекам от удивления прилила кровь, но реноме держал стойко. Штабные тоже удивились виду градоначальника Исты, который явился на встречу в старинной шинели, поэтому не сразу оценили все оттенки рукопожатия.

- Какие гости! Ты только посмотри! Добро пожаловать! Вэлком! Хлеба, соли нет. Дефицит, но котлет к вечеру нажарим. С прошлогодними мухами! Ха-ха! Не переводи последнее, - и энергично трясет генеральскую руку. Трясет, и полковник уже скоро услышит, как ломаются косточки на ладони. А это наипротивнейшие переломы, потому что человек активно использует кисть и с трудом обеспечивает руке покой, необходимый для заживления костей. Бабуля, правда, была постарше генерала, когда неудачно упала на лед, ладьевидную кость сломала, и года два Иван практиковался в чистке картофеля. Ей было больно совершать подобные действия. Не чистить генералу картошку, не чистить: эти двое схлестнулись недобрым взглядом. Подбережный не щадил, давил. Лоутон выпучил глаза, сжал зубы, покраснел, как рак, но не ни звука поражения не издал! Надо признать: толику уважения за стойкость заслуживает, не за красивые глаза звание получил. Горбовский с офицерами еще пару моментов ничего не понимали, переводили взгляд с одного на другого рукопожателя, если такое слово вообще существует в русском языке, если нет, то пусть пока будет.

- Витя, хватит, - сдержанно-корректно шепнул Иван.

- Что говоришь? Как не рад? Рад! Знаешь, как давно его ждал? Огого, с самого купира. Все хотел хоть одного амерского хенерала поблагодарить за нашу жизнь.

- Витя!, - прикрикнул Суровин, когда у генерала зрачки куда-то наверх поползли.

- Пошел вон!, - взревел разглядевший руку градоначальника Горбовский и ополчился на Суровина, - это что за эмигрант из прошлого?

Витек отпустил генеральскую руку. Рука осталась на месте, на коже быстро проявились синяки и можно не сомневаться, парочка сломанных косточек имеется. У Лоутона зрачки вернулись на место, он сделал несколько быстрых вдохов-выдохов, потом медленно выдохнул и пристально посмотрел на Суровина. Пристально и с интересом. Человек, сломавший ему руку как будто вовсе и не стоял тут неподалеку.

Дождь кончился, на небе, сквозь быстро расползающиеся восвояси, тучи, пробились солнечные лучи. Лоутон дернулся было достать из кармана очки. От этого всем присутствующим стало «больно», потому что должно быть очень неприятно что-то делать рукой со с только что сломанной костью. Дернулся правой рукой. Решил не рисковать и достал очки левой.

- Местные жители. Мы разберемся, - по-английски извиняющимся тоном сказал Горбовский, а Лоутон жестом остановил своих людей было дернувших к Подбережному.

- Витя. Иди. Пожалуйста, уйди, - шепнул Иван пока Горбовский аккуратно встал между генералом и градоначальником в шинели.

- Где ты устроил штаб?, - чуть повернув голову, спросил полковник Горбовский.

- В магазине. Старшина, выдели двоих. Проводите прибывших к штабу.

И закрутилось, завертелось. Лоутон осторожно прижимал поломанную ладонь к телу и старался ею сильно не раскачивать при ходьбе, очевидно испытывая сильную боль. Он со своими людьми и штабными офицерами направился к штабу.

- Ты кто такой, я спросил?, - толкнул Горбовский Подбережного в плечо и тут понял, что плечико то тоже жесткое.

- Градоначальник Исты. А что?, - с вызовом сказал Витя и попятился на полковника связи.

- Сгною!, - литературно вспылил Горбовский.

Витя усмехнулся, сплюнул и пообещал: - Найду и на вилы посажу. Ты мне не тыкай. И не пугай. Пуганные, понял.

- Это рядовой в запасе Виктор Подбережный. Отправлен в запас после потери руки, недавно получил протез отличного качества, отечественный. Хвала нашей медицине, - сказал Иван и добавил, - иди, Витя. ИДИ! Я приказал накормить людей горячим. Займись этим делом УЖЕ.

Пободавшись еще немного взглядом, Подбережный резко развернулся на каблуках фарцовых сапог и пошел, организовывать горячее на ужин. А солнце залило Исту, начало прогревать намокшую от дождя землю, так что скоро запарит легким туманом от резкого перепада температур. Горбовский отошел на пару шагов назад, глотнул из фляги, задумчиво посмотрел вслед уходящему оппоненту и уже чуть более спокойно, но как-то совсем недобро обратился к Ивану: - Это твоя недоработка! Иста сейчас под твоим командованием и он знает: при тебе можно не соблюдать правила! Не уважать власть и закон! Суровин, ты занимаешься суррогатами, вот и занимайся ими. Тебе приказали встретить, и только. Всё остальное не твоё дело. Понимаешь?

- Я и встретил. И постарался избежать ненужных контактов, - сдержанно парировал Иван, выбрав волну, на которой это не звучало жалко и как оправдание.

- Думаешь, самый умный?!, - резко обернулся Горбовский и подошел ближе, - а я говорил Серову: рано тебе новые погоны. Не тянешь ты.

- Я не просил, - парировал Иван, - а Подбережного не трогай. Он с честью исполнил долг на военной службе, несет на гражданской и воспитывает троих детей. Сломал и сломал – заживет. Рука – не шея. С шеей было бы сложнее. Извинишься, скажешь рука новая, не рассчитал человек своих сил и забудем, потому что у них генералов еще много, и у каждого по две руки, а у нас Подбережных уже мало.

- …, - то ли фыркнул, то ли усмехнулся Горбовский, понимая, что дальше продолжать в такой манере разговор чревато. Дальше уже другой разговор между ними мог начаться и потом может быть неудобно.

- Мы едва справляемся, мы еле тянем, но эти точно не помогут, - сказал Суровин.

- Суррогаты. Остальное штаб решит, - сухо парировал Горбовский и можно сказать, что на этом они договорились.

Тут с ними поравнялся американский гражданский из американского вертолета. Он, когда вернулся в вертолет, задержался там, а когда вылезал снова упал из него. Из вертолета он прихватил забытый коричневый рюкзак. Вышел, осознал, что отбился от своих и побежал догонять, а пробегая мимо Ивана и Горбовского вдруг резко остановился и уставился на Ивана. В глазах вспыхнул восторг. Видок у гражданского потрепанный и забавный, как у какого-нибудь непризнанного гения из старого, в целом доброго фильма. Волосы растрепаны, джинсы порваны, синяя футболка с каким-то белым зданием и американским флагом сильно поношена, куртка мятая и просит водных процедур. На шее у него цепочка с перьями, стеклышками и бусинами, словно он только вернулся от шамана. Кожа сильно загорелая, глубокие морщинки вокруг серых глаз выдают в нем улыбчивого человека, ни разу не купившего крем от загара.

- Ты тоже такой же как я. Избранный! Я видел тебя во сне!, - с восторгом воскликнул он на английском и потрогал Суровина за руку, - Скажи им! Скажи, что всё это правда!

- Они зачем-то этого чудика прихватили с собой. Он говорит, что общался с духом Земли, и якобы дух Земли просил людей о помощи в борьбе с купиром, - сказал Андрей по-русски и продолжил, - утверждает, что после этой встречи приобрел сверхспособности: мол, может не спать по несколько ночей, почти не ест и не гадит. Других способностей нет.

- Hi. Welcome to Russia, - сказал Иван и аккуратно отодвинул его руку.

- Хай, хай, - сверкая глазами, повторился гражданский, снова вцепился в руку Суровина и принялся энергично трясти, имитируя рукопожатие, хотя тряс его за запястье. К счастью, рука у гражданского совершенно обычная.

- За своего тебя принял, - усмехнулся Горбовский и добавил, - Приведи форму в порядок: пришей уже погоны. Армия – это дисциплина и порядок, - и, решив, что воспитательно-дисциплинарный разговор окончен, пошел следом за остальными в компании ждущих его двух офицеров, а чудик увязался за Иваном.

- Меня зовут Робин Уильямс. Я – учитель литературы из Пенсильвании. У меня двое детишек и жена – тоже учитель. Я не военный, мне не зачем обманывать. Это так, к слову. А тебя как зовут?, - добродушно протараторил он.

- Суровин, Иван, - коротко ответил Суровин, выдвинувшись к входу. За ним последовал взвод Исты и чудик не отставал, надеясь приобрести, если не друга, то единомышленника. Иван же решил открыто не показывать свою заинтересованность в этом интереснейшем объекте с интереснейшим совпадением.

- Так значит, дух Земли говорил с тобой?, - спросил на ломанном английском Иван, любуясь солнечным светом, залившим Исту. А то всё мрак да сумерки.

- Нет. Да. Я понимаю, что это кажется странным, мне не нравится выглядеть странным. Но это правда! И я понимаю. Да. Мне вообще никто не верил, пока я не предложил провести эксперимент: запереть меня на месяц под камерами: и вот за это время я съел дважды миску бульона и выпил литра три воды. Клянусь, иногда мне кажется, что я воду поглощаю из воздуха. Иван, ты должен поверить: у нас двоих особая миссия.

- Какая же?, - стараясь сохранять нейтральность, спросил Суровин.

- Объединить человечество: быть людьми. Понимаешь?

Суровин промолчал: послание он понял иначе, совсем иначе. Робби видит это как во «Властелине колец»: толпой соберёмся и пойдем в Мордер против толпы грязных, злобных орков. И там будем биться пока не победим. А где гарантии? Там и орков-то нет. Только фиолетовая каменная долина. Как он с долиной биться собрался всем человечеством?

- Почему ты молчишь? Не веришь мне?, - с досадой воскликнул чудик, привлекая внимание Гофмана и остальных его спутников.

Иван промолчал. Робби слишком тороплив и болтлив, своих мыслей не слышно, он не успел собрать их в кучку, рассмотреть и расставить по полочкам. Только после всех этих действий можно сделать какие-то первые выводы. Понятное дело, что он не завалится вместе с этим чудом в штаб и не будет там с блестящими от восторга и озарения глазами рассказывать о встрече с душой мира. Такое даже представить страшно стыдно. Где доказательства? Где подпись и письменные свидетельства души мира? Им никто не поверит, сначала поднимут обоих на смех, а потом его выставят…впрочем, это совсем другая история и она не случится.

- Может, не любишь американцев?! Но это знаешь ли не причина отказаться от спасения мира. Да: не причина не спасти мир (так это переводилось на русский). Как в России говорят: на зло маме уши отморожу, - и заразительно улыбнулся, - Серов так сказал. Смешно. Вы же не хотите выглядеть смешно. Паблутти проводил тайные опыты: мы пострадали так же, как все остальные страны.

- Вы разнесли Европу, - напомнил Суровин.

- Военные силы пытались остановить эпидемию, хотя лично я считаю эти действия ужасными. Тогда никто не знал, что американцы привиты от купира, а в Европе против вакцины Сура-10 нашлось много противников, так что они быстро заражались и превращались в камней. Наши сердца скорбят о наших друзьях, - слезно закончил он и приложил руку к сердцу.

- Божечки ты мой! Что делать с таким врагом понятно, что ждать от такого друга неизвестно. Одних разбомбили и к нам прилетели дружить. Можешь не продолжать, - подумал Суровин.

- Да, закроем эту тяжелую тему. Согласен, - вздохнул Робин и выдал вердикт, - Не долюбливаешь американцев.

- Почему же не люблю? У меня жена американка.

- Ха! Ха! Это такой суровый юмор?, - ответил Уильямс и воскликнул, - что серьезно? Американка? Это знак!!!, - и еще что-то быстрое и неразборчивое добавил. Непереводимая игра слов: вве ффе э и куча существительных.

- Что ты от меня хочешь?, - спросил Суровин, решив пока от него избавиться. Надо же работать. В чем суть послания от американского гражданского? Пусть как-то сформулирует.

- Как? Разве дух Земли не предупреждал о моем появлении.

- Нет.

- Ты должен мне поверить: наша встреча не случайность.

- Господин или мистер…Робин, твои действия смахивают на попытку вербовки. Под соусом «во имя человечества» можно много чего попросить. Конкретно, что ты хочешь?

- Не знаю. Но думаю, скоро станет ясно.

- Ну его! Может правда просто псих!, - в сердцах подумал Иван и, ничего не ответив, пошел дальше, а Уильямс за ним, тоже помолчал, «отпил» решительности и продолжил: - Это очень серьезно! От нас зависит судьба целого мира! Клянусь, я не вру тебе: я говорил с душой Мира…, - и так он трындел о своем пока они не дошли до двери штаба. Иван много чего мог сказать, чтобы сбавить энтузиазм по поводу возможного единения человечества и высказать всё, что он об этой идее думает, но решил попридержать коней. Надо послушать об его опыте встречи с неизвестным. Это, в общем-то, правильно, что Она не стала рисковать и искать связи только с одним человеком. Чем больше попыток, тем выше шанс нарваться на сообразительного индивида. Суровин же, со своей стороны, не может прямо заявить о встрече с душой мира: потому что учитель в любой стране еще может выглядеть чудиком, а высокопоставленный офицер на стратегическом объекте чудиком никак быть не может. Поэтому Робин пусть болтается рядом пока американцы здесь, всё равно его слова никто всерьез не принимает.

Вдруг со стороны главного въезда в Исту выбежала лиса. Он неслась, не разбирая дороги, не обращая внимание на людей, пролетела мимо них пулей, а из штаба выбежал Костя Юдин и протароторил: - Щукин. Лейтенант. Просит срочно подойти. Вас!

Глава 9

Лейтенант Щукин вывел изображение на экран планшета и положил на стол. Над планшетом склонились штабные и генерал Лоутон. Склад магазина не вмещал всех желающих, и взвод Исты по приказу передислоцировался наружу, где заметно потеплело и посветлело. Иван подошел к столу и увидел съемку в живую.

- О, май гат!, - в полной тишине воскликнул Робин, - купир добрался до животных! Нам конец! Если всё живое заразится…

- Помолчи, - приказал Лоутон и болезненно поморщился.

На экране медленно шло нечто сильно похожее на медведя. Только больше, сильно больше. Оно активно пользовалось задними лапами, вставало на них и перебегало какой-то расстояние на двух конечностях, а еще активно пользовалось передними лапами, чтобы прочистить путь и сломать всё, мешающее продвижению. По манере передвижения это напоминало гориллу. Серая шкура переливается каменным блеском, при движении окаменевшая шкура звенит и брякает.

- Купир давно добрался до медведей. Его интерес понятен: следуя логике сильного, он подмял под себя самого крупного земного хищника. Только теперь вирус искусственно усилен человеческими паттернами мышления. Это умное существо, умнее обычного медведя. Купир поменял его физиологию и все био-химические процессы в теле животного. У медведей большой ареал обитания: эту особь необходимо устранить, иначе он заразит остальных медведей на территории Урала, России, соседних стран. Это будет временная передышка, купир будет искать особи на своих территориях, если уже не нашел, - сказал Лоутон, оглядел присутствующих, задержал взгляд на Суровине и продолжил в полной тишине, потому что слушали его внимательно, - где-то неподалеку вы можете обнаружить аналоги коконов. Подобные случаи были в Штатах, Канаде и в странах Азии. Отработать артиллерией со средним калибром, потом зачистить…, - он дал указание одному из своих подчиненных и добавил, - вам передадут данные эффективного химического состава. Только не заливайте их кислотой и растворителем, особенно при близком контакте – люди могут пострадать. Все работы на максимально удаленном расстоянии. Вам также передадут съемки ликвидации коконов и их классификацию. Надеюсь, это поможет вам зачистить территорию без потерь, - выдержал паузу Лоутон, чтобы переводчик закончил переводить, и прошелся вокруг интерактивной карты на гибком экране, привезенную штабными связистами. На карте отображалась Иста, Морок, другие соседние населенные пункты и красной, пульсирующей точкой отмечено место нахождения коконов. Лоутон едва заметно поморщился от боли в руке и эффектно пользуясь моментом выдал: - Сми́тсоновский институ́т утверждает, что шесть лет назад состоялась далеко не первая атака купир на человечество: например, его мутация без помощи человека называется вич/спид. Есть мнение, что доктор Паблутти взял купир из пещер Йеллоустона. Это так. Он взял чистый купир, но все вирусы построены на чистом купире, в том числе те, что циркулируют в странах Африки. Всякий вирус – мутировавший и ослабленный купир. Он не может себя активно проявлять на территориях с высокой среднегодовой температурой: мы это наблюдаем в штатах: в «холодных» штатах, например, на Аляске коконов и экспериментов с живой природой на восемьдесят процентов больше, чем в «теплых». Купир мог ударить в любом регионе нашей планеты, поэтому и действовать мы должны вместе. Только совместные действия могут дать нам шанс на полную победу или построение такого мира, где люди могут жить по соседству с купиром. В рамках договоренностей о противодействии общей угрозе с генералом Серовым нам бы хотелось посмотреть в действии ваше особое оружие, - с особой интонацией сказал Лоутон и уставился на Горбовского, а тот в свою очередь на Суровина и тогда Ивана озарило с какой целью американцы перлись с солнечных берегов в неприветливый край Уральских лесов! Не для помощи же в самом деле! Такую наивную мысль даже его Аня оспорит, решив, что «очень долго ехать надо». Суррогатов им хочется посмотреть!

И отрицательно качнул головой, потому что пока не получит приказ лично от Серова никому и ничего показывать не будет, но линия-то понятна: генерал Серов резко изменил позицию. Буквально вывернул на встречную для разворота на скорости двести шестьдесят и у этого разворота должна быть веская причина. И хотя он пока ее не знает, по визгу колес можно догадаться: причина ему очень не понравится.

Горбовский оказался в щекотливом положении: он и гостей сюда притащил, потому что знал, что Суровин для подкрепления привлек в Исту суррогатов. В его голове все ровненько получалось: Серов отмашку дал, он их привез, а буквально десять минут назад признал, что суррогаты Суровина. Он как связист не связал два «проводка». Его промах, как хочет пусть теперь и крутится.

- Договоренности о противодействии есть, но в конкретном случае, - не спеша, подбирая слова сказал Горбовский и, приняв решение, продолжил уже более уверенно, - справимся человеческим ресурсом.

- То есть, нет?, - разочарованно спросил Лоутон, дернулся вперед и снова поморщился от боли.

- Не сегодня, - подтвердил полковник связи.

- Ну что ж. Человеческим так человеческим, - колко глянул на Суровина Лоутон, - у нас еще будет время. Или не будет? Привычный мир рушится чрезвычайно быстрыми темпами, а мы все не можем между собой договориться о простом обмене опытом и наработок.

И в глазах Горбовского промелькнуло сомнение, за которое Лоутон цепко ухватился цепкими словами.

- Отбросьте сомнения: купир пробил защиту Урала. Вы уже не сможете жить прежней жизнью: у китайцев не было этих шести спокойных лет. Вы сами видели и не раз их убежища и обнесенные стеной города. Это ваша завтрашняя реальность: коконы будет буквально за ночь вырастать среди человеческих городов. Пришло время решительных действий. Мы же не передать просим, а только показать.

- Набери Серова по второй, - приказал Горбовский своему адъютанту и тот достал телефон из жилета и стал нажимать там на свои кнопочки, потому что телефон большой – с полторы ладони- и кнопочный, как будто ручной сборки.

- У Горбовского есть личный телефон Серова, и у Жоры есть. Только телефон обычный, китайской сборки, - заметил Суровин.

- О чем речь?, - шепнул Робин, - у вас есть какое-то тайное оружие?

От детской наивности учителя литературы у Ивана выражение лица стало не менее удивленным, чем у Гофмана, что тот без слов понял и вздохнул: - Опять военная тайна. Но ведь тайны делу не помогут. Нужно раскрыть все карты и думать, как действовать. Нужен хороший план. Это последняя попытка человечества выжить…, - и бу-бу-бу в таком роде.

- О! Он не один! Второй мутант – купир медведиус, - донесся полный непонятного энтузиазма голос Гофмана, и он вывел на планшет перекресток возле Морока. Второй такой же мутант медведя притащил к «цветам» тело собаки. Нес он его одной лапой, прижимая к себе, передвигался на задних конечностях. Мутант швырнул едва живую дворнягу к «цветам» и от тех поползли, поползли канатики. Доползли и прямо на глазах «изумленной публики» окутали поскуливающего пса и подтащили ближе к основному «цветнику» и на этом пока взяли перерыв, а мутант развернулся и походкой гориллы вернулся в лес.

- Уже двое, - обреченно сказал Робин, - вы должны признать, это делают уже не американцы.

- Какая-то каша в башке учителя, - подумал Иван, когда Горбовскому подали телефон, и он большими шагами поспешил к выходу.

- А ведь мы заочно знакомы, - вдруг заявил Лоутон и кивнул своему подручному. Тот что-то потыкал в своем планшете и положил его на стол. Как раз на том моменте, когда Иван в Пермском театре спрашивал у Джека, как переводится последнее слово.

- Это видео попало к нам случайно, - подстраховался Лоутон.

- Там люди погибли.

- Люди всегда погибают, - сказал на английском Лоутон.

- Так вы успокаиваете совесть?, - сказал Суровин и подумал, - жаль, что Подбережный тебе только руку сломал. Надо было голову.

- На этой планете нет существа более мерзкого, чем человек. Все претензии к производителю. Но ты неправильно понял: вооруженные силы не имеют к этой вылазке и похищению людей никакого отношения.

- Что происходит?, - спросил штабной офицер в звании капитана, которого Иван знал, поскольку постольку, а со стола исчез планшет.

- Очевидно, ваш офицер не хочет идти на контакт, - парировал Лоутон, - мы были к этому готовы. Всё в порядке. Значит,…полковник Суровин руководит полуфабрикатами?

- Суррогатами, - чуть не вырвалось у Ивана, и он ответил вслух вопросом на вопрос, - каменные «цветы» есть на территории штатов?

- Выводим по мере появления.

- Они выглядят, как люди и может даже поблизости есть, - взглянул в окно Лоутон, где как раз стояли суррогаты и сложно по горящему любопытством взгляду определить, понял он или нет, что не ошибся. Тут он снова задел руку о столешницу и поморщился от боли, а переводчик сказал, что скоро прибудет помощь. Суровин было хотел уточнить, что подразумевается под помощью, как вернулся Горбовский, на ходу отдал телефон адъютанту и сообщил: - На сегодня операция с суррогатами не одобрена, вы увидите их в деле в ближайшие двое суток. О месте и времени сообщат отдельно. Доставай карту.

Его адъютант достал из курьерской сумки еще одну карту: раскатал по столу и над ней появилось голографическое изображение Уральских гор, потом он ввел новые данные через планшет и изображение сменилось: появилась Иста, Морок, дороги. Виталя продиктовал координаты нахождения мутантов и их фигуры появились на карте. Зажужжали, запиликали связисты и наводчики, завертелась привычными, отработанными фразами и кодировками вся эта служба.

- Приказываю: ликвидировать мутировавших животных, - приказал Горбовский и скоро «медведей» атаковали квадракоптеры, несущие гранаты. Скорость у мутантов нечеловеческая, и не медвежья. На такой скорости атака не имела успеха: гранаты падали и взрывались позади животных. Артиллерия в такой ситуация тоже сомнительный вариант. По связи прорывались переговоры наводчиков: три –пять. Стоп! Сытый! Запрос! В ноль! Запрос. Стоп. Три-пять-три. Слепой: левее держись. Огонь. Мимо. Сытый догнал. Запрос. Стоп.

В Исту прибыл еще один вертолет. На борту имелся врач и довольно просто определить, кому потребовалась срочная врачебная помощь. Суровин то и дело ловил на себе внимательный, тяжелый взгляд Лоутона и если первое впечатление не оставило какого-то определенного мнения о генерале: ни резко плохого, ни однозначно хорошего, то теперь он вспомнил об одном человеке с таким же непомерно тяжелом взглядом. О докторе Пите из Питерской больницы номер пять, хирургическое отделение. У Суровина тогда был заказ на поставку мебели главврачу и заму: не то, чтобы кресла по индивидуальному заказу из премиум материалов, но хорошая мебель. Фирму Суровина выбрали по отзывам и помогли выиграть аукцион без всяких откатов: нужна была добротная мебель. А отзыв о нем оставила секретарша Ксения Владимировна – соседка по площадке, она потом и рассказала об этом враче. В общем, привезли мебель, собирают – работы немного, по времени не жмут. Напарник Ивана вышел в коридор за столом и нашел две ножки стола разломанными. По виду «травмы» нанесены молотком. По камерам оказалось, что нанести их мог только анестезиолог Пита, хотя сам акт вандализма на запись не попал, у персонала подозрения не вызвали удивления. Доктор Пита в тридцать пять с хвостиком на ветрах амбиций и карьеризма сильно поднялся по карьерной лестнице – поставили его даже исполняющим обязанности главврача, а потом жуткий скандал случился: не умел он с пациентами разговаривать: заносчивый, высокомерный. Одной пациентке предварительно назначил общую анестезию, а уже в операционной выбрал местную. Та в слезы, говорит: я морально не готова, что буду в сознании, а меня режут. Операция сорвалась. Зам главного врача хоть и ниже по должности, а дяденька в годах, резко высказался по этому поводу и обещал написать о неподобающем поведении коллеги, и когда через день операция состоялась, обозленный доктор подговорил медсестру плотнее прижать маску к лицу пациентки и подал лекарство, когда она уже начала задыхаться от недостатка кислорода. Когда после операции девушка начала приходить в сознание, склонился над ней и победно заявил:

- Надо было выбирать местную анестезию.

На беспомощном человеке отыгрался. А девчонка возьми и позвони телевизионщикам, а они возьми и сними репортаж. Шуму было много, но суд признал доктора невиновным: доказать ничего не удалось, тем не менее репутация оказалась подмоченной, Питу снова поставили простым анестезиологом. Нигилист и карьерист, поглощенный амбициями не смог стерпеть новый стол в бывшем своем кабинете и сломал две ножки заранее принесенным из дома молотком. Это не порыв, это продуманный, навеянный чувством не признанности поступок.

Вот такого человека напомнил генерал Стивен Лоутон. У черного входа в магазин послышался разговор на повышенных тонах.

- Сдай оружие!, - кричал старшина Гречишников, а в ответ ему что-то по-русски.

- Лейтенант Щукин разберитесь, в чем дело, - приказал Иван.

Мужчина лет тридцати в серо-бурой форме с красным крестом на рукаве и белым чемоданчиком проскочил мимо Сани и спросил: - Кому нужна моя помощь?

По связи послышался взрывы гранат и эмоциональный выкрик: - Сука! Проворный! Давай в ряд по три. Окружайте его! Мелехин! Молот! Тридцать два!

Полковник Горбовский щадя достоинство Лоутона, выделил для медицинского осмотра каморку, где генералу наложили марлевый гипс. Зафиксировали ладонь.

Вместе с доктором в Исту прилетели двое подкаченных, загорелых рядовых, определенно выделяющихся среди остальных не только подкаченным торсом, но и дерзостью и наличием приличного арсенала боевого оружия. Один из них Ник(олай) Магацюк по прозвищу Мага разговаривал на русском с сильным украинским акцентом и заявил, что они – личная охрана генерала Лоутона, и он, Мага, предупреждал генерала, что с русскими надо держать оружие на готове: веры русским нет, поэтому «рыжий» должен прямо сейчас впечататься в стену и освободить дорогу.

Саня Щукин – человек не конфликтный и спокойным тоном повторил приказ: оставить оружие у входа.

- ТЫ что не понял? Мы – личная охрана генерала!, - тоже продублировал информацию Мага.

- Ты только говоришь на русском? Понимать – не понимаешь?, - прохладно парировал Щукин, и удивился когда к его лбу украинец приставил ствол. И взвод Исты удивился, потому что отвык от мысли, что стрелять нужно не в камней, а в человека, но тоже достал и привел в боевую готовность оружие. Следом удивился украинец, приподнял бровь и поморщился, потому что он – личный охранник генерала Лоутона и раньше этого было достаточно, чтобы решить любой вопрос.

Все удивились такому повороту, ломающему только что возведенные переменные. Американец на родном языке сказал напарнику: - Парни серьезно настроены, - и Мага, выдержав небольшую паузу, отпустил оружие, протянул Щукину и с угрозой добавил: - Я запомнил.

Саня перебрал в голове возможные варианты ответов и выбрал излюбленный вариант Суровина промолчать, но тоже запомнить: от этого типа можно ждать неприятностей. Охрана зашла в штаб, пошмыгала носом и с видом сфинкса встала у стены. Непрекращающиеся попытки нейтрализовать мутантов не приводили к успеху, а надо сказать в условиях мира пост апокалипсис боеприпасы приходится считать со скупостью и бережливостью. Ресурсы теперь жестко ограничены: если сам не создашь, то никто и не продаст, и не даст несмотря ни на какие хорошие отношения до купира. Взрываются, взрываются трудочасы, металлы, электроэнергия.

- Второй изменил направление, взял курс на Исту, - сказал Гофман, - первый тоже. Второй подойдет к Исте на такой скорости минут через двадцать, первый минут через тридцать- тридцать пять.

- Купир хочет человечины, - озвучил Горбовский, - как командующий операцией по ликвидации мутантов приказываю один взвод рассредоточить по периметру населенного пункта для защиты гражданских, второй взвод направить на встречу мутантам и ликвидировать их.

И тут уже загипсованный Лоутон предложил ликвидировать мутировавших медведей совместными усилиями. Его раненную руку зафиксировали, поверх фиксирующей повязки натянули потрескавшуюся от чрезмерного большого для нее размера перчатку с отрезанными пальцами. Горбовский не ожидал подобного предложения, и не испытал восторга, что по нему было заметно и все-таки дал добро.

Гофман с Джеком остались связистами в штабе. Щукин и Гречишников поставлены офицерами двух групп. Проблематично обеспечить скоординированность действий с американцами, в виду языкового барьера и отсутствия совместных учений, поэтому решили, что они пойдут самостоятельно на небольшом расстоянии от русских. Только подойдя к воротам Исты, к кораблю, Иван заметил, что за ними увязался Робин. Идет бодрым шагом, замедляется, что-то рассматривает, потом нагоняет. Он нагнал Суровина и с ходу начал тараторить на своем родном языке, а у Ивана мысли в сторону предстоящей операции работают, так что он первые предложения не понял от слова совсем. Уловив это Робби помедленнее попросил разрешения пойти с русскими, и, судя по бодрому настроению ощущает себя героем какого-нибудь «Джуманджи», где всё, конечно, серьезно, но так как рейтинг фильма плюс шесть вряд ли случится «кровавая баня». Позитивный, как Джек в прошлом году.

По-хорошему для выполнения боевой задачи гражданский – нежелательное лицо, но если взглянуть на задачу более масштабно, то нужное лицо. Нужно «прощупать» может ли он менять погоду, как Аня.

- Ду ю лайк Раша?, - спросил Иван.

- Да, - открыто ответил американец и так как хотел развивать мысль о необходимости объединения человечества, не стал заморачиваться о возможной причине вопроса.

- А погода?

- Отличная, все в порядке. А ты умеешь управлять погодой? Было бы удобно, - сказал Робин и посмеялся над собственной шуткой.

- А снег бы ты хотел увидеть?

- Ааа…в Пенсильвании снежные зимы. Я бы хотел спасти людей. Почему ты задаешь такие странные вопросы?

- Отвечай односложно, - приказал Суровин.

Робби сделал вид, что задумался и ответил: - Нет, не хочу снега. Знаешь, Иван, я много путешествую – у жены хорошая работа, просто отличная работа, так вот мы были во многих местах и я заметил, что природа может иметь разную энергию, и по-разному влиять на людей, а люди при этом, что удивительно везде примерно одинаковые. Одинаково несчастны, если быть точнее. Это поразительно на самом деле: везде одинаковые. Мы слишком похожи, чтобы быть разными: те же проблемы, эмоции, заботы в целом понятны, куда бы ты не приехал везде примерно одно и тоже.

- На Гавайях живут самые счастливые люди в мире. Я был уверен. Невозможно жить на Гавайях несчастным. И что же? Там люди такие же, как в Пенсильвании. А вот отличия…ммм…как объяснить: везде повторяются. Само общество сегментировано и стремится быть сегментированным. В одних странах это называется касты, в других сословия или прослойка общества. Жесткая сегментация социальных ролей имеется у насекомых: трутень не станет рабочей пчелой, а вот бета в стае может стать альфой. Какая бы благополучная страна не была, везде есть преступники и ученые, ублюдки и альтруисты, обычные граждане и тот, кто рвется к власти любой ценой. Убей одного диктатора, родится другой. Цифры меняются, сегментация остается. Коммунизм стремился выровнять общество, избавившись от сегментации. Я восхищен самой идеей равенства. Это уникальный опыт для человечества, великая гуманная идея. В формуле: от каждого по способностям, каждому по потребностям заложена ошибка. Увы, Иван. Возможности ограничены, потребности – нет. Будут воровать: формула позволяет. Человек изнутри стремится к сегментации, абсолютное равенство невозможно, в этом плане налог по прогрессивной ставке – самое лучшее, что придумало человечество. Да, пока лучше ничего не нашел.

- Китайцы удачно строили коммунизм, - парировал Иван, старательно выловив из этого потока мыслей зерно.

- И не построили. Не стоит расстраиваться: это невозможно, нужно помягче, помягче к людям. Да.

- Можно подумать вы демократию построили.

- Мне нравится твое чувство юмора!, - улыбнулся Робин и возле глаз собрались морщинки выдавая, что они часто так собираются, потому что хозяин лица любит улыбаться, - ты похоже умный человек широких взглядов. Сразу так и не скажешь: военный, а умн…ладно, на чем я остановился.

- Сегментация, - сухо напомнил Суровин, - Америка просегментировала весь мир. По твоей теории фашизм не истребим.

- Увы. Мне самому жаль, сколько не сжигай ведьм, они будут рождаться снова, потому что нужны. Но есть и хорошая новость: можно не переживать из-за мирового правительства, они такие же болваны, как все остальные люди. Переживать не о чем: нами правит разум, и он сделает, как ему надо. А ему будет без нас скучно. Хочешь жвачку?

- Нет.

- А сигареты? Я взял сигареты и кока-колу. У вас сейчас такого точно нет, - он начал снимать рюкзак.

- Отставить. Это лишнее.

- Без обмана. Ладно, позже, как «медведей» подстрелим. Если медвежий купир не удастся остановить, скорее всего, межвидовая разница не будет препятствием для распространения. Медведи вымрут на всей планете, разве что кроме белых. Их место займет другой хищник.

- Волки.

- Кайоты. Да, и волки. Я много думал о красоте. Понятие красоты есть только у людей: красоты и уродства. Ни у кого из высших животных нет красоты и поэтому они не знают уродства. И знаешь, я думаю, это качество определило нашу цивилизацию: ради красоты мы создали мусор. Мы не вписаны в природу, нам мало ее. И должен быть от красоты такой жирный, огромнейший плюс. Бог с ним с разумом, сначала нужно разобраться зачем людям все-таки нужна красота.

- Стоп! Подожди! Да!, - перебил Суровин, услышав по рации голос Гофмана, который сообщил, что они «потеряли» мутантов. Их больше не видят.

- Где их видели в последний раз?, - спросил Иван.

- Второй потерялся в зарослях…

- Каких заросли, Виталя? У нас весенний Урал!

- Высохшая малина, возле трех пней, - прожив здесь несколько лет, Гофман ориентировался в местности и, конечно, Иван тоже сообразил о каком месте идет речь.

- Он вошел в заросли и пропал. Сосновый лес, низко не подлетишь, пока не визуализируется. Первый придет от домика лесника.

От ворот Исты они прошли менее километра и здесь на дороге разделились. За первым мутантом пошли охотиться Щукин со старшиной Гречишниковым, вторую группу Суровин решил вести сам, и свернул с дороги в лес налево. Американцы двигались по правую руку от русских под руководством Магацюка и его напарника, что само по себе наталкивает на мысль, что они не просто телохранители. Скорее всего «бастарды» армии, выполняющие грязную работенку, на которую нормальный человек не согласится даже под вывеской самой демократистой демократии.

- Понимаешь, Иван. Это очень важно. Красота должна нести нам какую-то весомую пользу, - пробубнил Робин и с надеждой на понимание уставился на Суровина.

- Ты действительно много думал, Робин, - ответил Иван и усмехнулся.

- Когда перестаешь есть, думать становиться легче.

- Хорошо, запомнил. Встань в центр группы. Рядовой Иванов, гражданский пойдет за тобой. Слушайте приказ: противник новый, опыта ведения боя против него нет, будем действовать, как с камнями. Оружие к бою! При появлении мутанта, открыть огонь на поражение не дожидаясь отдельного приказа. Повторяю: огонь на поражение. Вопросы есть? Растянуться с интервалом три метра. На первый второй рассчитайся. Налево.

Робби смирился, что придется отложить разговор и побрел за Ивановым, попутно разглядывая шишки и муравьев под ногами. Учитель, одним словом.

Подтаявший снег хлюпал под ногами. Подкрасться незаметно в таких условиях будет сложновато. Растянувшись зигзагом группа прилично отошла от дороги, как над верхушками сосен пролетели квадрокоптеры. Пройдя еще с километр, группа вдоволь насладилась весенним, сосновым воздухом, наслушалась однотипного постукивания дятла о дерево, а медведя группа не слышала, не видела, не осязала, и оттого по нервам пробегал неприятный холодок ожидания. Еще печальней обстояли дела у американцев, которые не планировали идти в российский лес на поиски медведя-мутанта. Добротная обувь хлюпала, намокала, стук зубов то и дело сливался с постукиванием дятла и вот один из них, промерзнув, попросил разрешения отлить.

Мага удивленно-разочарованно сплюнул и разрешил. Будучи опытным охотником и желая подстрелить мутанта и обставить русских, он жадно вглядывался по сторонам. И когда еще один пожаловался на чистом американском, что у него промокли ноги и в таком состоянии воевать тяжело и теряется концентрация, Мага велел ему заткнуться и пробурчал, что, в такой стране как Россия плохо всегда и всем.

Возле засохшего малинника действительно имелись медвежьи следы и уходили они на север. «Медвежонок» пошел в обход Исты и группа двинулась следом, опять пролетели над лесом квадрокоптеры, вскоре со стороны дороги послышалась автоматная очередь. Стреляли из нескольких оружий. Лес затих, дятел оставил дерево в покое. И когда выстрелы стихли, в тишине ясно послышалось движение: неторопливое, будто что-то большое повернулось на бок, а потом оно резко бросилось к группе. Мутант появился не со стороны Исты, по всей видимости от малинника, где его потеряли связисты, он прошел какое-то расстояние до Исты, потом сделал небольшую петлю и вылетел прямиком на американцев.

Глава 10

- Им просто повезло. Он выскочил прямо на амеров. Все палили, - оправдывался Щукин.

- Выскочил, - повторил Иван и перевел взгляд на Гофмана. Виталя так разволновался, что у него дернулся глаз, и он протянул, - сосны. Мы итак до Исты их вели. Он ведь у трех пней так и нашелся.

- Нашелся. У трех пней, - сухо повторил Суровин и зло глянул на штаб. Через окно видно, как Мага докладывает штабу об успешной ликвидации двух мутантов славным американским оружием.

Понятное дело, что все там были и долг выполнили. Тонкое послевкусие, когда удача повернулась задом и это далеко не тот зад, который хочется видеть перед собой. Боевой дух поник. Хорошо бы маленький такой реванш. Третий медведь бы что ли объявился и пристрелить его! Суровин на медведя выпустил всю обойму. Пули только так отскакивали от каменной шкуры. Мага первый бросил гранату, и наши тоже успели подбросить, но Мага первый. И все на землю легли, кроме Робби. Тот так и стоял с открытым ртом, ладно хоть далеко стоял, не задело. Сейчас подобрал какую-то кошку и наглаживал. Успокаивается.

- Что примечательно. Михи на амеров перли. Не на своих, - нашел повод для радости старшина Гречишников.

- Джек!, - прикрикнул Иван.

- А!, - вздрогнул гражданин Спэрроу, вздохнул и выдал жалкое: - Виноват, наверное.

- Что с тобой происходит? Я тебя не узнаю. Ты…., - подбирал слово Суровин.

- Какой-то мутный, - дополнил Щукин.

- Точно, - подтвердил Виталя.

- А он не всегда такой?, - вставил свою «шпильку» Гречишников.

- Виноват, - снова сказал Джек.

- В чем виноват?, - выходил из себя Суровин.

- В том, что мутный, - отстраненно сказал Джек и снова глянул в окно штаба и все замолчали.

- Саня, Виталя. Остаетесь на ночь на дежурстве. Ночью отправите суррогатов прочесать лес вокруг. Старшина, у тебя приказы по перемещению имеются?

- Никак нет.

- Тоже со своими здесь заночуешь.

- Слушаюсь.

Операция по ликвидации закончена, дело сделано. Медведей приказано не трогать до прибытия спец группы с ветеринарами, биологами и химиками в составе. Штабные и американские гости быстро собрались и на выходе Лоутон искал, искал и нашел Ивана взглядом и бодро, и громко крикнул: - Мои поздравления товарищ полковник! Отлично сработались!, - и походкой победителя в окружении своих отправился к вертолету.

- Все свободны. Джек стой на месте, - приказал Суровин, когда от штабных отделился Горбовский, подошел и с досадой полушепотом заявил: - Нельзя было хоть одного грохнуть!

Не умея красиво оправдываться – вот Жора умеет, он бы просто тут громко загоготал о том, как мы удачно сэкономили патроны – Суровин представил, как жалко будет звучать его «виноват», «он сам выскочил», «три пня» и все в таком духе, поэтому лишь пожал плечами, таким образом, выразив и собственную досаду.

- Ты летишь с нами?, - помолчав, спросил Андрей.

- Утром вылечу сначала до Градоуральска, потом площадку присмотрим для показа американским коллегам суррогатов. Приказ от штаба, так понимаю будет?

- Конечно. Как знаешь. Одного «Крокодила» тебе оставим. А! Вспомнил, что хотел спросить: у тебя же вчера дочь пропала.

- Нашлась, - не дрогнув, ответил Иван.

- Пропала в метель и нашлась живой в Исте?, - удивленно спросил Горбовский.

- Жена не уследила.

- Не уследила – это принципиально другое. В ванночке захлебнулся, или в соседнем подъезде забыла.

Рано! Рано я решил, что история с Аней забудется! Куском масла на горячей сковороде таяла его решимость, и сказать нечего. Горбовский «вцепился» в молчание собеседника, чувствуя, что здесь что-то неладное.

- Рядовой Джек вчера утром был в Градоральске, - пойдя ва-банк прохрипел Суровин, и приказал, - подтверди!

- Так точно был. С рядовым Алексеем Большовым.

- И?

- Проезжали мимо. Забрали Аню с собой. Не оставлять же заблудившегося ребенка одного в метель на улице. Подтверди, - сухо сказал Иван и посмотрел на Джека, который от такого поворота выбрался из своих задумчивых мыслей и довольно убедительно, потому что спонтанно, ответил.

- Так точно. Не оставлять.

- Растяпы. Один на другого понадеялся и не поставили меня в известность. Подтверди.

- Так точно. Виноват.

- Ну это уже не важно. Ребенок в безопасности. Это - главное!, - закончил Суровин.

Горбовский чувствовал подвох, но в чем конкретно так сходу определить не мог, если только подвох не от первого слова до последнего. Какая-то невероятная история: встретили в чужом городе, зачем-то потащили в Исту, забыли сообщить... Он перевел взгляд с Суровина на Джека, потом в обратном направлении. Об этом можно было бы подумать и порыться, если, бы не было других срочных дел. Не давая ему время на подумать, Иван спросил:

- Уже известно, как камни попали в Исту?

Горбовский слегка кивнул, и они вдвоем отошли от Джека:

- Ставлю тебя известность, только потому что нужно будет твоё участие, - сухо начал он, - «пришельцы» срезали кабель сигнализации со стены, потом проломили стену, а потом у них ЧП случилось. Один двухсотый, током прожарило. То ли до верхнего провода дотронулся, то ли свое оборудование подвело. Они его бросили и ушли. Два месяца назад. Никаких потерь или краж в округе не зафиксировано, следов пребывания тоже. Вероятно, планы поменялись или этот человек имел большой вес в группе и без него продолжать не имело смысла. По черепу восстановят его внешность. Попробуй новеньких поспрашивать. А в Бреды прошли через Казахстан.

- «Пришельцы?», - с удивлением подумал Суровин. Это в первый раз на его памяти так называют наемников. Два месяца назад? Гиблое дело – он всех прибывающих сразу в протокол отправляет, а новенькие вряд ли что-то интересное расскажут, обычно они знают только позывные и сами из разных штатов, их собирают, тренируют и отправляют за золотом, чаще за золотом, уже в пути меняя, добавляя цели, но вслух сказал:

- Конечно. Отработаем.

- Бывай, - прохладно попрощался Андрей, дал отмашку штабным, вдруг обернулся и крикнул: - Да! Лоутон оставил тебе этого…Робина-Бобина. Можешь не кормить, главное, не потеряй, - и теперь уже окончательно ушел.

- Было хорошо, хорошо было бы навести с ним мосты. Это ж я специально своим делом занялся на гражданке до купира, чтобы не терпеть неприятных людей и не быть другим неприятным человеком. Чтобы вокруг были только сработавшиеся люди. Чем он не доволен? Моей должностью, происхождением моей жены или от природы вот такой характер: и рано тебе, и тон, и вообще. Было бы хорошо навести с ним мосты, чтобы работать, как с Жорой. С Жорой Яровым хорошо работать. Как вообще наводят мосты? Может водку выслать, - подумал Суровин и попытался представить выражение лица Горбовского в момент получения водки и не смог. Водку тоже жалко. Не найдя пока возможности навести те самые мосты он глянул на время.

На часах половина восьмого вечера. Вертолеты поднялись в воздух. К штабу подвезли горячий ужин: борщ, котлеты с пюре, ну и само собой компот. Иван отправил Юдина с запиской к пилоту и предложил заночевать в его доме. С этим пилотом вышла целая история, потому что, отужинав, он засел с офицерами над картой и прописал маршрут, так и не спросив, что решилось с ночлегом пилота. Уже в половине десятого Суровин с двумя американцами отправился к Нине. Робин плелся позади и снова изловил уже другую кошку и гладил. После вчерашнего нападения многие не спали, по улицам «прохаживались» суррогаты. В доме Подбережного собрались на поминки, другие поминали в доме погибших. Бывшие соседи Игнатьевы и Брыляковы расчищали дворы от тающего снега и скидывали в ложбину между тропинкой и дорогой, чтобы утром двор не превратился в лужу. Распогодилось по-майски, и Иван расстегнул куртку.

- Прости, что втянул тебя. Сложно объяснить, как Аня оказалась в Исте. Нужно, чтобы он отстал.

Джек не поверил. По глазам видно, что не поверил. А уж если Джек не поверил, то сложно надеяться, что Горбовский поверит в «сложно объяснить».

- Все в порядке. Я прикрою, - пообещал Джек и снова рассеянно посмотрел вдаль и так шел и молчал.

- Что с тобой, дружище, происходит? Глаза как у побитой собаки, - не выдержал Иван.

Джек некоторое время молчал. В пучине собственных кусачих мыслей ему, оказалось, трудно собрать в предложения подходящие слова.

- Я…здесь чужой. Никогда не стану своим, - наконец глухим голосом выдал он.

- И это давит.

- Да….да.

- И что ты собираешься с этим делать?

- Не знаю. Не так я представлял свою жизнь. Еще и Лоутон сегодня подошел. Он откуда-то знает обо мне очень много: и про мои убеждения, в колледже я писал в фейсбуке антивоенные статьи, и про мою семью, и даже про перелом ноги в детстве и протез. «В своей стране служить не захотел, зато в чужой служишь». Назвал предателем. Наверное, так оно и есть.

- Генерал Лоутон провокатор, будет искать, где потоньше. Все нормальные люди понимают, что ты не по своей воле оказался в этих краях. Многие люди по разным причинам, еще до купира эмигрировали из России в Штаты, писали о тяжестях эмиграции. А ведь они уезжали добровольно и в целом находили много плюсов, но все равно тосковали. Нужно время, чтобы почувствовать себя своим, а иногда это невозможно. Ожидания не совпали с реальностью, они тоже могли сказать: не так я хотел жить.

Сейчас любой на этой планете может сказать: я не так себе представлял будущее. Кроме детей. Они другого времени не видели, не помнят, у них таких мыслей нет. А у тебя два пути: либо тонешь в болоте несбывшихся ожиданий, либо ищешь плюсы и принимаешь как есть.

И отпустить тебя после присяги мы не можем. Ты помнишь условие получения гражданства. Мирные могут вернуться в штаты, если о них вспомнят, конечно.

- Нет. Я не о том. Лоутон сказал, что может передать моим родителям письмо. Если разрешат. Я бы написал, что жив.

- Не сейчас, Джек, не сейчас. Он потом тебе и ответ привезет и не факт, что твои родные будут в курсе. Позже, когда все с «цветами» утрясется.

- Понял, - сказал Джек и остановился возле Нининого дома, смотрел под ноги, хмурился и определенно имелось еще что-то важное, о чем он хотел сказать.

- Только все наладится, старлей придумает, как подпортить жизнь. Убьет он меня. Еще весной: думал, я не вижу: держал меня на мушке, если б Прокоп не отбился и к нам не вышел, там бы все и кончилось. А когда Леха погиб, я сам от себя не ожидал, но зло обрадовался, что Большову будет по-настоящему плохо. Выйдет – оторвется на мне, - выдал тяжелую тайну Джек.

- Я сделаю вид, что про Леху не слышал, - сухо сказал Иван и отошел на пару шагов в сторону, чтобы выдохнуть и не врезать случаем, и спросил:

- Почему раньше не сказал?!

- Надеялся, он успокоится.

- Я же хотел его с собой забрать в Градоуральск. Личная неприязнь офицера к солдату имела место быть в прошлом году. Так вроде всё утряслось с виду, вот и не забрал. Обвинить Большова по показаниям Джека нельзя, надо обе стороны выслушать. Это во-первых, а во-вторых лучше замять дело без всяких разбирательств, - подумал Иван, как послышалось «хлюп». Робин упал в канаву, кошак с диким «мяу» промчался мимо.

- Со мной все в порядке, - весело закричал учитель из Пенсильвании, выбираясь из Канавы мокрый и грязный, - О, боже мой! Такой конфуз!

- Полетишь со мной в Градоуральск?, - спросил Суровин.

- Да, - не раздумывая ответил Джек, и в глазах вспыхнул тяжелый, решительный всплеск надежды.

- Собирай вещи. Полшестого вылет. Катю возьми с собой: не понятно, что с дорогами будет. Жилье вам найду. Всё наладится: просто тесновато тебе стало в Исте, а Градоуральск - город большой: новые люди, новые знакомства, но ты вот эти мысли брось жевать. Не накручивай себя: молодая жена – красавица, ребенок скоро родится, ее родные к тебе прекрасно относятся, а прошлое оставим в прошлом. Мы договорились?

- Спасибо, - со сдержанной радостью сказал Джек, улыбнулся и добавил, - я сказал про Леху, но мне правда не по себе. Не думайте, что я – плохой человек. Я ведь никого не убил, не подставил, а свои собственные мысли порой самого удивляют. Я вас не подведу.

- Э, нет, - подумал Суровин, - на секретный объект в «Расу» тебя не возьму. Лоутон, может, успел за нужные ниточки подергать, о которых ты промолчал. Пристрою тебя в службу реагирования. Работа спокойная, коллектив молодой, открытый, не такой замкнутый, как в Исте. В службе реагирования он должен ужиться.

- Свободен, - сдержанно сказал Суровин, который не смог быстро отойти от слов про Большова-младшего. Джек сдержанно кивнул тоже понимая, что сказал далеко не приятные вещи. Не с женой же делиться своими опасениями о намерениях Владимира Большова, развернулся и похлюпал по лужам к дому.

- Пошли Робби, - позвал Суроин, - познакомлю тебя с миссис Беловой. Если она в духе, то может даже отстирает американскую пыль от российской грязи.

- О, я буду очень признателен, - помахал он рукой Джеку и снова чуть не свалился в канаву.

Дверь открыла Люба – Нинина сестра и тут же ушла во двор, попросив закрыть дверь изнутри. В доме пахло оладьями и сметаной. Дети играли в зале: кто в кубики, кто в машинки, двое дубасили друг друга и выли, потому что в первый раз драться страшновато. На вошедших никто особо внимание не обратил. Громко разговаривая по телефону, Нина бросила сушеные яблоки в компот, разняла драчунов и вылила молоко в кастрюлю на простоквашину.

- Да. А ты?

- А он?

- А она?

- А он что?

- Ну ничего себе!

- А ты чего?

- Ну и ничего! Да. Перезвоню. Тут мне пол закапали. Это кто?, - обратилась она к Ивану, указывая на Робина.

- Робин Уильямс, твой американский коллега. Учитель.

- Хеллоу! Ай эм глэт ту мит ю, - вежливо сказал Робби.

- Он по-русски…

- Не говорит, - подтвердил догадку Нины Суровин.

- Ну понятно. Обвешался американцами, как елка игрушками и всё новых, и новых достаешь из волшебного сундучка. Талант.

- Мне его навязали.

- А что он говорит? Он все говорит и говорит.

- Лучше тебе не знать, - сказал Иван, потому что Робин решил выдать все сразу на тарелочке о своей встрече с душой мира и об их с Суровиным особом предназначении.

- Знаешь, Вань, - понизила голос Нина, - люди-то видят и говорят. Везде говорят: и в России, и в Киргизии, и в Грузии. Везде люди одинаковые. Как бы тебе не прилетело за твою любовь к небельме говорящим. И всё к тебе они липнут, главное. И липнут!

- Прекращай, Нинок. Мои где?

- Аня спит. Твоя рыдает целый день. У хорошего мужика жена не плачет, а светится, а твоя весь день лежит и глаза красные. Бьешь ее?

- Прости, Нина, но ты – дура!,- почти ласково сказал Иван и, не дожидаясь ответа, поднялся по лестнице, уже со второго этажа крикнув: - Постирай его!

- Накапало-то! Куда ты по чистому!

Робин начал извиняться и даже по-русски местами вставлять «простите, простите». Услышав незнакомую речь, дети захихикали и окружили его. На втором этаже в первой спальне стоят заправленные, двухместные кроватки, и трехместные, и одиночные, разные – какие нашлись для комплектации садика. Детей нет. Во второй спальне на большой кровати спали в обнимку Аня с Джеки. Иван потряс жену за плечо, приложил палец к губам и позвал идти с ним. Осторожно высвободив руку, Джеки встала, накинула халатик и когда вышла в коридор стали видны синие круги под потухшими глазами и серое, уставшее личико. Иван взял ее за руку и потянул в ванную комнату, между спальнями. Ванная большая, квадратов восемь с джакузи и стиральной машинкой.

Он закрыл дверь, внимательно посмотрел и кивнул, спрашивая, в чем дело. Вместо ответа она отвернулась, губы дрогнули и, казалось, сейчас снова расплачется.

- Ты знаешь: мне можно рассказать всё. Ну, моя птичка, сдавайся. Что случилось?, - ласково сказал он и поцеловал в щеку, в нос, легко в губы и в ушко.

- Я просила ее подарить…дать мне ребенка. А «фея» сказала, - грустно улыбнулась Джеки и прижалась к груди мужа, - говорит: я не вижу в тебе женщину. Сеятель всё убил. Вот так. Фея не видит. Я – оно, получается.

- Ты тоже наговоришь. Тсссс. Я не знаю всей этой женской жизни и тоски по детям, но давай объективно. Это болевая точка, и ты знала, что у нас будет только один ребенок. Болото несбывшихся надежд затягивает крепко. Я-то вижу в тебе женщину, - сказал он и развязал поясок на ее халате.

- Неудобно, - испуганно шепнула Джеки.

- Удобно. Мы быстро.

- Ой, - шепнула она, когда он задрал ночнушку и усадил на стиральную машинку.

- Не знаю…

Целуя ее в шею, он томно спросил: - Ты можешь кое-что для меня сделать?

- Тогда мне надо слезть.

- Нет. Другое.

- Интрига, - улыбнулась Джеки и поцеловала его в губы.

- Средство. Чтобы от втирания в кожу, человек минут на десять вырубался. Сделать, и не задавать вопросов.

- Оооо, - протянула она, и немного поразмыслив, добавила, - для тебя могу. Только нужны будут кое-какие ингредиенты. Достанешь, сделаю. Знаешь: очень трудно не задавать вопросов.

- Ты справишься, - целуя ушко и поглаживая внутреннюю поверхность женских бедер, прошептал Суровин.

- Ваня!, - закричала с первого этажа Нина, - Забери его отсюда! Целый дом детей, приволок не пойми кого. Вдруг он заразный! Дам чистую одежду и давайте: идите в другое место! Суровин! Забирай его сейчас же!

- Она не отстанет, - с сожалением констатировал Суровин.

- Хочешь, вместе пойдем в дом.

- Там холодно. Останься с Аней. В пять тридцать вылетаем, составь список, какие компоненты тебе нужны. Я всё найду, - нашептывал он, целуя нежную, вкусную шею жены.

- Ваня! Он что-то говорит и говорит. Не затыкается, - сорвалась на визг Нина.

- Люблю тебя, - шепнула Джеки, и глаза у нее стали синими-синими, живыми-живыми, как море.

- И я.

На этом они с сожалением попрощались. Нина недовольно вручила чистую одежду в руки растерянного Робина, а также завернутые в полотенце оладьи и сыр, и попросила мужчин уйти, потому что тут детский садик, а не «пойми что». Забрав, что уж дали в женско-детском доме, двое мужчин отправились в дом Суровина. Ключей под бревном не оказалось, дверь открыта, свет горит только в коридоре, а в зале нестерпимо громко и противно кто-то храпит. То есть многие храпят, и сам Суровин, и даже Джеки иногда посапывает, но это что-то немыслимое. Фоном к храпу подвывает ветер через разбитое окно на втором этаже.

- Кххрррр! Кхххрррр!

На диване в зале спит молодой мужчина лет двадцати. На стуле аккуратно сложена форма пилота.

- Хочешь есть?, - спросил Иван.

- Ты забыл: я почти не ем. Чем была недовольна та милая женщина?

- Здесь все друг друга знают и не любят незнакомых. Понимаешь, у нее ответственность за детей. Эта одежда тебе. Брюки повесь сушиться.

- Может, постирать?

- Отбой. Я спать.

- Я …можно посижу с тобой в спальне. Он не приятно храпит. Я так с ума сойду.

- Что ты вообще делаешь ночью, если не спишь?

- Читаю, или просто думаю, или гуляю и смотрю на звезды.

- Не хочу я спать с ним в одной комнате, - с подозрением подумал Иван, - возьмет и прирежет меня, или обыщет дом ночью. Или к женщинам, и детям полезет. Я ж ничего о нем толком не знаю. Он достал из сейфа наручники, кивнул на бывшую детскую комнату Ани и сказал: - Я пристегну тебя, чтобы самому выспаться.

- О!, - воскликнул Робби, - надо сказать, это будет неудобно.

- Что ж поделать. Ты тоже создал мне проблемы. Если решил остаться, придется принять условия.

- Наверное, ты прав. Неужели ты не говорил с душой мира?, - с надеждой спросил Робин.

- Не понимаю, о чем речь, - ответил Иван и включил свет в детской. На Аниной кровати сидит мужчина лет двадцати пяти в одних трусах и целится в вошедших.

- Ты кто?, - спросил Суровин.

- О, май гат!, - воскликнул Робин,- что происходит?

- Пилот, - ответил тот, что с пистолетом и в трусах.

- Второй.

- Первый. Тот второй.

- Вас, значит, двое. Это Робин Уильямс, я пристегну его к батарее в этой комнате. Он не храпит.

- Я с ним спать не буду, - убирая оружие, твердо заявил пилот.

- Почему?

- Он чокнутый. Я еще на базе заметил.

- Но он же будет в наручниках.

- Мужик в наручниках в моей спальне. Нет.

- Он учитель из Пенсильвании.

- Нет, - твердо повторил пилот.

- Это приказ, - устало выдавил Иван и вышло столь уныло и неубедительно, что самому стало смешно. Он махнул рукой и сказал: - Ладно, спи один. Пошли, Робби. Он отказывается ночевать с тобой в одной комнате.

В ванную брошено одеяло и подушки. Покорившись судьбе, Робин переоделся в синие штаны на резинке с начесом и кофту с рисунком в ромбик, забрался в ванную и, с упреком заметил, что уральцы не очень гостеприимны.

- Совершенно верно. Мы не любим гостей. Это наша особенность. Грузины гостеприимны. Поедешь к грузинам?

- Нет. Мне надо выяснить, почему душа мира указала во сне на тебя, - и достал из рюкзака электронную книгу.

Он так искренне расстроился, что вызвал сочувствие – совсем там на донышке, поэтому чтобы очистить совесть и подбодрить гостя, Суровин спросил: - Что читаешь?

- «Война и мир», Л.Н. Толстого.

- Давно читаешь?

- Только начал.

- Можешь не успеть дочитать. Давай лучше Булгакова «Собачье сердце».

- Хорошо. А этот мужчина с пистолетом точно безопасен?

- Это военный пилот. Все в порядке. Спи. То есть не спи, - пробубнил Иван, уже открывая дверь в свою спальню, где хвала богам обошлось без сюрпризов. Разделся, и быстро уснул, несмотря на трясущий несущие стены храп из зала.

Пробуждение было легким. Незадолго до того, как прозвенел будильник на телефоне, пришла Джеки с Аней и обе завалились к нему на кровать с семейными объятиями и приятной чепухой на ушко с какими-то формулами:

- Бензоэтило…, - что-то такое она прошептала, успев за ночь продумать что надо смешивать. Потом Джеки пошла ставить чайник, и заваривать Иван-чай с облепихой, а потом испуганно закричала из ванной: - Иван!, - и что-то брякнулось у нее из рук.

Тут же затараторил Робин: мол всё в порядке, не надо полиции. Я добровольно согласился провести ночь в ванной, чтобы хозяева выспались и вместо вечного «кто виноват?» вытекает: «когда этот дурдом закончится?».

- Ключи на подоконнике в зале, - крикнул Суровин одеваясь.

Проснулся первый пилот, оделся, поздоровался с Джеки, помог отстегнуть Робина. Аня с восхищением попросила ее тоже пристегнуть к батарее, чтобы поиграть в эту интересную игру.

- Это американец, - с упреком сказала Джеки, - да еще в наручниках. Такое обращение бесчеловечно. Это…это рабство!

Иван оценивающе посмотрел на Робина и в шутку сказал: - Я б такого доходягу точно не купил.

Шутку не оценили. Пилот молодой, смазливый с ироничным, чуть уставшим от идиотов взглядом как-то подозрительно ухмыльнулся. Джеки тоже шутку не оценила, вернее, поняла, что это шутка, но не поняла, сколько в этой шутке шутки.

- Это Робин Уильямс, учитель из Пенсильвании. Прибыл на Урал на днях. Считает себя избранным душой мира, после встречи с ней перестал есть и спать, начал много думать, - почувствовав, что стоит на оборонительных позициях и теряет авторитет, Иван скомандовал: - Завтракаем и выходим! Робин вылезай.

- Надо сказать, вышло неплохо. В ванной удобно и тепло, теплее, чем в комнатах. Только мне мерещился камень, на тебя похож. Булгаков – интересный писатель, я слышал о нем, но не читал, - тараторил Робин.

- Нина передала вам на завтрак вареные яйца, лепешки с сыром и немного хлеба. Все-таки она добрая, - благодарно улыбнулась Джеки и достала принесенный с вечера сыр и оладьи. Выходил полноценный завтрак.

- Хрррр! Ххххррр!, - донеслось с дивана.

- Подъем!, - крикнул Иван.

- Ххххррр!

- Не понял.

- Бесполезно. Крепкий сон. Как-то тащили его под руки до вертолета, - сказал пилот, и, поймав полный сомнения взгляд полковника Суровина, добавил, - нет, пилот хороший. Разбудить трудно.

И они пошли будить храпящего пилота. У спящего широкое лицо, увесистый подбородок, нос картошкой, который раньше у Ивана ассоциировался именно с уральской внешностью, но сколько здесь живет вот такого с Ельциновским носом видит в первый раз. Спящего пилота трясли, тянули за уши, кричали, снова трясли, щекотали и все без толку. Как в коме, только храпит. Иван набрал в ведро воды, велел Ане и Джеки закрыть уши и окатил спящего холодненькой. Он перекатился на диване, упал и только тогда проснулся, и сразу дико закричал: - Что? Что?! А?! Где я? Что? А! Проспал? Сейчас! Куда летим?

- О, господи, - вальяжно протянул первый пилот и добавил, - на луну, к Лунтику, с ним будешь жить.

- Ага, сейчас!, - выкрикнул пилот, схватил форму и убежал переодеваться. Полетит без трусов: это всяко лучше, чем в мокрых лететь, да и замерзнет.

И тут Джеки выдала непонятный финт: подошла и подала бравому первому пилоту кружку чая, а он так благодарно зырк и галантно улыбнулся.

- Сначала мужа надо напоить, потом всех остальных!, - вырвалось у Суровина, да он и не жалел об том, что вырвалось, а она, глупая, стоит и улыбается. Нравится, значит. Думает, что ее ревнуют. Пилот так помялся немного, всё-таки взял кружку, тоже улыбается и тихонечко отходит от парочки, между которой ненароком встал.

- Не ругайся, папа. Я тебе чай налью, - вмешалась Аня и потащила огромную, синюю кружку отцу.

Беседа за столом не заладилась. Робин уткнулся в электронную книгу, делая пометки, Аня зевает и хлюпает чаем, Джеки светится, как фонарь – сейчас Нина была бы довольна, а пилоты допили свой чай просто молча и собранно, и все скоро вышли к вертолету.

В это весеннее раннее утро жара на улице стояла майская – в доме это не особо чувствовалось, не прогрелся. Неубранный снег окончательно превратился в лужи. Через самые большие Иван переносил дочку на руках, ориентируясь в ранних сумерках на уличные и придомовые фонари. Из-за этого пилоты сильно ушли вперед, а Джеки с Робином шли позади и подстраивались под скорость «самого слабого звена». Робин коротко рассказал о встрече с душой мира и завалил Джеки вопросами о том, как она оказалась на Урале, зачем прилетала в Европу, где жила и на кого училась. Она с удовольствием болтала на родном языке, спрашивала, что произошло в штатах после начала купира и у нее хватило сообразительности промолчать о своей встречи с душой мира.

- Через сорок лет нас останется всего двадцать миллионов.

- О!, - возмущенно воскликнула Джеки.

- Да.

- Америка будет заселена заново!, - уверенно сказала Джеки.

- Все зависит от нас. Сможем ли мы остановить купир: он расползается от Йеллоустоуна, меняя облик нашей страны, а потом и мира. Скучаешь по дому?

Немного помедлив, Джеки ответила: - Мой дом там, где моя семья. Еще бы побольше длинных, летних дней и стало бы вообще отлично.

- Маме нравится тепло. Ты был прав. Настроение у нее улучшилось, - шепнула на ушко Аня и попросила еще немного понести ее на ручках. Иван нес её и думал: почему душа мира выбрала именно эту девочку? Что в ней такого особенного? Родилась в обычной семье, от обычных людей, никаких странностей замечено не было, ровно до тех пор, пока она не стала разглядывать солнечных зайчиков на стене медицинского центра в Питере. У Суровина были только догадки, и он крепче прижал к себе дочку, чувствуя как под ногами "загорается" земля.

Глава 11

18 июня 2041 (вторник)

Виталя Гофман поправил воротничок, еще раз огляделся и посмотрел на планшет, где открыта карта местности с пометками о погоде и времени заката и рассвета. Через полтора часа начнутся сумерки и надо будет закончить поиски. Два часа назад в общий распределительный центр поступило сообщение от очевидцев: на дороге, где они оставили машины с операторами дронов видели медведя и трех камней. Информацию надо было проверить и так как группа Витали с суррогатами, после отправки двух суррогатов в воинское подразделение, находилась ближе всех к месту, Суровин отправил их ликвидировать мутировавшее животное и каменных гостей. С этими суррогатами уже месяца два какая-то странная история происходит: их видят по всему Уралу тут и там, при том теперь они нападают на людей редко. Словно проходят по тропам по своим делам и исчезают в неизвестном направлении. Есть вариант, что людям просто мерещится, потому что ну как так может случиться: видел камня во дворе, а потом он пропал не оставив однозначно трактуемых следов. Эта загадка не имела объяснения и это еще пол беды, объяснение такая вещь, что будет найдено. Эта загадка не имела смысла, а если загадка не имеет смысла, то найти решение невозможно. Сегодня свидетелями были свои, военные, а, значит, нужно отработать информацию.

Возле дороги примятой травой угадывались медвежьи следы. По ним группа двинулась к Чёртову городищу в западном направлении.

- Не трогай!, - крикнул Виталя, увидев, что его подчиненный, Константин Юдин, потянулся к рано поспевшей землянике. Его ровный голос попытался подняться до баса, но от непривычки едва не скатился до смешного визга.

Костик по-мальчишески «отмахнулся»: - Я в защитных перчатках, - и дотронулся до блестящей, налитой влагой ягоде. После грибного дождя лес не успел просохнуть и дышал свежестью с привкусом множества древесных и травяных ароматов. Под ближайшем деревом муравьи построили империю; ветерок пробегал по макушкам сосен и берез, и они слегка кланялись в знак приветствия и болтали с ним листьями. В этой листве едва заметно блестели застрявшие в белой паутине капли дождя. Эту паутину сплел паук – труженик и большой охотник до жирных мух и писклявой мошкары. А вот ту, на кустарнике сплел купир: она тоньше, имеет шестиугольную форму и все паутинки в ней повторяют эту форму и если в купировскую паутину угодит муха, то крылья ее быстро растворятся словно в кислоте, с коричневыми подпалинами тушка упадет вниз. Купировская паутина не поедает мух, мухи ей без надобности, они так: побочный эффект. В ее предпочтениях люди и животные. Она маленькая, с половину ладони и пришла с Запада. За ночь она проделывала десятки километров, подбираясь всё ближе к людям. Умники с Уч тв называют ее биологическим существом: эта маленькая, тоненькая, едва заметная в листве паутинка, попадая внутрь человека начинает быстро в нем прорастать камнем: гортань, легкие, сердце, желудок и, наконец, мозг. На человека и крупное животное уходит минут пять, а если паутина попадет в безобидного зайца или кого-то такого же размера то расправится с ним быстрей. Она прячется и еле заметна. Она будет прятаться и находиться в крупах и ягодах, она будет залетать в хранилищах, она может завестись под крышой дома и в пчелином улье. Сейчас разрабатываются протоколы по проверке каждого мешка, каждой партии того, что попадет на стол людям и это создает дополнительную нагрузку на всех, на всю ситему, которая итак на тонких ножках согнулась под гнетом тягот и забот.

В лесу запрещено собирать и есть ягоды, даже чистые, даже, если очень хочется и немного, даже если в трех метрах - безопасная зона - нет паутины.

- Был же инструктаж. Ты подписал. В инструктаже подробно оговорено: опасно есть ягоды даже на безопасной зоне, потому что в первые часы распространения купировская паутина всего пол миллиметра, ты же ничего не заметишь, - с осуждением сказал Гофман, пытаясь действовать своим привычным способом: пояснять, почему надо действовать разумно и не действовать неразумно. Ему странно пояснять разумные действия, но он к этому привык и даже получает удовольствие, какое получают люди с педагогическими способностями на своем месте. Не то, чтобы прям сильное, просто когда работаешь с людьми приходиться по несколько раз напоминать. И в армии тоже.

Костя выбросил собранную горстку и наткнулся на одобрительный взгляд Сабурова Виталика - рядового, недавно переведенного в “Расу”, на которого многие поглядывали с подозрением, потому какой-то он слащавый, мудреный, заумный и манерный одновременно. Костик подозревал его в худшем - в пидирастии. Подозрения пока не подтвердились, Сабуров спокойно мылся в душе, никому не делал предложений уединиться и на прочих мелочах не попадался, но опасения витали в воздухе и ими приходилось дышать. Одобрение от такого человека воздействовало на него обратным способом, к тому же Горнов Димон - свой в доску Истовец, за спиной командира сорвал ягоду, слопал и пошел как ни чем не бывало, как будто так и нужно было. Не то, чтобы они не уважали приказы Гофмана и самого Гофмана. Будучи человеком, а как следствие командиром по натуре мягким, приказы его фильтровались: обязательную часть исполнить обязаны, а необязательную - по усмотрению. И когда Гофман отвернулся и пошел по медвежьими следам дальше, уводя за собой группу, Костя внутренне вздрогнув от волнения, какое испытывает всякий троечник, отчаянно вытаскивающий из-под стола шпаргалку, сорвал ягоду, засунул в рот и только почувствовав едва сладковатый вкус, подумал, что даже не осмотрел куст и от этого, как сказал бы лейтенант Щукин, еще до того, как на него надели офицерские погоны “чуть не обосрался”, ожидая ожидаемого возмездия судьбы. Как специально взгляд его упал на шестиугольную паутину, он поперхнулся и залпом выдул половину фляги, представив, как вот сейчас он остановится, почувствует быстро нарастающую боль, упадет и будет мучаться и кататься по мокрой траве, а Гофман склонится над ним и обязательно противным голосом правильного человека, скажет: - Ну я же тебе говорил!

- Черт, - тихо выругался Гофман. Его нога скользнула в небольшую, наполненную водой ямку, он поскользнулся и грохнулся на задницу, потом быстро поднялся и приказал поворачивать к тропинке. Тропинка все это время шла параллельно медвежьим следам, только они пришли не по тропинкам ходить, а медведя искать. Приказ есть приказ: и вся группа повернула к тропинке, когда Виталя вспомнил про следы и оставил его, Костю, Сабурова и Диму Горнова изображать егеря.

- Пронесло, - подумал Костик, радостно обнаружив свежую подкопанную почву, - если б там была паутина, уже б скрутило и так дальше радостно и шел оттого что его пронесло и больше не подумал бы искушать судьбу и есть ягоды с не осмотренных кустов. Только с хорошо осмотренных и потом как-нибудь.

- Лиса что, - шепнул Сабуров и кивнул вглубь леса, где среди сосен и кустов промелькнула рыжая шкура.

Чего это он мне шепчет, - недовольно подумал Костя и крикнул: - Лиса!

- Подойти и осмотреть, - приказал с тропинки Гофман, приказал во весь голос, потому что они не таились, а наоборот - хотели бы побыстрей найти, ликвидировать и поехать ужинать. Жрать хотелось. В части им только сух паек выдали и живот уже однозначно намекал.

Втроем они пошли в сторону лисы. Рыжая крутилась там что-то: может мышь прятала или терзала в этот самый момент, когда вселенная послала на ее голову каких-то странных, обычно не пересекающихся с ней двуногих существ. Сабуров шел справа, Димон по центру и Костя спокойным шагом обходил куст слева.

- Оружие!, - крикнул с тропинки Гофман и они втроем сняли автоматы с предохранителя. Это ведь лиса! Она должна убегать, а она вертится за кустами, издает глухие звуки и ведет себя не типично для лисы, хотя по правде до сегодняшнего времени Костя лис видел только в зоопарке. Лисы там были сытые и грустные и не вертелись ни в кустах ни в клетках. Заходя слева за дерево Костя навел прицел на рыжую и она все еще барахталась там, как он медленно повернулся к дереву и на мгновение застыл. За деревом стоял камень. Пушковые волосы на его теле взлетели под углом девяносто градусов под действием гормонов стресса и он застыл, потому что до этого он уже простоял может быть секунды две и камень не напал. Этого времени в его позиции было бы достаточно, чтобы одним ударов оставить Костю без чего-нибудь важного и нужного. Например, без головы или без руки. Мужчина. Молодой. Примерно Костиного среднего роста, крепкого телосложения. Одежда давно истрепалась и остался на нем только черный, хороший пояс с кусочками ткани, когда-то бывшими брюками. Кожа у камня зелено-бурая, окаменевшие мышцы ровно дышат силой, глаза белые, без зрачков. Костя такого первый раз видит, чтобы без зрачков и от этой ауры чужой, неизвестной и того пугающей энергии, стоявшей так близко, он всё стоял и почему-то в тот момент и не думал повернуться. Димон решил не идти через кусты напролом, потому вышел бы прямо к странной лисе и бросил в нее палку. Она подскочила и побежала, таща в пасти приконченного зайчонка. Сабуров Виталя навел автомат на камня, и тоже будто на какое-то время забыл все инструкции и молчал.

- Курва! Пошли, вы чего там?, - весело спросил Димон и быстро все понял и другим, сдавленным и встревоженным голосом позвал, - Костя.

- Иди назад, - едва слышно, одними губами сказал Сабуров.

Стрелять было не вариант. Ну как не вариант, когда говорят “не вариант”, то имеется ввиду, что это плохой вариант, который тем не менее тоже вариант. Костю уже один раз задело шальной пулей, отскочившей от камня. Он стоял на месте. И Сабуров стоял.

- Нож. В глаз, - подумал Костя и просчитав свои действия, решил, что не успеет, может не успеть. Это тоже был не вариант из разряда плохой вариант, а так все контролируемо: все стоят на месте, Сабуров держит камня на прицеле. Димон отошел к тропинке и подал знак рукой - сжатый кулак, означающий камень.

Все стоят. И это безопасно: опыт и обучение ясно говорили Косте, что нужно бить первым, а чутье нашептывало совсем другое. Как только камень дернется или Костя дернется, то сразу закрутится, завертится и быстро решится. Костя решил не стрелять, а испробовать вариант - не вариант с ножом. У него хороший, Златоустовский нож, личный, Суровин подарил. “Шторм” с ручкой из бересты и ножны из кожи на поясе. Это будет быстро.

Кто-то из суррогатов быстро приближается. У Кости на лбу ничего не выступило, он злился на камня и на себя за то, что вроде как трусит, хотя вовсе не трусит. Первым появился Ван Гог и с ходу взял камня за голову, развернул к себе, крепко сжал, тогда Костя выхватил нож и засадил в слепые глаза камня. Глаз густой белой слизью вытек. Ван Гог резко дернул и сломал ему шею. Каменная голова безвольно повисла на держащей ее коже.

- Один есть, - крикнул Димон, - ты везунчик, Костян.

- Ага, - ответил Костя и хотел было пнуть камня ногой и не стал себя сдерживать и пнул, а затем выстрелил в воздух надеясь привлечь других камней и медведя.

- Отставить стрельбу, - с дороги крикнул Гофман, осознавший свою ошибку: это ведь он приказал идти людям по лесу не дав в подкрепление суррогатов. Эта ошибка могла стоить жизни его подчиненному и сейчас его мучила совесть. Виталя Гофман обладал одним свойством личности, которое больше подходило старикам или мнительным женщинам: он с легкостью и по любому поводу мучился совестью и очень бы хотел от этого свойства личности избавиться, а еще больше опасался, что кто-то заметит его мучения, поэтому нацепив маску уверенности, подсмотренную у Суровина и даже копируя по памяти его тембр голоса, движения и выражение лица призвал свою группу проявить бдительность и не расслабляться.

- Мендель, Буран к Ван Гогу, - приказал Виталя и голос его звучал убедительно и из-за этого не выговариваемая должным образом буква «р» прозвучала благородно. Виталя остался доволен собой и повел группу выше по дорожке.

Суррогат Ван Гог и Мендель, упрощенное от Менделеева – бракованные суррогаты. Их изъяны недостаточно серьезны, чтобы ликвидировать, но укомплектовывать ими воинские подразделения Суровин пока не решился: оставил в «Расе» для наблюдения. Оба суррогаты прекрасно понимают приказы и верно их исполняют. Брак Ван Гога в болтливости, и ладно бы он болтал о всякой понятной ерунде: о погоде, о машинах, о том, что душа его после протокола обрела гармонию и покой. К такому они уже попривыкли, можно ставить клеймо «годен» и отправлять в дело. Этот несформировавшийся архитектор болтает о совсем странных вещах, половину из которых понимает разве что профессор Львовский и Суровин. Все остальные качают головой и стараются поскорее слинять. Он начинает говорить странности резко меняя тему. Вот буквально на днях Ван Гог разговорился на тему межполовых отношений. О, даже вспоминать странно!

- Мужчина не может увидеть в женщине ровню. Это не его вина. Ни один мужчина за всю историю человечества не видел в женщине человека, любить – да, видеть нет: конструкция его энергетической системы не позволяет этого сделать, - заявил Ван Гог с задумчивым лицом, - через месячный цикл природа привязала женщин к себе, чтобы в ручном режиме контролировать рождаемость. У мужчин такой жесткой привязки нет, поэтому им всегда хочется и дальше, и больше, в том плане, что подальше от Земли. Понимаете, товарищ лейтенант?, - спросил Ван Гог и не дождавшись ответа от удивленного Витали продолжил, - мы энергетические существа, получаем информацию не только через известные органы чувств, сейчас я ясно понимаю, что существует энергетическая обработка информации. Из-за того, что женщина несколько дней в месяце вынужденно концентрируется на своем теле, ее состояние, ее мысли меняются и мужчина энергетически считывает это, извините, как глупость. Он считывает ее как глупое существо. Это не специально, нет, но если оглядеться в прошлое, то всегда так было – мужчина настолько возвышался над женщиной, что нет похожих примеров в живой природе. Внутри вида ни один пол так не доминировал и дело не в только в физическом превосходстве. Лев сильнее самок, слон сильнее слоних, но никаких зачатков подобного доминирования не наблюдалось. Под натиском требований мужчины могут признать какие-то равные права, но баба есть баба всем понятно. Я так выразился, чтобы вам было понятно, а то вы так выглядите, будто вам не понятно.

Метафорически наша планета эгоистична, как мы, люди. Не меньше. Она хочет вернуть все, что нам дала до последней клетки. Это тело ее, не ваше. Она привязала нас через питание. Растениям было бы легче прижиться на другой планете, потому что там легче найти воду, свет и минеральные вещества, но чем сложнее ее создание, тем крепче привязка, чтобы уже точно не сбежали. Думаю, только очутившись на другой планете мы бы почувствовали, как крепко связаны с Землей. Мы называем это энергетической связью: люди переезжают из одной страны в другую и их ломает, этот эффект называется ностальгией, но я думаю, мы не верно его расшифровали: эмигрантам не хватает энергетических настроек покинутого места. Чем дальше уехал человек, тем тяжелее перестроиться: а это всё таже планета. Покинув ее, мы станем другим видом. Homo sapiens может существовать только на Земле и изменения вида переживет тяжело, в отличии, допустим, от Malus, - закончил свою речь Ван Гог и еще раз заверил ошарашенного Виталю, что он не виноват в том, что не видит в женщине человека ушел, не найдя в нем интересного собеседника.

В отличии от Ван Гога Менделя забраковали по другой статье. Он не умник, у него «детство в жопе заиграло». Примерно так звучит диагноз. Своего рода уникум, по такому еще никого не браковали. Мендель – свеженький суррогат, два месяца назад прошел протокол. Парню было на тот момент девятнадцать лет, в его характеристике среди прочего было написано «обладает веселым нравом», но тогда Суровин не придал этому значения. Суррогатов не хватало и он пропустил добровольца, а Менделем его назвал потому что на вопрос в общем опроснике «любимый предмет в школе», составленный каким-то психологом с шестимесячных курсов ответил «химия».

Парень он как парень, среднего роста, с квадратным подбородником, с утонувшей в ней ямочкой, серыми глазами. Ничего не предвещало беды. После него с характеристикой про веселость Суровин и он с Щукиным стали претендентов отсеивать. Команды Мендель понимает и выполняет, в остальное время вместо того, чтобы глубокомысленно смотреть на клубящуюся пыль, как все остальные, нормальные суррогаты шарахается по «Расе» и творит дичь. То Суровину ручку от двери вымажет краской, то в женскую душевую бросит крысу, то накормит свеженьких суррогатов тараканами, уверяя, что это тест на брезгливость, то красителя подбросит в жидкость к суррогатам в протоколе, то вытащит их и раскрасит лицо, потом на место отпустит, чтобы протокол не срывать, то Куприянову таблетки от давления на слабительное заменит. Вроде, как пристрелить не за что – не звери за шутку к стенке ставить, но достал.

В отличие от этих двух бракованных Буран – классический суррогат с привилегиями. Буран – первый начальник охраны «Раса», добровольно ушедший в протокол. Роста он чуть ниже среднего, сто семьдесят сантиметров, но кажется ниже из-за широких плеч, делающими его фигуру похожей на помесь квадрата и бульдога. Часовые по первости после протокола продолжали его приветствовать по уставу. В «Расе» его попридержали из-за тщательного исполнения правил, которые он знал на зубок. Если проще – глаза и уши охраны. Ночью, когда люди нуждаются во сне, а суррогаты отправляются в свою ночлежку – отданное им бывшее общежитие нахождение там людей прямо сказать неприятно: вот тебя в сон морит, а они застыли на месте в полной темноте и так на каждом этаже, в каждом переходе, застыли, кто с открытыми глазами, кто с закрытыми и черт его знает, что в их голове может перемкнуть. За ними следят по камерам, только хотелось бы еще подстраховаться и с этой ролью справляется Буран. Это он доложил, что Мендель рано утром снимает собак с цепи и выгуливает их по «Расе», это Буран доложил, что Мендель утащил со столовой еду, совсем немного, в другой раз бы и не заметили, это он рассказал, что Менделя тянет по привычке что-то пожевать. На Бурана можно положиться, он доложит о нарушении правил и не будет сам решать, что серьезно, а что нет. Есть правила – есть Буран и с ним спокойней. Как бы Суровин не говорил, что Буран – тоже суррогат и надо проявлять бдительность и осторожность, сам он ему доверяет.

Подкрепленная суррогатами группа нашла новые следы медведя, следы уводили от тропинки.

- Ты как? – участливо спросил Сабуров Костю.

- Норм, - хмуро ответил он, желая отвязаться от ненужного сочувствия и кивнул на новые следы: на содранной траве остался четкий след огромной медвежьей лапы и кустарники примяты. Буран резко сорвался с места, а за ним Ван Гог и Мендель. Между деревьев мелькнула фигура камня метрах в двухстах от них и скоро камень ровным шагом вышел на поляну и такой же походкой шел навстречу суррогатам. Суррогаты могут ударить камня, но тогда их ценная человеческая поверхность повредится: кожа слезет, следы останутся и заживать будут долго, плохо и тяжело. Как их потом в таком не товарном виде к людям отправлять? Поэтому предпочтительно сворачивать камням голову. Мендель добежал первым, опередив двух суррогатов на доли секунды, на ходу бросил в камня подобранную ветку, в пол силы ударил по груди и когда тот потянулся к его голове, взял шею в захват и тут уже стало заметно, как силенок против камня у него маловато. Противник попался крепкий, вывернулся и уже Буран крепким кастетом отправил его в нокаут. Камень пошатнулся, в следующее мгновение еще уже раскручивали на части: голову, зачем-то войдя в раж Мендель выкрутил ему руки и отшвырнул голову к березам.

- Второй есть!, - крикнул Горлов и достал бинокль. По лесу они поднимались к Чертову городищу и с поляны были виден склон и верхушки деревьев на вершине. Осмотревшись, он убрал бинокль, на мгновение задумался, резко поднял бинокль снова и вглядываясь на первый взгляд в привычную картину леса не мог понять, что же не так, но что-то определенно было не так. Он передал бинокль Косте и сказал: - Посмотри-ка!

Костя оглядел местность, солнце скоро сядет и спешит нагреть Землю, чтобы хватило до следующего утра, оно в это время мягкое, бархатное, как бархатный сезон на море.

- О, Боже!, - воскликнул Костя, - там весь лес в купировской паутине! Верхушки деревьев блестят.

-Может есть другая причина блеска?, - с надеждой предположил Горлов, - дождь был.

- Может…но вряд ли. Капли уже бы высохли под солнцем, - сказал Костя и по рации доложил лейтенанту Гофману о своем наблюдении.

Виталя тоже осмотрел лес в бинокль и вздохнул. Жена говорит, что он стал много вздыхать, как старик, а ему хочется просто, чтобы просто все было просто и понятно. Что теперь делать? Разворачивать людей или идти осмотреть и потом доложить? Это же выбирать надо. Нет идеальных решений: их просто нет и еще немного поразмышляв над несовершенством мира, которое упрямо не укладывается в формулы и простоту, остановился и приказал достать переносную рацию для связи со штабом.

Ушедшая вперед группа пересекла поляну, по краям усыпанную земляникой. Горлов подопнул один из кустов и опустился перед ним на колени. Они с Костей и Сабуровым обменялись взглядом, ей-Богу теперь и гомосеку будешь рад, потому что хотя бы человек, хоть и чудной. Земля под кустом затянута бледно-зеленой, шестиугольной паутиной. От удара образовался разрыв, паутина жесткая, от удара рвется с тихим треском и вот пока они переглядывались, прямо на их глазах паутинки дернулись, как нервные окончания и медленно-медленно и также верно поползли навстречу друг другу.

- Дальше весь лес затянут. Как такое возможно?, - шепотом спросил сам себя Виталик.

- Приказ идти, - напомнил Костя, - нам надо осмотреть лес на вершине и доложить Суровину.

- Не за чем так рисковать. Можно отправить квадракоптеры, - тихо парировал Сабуров.

- Зассал так и скажи!, - взорвался Костя и толкнул Сабурова в плечо.

- Хватит!, - резко прервал начинающийся спор Горлов, - мы пойдем дальше и всё осмотрим, в случае угрозы – развернемся. Против леса, ягод и деревьев у нас оружия нет. Оба – спокойно и за мной. Вы тоже. Оружие к бою. Третьего снимем сами. И медведя на поражение.

- Глупо так рисковать. Осмотреться можно квадриками в машине, - полушепотом выдал Сабуров, - двадцать минут и осмотрим городище.

- Что ты шепчешь!, - взорвался Костян, - скажи прямо: ты – пидор?!

Сабурова стало больно от вопроса. Такая острая и резкая боль, которая считывается и понимается несмотря на то, что Сабуров сохранил лицо. Тут либо он не готов к признаниям и последствиям, либо сам вопрос неприятен.

- Хрен с ним, если пидор. Пусть скажет и заткнется, что он все шепчет, - сказал Костя, чувствуя что-то вроде угрызения совести, потому что вот эти трогательные выяснения ориентации ему противны. Пусть скажет и перестанет уже шептать. На всякий случай он хлопнул сжатым и напряженным кулаком по раскрытой ладони.

- А это прямо сейчас нужно выяснять?, - поднялся разозленный Горлов.

- Нет, - сдавленный голосом сказал Сабуров и выглядел при этом жалко.

- Может ты уже заведешь девушку, облегчить яйца, чтобы не думать о чужих яйцах, - завелся Димон.

- А тебе какое дело? Сам такой же, - дерзко парировал Юдин и скоро пожалел о сказанном и подумал, что прямо сказать разговор можно было перенести на попозже и как-то повежливей, наверное, спросить. Ну может быть так, чтобы нормальных, проверенных товарищей не коснулось. Он увернулся от двоечки Димона, и когда прилетело от вертушки в грудь прямо так и подумал, что не вовремя этот разговор. Быстро выровнял дыхание. Димон – человек уважаемый, лежачих не бьет. Костик подпрыгнул, размял шею, как боец MMA, встал в стойку и сделал пару обманных выпадов, увернулся, закрыл лицо от бокового и таки вмазал Димону. Он тоже человек приличный и уважаемый и дал противнику отдышаться.

Группа ушла достаточно далеко в лес, чтобы с дороги лейтенант Гофман, занятый не видел спарринг своих подчиненных. Сабуров онемел, развел руками и сказал суррогатам: - Разнимите их.

- Приказа нет, - спокойно ответил Буран, внутренне ссылаясь на требование протокола не вмешиваться в дела людей.

- Ставлю на рядового Горлова, он опытнее, - весело сверкнул глазами Мендель.

- Насилие, опять насилие. Человеческая природа стремиться к боли и разрушению, - грустно заметил Ван Гог.

- Ээээ, - протянул Сабуров, - прекращайте.

Юдин и Горлов снова встали в стойку, снова угрожающе размялись, рядовой Горлов трижды провел обманные выпады и отработал двоечками по корпусу, когда Костя подставил подножку и они скатились с поляны в покатую яму и на мгновение, скатившись, замерли. Когда они катились, земля под их телами хрустела, как корка снега в лютую зиму. Боевой пыл остыл.

Не отдышавшись, они оба подскочили на ноги, машинально поправили форму и огляделись. Лес выглядел привычно: за ямой в трех метрах высокий бугор и береза с тремя стволами, дальше небольшая березовая проплешина в смешанном лесу.

- За нами, - полушепотом сказал Юдин и ступил на зеленую траву и прислушался. Травка под его ногами хрустнула и это черт его подери так странно и противно, как будто он увидел жирные с гноем поры на лице.

Горлов достал рацию и позвал: - Немец. Гром вызывает немца.

- Прием, - послышался в рации голос Витали Гофмана.

- Лес под ногами скрипит, - подобрав нужные слова, сказал Димон, отчего-то тоже перейдя на полушепот.

В рации послышался вздох: - Как скрипит?

- Скрипом. Я как точнее опишу?! Ноту выдать? Скрип, скрип, - прошептал Димон.

- Принял. Пишите на камеру. Если появятся дополнительные неизвестные явления – возвращайтесь. Мы идем к вам. Отбой.

У суррогатов телефонов нет. Сабуров Виталя и Димон Горлов достали свои телефоны и включили запись. Костя решил, что этого хватит отчитаться и достал пистолет. Он в тишине он сделал несколько шагов вперед под камерами. Купировская паутина хрустела. Суррогаты из-за камней весят побольше, под их весом проросшая в почве паутина хрустела иначе, чем под людьми: резче и это хруст больше напоминал хруст тонкого стекла. Когда позади смолкло похрустывание, Юдин обернулся: Горлов и Сабуров удивленно уставились на Менделя с телефоном. У Менделя есть телефон! Это…

- Фиг с ним. Снимайте лес, - полушепотом сказал Костя и трава под его ногами хрустнула так, словно он сейчас провалится в кроличью нору. Он замер, в глазах потемнело и морально он сгруппировался, предвидя падение. Все его чувства и опыт говорили, что сейчас он провалится, но ничего не происходило. Совсем ничего: только примятая пушистая полевица, тишина, момент, сзади их догоняет подкрепление.

Виталя Гофман приказал всем стоять на месте, дошел до Кости, с невозмутимым лицом попрыгал и сказал: - Аномалия. Занятно, - и пошел вперед обычным шагом, взмахом руки дав команду следовать за ним.

По хрустящему лесу они поднимались минут пятнадцать к Чертову городищу. Шли молча, прислушиваясь и снимая всё на камеру.

- Это уже второй мертвый муравейник, - сказал чуть отошедший ог группы вправо Ван Гог, - здесь нет насекомых и воздух пахнет по-другому.

- Я не чувствую разницы, - отозвался Гофман, - но у суррогатов обоняние более развито. Буран?

- Воздух более стерилен, меньше запахов, - признал Буран.

- Черт! Черт!, - взвыл Димон, - что за вонь!

Ветерок принес резкий, сладковатый запах гниющей плоти и только вдохнув свежий воздух, только продышавшись это омерзительный запах встал стеной. Они приближались к чему-то огромному и гниющему. Люди доставали платки, у кого такая роскошь имелась в кармане, или закрывали нос ладонью или рукавом. Суррогаты шли так, будто у них встроенный противогаз.

- Стойте!, - крикнул Ван Гог и все оглянулись. Буран отстал. Он остановился на месте и замер, находясь метрах в двадцати от Бурана, Юдин видел, что выглядит надежный суррогат непривычно, прямо как само это место: взгляд затуманенный, опущенные руки вздрагивают.

- Доложи о своем состоянии, - приказал Гофман и не дождавшись ответа, повторил приказ, - суррогат Буран доложи о своем состоянии.

- Мне нельзя идти дальше, - сухо ответил Буран и глаза его побледнели: коричневая радужная оболочка побледнела, стала зеленоватой.

- Первый ликвидированный камень был слепым. Может это место так влияет на купир, - предположил Костя.

- Разрешите сказать, - подал голос Мендель, снимающий все происходящее.

- Говори, - сказал Гофман.

- Это место создано купиром. Бурану плохо здесь.

- Что значит плохо? Яснее, - уточнил Виталя.

- Я не знаю, как яснее. Купир передо мной не отчитывается: сужу по признакам. Мои каменные кишки поджало и холодит, хочется блевать и крови. Так яснее?

- Буран не может идти дальше. Дальше он станет камнем, - произнес Ван Гог, с таким взглядом будто штудирует свою внутреннюю вселенную, тщательно просматривает ее и находит там всякие неприятные нововведения. Примерно так пенсионеры восприняли появление Госуслуг в докупировскую эпоху.

- Возвращайся к машине и жди дальнейших приказов. Вопросы есть?, - спросил Гофман.

- Нет, - сухо ответил Буран.

- Тогда «ИС-ПОЛ-НЯТЬ», - то ли зло, то ли испуганно процедил лейтенант Гофман.

- Есть, - теряющим силу голосом ответил Буран, развернулся и пошел в обратную сторону.

- Сопа! Немец – Сопе, - сказал по рации Гофман.

- Сопа слушает, - прошипел в рации голос водителя.

- К тебе идет Буран. Код – красный. Не сади его в машину. Понял?

- Принято, - прозвучало в рации.

- У тебя откуда телефон?, - спросил лейтенант Гофман Менделя.

- Это мой. Забрал. В инструкции…

- Какая инструкция?! Суррогаты не испытывает потребности в связи. Потом с тобой разберемся.

- Зато, как пригодилось, - улыбнулся Мендель, а Ван Гог многозначительно посмотрел на него и заявил: - Это я попросил найти телефон и скачать карту звезд. Он не виноват. И еще почитал по человеческой психологии – стал подзабывать некоторые основы, а я все-таки надеюсь меня отправят приносить пользу людям. Вот возьмем утверждение, что «люди думают образами». Хочу уточнить: люди не просто думают образами, они склонны думать через образы. Можно предположить, что животные тоже создают образы, тоже думают через них, но не в таких количествах. Остается ответить на вопрос: почему люди создают бесконтрольное количество образов? Думаю, люди на такую нагрузку были не рассчитаны. Нет. Это особенно заметно в пожилом возрасте: и деменция, и ухудшение характера скорей всего связаны с невозможностью больше переносить такую нагрузку на сознание, и оно начинает разрушаться под воздействием созданных и создаваемых образов.

Оставим пока причину. Вернемся к образам, - сказал Ван Гог поравнявшись с удивленным Гофманом и они пошли вместе в первом ряду, - очень важно сформировать у ребенка положительные образы, собственно люди этим и занимаются и называют это воспитанием. Да, воспитанием. Животным не нужно так много времени, чтобы детеныш смог стать самостоятельным. Природа, эта породившая нас планета очевидно не в курсе наших сложностей: видите ли, после родов женщина готова зачать ребенка уже через полгода- год после рождения первого ребенка, а это значит, что природа-мать отвела нам на взросление ровно столько врмени: полгода – год. Даже с учетом того, что у некоторых животных детеныши от предыдущего спаривания еще какое-то время живут с матерью и новым пометом, даже два-три года – очень мало. Это как раз то время, когда человеческий детеныш без досмотра способен максимально эффективно себя прикончить. У человека нет ценностей, кроме тех, что он создал. Человечество накопило некоторый бэкграунд: Библия, Конституция, ООН, заповеди, власть предводителя и так далее. Множество форм регулирования, создающих нужные образы. Все это сводилось к необходимости не порешать друг друга при первой заварушке. А значит, и это факт – у человека нет заложенных природой образов. Следовательно, наш разум – не относится к природе этого мира. Каждый рожденный ребенок – чистый лист. В целом, не будем пока брать черты характера.

- Почему не будем?, - возмутился Виталя, поймав момент хоть что-то вставить в разговор.

- Потому что у индейцев будут разные характеры, но они октябрятами не станут: не то окружение, не та эпоха. Понимаете?

- Да, - кивнул Гофман и вместо того, чтобы его заткнуть позволил ему уводить свои мысли всё дальше от телефона Менделя.

- Человек думает через созданные им образы. Некоторые образы будут общими – воспитание в садике, школе, общение в обществе этому способствует. Без этого связующего звена цивилизация невозможна, будет просто много Маугли. В тоже время каждый индивид накапливает собственные образы и собственное переживания этих образов. Один спокойно переживет потерю кошелька, другой обвинит всех людей в алчности, бессердечности и замкнется на этом образе и все последующие события будет воспринимать через него. Негатив будет накапливаться, внутреннее состояние стремится…даже к озлобленности, - выдержал трагическую паузу Ван Гог.

- Печально, - сказал Виталя, - телефон сдать мне немедленно.

- Так точно. Отдай телефон. Он ему и не нужен, - невозмутимо ответил Ван Гог.

Мендель протянул шестнадцатый Айфон с таким видом, с каким школота отдает телефон матери после взбучки из-за долгого сидения в интернете. Телефон писал с самого начала, как был получен приказ отснять трескучий лес. Виталя остановил запись и просмотрел список вызовов. Только старые. По этому телефону либо давно не звонили, либо стерли последние вызовы. Надо будет проверить кому и, главное, зачем мог звонить суррогат.

- Симки нет, - сказал Мендель и на лице его было слишком много тонких эмоций от досады до триумфа. Слишком много для суррогата.

- А ты что так волнуешься?, - спросил Виталя Ван Гога, который напряженно не сводил с телефона глаз.

- Не хочу подставить Менделя, - ответил он и выдохнул, - профессор Львовский говорит, что наше преображение идет медленнее, чем у остальных, но другого исхода еще не наблюдалось: мы станем обычными суррогатами, человечность притупится.

- О! Мой! Бох!, - ярко подумал Виталя, выронил телефон, достал оружие и направил на суррогатов. По их телу, по лицам пробежала волна, словно кто-то или что-то прополз изнутри. Сами они этого словно и не заметили, потом посмотрели друг на друга.

- Какой приказ?, - спросил Юдин тоже наведя на них оружие.

- Доложите о самочувствии, - приказал Виталя с широко открытыми от удивления глазами.

- Аааа…купир зовет нас. Зовет всё, в чем есть его суть, - спокойно выдал Ван Гог, поднял руки и взглядом подбил Менделя сделать тоже самое.

- Пффф, - тихо-возмущенно согласился Мендель, тоже поднял руки.

- Мы безопасны. По крайней мере здесь и пока, и должен заметить, товарищ лейтенант, ваши действия абсолютно верны. На вашем месте я поступил бы также. Мы ждем приказа.

- Ты не боишься смерти?, - спросил Виталя, у него так вырвалось вопросом, хотя это была констатация факта.

- Я уже умер, как человек и конец не настал. Смерть – это всего лишь этап бытия. Некоторые его отрицают и варятся в страхах, другие предпочитают жить сколько выпадет. А вот вы очень боитесь смерти, это минус при вашей службе, нужно как-то подстраховать сознание.

- Я тоже боюсь смерти, - заявил Мендель, - оно щекочет меня, - сказал он и поежился с улыбкой на лице.

- Идите вперед с поднятыми руками, - отрывисто приказал Гофман и рука у снайпера предательски дрогнула, правда только раз и от неожиданности: не каждый сможет сохранить спокойствие, когда у собеседника что-то ползает под кожей. Он прекрасно знает, и суррогаты знают, что с такого расстояние стрелять в них опасно: отрекошетить может. Надо либо увеличить расстояние, либо приблизиться вплотную. Виталя выбрал первый вариант и, прежде чем последовать за ними по хрустящему лесу, выждал, когда они отойдут на удачное для выстрела расстояние.

- Говори!, - приказал Гофман, тронувшись следом.

-….

- Говори. Это приказ!

- Сложно говорить на мушку, - признался Ван Гог.

- Тебя обычно не заткнуть. Что-нибудь говори. Я должен знать, что ты еще суррогат, а не камень.

- Разумно. Сейчас. Минутку, - пообещал Ван Гог, идя в авангарде.

Лес менялся, лес трансформировался, паутины становилось все больше и она поблескивала в последних перед сумерками лучах солнца, лес становился все более каменным и казалось еще немного и из-за соседней ели выйдет каменная девка из сказ Бажова. Они шли в чужих декорациях, а трава под ногами скрипели и лопалась. У Кости было полное ощущение не правдоподобности происходящего, ум же разрывался от любопытства и желания поскорее сделать отсюда ноги.

- Ну вот например, - заговорил Ван Гог, - конфликт образов, он же конфликт культурного кода и воспитания. Одни считают пидорасов – чем-то ужасным, другие может быть тоже считают, но не в силах сопротивляться собственным желаниям…

- Какие еще пи…Рожки!, - прикрикнул Гофман, - нечего людям голову морочить, без извращений давай!

- Ладно. Другой пример. Одни привыкли к многожёнству и без спиртного, у вторых всё ровно наоборот: одна жена и можно накатить кагору. И какой вариант лучше, спросите вы, товарищ лейтенант. А я скажу: никакой, дело в сформированных в обществе образах. Разум без этого не может. Если подвергнуть сомнению сформированные социумом образы, образуется пустота. Никто не прав, никто не неправ: кто мощнее отстаивает свои образы, тот и победил.

- Ага! Про мусульман и христиан говоришь. Провокация! Ты можешь как-то вот как говорил: ничего не трогая, - огляделся Гофман и подцепил носком землю. А под ней зеленым-зелено от купировской паутины.

- Очень сложно: людей где не задень, всё – чувствительное место. А почему? Потому что образы уже сформированы и пересмотрение любого грозит кризисом. А на этого сознание пойти не может, поскольку человек сам по себе существо внутриконфликтное: еще и пересматривать созданные образы очень затратно по энергии и времени. Только будучи внутриконфлитным разумное существо создает конфликты, как на английском аутсайд. Конфликты снаружи. Эти конфликты создаются не только образами. О, нет. Главный поставщик конфликтов – наш разум, как я уже доказал: природа этого мира не имеет к нему отношения, по крайней мере в полной мере. И если мы рассматриваем естественное происхождение разума, а я на этом настаиваю, то стоит оглядеться и обратить внимание на взаимодействие живых и не живых систем. Первым делом приходит на ум солнце. Ближайшая звезда крайне сильно влияет на людей: не только на тело, но и на мышление. Недостаток солнца может сформировать угрюмость мыслей, подавленное состояние. Но солнце светит не для того, чтобы у людей вырабатывался витамин «Д» и не для выработки кислорода. Оно просто светит, опустим ядерный реакции.

- Тсспрс, - усмехнулся Мендель, выражая своё восхищение мыслям Ван Гога и одновременно намекая на их чрезмерность, потом собрался и выразился конкретней: - С тобой меня точно здесь кончат. Пушкина им почитай, хотя бы «под мухой».

- Я должен сказать это перед тем, как перейду на другой уровень бытия. Люди должны знать! Что вы знаете о вселенной?

- Кто? Что?, - уточнил Горлов, на которого посмотрел Ван Гог.

- Что ты знаешь о вселенной?

- Не останавливайся, иди, - напомнил Гофман и попридержал Димона, чтобы оставить расстояние между людьми и суррогатами достаточным для хорошего выстрела.

- Ничего. Никто ничего о вселенной не знает, - ответил Димон.

- Она расширяется, - сказал Сабуров.

- Да!, - воскликнул Ван Гог и поднял указательный палец на поднятой руке, - разве этого недостаточно, чтобы сделать выводы?! Уже из этого знания можно и нужно построить цепочку размышлений. Ученые и темную материю нашли через косвенные расчеты. Саму материю не нашли, но нашли, что она есть и вместе с темной энергией занимает более восьмидесяти процентов всего космоса. Всё в комплексе это похоже на прототип нервной системы, по которой идет только один сигнал. Один! Расширяйся, расширяйся, расширяйся. Вы люди только это и делаете, что расширяетесь и взлетаете. Ну или пытаетесь. Примеров масса: взять хотя бы спорт и праздники. Где у животных переходные состояния к праздникам и спорту? Где зачатки? Их просто нет и не могло быть, потому что мощнейший сигнал к расширению гармонично может переработать только соотносимые с вселенной объекты, такие как наша планета, но никак не человеческое тело. Живой мир получает разум расширения через эту планету. Весь животный мир строго следит за расходом драгоценных калорий: никто не станет бегать на перегонки, чтобы получить круг из металла на ленточке. Это ж несъедобно и не серьезно для леопарда. Люди бегут годами ради момента триумфа, ради энергии ревущих трибун. Разве не ради этого момента они с радостью сжигают жизнь. Да, ради него, ради него, - как-то грустно заметил Ван Гог и продолжил, - вселенная формирует человеческое мышление. Всегда и везде вы попадаете под ее действие. Это объясняет постоянное «жужжание» мыслей в голове. Потому что у такой продуктивности, с которой появляются мысли в человеческих головах, никто не говорит, что всегда умные, но всегда появляются, у такой продуктивности должна быть причина. По-другому никак, по-другому получается, что мысли рождаются из ниоткуда, а ниоткуда – это значит – источник неизвестен.

Но вселенная не везде расширяется. Вот этот звон и этот хруст, вы не можете объяснить, но вы чувствуете их странность и непривычность, потому что они задают другой темп мыслям, потому что вселенная не везде расширяется и гигант вызвавший взрыв не один в бесконечном космосе и это его безмерно злит и он спешит и спешит расширить свои владения и подчинить всё больше пространства. Еще немного мира, и вы бы точно нашли не расширяющуюся вселенную. Купир видел вселенную до взрыва. Он не хочет расти, он хочет всё, - опять грустно заметил Ван Гог и замолчал.

- Дальше, - сказал Виталя, когда группа обходила большие валуны. Лес встал плотняком и последние слова Ван Гога утонули в треске. Со спины Виталя видел, как по спинам, рукам, ногам и даже головам суррогатов проползали волны, зовущего их присоединиться купира. Отсюда, с «плотного» леса вонь стала просто омерзительной и непрекращающейся. Михенко Иван вывернуло и красный, потный он еле встал на ноги, чтобы идти дальше.

- Дальше! Говори, - крикнул Гофман.

- Я больше не хочу. Простите. Мысли сбиваются, - признался Ван Гог, - здесь и людям будет сложно находиться. Там, за поляной сам источник.

Из плотного леса, через кустарники, нависшие сосны и неестественно склонившиеся под тяжестью паутины березы они вошли на сверкающую поляну. На ходу задерживая по возможности дыхание, потому что никакая ткань и платки не спасали от жуткой вони множества разлагающихся человеческих тел. Камень так не воняет, но в самих камнях сохраняется и какие-то человеческие ткани. Камень после ликвидации разлагается долго и только при последней стадии разложения пахнет мертвечиной и то далеко не так сильно, как человеческие останки. Это еще на Уч тв говорили. Это ж сколько там должно быть камней, чтоб вот такое амбрэ?! Глаза слезятся, режет. Размазывая слезы и сопли, еле дыша, Гофман махнул своим людям и сдавленно приказал: - Оставайтесь на месте. Продолжайте снимать, - и подавив рвотные позывы пошел за суррогатами и прошел быстрым шагом поляну, задыхаясь и боясь вдохнуть и вырубиться.

На краю каменной поляны, за низкими деревцами с умирающими, почерневшими листьями в широкой ложбине виднелось месиво из каменных остатков. Над этим месивом не летали мухи, не трудились черви и падальщики, оно и вправо и влево и далеко вперед покрыто консервирующей привычный биологический ритм паутиной купирой, сжигающей на низких деревцах листья, а на травах цветы.

Камни приходили и приходят сюда умирать. В ложбине, в мутно-зеленой жиже кишков, слизи и внутренностей видны их конечности и разлагающиеся головы. Бывшие на них лохмотья потасканной, разодранной одежды пропитались всем этим смрадом и сливались в единый ритм разложения. Глаза у всех белесые, раскрытые, а то гниющие и вытекшие из орбит, лишенные мысли и души вызывают страх и отвращение.

Виталя еле дышал, долго он здесь не простоит и сам снять не сможет. Он достал из кармана поднятый айфон Менделя и протянул владельцу. Тот быстро понял и заснял ложбину.

- Возвращайтесь, товарищ лейтенант, - с сочувствием сказал Ван Гог, - вы долго здесь не сможете.

Виталя отрицательно качнул головой, отодвинул от лица платок, прохрипел «фото тоже сделай», а дальше его накрыла тьма. На лету его поймал Ван Гог, загрузил себе на спину и быстрым шагом понес прочь, к людям.

Очнулся Виталя в машине. Над ним склонились Юдин и Сабуров. В руках у них аптечка и пахнет, наконец-то привычным нашатырем.

- Как вы?, - спросил Костик, - мы все засняли, правда до Суровина так и не смогли дозвониться, только до дежурных.

- Мы едем?, - спросил Виталя и потер глаза.

- Никак нет, - отчитался Сабуров, взглянув перед этим в окно, - мы недолго оставались возле ложбины.

- А должны уже ехать отсюда и побыстрей. Заводи! В «Расу», - сказал он и съежился, его трясло от внутреннего холода и тремора, который бывает при первых признаках гриппа, ломило кости и башка растрескивалась, и в ушах трещало и трещало, будто они все идут по заросшей паутиной лесу. Мотор завелся, машина тронулась с места и ехали они молча, только Юдин с Горловым на заднем сидении обменивались мыслями по поводу увиденного.

- Медведь где-то ходит, - тихо сказал Димон.

- А может он тоже в ложбине, - полушепотом ответил Юдин.

- Может.

- Думаешь, нас отправят добивать? И Буран молчит. Помнишь, какой он там был?

- Дееелаааа. Что-то будет, - протянул Горлов, - ты Большова видел? Он недавно в Градоуральск приезжал.

- Да, - отозвался Костя, - хереет человек. Сколько времени прошло, а все из-за брата.

- Почему Суровин его в «Расу» не возьмет?

- Сурриков пугать?, - скромно улыбнулся Костик, машину тряхнуло и он добавил, - ты извини, если что.

Горлов понимающе кивнул: - Проехали.

Проехали то проехали, но что теперь делать с Сабуровым? Вопрос не раскрыт. Если раскручивать эту тему, то надо думать и принимать кучу не ясных решений и проделывать такую же кучу неясных движений. Говорить, делиться своими сомнениями и это, несмотря на то, что он сказал мол нет, всё не так, хотя выглядело это неубедительно. Выходила какая-то странная возня, за которую карточек не подкинут, еще и народ, особенно жалостливые женщины могут накидать недовольства. У Костика может и есть раздражение против инока сношающихся, а ненависти нет. Не хватит у него зла бить человека по лицу, или там ломать кости, который ничего плохого никому не сделал. Поэтому взвесив все варианты он быстро выбрал отстраненность и хватит с него. Так или иначе офицеры заметят, и, если найдут что странное, от греха подальше отправят его на завод, красными труселями щеголять или куда-нибудь еще, чтобы не подрывать воинский дух в «Расе».

Машину качнуло на большой кочке, потом проехали по «ребрам», раздался неприятный звук проблем, он был невнятен и за шумом мотора и накрапывающего дождя сходу и не выберешь схожий вариант из библиотеки опыта. Машина резко остановилась.

- Твою же мать!, - с горьким разочарованием от невзгод причинно-следственного мира возмутился водитель, - ё-моё! Колесо походу лопнуло. Да что ты будешь, сука делать…., - отправлял он богам свои недовольства, вышел на улицу и уже там продолжал выпускать пар.

- Как стемнело, - очнувшись от собственных мыслей подумал Виталя. Так всегда бывает, когда задумаешься: только отвернулся, уже стемнело. И дождик накапывает. Тучи затянули небо плотным, черным, клубящимся покрывалом и скоро всё это разразится дождем. Ветер раскачивал деревья, обещая усилиться и умножиться. Последние бело-серые лучи осветили оставшееся далеко позади Чертово городище, превратившееся из туристической достопримечательности в реально опасное место. Виталя повертел телефон и убрал в карман: такие новости надо сообщать начальству лично. Единственный союзник Уральской республики в этой страшной войне – суррогаты, оказались не так надежды, как хотелось бы. Прикроют ли «Расу» сразу, объявив кодовое «судный день», или будут присматриваться зависит от ген штаба и Серова. Но Витале все равно стало грустно и печально.

Он вышел со всеми из машины. Из-за туч стемнело быстрее, чем они выбрались на трассу и это очень плохо.

- Занять круговую оборону. Рядовой Криницын, запасное колесо в порядке?

- Никак нет. Нет же на складе колес. Слатали, как смогли. Должно проехать, но может и не проехать, - шмыгнул носом водитель.

- Начинайте и собранней: мы всё еще в лесу!

За те полчаса, что ушли на замену колеса разразился сильный дождь со сверкающими и громыхающими молниями. Стоя вокруг машины все промокли до трусов, разве что в жаркое лето это не опасное мероприятие, скорее закаляющее. Водителя, Горлова и колесо прикрыли брезентом и подсвечивали фонариками. Чисто – ни один камень не вышел на этот свет и дальше до трассы им попались два купировских кокона-цветка на обочине, а камни нет. Купировские цветы внесли на карту и передали данные дежурным. На их удаление сформированы несколько бригад, и работа у них всегда есть.

Еще через час с лишком машина подъехала к воротам «Расы». Виталя сдал свой путевой лист дежурному, забрал у всех, кто вел запись в лесу, телефоны и отправил людей переодеться и подкрепиться и вместе с суррогатами обогнул главное здание. Интуиция его не подвела: днем пришел запрос и сегодня, сейчас, несмотря на дождь Суровин, как полагается при общем сборе и напутствии выдаст суррогатам назначении и завтра их снова нужно доставить на новое место службы.

Под светом фонарей блестел асфальт, дождь барабанил по крышам, отбивая свой древний ритм падающей воды. Двести восемьдесят семь суррогатов в зеленых плащах замерли по приказу смирно в десять рядов. У них у всех похожий мудрый, глубокий взгляд, словно со всей планеты собрали нашедших дзен мудрецов и нацепили им на пояс дубинки и кастеты. Только не спрашивайте зачем нацепили. Во главе собственной, маленькой и такой удивительной армии с внушающими страх возможностями на деревянном помосте стоял Суровин, он возвышался буквально на голову над суррогатами и под светом мелькающих прожекторов хорошо виден с того места, где стоял Виталя. И Виталя хорошо его знал, но сейчас не узнал, потому что Суровин стал не похож сам на себя. Все они за прошедший год изменились, и он подумал, что что жизнь такая штука, что невозможно жить ее и оставаться прежним. Невозможно всегда оставаться хорошим, ни всегда оставаться плохим, только серым никаким можно оставаться бесконечно долго.

- Он рад быть здесь, - с удивлением обнаружил для себя Виталя, - рад возвышаться и дышать этой властью. Нет, нет, им всем хорошо работать в сложившемся коллективе, но вот этот блестящий взгляд – это не про сложившийся коллектив. В дружеской беседе Суровин говорил, что суррогаты – это ошибка, что мы не можем доверять им, что он хотел бы вовсе прикрыть «Расу». Борьба с собой окончилась поражением: можно сопротивляться власти, невозможно любви, безграничной преданности и верности, с которой смотрят на него его каменные подданные. Ошибался старик – в основе человеческих стремлений первое место добыть любви, не той, что между мужчиной и женщиной, той, что абсолютна, безгранична и принимает тебя, каким ты есть. Как намек на забытого Бога. Вот она все подарит от безопасности до власти и главное смысл жизни отпадает, как отработанный вопрос. Из всех наркотиков, любовь – самый желанный и безопасный для человеческого тела, с какой-то дури выбравшего стареть. Нет бы ему вечно быть молодым. Это ж лучше.

- Мои мысли путаются. О чем я думаю? И зачем я об этом думаю, - вздохнул Виталя.

Суровин торжественно вручил направление в запечатанном маленьком конверте двум суррогатам. Он благодарил за службу и за их выбор отдать жизнь защите Родины без остатка, под такт замолкающего дождя заиграла музыка и суррогатам дали «вольно». Суровин с Боровым и Щукиным еще какое-то время напутствовали уходящих суррогатов, которых завтра по утру Саня повезет на новое место службы. И не надо им ни жену брать, ни детей напоследок повидать, ни вещмешок собрать. Даже бриться не надо.

Сзади зашептались суррогаты. Мендель подошел к ящику с песком, достал оттуда что-то небольшое и из ткани, весело подмигнул Ван Гогу и юркнул через ряды других суррогатов к людям. Из-за музыки Виталя не слышал слов, только видел. А он все подмечает. Бракованный Ван Гог пользуется мимикой, цыкнул, покачал головой, потер лоб. Разве приличные суррогаты так поступают? Конечно же нет! Приличные суррогаты созерцают вселенную через пыль и раскрытое окно. Приличные суррогаты не дарят подарков! Мендель преподнёс Суровину красный, длинный плащ, с застежкой на левом плече. Начальник охраны «Расы» удивился, но подарок благосклонно принял и позволил на себя его накинуть к всеобщему удовольствию и теперь сильно смахивал на какого-нибудь Понтия Пилата. Подарок стал заключительным аккордом к церемонии вручения распределений.

Скоро в бодром расположении духа, на ходу потрогав пряжку от плаща, размышляя снять ли сейчас или позже, Иван поравнялся с Гофманом и сразу понял, что произошло нечто внештатное. Его офицер с побитым взглядом выглядел потрепанно и в руках крепко сжимал четыре телефона.

Иван прищурился и с улыбкой в голосе сказал: - Саня, что-то потух наш немец.

- Чайку? Что случилось-то? Докладывай, - стараясь поддержать друга, подсказал Щукин.

/вздох, немое покачивание головы/

- Щукин, Боров со мной. Остальные свободны, пошли, - сухо приказал Суровин. В кабинете Виталю отпоили чаем и пытались вызвать врача, на что он, ожив, отказался и энергично мотал головой. Эта энергичность успокоила присутствующих и после они молча слушали. Доложил подробно, со всеми деталями: и как Буран отказался идти и как по двум бракованным шли волны, и про вонь и гниющих камней и про белесые глаза, плавающие в ложбине. Суровин не стал звонить Жоре Яровому, а раньше бы первым делом набрал на мобильном номер полковника и подбросил бы в этот огонь побольше дров, а теперь не стал: слушал и все больше мрачнел. Настал момент, когда повисла неудобная пауза. Суровин, задумавшись пристально задержался взглядом на двери, потом будто одернул себя, постучал карандашом по столу, вернул его в стакан и, наконец, выдал короткий план действий:

- Случай у городища засекретить. Боров, сейчас вызываешь всех из сегодняшней группы и проводишь беседу на тему государственной тайны. С каждым по отдельности. Пусть дополнительно подпишутся. Саня, проводишь Гофмана к Савве. Скажи я приказал взять образцы с его формы, кожи. Пусть умники поколдуют: что там было в составе, форму сдать, душ с дезинфекцией для всех, потом в пристрое для всей группы два дня карантина. На развоз я Беликова поставлю. За дело.

- Иван, - с безнадежной надеждой прохрипел Гофман.

- Не надо мне таких взглядов. Ситуация изменилась. Тебе нужно отдохнуть и молчать, - твердо закончил полковник.

- Все возвращается на круги своя, опять мы одни против…, - не успел закончить Виталя. Щукин грубовато подхватил его за подмышки, надел на плечи плащ и коротко сказал:

- Будет исполнено, - а потом вытолкал в коридор. Само собой бережно, придерживая и убедившись, что тот уверенно стоит на ногах. В коридоре Виталя оказал сопротивление ненужной помощи, нервно выпалил: - Сам!, - оттолкнул Щукина, поправил форму, а потом крикнул, чтобы его услышали: - Это ошибка! Они нас перебьют! Останови эксперимент!, - и резко затих от того, что Саня взял его за шкирку, тряс и призывал успокоиться, потому что тот не в себе. Под лестницей караульные открыли двери и двое друзей направились в санчасть. На улице Виталя еще раз крикнул «О людях подумай!» и больше ничего не кричал и только с осуждением поглядывал на Щукина.

А в голове Суровина бегали-бегали нейроны, устанавливались связи. Денис Боров вышел в коридор и быстро и четко отдал приказы своим подчиненным, ждущим его возле входа, ведущего в коридор «умников» и также быстро и четко вернулся в закуток Суровина, всем своим нутром чувствуя, что заварушка только началась. Денис Боров полностью оправдывает свое имя, он словно родился для этого имени или его родители, взяв лысого, сморщенного, орущего младенца на руки посмотрели на него и сказали: - О, нет. Этот ребенок не может быть Жуковым или Михаилом Романовым. Это ж Денис Боров, - и сменили фамилию.

С момента появления на свет Денис вырос, дорос до тридцати двух лет, так и остался лысым, сморщенным, как шарпей в старости и орет теперь только разве что во сне. В целом он приятный человек из разряда молчунов, которые сами себе на уме.

- Еще будут приказы, - вернулся он в кабинет, словно его позвали. Висящий на стене шкафчик открыт, пломба сорвана.

- Добавим кипяточку. Закрываем «Расу» на двое суток. Всем подразделениям с суррогатами вышли предупреждение: синий код, очерти Чертово Городище на триста метров на карте – к этой зоне суррогатам нельзя приближаться, - сказал Суровин и опустил рубильник. В здании, снаружи, по всему периметру «Расы» завыли сирены, замигали синие огни. Расовцы подскакивали от полусонной летней дремы и размеренной службы, пулеметчики на вышках бросились к оружию и уставились в темноту, шаря рукой в поисках приборов ночного видения и натягивая капюшон от дождя. В лаборатории «умников» вырубилось электричество и пока не сработал запасной генератор, они «наслаждались» синей цветомузыкой. Все суррогаты стекались в общежитие, у них есть десять минут, чтобы добраться до единственного оставшегося для них безопасного места. Все, кто останутся снаружи после этого времени без сопровождения людей рискуют получить всякого рода неприятности, вроде вентиляции в черепе. И, конечно, же им хотелось избежать такого развития событий: размеренным шагом суррогаты возвращались в свой ночлег и прибежище.

Суровин достал запасное удостоверение – металлическую карточку, на которой выбит венок из дубовых листьев и русская буква «Р» – знак временного заместителя начальника охраны и передал его Борову.

- Первым делом – техническое обеспечение, проверь готовность, - сказал Суровин и пошел в сторону двери.

- А полковник Яровой?, - спросил Денис и опустил взгляд в пол, как будто сказал что-то не то.

- Я помню, делай свою работу, - сухо напомнил кто здесь главный Суровин и вышел в коридор, где возле синей, солидной двери, ведущей на территорию «умников» его ждали Ван Гог с решительно-спокойным взглядом и взъерошенный, как воробей, Мендель, с ходу заявивший:

- Это опасно только возле городища! Клянусь! Мы в норме. Не убивайте нас, а, - и пронзительно посмотрел на Суровина.

- Вы что здесь делаете? К себе, быстро! Иванов! Сопроводи их!

- Он прав. Место странное, но мы в порядке, - подтвердил Ван Гог.

- Разберемся, - смягчился Иван и похлопал Менделя по плечу, - давайте, к себе. И особенно ты, - указал он на Мендель, - задницу на два дня прижми. Мы во всем разберемся, - напоследок подтвердил он и открыл дверь в мир науки и порядка. И аккуратно закрыл за собой. В темноте мигала сирена, в лаборатории на первом этаже в первом кабинете сидела испуганная лаборантка.

- Вы же человек?, - спросила она, не разглядев Суровина или так испугавшись.

- Все в порядке, Зоя. Сейчас дадут свет, - на ходу ответил он и когда поднимался по лестнице сигнализация вырубилась и заработал аварийный генератор. Лампочки моргнули и успокоились, паники на этаже у умников не наблюдалось, но она подразумевалась. Она где-то должна застрять в их головах и мыслях, потому что эти умные люди прекрасно осознают, что проводят опыты над людьми и так или иначе когда-то это должно было вылезли каким-то неприятным образом. Сейчас, поднимаясь наверх Суровин подумал, как быстро и легко все они смирились с бесчеловечностью того, что здесь происходит, покрыв эту карту необходимостью и даже сейчас он не чувствует угрызения совести. Совсем не чувствует, и как-то даже потормошил совесть, но она не отозвалась. В главной «ванне» он наткнулся на молчаливые взгляды Львовского и его помощников. Они облегчённо выдохнули и проглотили свой ком в горле, до этого приняв шаги Суровина за шаги взбунтовавшегося суррогата.

Иван вежливо кивнул на дверь, намекая, чтобы все, кроме Львовского в синем халате с накрахмаленным воротничком и аккуратной седой бородкой освободили помещение. Львовский согласно кивнул и скоро его научные собратья расползлись по своим лабораториям, аккуратно прикрыв за собой дверь.

- Вы боитесь? Не надо: «Раса» хорошо охраняется и готова к внештатным ситуациям.

- Но что-то ведь случилось, - нервно выпалил Львовский, достал из кармана белый платок с вышивкой и вытер лоб. Потом налил себе воды в граненый стакан, сделал несколько глотков, выдохнул и посмотрел в угол, несколько затянувшимся взглядом, точь-в-точь таким же глубоким, какой скоро будет у плавающих в прозрачных ваннах заготовках под суррогаты. Из семи ванн заполнены три. Второй день протокола, их вчера вместе запустили с разницей в полчаса. Двое точно смертники – с охоты наши притащили, поляки с прекрасным знанием английского языка. Суровин с удовольствием попрактиковался. С тех пор, как на Урале появился генерал Лоутон, знание языка напрашивается. Он достал материалы и активно прокачивает навык, а тут носители и без русского акцента.

Генерал Лоутон проявляет большую заинтересованность в суррогатах. Сначала на показательной выступлении, потом на встрече у озера через своих людей он передал ему записку, что примечательно на прекрасном русском языке с предложением о сотрудничестве. Лоутон обеспечивает Суровину и его семье перелет до штатов, там – хороший дом на берегу Атлантического океана, пять миллионов долларов и работу с суррогатами. Само собой, Суровин должен прихватить с собой десяток суррогатов и методику их получения, и все это сдать и тогда ему позволят с ними работать под наблюдением пентагона.

Будем откровенны – предложение заманчивое, и если бы это был бы, допустим, не Атлантический океан с его ненавистной жарой и не пентагон, питавший опыты Паблутти, а допустим любимый Питер и какое-нибудь русское подполье, то удержаться было бы сложновато. Все послания Суровин переслал с рапортом Серову. И те три, что притащил бесцельно шатающийся по Градоуральску и все больше похожий на бомжа Робин, тоже. Зачем Серов терпит это, Суровину сказать сложно. То есть он догадывается, что особого выбора у генерала то и нет: хочешь выслушивать американские обещания, придется смириться с самими американцами. И Горбовского он тоже Серову сдал: так мол итак, столь опасная ситуация с секретным объектом сложилась из-за действия полковника Горбовского, неосмотрительно представившего его генералу Лоутону и его людям, нарушив пункт такой инструкции такой. После этих донесений и Лоутон, и Горбовский остались на своих местах. Хорошо хоть сам Суровин тоже остался при своей должности, а то всякое могло быть.

- Настанет такой день, мы объявим «Судный день», ответим за всё, что сотворили, - трагическим голосом сказал Львовский, - но я не боюсь встречи с Богом, он всё вд\идел и всё поймет.

Суровин подошел к его столу и положил планшет, куда перекинул записи с телефонов. Выждал паузу, внимательно посмотрел в глаза Львовскому, чтобы удостовериться, что тот прям сейчас, так не вовремя и неудобно не свихнулся от своих мыслей, а это вообще любимое занятие человека разумного свихнуться от собственных мыслей, убедился, что можно разговаривать и включил запись. Львовский посмотрел, потом пересмотрел, останавливал на особо заинтересовавших его моментах, ожидаемо протянул знакомое:

- Нда…

- Суррогаты говорят, что само место на них влияет.

- Думаю, да. Надо провести опыты, испытаем поблизости от Чертова городища суррогатов.

- Я жду! Вы создатель суррогатов. И?! Вы должны знать больше, предвидеть такие ситуации! Знать, что конкретно так на них повлияло, - навис над Львовским Суровин.

- Не надо давления: это лишнее. Я – ученый и полностью предан нашей стране, к тому же уже не молод для таких инсинуаций, - мягко и уверенно заявил профессор профессорским тоном, с которым не поспоришь.

- От нашей страны осталась маленькая республика благодаря стараниям другого ученого.

- Вы меня сравниваете с Паблутти? Иван, - выдохнул Львовский, - а ведь мне казалось, что между нами установился прочный мир ради плодотворной работы на благо нашей Родины, в каком бы состоянии она сейчас не находилась.

- Видите ли, профессор, я уверен, вы мне что-то недоговариваете. А я хочу знать всё! Всё!, - снабдив свою речь суровым, тяжелым взглядом протянул начальник охраны.

- Если уж на то пошло, то у меня сложилось такое же мнение: вы слишком уверены в себе, полковник. Даже не так – уверены в своих действиях. Как будто знаете, что мы сможем обезвредить купир. Ваши действия, поступки, слова говорят именно об этом. Я не могу от вас требовать искренности, но знайте, если у вас в рукаве есть козыри – самое время их достать. Не для блага Родины, нет. При всей моей любви к России: ради людей. Я кое-что расскажу вам, чего не говорил раньше никому. Только писал: где-то в пыльных, забытых архивах Серова можно найти, но вы проницательный человек и быть может сможете понять и объяснить хотя бы для себя. Думаю, настало время вам узнать о Сергее Сергеевиче Рудове– заведующем кафедрой биологии и биотехнологии Екатеринбургского медицинского университета.

Львовский встал и повел Суровина в дальний угол лаборатории, где как в углу в ванной проходил протокол третий суррогат, который по всем подсчетам должен выжить и пополнить ряды каменной армии.

Суровина ночью разбуди, расскажет о каждом суррогате. Личные данные по последнему: «Белов Арсений Викторович, двадцать два года, не женат, детей нет, сирота. Сварщик на трубопрокатном, попытка суицида, на предложение о сотрудничестве дал согласие. Диагноз: биполярное расстройство. Новый позывной – Беляк». Биполярка и шизофрения – желанные диагнозы для протокола. Несчастные люди находят желанный внутренний покой при умственной сохранности, отличные показатели службы.

Новое имя они дали вместе со Львовским. Пусть и звучит так, словно у обоих закончилась фантазия – бывшему Белову подходит. В ванне с суррогатом забулькали пузыри и на датчике задрыгались цифры. Львовский остановился возле электронной панели: подправил подачу жидкости и ускорил откачку. Суровин ждал молча, чтобы не сбивать профессора с намерения что-то рассказать о Рудове.

- Род деятельности накладывает отпечаток на внешний вид человека. Мыслительные паттерны отражаются на лице, походке, состоянии здоровья в целом, - начал Львовский, глянул на Суровина и добавил, - рыбак рыбака видит издалека, что означает люди, интересующиеся одним делом, хорошо понимают друг друга, - пояснил профессор в своей излюбленной манере мягко, интеллектом поставить вояк на место. При общении с ним профессор избегает научных терминов и оборотов и вставляет их редко и с удовольствием наблюдает за растерянностью собеседника. Мендель говорит, что разум стремится к росту. Вот такая манера помогает профессору оставить себе ощущение значимости.

- Рудов был своим «рыбаком», - сказал Львовский, доставая из шкафа прозрачный ящик. Ящик защелкивается на замочки без ключа, то есть материалы в свободном доступе. Первым делом профессор протянул ему фотографию. Профессиональное фото, поставлен свет, камера. На синем фоне фотоателье заснят мужчина лет сорока в темно-сером пиджаке, вес в норме, аккуратная, еще не успевшая посидеть бородка, спокойный, умный взгляд с едва уловимыми нотками чудачества и контролируемого безумия, с намеком на гениальность. Так это фото «прочитал» Суровин, понимая, что речь пойдет о незаурядной личности. Но если б это было фото хорошего, увлеченного делом юриста, то Суровин бы тоже не удивился.

Мы познакомились десятого октября тридцать пятого года и проработали вместе всего десять дней. Одному из безнадежных больных с крайней степенью онкологии по костям Рудов предложил экспериментальное лечение, он залил в его кости разработанный им состав. Довольно простой, вы все равно не поймете. Главное было соблюсти условия протокола. В случае успеха состав выталкивал метастазы, а иммунная система добивала оторвавшиеся клетки, далее организм очищался через выделительную систему. Много рисков, но при такой стадии терять уже нечего. Первый человек погиб через два месяца после протокола, лечение не сработало должным образом. Рудов внес изменения и двадцать четвертого сентября, - Львовский сделал многозначительную паузу. Купир пришел в Питер двадцать третьего сентября, двадцать четвертого ночью он был уже на Урале. Есть большая вероятность того, что двадцать четвертого сентября второй доброволец Рудова уже был заражен купиром, - начался протокол. Через три дня, выживший очнулся уже в совсем другом мире. Закаченная в него жидкость окаменела. Так был создан первый суррогат, как побочный результат инновационной процедуры. Это удивительно, - сказал Львовский и посмотрел в глаза Суровину, словно пытаясь донести оттенки смысла, - это ненаучно. Нет …почти испытаний, нет дебатов вокруг этого лечения. Они взялись из неоткуда. Тогда я был …сами понимаете, после эвакуации и потери связи с двумя сыновьями, я был подавлен и сразу не отметил эти странности.

Рудов умер через десять дней – в ночь на двадцать первое октября. Остался на ночь в лаборатории, утром его тело обнаружил лаборант. Я присутствовал при вскрытии тела, ассистировал патологоанатому. Разложение тела соответствовало трем неделям смерти. Есть вероятность, что влажность и работа с химическими реагентами послужила катализатором разложения, но не настолько же. Нет. Мы не смогли установить точную причину смерти, по отчету создается странная картина: как будто все его органы в раз отказали и быстро сгнили.

- Это антинаучно, - наконец-то Суровину представился случай сказать эту фразу профессору, отчего тот завелся.

- Нет! Это – факт! К тому же по данным, полученным в лаборатории и дополнительно подтвержденным: он не был заражен купиром, не был привит, не имел антител к вирусу, которые есть у всех переживших эпидемию. Он должен был трансформироваться в камень, и, по сути, целый месяц после начала эпидемии оставался единственный известным и подтвержденным случаем не носительства купира, когда весь мир уже так или иначе был инфицирован. Уникальность можно списать на неисследованность. Это только начало вопросов по профессору Рудову. Мне передали его дело, все его бумаги, среди прочих нашелся его личный дневник. Он тяжело пережил неудачу с первым пациентом и потом, вот, - Львовский открыл дневник в синей, кожаной обложке, - восемнадцатого сентября тридцать пятого года он написал, что подправленный состав жидкости увидел во сне. Он ему приснился. Когда человек увлечен каким-то вопросом, сознание может подкинуть ответ и таким образом. Это не уникальный случай. Нет. А вот всё вместе, череда единичных обстоятельств – это уже странно. Кроме того, среди его вещей я нашел метеорит. По анализу он состоит из оливина и ортопироксена, и помечен как Челябинский метеорит, упавший в две тысячи тринадцатом году вблизи Челябинска. Рудов сделал из него…, - выдержал паузу Львовский и достал из верхнего шкафа металлический ящик, в котором что-то громко бренчало, - шарики.

Внутри ящика действительно лежали маленькие шарики, диаметром один сантиметр. Много, коробка забита до середины.

- Еще больше таких хранится на складе. Спектрометр РВ показывает наличие в них биологической активности, но какой на сегодняшний день установить не удалось. К тому времени, когда я получил результаты шарики уже хранились в лаборатории больше полугода, поэтому я не ввел карантин. Про шарики в дневнике, - Львовский снова открыл дневник и пролистал до нужно страницы, - только зарисовки. Какая-то горная местность.

- Йеллоустону, - ясно узнал Суровин, - это - Йеллоустон. Точно, как на фото от Ярового.

- Вы узнали это место, - считал Львовский с удивленного таким совпадением начальника охраны.

- Я всё изымаю, - задумчиво сказал Суровин и забрал дневник, - а Рудов не говорил или может писал про Душу мира?

- Нет. Может, потому что не мог такое сказать вслух, как и вы, полковник, - сказал догадливый профессор, мягко улыбнулся и плавно подтолкнул Ивану бренчащую коробку с шариками.

- У вас имеются собственные догадки по совокупности фактов?, - спросил Суровин, представив, что ему придется в одиночку ломать голову над сновидениями Рудова и его же поделками из метеорита.

- Стечение обстоятельств: Рудов прожил очень ценный последний месяц жизни, хотя должен был погибнуть и это дало методику по суррогатам, потом приносит результат дело всей его жизни и тоже идет не совсем от него, а через сон. Отброшу ненадолго научное познание и побуду просто слабым человеком на голубой шарике в бесконечной вселенной. Я бы сказал, что Рудову помогли. Через него нам пришло своевременное знание. Шарики стоит опробовать во всех экспериментах, где они могут иметь влияние даже теоретически. Это всё, что я могу сказать и, конечно, с утра хотел бы лично посетить Чертового городище в составе исследовательской экспедиции.

- Двое суток никто из «Расы» не выйдет, потом я решу, - очертил перспективы Суровин, взял коробку с тяжелыми вещами Рудова, остальное почтенно нес Львовский. Всё это добро они оставили в «мужской берлоге» - подвале, потом с Щукиным забрали из подвального закуточка, в который можно попасть только снаружи, остальные шарики из метеорита и Суровин пока отпустил Львовского. Его не покидала мысль, что можно было еще немного надавить на профессора и, глядишь, из него повалится еще какая-нибудь интересная информация, потому что по сути вопроса об изменении поведения суррогатов, Львовский ничего не сказал. Выдал ему байки про Рудова и ничего не сказал. Никто не спорит: байки интересные, но если Серов объявит «Судный день» - эти байки станут бессмысленными. Будет взорвано общежитие с суррогатами, уцелевших ликвидируют при попытке дойти до ограждения. Перед уходом Львовский вспомнил про Ван Гога и сказал:

- Недавно он выдвинул любопытную догадку. Сказал, что суррогаты находятся вне действия нашей постоянно разрастающейся вселенной. Они перестают принимать сигнал, якобы, конечно. Поэтому и ведут себя и во многом чувствуют себя, как высшие животные этого мира – в равновесии. Купир в их телах выполнил роль блокатора, и теперь они находятся под влиянием более гармоничной, исчезнувшей вселенной купира. Ему бы фантастику писать, ей-Богу.

- Американцы что-то такое говорили, но это всё только теории, а мне нужны ответы: как, почему, насколько опасно влияние купира на суррогатов в Чертовом городище. Насколько оно может усилиться? И почему камням достаточно сдохнуть в обнимку и мы без армии? Вы прекрасно знаете сколько наших гомункул в «полях». Собирайте своих «головастиков», устраивайте мозговые штурмы. Мне нужны ответы и скоро будут нужны Серову, иначе «Судный день» и в лучшем случае пойдете в поликлинику анализы собирать. Планшет с видео на вашем столе.

Львовский благородно кивнул и зашагал по лестнице: они с лейтенантом Щукиным остались одни в подвале, снаружи тишина. Боров шуршит бумажками, собирает подписи и тихим, монотонным, как работающий агрегат голосом, напоминает о государственной тайне, хотя понятно, что шило в мешке не утаить. «Раса» быстро наполнится слухами и догадками, половина, из которых будет правдой из-за близости к источнику. По метеосводке дождь зарядил на всю ночь. Уличные фонари и прожекторы щупают стены и окна в поисках любого несанкционированного движения. Патроны заряжены, предохранители спущены. В раскрытых окна общежитиях, куда хлещет дождь, видны застывшие, как манекены человеческие силуэты. Саня взял шарик, подкинул его и заметил очевидное: - Тяжелый, - потом взглядом скользнул по висящему на стене телефону и добавил, - сегодня день. Давай я сам позвоню, по твоему приказу.

Суровин отрицательно качнул головой, поправил форму, как будто от этого что-то зависело и медленно идя к нему улыбнулся и сказал: - Ван Гог говорит, что самая большая загадка жизни – это сон. Сон никак не вяжется с теорией эволюции, и, если ответить на вопрос зачем нужен сон, по цепочке найдутся и другие ответы. Никто не знает про сон.

- Никто, - подтвердил Саня и, опираясь на опыт, добавил, - прилетит, будет орать. Пойду баню затоплю и его Венеру разбужу.

- Как Виталя?

- Проспится, будет огурчиком.

Иван набрал номер, выслушал три гудка. Сонный голос полковника Ярового ответил: - Что опять, блять, в этом гребаном мире случилось?

- Синий код, я запечатал «Расу», - ответил Суровин.

- Основание, - поднялся с дивана Яровой в своем доме и поискал глазами включатель, потянулся к нему, не удержался и грохнулся на колени, обматерил про себя все включатели, нашел его и включил-таки свет.

- Возле Чертова городища один из суррогатов отказался исполнять приказ и следовать за группой, опасаясь попасть под влияние купира. Там же найдено захоронение камней. Еще у двух суррогатов были отмечены странные физические проявления. Есть основания полагать, что камни под действием купира приходили умирать в эту зону.

- Как слоны что ли?

- Вероятно. Полковник, у меня просьба – не докладывайте в штаб до завтрашнего вечера. Ситуация взята под контроль.

- …(после паузы, когда было слышно, как Жора включил воду и брякнул ремень на штанах) Суровин, ты ебнулся что ли, не пойму. Ты о чем просишь? Ты хоть понимаешь, мать твою, что ты говоришь?! Буду через полчаса, - и повесил трубку, потом достал из холодильника банку с огурцами и выжрал из нее весь рассол.

- Блядство такое. Когда уж можно сдохнуть, уже и бабы не радуют и работа эта сволочная, сил моих нет. И никто меня не пожалеет, никто! Ооооо!, - вскрикнул он, увидев в темном коридоре жену, - еще и ты постарела.

- У меня хотя бы мозги не протухли. Что случилось-то?, - вроде бы не обидевшись спросила она.

- Ничего! Ничего. Иди спать, пожалуйста, я во всем разберусь. Только ничего не говори. Просто молчи, и иди спать. Алло! Да, поднимай седьмую и шестнадцатую и дуйте на хлебозавод в Градоуральске. Что блять не понятного? Ты русских язык забыл? Синий код объект семь-четыре-семь-пять и вертушку мне. Сам полечу.

Глава 12

19 июня 2041 (среда)

- Опять, - удивленно подумала Джеки и изящно приподняла бровь.

- Две дозы, - уверенно добавила Лика.

- Ей виднее, надо записать признаки и дозировку, - снова подумала Джеки Санрайз, нашла нужный препарат, шприц многократного использования, который они прокипятили вчера днем, и вколола корове препарат «427».

- Хорошо, - сухо констатировала ветеринар Лика Герасимова и довольно оглядела стойло для коров – длинное, как бесконечный коридор. Чистые, сытые коровы готовы к дойке. Пахло, как пахнет в чистом коровнике с чистыми коровами, в котором нет и не предвидится кондиционера. Мужчина, которого все звали «Михалыч» - ни имени, ни фамилии не употреблялись, поэтому неизвестны Джеки, и, признаться, желания узнать у нее нет, чистил стойло в дальнем углу коровника. Михалыч - сухонький мужичок со злыми на жизнь глазами делал свою работу исправно, а вечером рассказывал, как на нем всё тут держится и без него «бабы эти с коровами загнутся».

Михалыч, как все в этом хозяйстве не очень общителен и завести разговор можно, только если самой начать этот разговор, на вопросы отвечает односложно, а то и делает вид, что не услышал и пожимает плечами. Разговорить его может только алкоголь и тогда его не заткнуть, тогда он говорит без умолку, поджаривая мозги невольных свидетелей своим ораторским поносом. Вероятно, у него легкая умственная отсталость, связанная с его прошлым богатым опытом употребления алкоголя, но работник исполнительный, за коровником следит хорошо.

Новая работа Джеки в целом не нравится. Когда-то давно, в прошлой докупировской жизни она сочла бы ее возможной, только если б жить стало бы не на что. А сейчас просто «не моё», «не моё и всё тут», а выработать обязательные трудочасы нужно. Это Джеки сама решила, что нужно. В душе она понимает, что если уж совсем никак, то достаточно попросить мужа и работа испарится позапрошлым кошмарным сном. Уже два месяца она тут обитает с непонятным списком обязанностей, из которых воткнуть корове укол – самый пик умственной работы.

Стыдно сказать, вытащив из памяти призыв вроде «если жизнь подкинула лимоны, сделай из них лимонад» она решила отработать эту работу хотя бы год. Этого достаточно для получения опыта в качестве ветеринара, а там уже можно будет подумать. А пока повязать на «не моё бантик» и искать плюсы. Она старательно «повязывала бантики и искала плюсы». Сначала она пыталась подружиться с ветеринаром – с единственным, поэтому главным ветеринаром хозяйства. Лике чуть за тридцать, смешная рыжая челка, у нее симпатичные щеки беременной женщины и легкий нрав, только дружить Лика не хотела. Ее интересы вращаются вокруг семьи – у нее муж-инвалид колясочник, две дочки и скоро будет третий ребенок, а еще у нее половина города родни и знакомых. Лика сама решила, что близкое знакомство с сосланной к ней иностранкой лишнее в ее жизни и в свободное время предпочитала висеть на телефоне или смотреть в записи турецкий сериал на том же телефоне. Лика на последнем месяце беременности. Красивая женщина, аккуратная, собранная. Немного располнела, но судя по ее живости, после родов быстро придет в форму.

С Михалыч дружить уже не хотела сама Джеки. Остальные в хозяйстве держались отстраненно, чувствуя видовой барьер, какой бывает между «белочками» и «курочками».

Ее маленький магазинчик дорогой муж закрыл на неопределенный срок. Самый большой плюс новой работы – то, что она из разряда «не бей лежачего». Работы немного. Принимать роды у коров и прочие чисто ветеринарские обязанности выпадают не часто. Лика составила таблицу, что колоть и добавлять в корм, если надои уменьшились, животное заболело, получило травму и все, можно пойти в маленькую каморку в административном пристрое к коровнику и делать, что душе твоей угодно. Душе угодно получить опыт – и она закачала книги по ветеринарии и слушает их.

Важной информацией – назначение препаратов, Лика не делится, приходится самой находить и изучать. Судя по всему, она ревнует к профессии и собирается вернуться через полгода после родов, оставив ребенка на мужа. Тому ноги камни отбили, еле ходит: мужественно занимается подсобным хозяйством, заботится о старших дочках. Собственно, это почти всё, что она знает о Лике, проработав с ней два месяца.

Утром они обходили хозяйство, стерилизовали шприцы, а после обеда Лика отдыхала на диванчике в лаборатории, спасаясь от жары и отеков. Предоставленная сама себе Джеки засаживалась за книгами или бродила поблизости, или смотрела кино, а иногда от скуки помогала дояркам. Так как горючее экономят, забирает и развозит их по домам не отдельный транспорт, а автобус с соседней лесопилки. Месяц назад произошел неприятный инцидент. Новый водитель забыл заехать в их хозяйство, Михалыч с доярками ушли пешком – хозяйство «Свежесть» находится в шести километрах от Градоуральска. Звали ее с собой, но она решила дождаться автобус.

По хорошей грунтовой дороге, на перекрестке машины сразу въезжают в Ленинский район Градоуральска. Лики в тот день не было. И вот Джеки осталась одна ждать автобус, а он не приехал. Она долго стояла у дороги, как свечерело набрала мужа, потом Щукина и Гофмана и у всех был выключен телефон. В ней сработало ненужное, мнимое благородство под названием «ну что я буду людей нагружать своими проблемами» и больше никому из знакомых она звонить не стала, надеясь, что как часто бывает, Иван позвонит. Но он не позвонил. В то время он был далеко от Градоуральска и все, кто с ним был, должны были выключить телефоны.

Такая история. Когда спустились сумерки, она поняла, что сейчас и идти поздно и в полном одиночестве, если не считать коров, осталась ночевать в лаборатории. Помня все инструкции Ивана, она выключила везде свет и забралась с господином Макаровым в шкаф. Было жутко неудобно, но хуже всего оказался копившийся с каждым вдохом страх. Тишина, ночь, напряжение. Та же тишина, что пугала ее, в конце концов, убаюкала. Она проснулась от звука шагов: кто-то прошелся рядом с лабораторией. И снова тишина. После неприятного пробуждения, она сидела в шкафу до приезда ранним утром мужа, и он не нашел следов присутствия ни камней, ни людей. На записях камеры тоже чисто. Может, оно и почудилось от страха, но оставило неизгладимое впечатление.

Лика повязала на волосы платок, свернув его косынкой, переобулась в резиновые сапожки и взяла трехлитровое красное ведро и неожиданно предложила: - Пойдешь со мной за земляникой?, - и заговорчески подмигнула.

У Джеки глаза округлились от смеси ужаса и возмущения. Как говорят в России: суровость российских законов компенсируется необязательностью их исполнения. А потому что не хочется, или сильно хочется, а это – беременная женщина, у нее гормоны. И ведь умная, образованная женщина, все понимает. А еще лето: лето в краю, где по полгода зима по определению воспринимается безопасным. Лика ответила на ее удивленный взгляд: - Ну как хочешь, трусиха. Наши ходили и всё нормально, - и пошла в сторону выхода.

- Ты с ума сошла? Нельзя выходить! Нельзя есть «дикую» еду. Везде купировская паутина, - высказалась Джеки.

- Пооока , - с иронией бросила Лика.

- Что это? Что это? Что делать?, - сумбурно подумала синеглазка, похлопала ресницами и быстро пошла собираться. Она положила в рюкзак господина Макарова, бутылочку с водой, скальпель, который нашла в квартире-магазине и носила вместо ножа. Мужские ножи и кинжалы кажутся ей громоздкими, неудобными, в женской руке, по крайней мере, в маленькой руке Джеки, нож вряд ли нанесет противнику серьезный урон. А вот скальпель другое дело! Быстрый, точный удар по глазам или пах и какой-никакой урон обеспечен, особенно если знаком с анатомией.

Фермерское хозяйство входит в относительно безопасные территории Уральской республики. Если не считать купировской паутины и «пробок», это когда на поле или в лесу или даже посреди городской улицы появляется каменный круг или шестиугольник с ровными линиями, в диаметре не более метра и в глубину не более десяти сантиметров, то других проявлений купира пока не наблюдается. «Пробки» не дают ничему расти и выглядит это маленькое, пакостное проявление вируса бессильной злобой.

- Что еще?, - подумала Джеки и последним бросила в рюкзак телефон и выбежала на улицу, где быстро догнала идущую вперевалочку под тяжестью ценного груза Лику.

- Пойду с тобой, - сказала она. Лика кивнула и окатила ее одобрительным взглядом. Ей хотелось ягод, и пройтись. Как часто бывало, завернувшись в свои мысли, она на ходу поглаживала верхушки разнотравья, вдыхала прогретый летним дневным солнцем после ночного дождя, пропитанный ароматами цветов и трав воздух Лика даже не подозревала, как сейчас красива ее умиротворенностью. Джеки всматривалась вдаль и одиноко растущие деревья – не спрятался ли там кто-нибудь? Теплый ветерок успокаивал ее: говоря: посмотри, какой прекрасный день: светит солнце, синее небо клубится белыми облаками, луг полон красок. Наслаждайся этим днем, сохрани его в памяти на долгие зимние вечера. И когда они подошли к заросшему земляникой пригорку в тени трех берез, она немного успокоилась: совсем рядом фермерское хозяйство, в рюкзаке оружие, местность открытая и хорошо просматривается. Лика что-то напевала под нос, замолкая, когда сладкая ягода отправлялась ей в рот. Обходя деревья, Джеки не увидела ни одной поблескивающей на солнце паутины, но на всякий случай напомнила: - Проверяй ягоды.

- Каждую смотрю. Собери себе тоже.

От этой мысли Джеки поежилась и с опаской посмотрела на землянику: на ни в чем не повинную и не желавшую никому вреда безобидную ягодку. Раздавила одну, осмотрела и, сначала попробовала сок, потом съела всю, почувствовав себя экстремалкой, она и в детстве любила острые ощущения, поэтому съела еще несколько ягод, чувствуя, как подлетает адреналин, и пошла собирать букет цветок для дома, пока Лика наполняла ведро. Каждую надоенную партию молока они проверяют на наличие паутины с помощью синего красителя «Паук». Если окрасится – всю партию бракуют, если нет – можно отправлять потребителю. За два месяца они пока не забраковали ни одной партии.

- У Насти коза сожрала паутину и ничего. Я думаю, Серов перестраховывается. Где-то с кем-то что-то было, а у Насти коза жива. Вот так, - подала голос Лика.

- Странно, но по телевизору говорят паутина прорастает в человеке и убивает его. Жутко всё это. Я, пожалуй, больше не буду есть, и ты бы не рисковала, в твоем-то положении, - мягко ответила гражданка соединенных штатов. Ей нравится Лика, она раньше не предлагала что-то сделать вместе и не хотелось спугнуть это приятное ненавязчивое общение.

- У тебя хороший муж, - вдруг сказала Лика, улыбнулась, закинула горсть земляники в рот и зажмурилась от удовольствия, - герой. Вы разные. Все говорят.

- …, - не нашлась, что ответить Джеки.

- Извини, не люблю сплетни. Но вы, правда, смотритесь как из разного теста. И хорошо смотритесь. Он большой, подвижный, не то, чтобы страшный – на любителя, ты маленькая, спокойная, хорошенькая, как куколка. Надеюсь, после родов похудеть. Скорей бы уже! Вот эти последние два месяца самые тяжелые.

Джеки отмахнулась от кого-то мелкого и жужжавшего, и с улыбкой сказала: - В мире пост апокалипсисе есть один плюс: о фигуре можно не переживать. Хлеба мало, толстеть не с чего.

- Знаешь. Меня несколько человек просили спросить: ты не знаешь, чего это ваши к нам пожаловали и сидят, не улетают. Может, они придумали, как избавиться от купир?

- Было бы здорово. Если б придумали. Да. Но я обычный человек, мне не расскажут.

- Все хотят надежды…, - задумчиво сказала Лика, - хочу, чтобы мои дети жили в прежнем мире. Хоть бы.

- Надежда всегда есть, - неуверенно отозвалась Джеки и с теплотой посмотрела на Лику. Да, когда она похудеет после родов, особенно ярко проявится ее утонченная красота, даже аристократичность. И девочки у нее красивые, в лаборатории, на полке стоит их фотография в рамке, и этот ребенок будет такой же: хорошенький, с рыжинкой в волосах.

- Тихо, - вскрикнула Лика, - не оборачивайся. Сзади кто-то есть в траве. Медленно достань оружие, но я думаю, это - заяц. Достань на всякий случай.

Джеки отложила букет, сняла рюкзак, так чтобы ее действия выглядели естественными, и достала господина Макарова и только тогда обернулась, и они обе всматривались в поле. Он выскочил неожиданно. Джеки вздрогнула, Лика рассмеялась, заяц драпанул в сторону.

- Пошли. Пока тебя удар не хватил, - рассмеялась Лика, и они отправились обратно каждый со своей добычей. Джеки хотелось еще поговорить, наладить контакт – пусть и звучит суховато.

- Сильно испугалась, когда ночевала одна?, - спросила она и подала ей ведро. Там совсем на дне болтались ягоды и Джеки взяла эту врученную обязанность, как возьмет любой нормальный человек у беременной женщины на последнем месяце.

- Приятного мало. Михалыч тогда матерился: говорил надо было с нами идти. Надо было его послушать.

- Ааааа, этот. В следующий раз лучше иди со всеми, а так не обращай внимания – он безобидный. Поворчит и сделает как надо.

- Откуда ты? Всегда здесь жила?

- Нет. Я с Рязани. Где мой первый муж не знаю. Не знаю, - в голосе проскользнула горечь, и Джеки подумала, что скорей всего старшая девочка прибыла на Урал с матерью, а младшая родилась здесь, уже от второго мужа. Это, в общем-то, просто догадка и не так уж важно.

- А кем ты работала с Рязани.

- В Рязани, - поправила Лика, - ветеринаром и работала: с кошками и собаками, еще голубей дети таскали. А ты?

- Я толком и поработать не успела. В Европе мне нравилось, хотя жить я бы там не осталась. Подожди, вот эти синенькие соберу. Васильки?

- Да, догоняй, - сказала Лика и пошла вперед. Ей не хотелось стоять на солнце, к тому ей стало не очень хорошо от жары и хотелось быстрей вернуться.

- Да, да, я быстро, - сказала Джеки, сорвалась три цветка для своего пышного букета и когда вышла на тропинку, увидела, что Лика остановилась и когда она приблизилась, Лика обернулась и по лицу стало ясно, что ей плохо.

- Черт, - сказала она и схватилась за горло.

- Нет, нет. Нет!, - в отчаянии воскликнула Джеки.

- Тихо, тихо…, - Лика села на тропинку и, хватая ртом воздух, прохрипела, - ты должна…достать…сечение…обещай…аааахххыыы, - из ее горла вырывались страшные хрипы удушья, она скоро перестала думать о ком-то другом, кроме себя. Корчилась и крутилась в приступе удушья, и это было так неожиданно, так страшно и несправедливо, что Джеки тоже вела себя далеко не как человек, сдавший почти все экзамены на анестезиолога. Бедный ребенок от нехватки кислорода колотил ручками и ножками: на животе видно и пяточки, и кулачки.

Паутина попала в тело Лики. От этого нет спасения: попав в ротовую полость мельчайшие частицы паутины попадают в носовую полость, оттуда опускаются в легкие и начинают бурно разрастаться, вызывая стремительно развивающееся удушье. Они еще в желудке разрастаются, но человеку не грозит умереть от проблем с этим органом, потому что он задохнется. Случаев было немного, вероятно, из-за мер профилактики. А вот Лика умерла. Эти минуты бессилия Джеки плакала и пыталась удержать ее на спине. А она умерла. Последний раз дернулась, и затихла, открытыми глазами глядя в синее небо с белыми облачками. Живот ходил ходуном. Он там тоже скоро погибнет. Маленький. Джеки размазала по лицу слезы, глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Достала скальпель…надо ли говорить, что кесарево сечение она никогда не делала. Первый надрез вышел недостаточно глубоким, и тогда она едва удерживая скальпель перемазанными в кроки руками, резанула глубже и схватила ребенка за ножку, потянула, ухватилась за вторую ножку. Амниотическая жидкость, кровь, все скользит. А паутина ползет, через желудок попадет в кровь, потом в плаценту. Не жилец. Джеки достала его. Мальчик. И он заплакал. Так пока все нормально, как должно быть. Она перерезала пуповину и сняла с головы Лики косынку, извинилась за это и положила мальчика на косынку – первую пеленку. Может и последнюю. Без особой надежды она ждала. Ребенок ждать не хотел и кричал, и не дождавшись груди замолк и обиженно всхлипнул. Хорошенький. Сколько времени прошло? Надо считать. Она дотошно отсчитала десять минут. Живой. Живой! И она его спасла! От сильных эмоций она и плакала, и смеялась. Живой! Он будет жить! А зачем младенец отцу-инвилиду, в которого уже есть два ребенка? Хороший ребенок с хорошими генами, здоровенький, такое пережил.

Эххх, ей бы взять и позвонить Суровину. Взять и позвонить и всё бы сложилось по-другому. Вспоминая всё, что знает о младенцах, она запеленала его, закинула рюкзак за спину и понесла в город. Ребенка надо чем-то покормить. А у нее дома сухое молоко. Ну, конечно, сухое молоко. Чем же еще в такое время накормить младенца! Значит, надо идти домой, автобус только через пять часов приедет. Она несла его мокрого и славного, и такого сладенького, вокруг него всё светилось, как в кино. За какие-то буквально минуты ее жизнь кардинально изменилась, от пережитого ужаса сознание защитилось весьма специфическим способом – оно сделало ее матерью новорожденного ребенка. И как могло быть по-другому она и сказать бы не смогла.

Она вышла на дорогу и уже не смотрела по сторонам и никого не боялась – только на него, на серенькие глаза – скоро изменят цвет, будут синими, как у матери, губы, носик, щечки и в ней просыпалось что-то совершенно невероятно-теплое и мощное, и хотелось смотреть на него, и гладить. Она шла по дороге, заплаканная с улыбкой на лице, с ребенком на руках, вся в крови и никого не встретила до самого города. Ей представлялось, как сильно обрадуется Аня, оттого что стала старшей сестрой, Иван, наверное, тоже обрадуется, но он постоянно занят. Позже с ним будет играть, когда она его выкормит, вынянчит, когда насладится всеми этими сладкими моментами, которые так страстно желала, она сошьет ему костюмчик для охоты, они с отцом вместе будут заниматься мужскими делами.

Середина дня. Рабочий полдень, кто бы и рад слоняться в такой денек, да работа. Только всякого рода бездельники, вроде Робби Уильямса могут позволить себе размеренной походкой дойти до магазина. Почти как турист. Только Робби не турист, здесь обосновался – на втором этаже по соседству с Суровиным ждать знак. На эту упертость «плюнули» и свои, и местные: блаженные везде есть: живет и живет, есть, главное, не просит. В магазин ходит исключительно пообщаться с Галиной Михайловной – она одна из немногих, кто тут знает английский и еще слушает его.

Галина Михайловна когда-то учила детей английскому в школе, сейчас это лишний предмет. Возможность попрактиковаться считает маленькой радостью, разбавляющей ясные, солнечные будни. Женщина она с огоньком, глаза светятся. Стараясь не быть назойливым, Робби приходит и что-нибудь рассказывает о нравах, быте, политике в Америке и сам расспрашивает о местных правилах: что здесь как устроено, что можно, что сочтут оскорблением. Один раз он нарвался на неприятности: попытался успокоить двух громко спорящих мужчин на улице: показал им карточный фокус, а потом как заговорил на английском, они про свою ссору забыли, обвинили Робби в шпионаже и чуть было не побили. Да, клянусь, честнейшая история!

Есть люди, с которыми часто случаются глупейшие истории, потому что они не стараются избегать глупейших ситуаций. Тут, пожалуй, хватает и первого, и второго: миролюбивый Робби не вписывается в взвинченное смертельной угрозой общество могучего Урала и сам это понимает.

Но не уезжает. Сам не знает, чего ждет: Суровин хоть и отрицает встречу с душой мира, иногда довольно странно выражается, будто намекает. Не отпускает Робби, держит под наблюдением. И так как контактер с душой мира хоть и доказал свои некоторые необычные навыки, как их можно использовать не понятно никому. Генерал Лоутон с легкостью отпустил его, с такой легкость, что можно сказать избавился. Порой забывая побриться и погладить одежду, он выглядит не совсем благополучно и только ясный ум, и стройная речь говорит о том, что ментальное здоровье в порядке. А домой ему хочется. Очень хочется: и к семье, работе, к друзьям и стране. Если б не надо было всё это спасать, он бы давно уехал. Суровин снится ему. Много-много дежавю, как он встречает его на следующий день, как жмет руку или предлагает поужинать с его семьей, даже отрывки разговоров. Что-то связано с ним очень важно для души мира. Купир все больше захватывает Йеллоустоун, температура там держится стабильно низкой на уровне минус тридцать-тридцать пять градусов по Цельсию. Да и как он может вернуться ни с чем, когда некоторые люди поверили в него. Он дал надежду. Стыдно возвращаться ни с чем.

В этот день Робби в хорошем настроении брел по свежим улицам, буквально вчера вымытых дождем, к любезной Галине Михайловне и когда добрел, увидел табличку: принимаю товар. Он не понимал, что там написано и воспользовался переводчиком, и чтобы «убить» полчаса решил прогуляться до перекрестка. Пустые улицы сильно напоминали улицы в его городке, так что в этом ничего непривычного, даже наоборот – совсем привычно. Он первым и увидел Джеки Санрайз в ужасном, как ему показалось, состоянии. Она была испачкана в крови. И ребенок откуда-то взялся.

Она счастливо болтала на смеси русского и английского, что теперь у нее есть ребенок и что его мать умерла. «При родах». Так понял Робби и пришел в ужас, потому что не поверил. Многие знали, как она хотела ребенка и закралась мысль, что произошло что-то не совсем законное. От всего вида Джеки исходило что-то смахивающее на помешательство. Он представил, как его бедную соотечественницу будут судить в этой стране, где не любят американцев. Сможет ли она рассчитывать на честное расследование и не будут ли к ней предвзяты?

Робин вовсе не хотел скрывать преступление, если оно, конечно, имело место быть. Он думал о справедливости для своей соотечественнице и поэтому позвонил Лоутону, обрисовал ситуацию и попросил предоставить Джеки укрытие, пока ситуация не прояснится. Генерал Лоутон отреагировал быстро. Возле магазина их забрали на любезно предоставленной генералом Серовым гостям Ниве. Джеки села, думая, что их отвезут домой. Куда же их еще везти. Поглощенная свалившимся на ее голову материнским счастьем за счет чужого несчастья, она видела и слышала только то, что хотела видеть и слышать: поливала губы новорожденного водой, чтоб не допустить обезвоживания и представляла, как будет первый раз кормить и купать. И опять не позвонила Суровину. А в военном представительстве США на территории Урала, располагавшемся в бывшем ДК Екатеринбурга телефон у нее забрали, выслушали, взяли ребенка на осмотр врача и больше не вернули. Больше она его никогда не видела.

После допроса ее не слушали, не слышали, ничего не обещали, отказали в звонке мужа, что-то вкололи и экстренно отправили самолетом домой, в Америку. Еще и Робби хотели забрать, но не так чтобы уж сильно хотели – предложили ждущему в коридору, бывшему учителю вернуться домой и на отказ, просто оставили в покое и заверили, что позаботятся о «миссис Суровиной».

Лоутон прокашлялся от схваченного насморка и левой рукой потер покрасневшие глаза. Так и левшой можно стать. А потом осторожно пошевелил правой рукой. Болит. Но уже лучше, лучше, придет время и совсем заживет.

- Думаете, она говорит правду?, - спросил его после допроса капитан Стоун, высокий, вспотевший от жары. И почему в этих ДэКа не ставили кондиционеры? Мозги плавятся.

- Не могу сказать точно. У меня не сложилось однозначного мнения. Нужно вскрытие погибшей женщины. Если она вообще погибла. Вполне может быть, ребенка Джеки просто украла. Поехала она, не в себе. Дома ее подлечат.

- Я только не пойму, зачем вы отправили ее в штаты. Нам-то какое дело. Сейчас не до этих игр. Генерал Серов может попросить нас покинуть Урал.

- Вряд ли. Она – гражданка США, документ с подписью…сделай копию и вышли в штаб Серову, чтобы видели: все добровольно.

В дверь постучались. Вошел Мага и сказал:

- Да, - крикнул Лоутон.

Вошел Мага и сказал:

- Генерал Лоутон, в представительство прибыли эсэровцы: разыскивают пропавшую Джеки Санрайз и новорожденного, предположительно мужского пола в связи со смертью Лики Герасимовой.

Лоутон качнул головой: - Все-таки …отдайте им копию показаний Джеки Санрайз и ребенка. Нам чужого не надо. Долго ли он проживет после рождения от зараженной матери? История про русского мертвого младенца – это не та история, которая нам нужна. От нее попахивает. Нам нужна история сбежавшей американской жены от русского мужа-полковника. Само собой – тирана и деспота. Это интересней!, - и рассмеялся, - Если захотят со мной поговорить, пусть подождут и позовите переводчика. Хотя…подожди, - Стивен Лоутон встал с еле живого, но пока живого СССРовского стула, который никогда бы и не «подумал», что на нем будет сидеть задница американского генерала, найденного в подсобке и используемого последние годы только для спектаклей, прошелся до огромного, открытого окна, выглянул на улицу. Перед ДК стояли два детища автоваза. Какое искушение: сказать, что отдаст ребенка только Суровину! Очень хочется посмотреть на этого самонадеянного болвана, когда спадет вся дерзость. А и не надо условий: будем действовать в рамках соглашений: сам придет, обязательно придет за объяснениями: ни шапка же пропала: жена.

- Да, всё в силе. Свободен, - сказал Лоутон и когда дверь за Магацюком закрылась, Стоун понизив голос, сказал, будто прочитав его мысли: - Не время для мести. Развернуть самолет?

- Спятил?!, - огрызнулся Лоутон, закрыл окно и спокойно, даже миролюбиво добавил, - месть – всего лишь маленький бонус. Нам как никогда сейчас нужен мир. А некоторые люди не хотят объединить силы оставшегося, повторю: оставшегося, выжившего человечества! Позавчера Серов чуть было не согласился передать нам десять суррогатов – согласие было в его глазах, разговор с Суровиным – и снова нет! Потом! Позже! Снова одни обещания.

- Если б мы помогли замять дело, возможно, это бы сломило предвзятость полковника.

- Возможно – слишком мало. Нет у нас времени на уговоры: либо он быстро принимает предложение и с дочерью летит в штаты к жене следующим самолетом, либо теряет всё. После бегства жены его должны снять, а мы подыграем. Понимаешь? В личной беседе тонкий намек. Для нашего тайного агента не жалко и самолет до штатов отправить.

- Не поверят. Нет, и не было возможности для передачи информации, - сказал Стоун, потерев вспотевшую шею.

- Не важно. С нас спроса нет, а посеянное сомнение будет расти. Он утратит своё влияние на Серова – это вопрос решенный. Достань-ка коньяк: надо отметить. Судьба нам благоволит! Кто бы мог предвидеть такой поворот дел.

Глава 13

20 августа 2041 г (вторник)

Двадцатое августа, вторник был будним днем в расписании закрытой, секретной, военной организации «Раса». По расписанию менялись постовые и работники на кухне, над конурой оставленных скорее по привычке, чем по необходимости собак летали бабочки. Чистое небо с восходящим огромным желтым шаром обещало жаркий, летний день с потными подмышками и желанием спрятаться в тени, с холодной водой из холодильника и перегретыми автоматами.

В эту картину не вписывалась маленькая девочка, играющая в футбол с двумя по виду молодыми мужчинами – Ван Гогом и Менделем. Обычным человеческим людям некогда было играть и радоваться лету, у них более серьезные обязанности, потому что если нет более серьезных обязанностей, то их жизнь выглядела бы бессмысленной и пустой и кушать было бы нечего, но Аня о таких мелочах не думала. Под присмотром отца, усевшегося на лавочке в тени, как старый дед с таким же ворчливым, колким взглядом он устал уже созерцать эту бессмыслицу, не то, что в ней участвовать.

На стороне Ани играл Мендель. Он честно пасовал Ане, как только у него оказывался мяч, поэтому они дули по очкам несмотря на поддавки Ван Гога. Воротами сегодня были два камня с одной стороны и два камня с другой стороны. Обычные два камня, которые они нашли возле дороги, а не те, что нападают на людей. Аня бежала с зеленым футбольным мечом, подтянула его к себе ногой, стараясь подражать футболистам. В голове это выглядело просто и красиво, у нее вышло не так эффектно и мяч по итогам дружеской встречи снова ушел Ван Гогу.

- О!, - вскрикнула она, поправила задравшиеся шортики и побежала догонять противника.

Как бы сказал комментатор, Мендель перехватил инициативу, вернул мяч и после небольшой пробежки пасовал младшей Суровиной. Ван Гог бросился догонять человеческую девочку с обычными человеческими мышцами и быстро бы догнал, но перешел на шаг, когда она пробила ворота и радостно закричала: - Гол! Гол! Гол!, - взревели трибуны, в едином экстазе зрители соскочили с мест. Мендель подбежал к ней, подхватил на руки и подкинул.

- Осторожней!, - прикрикнул Суровин.

Игроки сделали вид, что не услышали, и игра продолжилась в другом формате. На ворота встал Мендель и по очереди Аня с Ван Гогом отрабатывали «забивной мяч». Через десять минут Иван посмотрел на часы и крикнул: - Н сегодня хватит. Русский и математика.

- Ну папа. Савва такой скучный, - недовольно поморщилась девочка.

- Отставить разговорчики. Быстро за уроки, - сказал он тем спокойным тоном, какой бывает у отцов-военнослужащих и у матерей из священной когорты учителей. Их дети должны быть образцовой витриной их компетенции. Если не можешь дисциплинировать своего ребенка, какой же из тебя командир, если не можешь научить своего ребенка, какой же из тебя учитель. Вообще, Ане не повезло, и она это усвоила.

- Слушаюсь, товарищ папа, - подражая его тону заявила девочка, обещая себе запомнить родительскую несправедливость и не издеваться так над своими детьми. Она взяла протяную кофту и накинула на плечи.

Не остывший после игры Мендель толкнул Ван Гога и встал в стойку, предлагая размяться в рукопашке. Им показывают приемы борьбы, и это его любимое времяпровождение. Ван Гог проявил равнодушие и пошел попрощаться с Аней, прежде чем вернуться в общежитие. Неугомонный, активный, как молодая овчарка Мендель разбежался и с ходу толкнул собрата. Удар такой сил у человека может легко привести к сотрясению. Ван Гог поднялся, отряхнулся, уничтожающе-мудро посмотрел на «молодую овчарку» и пошел своем путем, но не тут было. Сзади ему прилетел возмущенный отказом пендель.

- Вдарь ему!, - с жаром подумал Суровин, как какой-нибудь батя, чьего сына на площадке прессует хулиган.

Ван Гог снова спокойно встал и отряхнулся. Мендель пробежал кружок с горячими от восторга глазами, и сделал новый заход. Перед самым его носом, Ван Гог развернулся и поставил подножку. Мендель эпично грохнулся на спину. Какой красивый момент! Может быть, и сама жизнь была создана исключительно ради красивых моментов и залипательных историй.

- Ван Гог говорит, что все насилие в этом мире от мужчин, потому что они лучше принимают сигнал расширяющейся вселенной, - глядя на эту сцену сказала Аня и с вызовом посмотрела на отца.

- И что предлагаешь делать?, - спросил Суровин.

- Даже не знаю. Может пусть все мужчины исчезнут, кроме тебя, дяди Саши, дяди Витали, дяди Бори и дяди Львовского.

- А за кого ты выйдешь замуж?, - спросил Иван.

- Если мне прямо очень захочется замуж, то за Ван Гога, - немного подумав, ответила девочка, - пошли уже делать математику. Мендель, фу! Отстань от него, - крикнула она и, дождавшись, что Мендель примиряюще поднял руки, отправилась в здание.

- Оба! Два! Возвращайтесь к себе, - приказал Суровин. На всякий случай, если «молодая овчарка» захочет еще порезвиться. Наверное, как хороший отец он должен донести до Ани гуманные мысли о том, что не нам решать кому жить, а кому нет, но Аня сказала все с такой детской непринужденностью, что он отложил этот серьезный разговор годика этак на два.

В здании «Расы» после утреннего света кажется темно. Навстречу им шел Виталя и с ходу доложил: - Привезли трех «туристов». Савва уже на месте.

Дальше по коридору послышалась возня и громкий разговор на английском. Суровин подхватил Аню на руки и на ушко шепнул: - Закрой глаза, - предвидя, что там, дальше будет картинка не из детской книжки. Его ожидания оправдались. Когда они проходили мимо главного входа их ждал прапор Новиков – сорокалетний мужчина, чудом переживший встречу с камнем еще в начале эпидемии. После этого рандеву Новиков лишился левого глаза, на лице остались шрамы и если шрамы еще как-то украшали мужчину, то покосившееся лицо делало его уродливым и пугающим, как квазимодо. Только горба не хватало. В отличие от Подбережного он не озлобился на своих, и так хотел остаться при деле, что его взяли и держат пока в армии. Вся его злость от ранения перешла на службу, и как следствие – не любит он брать «туристов» живыми, а если привезет, то вечно они у него побитые, потасканные. Куда таких в протокол! Уже сколько раз было сказано.

Вот и сейчас трое добытых в бою пленников в камуфляжной форме без опознавательных знаков с синяками и с подтекшей кровью на лице в сопровождение группы из семи своих прибыли в «Расу». Один загнулся в углу. А так хорошенькие, откормленные, загорелые, как раз на «стол».

Проходя мимо Суровин прикрыл лицо Ани и быстро спустился в подвал, где их уже ждал Савва, разложив учебник, тетради, счетные палочки с карточками букв на столе.

- Открывай, - приказал Суровин и спустил дочь на пол.

- Помощь нужна?, - спросил Щукин из кресла. Вообще у Сани сегодня выходной, но так как в ближайшее время ожидается крупные партии «туристов», отдыхает он в подвале. Читает Достоевского. Он всем рассказывает, что читает Достоевского. Суровин смутно помнил что-то про старушку и Раскольникова. Про убийство и раскаяние. На этом с него Достоевского хватит – тяжеловат. Оголяя пороки и возводя добродетель надо же как-то помнить о других красках жизни. Не его это писатель, определенно не его. Благо, Достоевский не сильно от этого расстроится.

- Отдыхай, - и поднялся наверх, где приказал Витале: - Давай первого, блондина, он на вид самый крепкий. Виталя тоже отдал приказ, вернулся в их каморку, пощелкал пальцами и достал ноутбук. Суровин достал свою папку с серо-железной обложкой, краем глаза заметил оставленную на диване женскую заколку для волос, потянулся и убрал в карман.

- Разрешите доложить?, - вошел через открытую дверь дежурный.

- Новиков?, - спросил Суровин, не отрываясь от бумаг.

- Так точно, сказал у него для вас кое-что есть.

- Сейчас подойду.

- Неужели достал. Не верю. Можно посмотреть?, - с интересом спросил Виталя.

У Суровина тоже глаза вспыхнули огоньком любопытства, он кивнул и вдвоем они вернулись к главному входу. «Туристов» увели на медицинский осмотр. Прапор эффектно выкинул грязную, в чужой крови ладонь вверх и победно улыбнулся, со стороны, кто в первый раз видел Новикова мог и обоссаться.

- Да ну, достал-таки! Красава, - с восхищением сказал Суровин.

- Подождите, полковник, подождите. Сначала оцените, - и Новиков эффектно дал отмашку своим, и начал с затравочки, - сначала обыденность: десять винтовок Сиг, - отрекомендовал он Винтовка SIG MCX-Spear, два ящика «огня», еще две поломанные, может где сгодятся на запчасти, у вас тут умники, приладят, два ящика гранат шестьдесят седьмых, и еще смотри: что-то новенькое, эмки восемьдесят восьмые, - победно посмотрел Новиков.

- Привозили такие, аналог, чуть более легкий шестьдесят седьмых, - козырнул Суровин, - себе-то оставили?

- Само собой, не обидели. Три пистолета эмок восемнадцатых и столько же семнадцатых, магазины тридцать штук, штык-ножи и винчестер старый что пипец, патроны, наверное, на заказ делал или сам. Хозяин полег, подробности не рассказал, - передал Новиков Суровину винтовку. Загляденье. Историей дышит, семейной историей.

- Помянем, воина. Достойно ушел, - сказал Суровин, рассматривая Винчестер. Ничего, в руках хорошо лежит, на ощупь приятная.

- Молодца!, - Суровин хлопнул Новикова по плечу и кивнул дежурному, - но тебе свезло, мало кто такое таскает, да еще в Россию.

- На ловца и зверь бежит. По рации слышал Горн к тебе аж двенадцать тащит, две бабы, а бабы же вам не нужны для дел. Себе оставишь, - и снова едва заметно криво усмехнулся.

Уловив выражение лица Витали, Суровин ответил: - Хватит с меня американок. Баб на стену: пусть оценят, что их правительство с чужой страной сделало.

- Тоже верно, они ж все еще пустые.

- Что по бою?

- Долго держались. Десять: двое ушли, собака. Золото тащили, брюлики, цацки, сдал на входе. Пятеро полегли, этих контузило. Не хотят в плен: Леха поговорил с ними, говорят: после русского плена никто не возвращался. Не хотят сдаваться, думают, пытать будут. Лейтенант ваших сурриков пустил, пацанов поберечь. Шреку ногу разодрало в хлам, даже не пискнул. Потом сами его зашили, антибиотики там, а она гноится, сволочь. Страшнее меня ходит. Может его на ремонт вам сдать? Полезная боевая единица.

- Рану сними на телефон, мне отправь. Напишу, что с ним делать.

Дежурные принесли пять ящиков водки и две коробки с копчёностями. За каждого «туриста» по ящику, ну и благодарность за трофеи.

- Эти обвешанные все были: техники слежения на них все больше. Хотят знать куда люди пропадают. На месте вывели из строя. А Горн двенадцать достал, - с тихой завистью протянул Новиков.

- Еще посмотреть надо, что он там достал: охотники за головами. С вами бы разок сходить, - с сожалением подумал Суровин. Он хотел сходить: Жора не отпускает.

- За Винчестер отдельно тебе в следующий раз найду чем отблагодарить. Пожелания будут?

- Машину бы мне, талоны на бенз есть, а нормальных машин пффф.

- Будет, - сказал Суровин, они пожали руки и на доброй ноте маленького военного триумфа распрощались.

Со стороны умников вышла «туристический» доктор Прокопьева Ирина – свеженькая блондинка тридцати двух лет с холодностью и расчетливостью, какой позавидуют Рейхсляйтер Борман. Суровин ее побаивается, не в том плане, что увидит и боится, а по-мужски побаивается. Вот недавно был удобный момент перевести рабочие отношения в не рабочие, и она вроде как не против, а он галантно дал заднюю. Физически то можно, но эта женщина в отношениях его бы напрягала своей выверенной холодной разумностью, а отношения она хочет.

- Американцы. Возраст: двадцать три – двадцать семь. Блондин сидит анаболиках, так по мелочи анаша. Ничего серьезного. Через три дня в протокол. Потом проведу анализ татуировок, скажу более точно штат. Брюнет весь забит героином, будет ломать. Три дня мало – нужно дней десять до протокола. Последний – ранение в живот, сейчас на стол его, внутреннее кровотечение. Не уверена, что вытащим, но так по анализам только анаша. На ней и протянул.

- Начнем тогда с блондина, - кивнул Суровин и поспешил на свои, безопасные территории подальше от этой женщины с ее ожидающей взглядом.

Виталя закрыл окна тяжелой, темной гардиной и включил на столе желтую, угнетающую лампу времен Сталина. В музее откапали, раритет. Блондина привели в наручниках, помытого, в синем, больничном костюме с короткими рукавами, так что видны его накаченные мышцы с татуировками на плечах. Что-то про музыку и несчастную любовь – предпочитает качалку и тяжелую музыку. Отличная основа пойти попытать судьбу в дикую Россию. Виталя за ноутом удивленно округлил глаза и возвел их к потолку. Ну что сказать: отличный экземпляр хомо сапиенс самец североамериканский.

- Плохо обработали, голова мокрая. Закапает нам пол, - проворчал Суровин.

- Виноват, - ответил санитар – помощник доктора Прокопьевой, и метнулся за полотенцем. Они молча ждали. Блондин само собой решил играть в молчанку, так что помолчим. Они молчали и после того, как санитар натер голову блондина полотенцем и, получив разрешение, ушел. Молчание продолжалось. Блондин моргнул и едва заметно дернулся. Ну и хватит на него время тратить. Виталя грохнул огромные часы на свой стол и зловещим голосом сказал заученную на английском языке фразу:

- You have seven minutes, man, to decide your future (У тебя, мужик, семь минут, чтобы определить свою дальнейшую судьбу), - дальше он обычно молчал и зловеще печатал или делал вид, что печатает. У него включается проигрывать печатной машинки.

- Имя?, - спросил на английском Суровин.

- Джон Сноу, - с вызовом ответил блондин.

- Третий за неделю, выбрал один из популярных ответов, приз в студию, - проворчало в голове Суровина.

- Цель прибытия в Россию?

- Заблудились, карты сбились.

- При вас обнаружено золото, украшения.

- Нашли. Сдали бы по прибытии в бюро находок.

Машинка стучала.

- Откуда оружие?

- Из магазина, - держался блондин, - места-то дикие. Для самообороны. Как я могу связаться с американским консульством в вашей стране? Готов оплатить депортацию для себя и моих спутников. Я очень состоятельный человек. Любые расходы, любые ваши условия. Для меня это золото – сущая ерунда, хотел испытать себя. Понимаете? Мы никому из русских людей не причинили бы вреда и не причинили. Мы никого бы не тронули людей и предлагали вашим пограничникам мирно разойдись. Там пять человек погибло, - дрогнул голос блондина, - в том числе мой двоюродный брат. А мы вместе росли.

Виталя с сочувствием цокнул языком. Потому что даже если это правда, «машина» уже запущена, «машина» не делает исключений.

- Мои соболезнования, - сухо, без соболезнования сказал Суровин, - только эти территории охраняются, они не для «испытаний себя». Имя?

- Джек Стивен Гордон, финансовый директор и совладелец «Юнитипарсифик» - разработка мобильных технологий.

- Доллар в нашей стране стоит ноль рублей ноль копеек, финансовые операции с вашей страной не осуществляются. Доллары не интересуют даже как топливо.

- Окей, без проблем. Я снаряжу грузовой Боинг: любая техника, оружие, продукты питания, лекарства, ткани, одежда.

- А он ценный приз. Туристов у нас много, тушенки мало, - тихо заметил Виталя.

- Жора не согласится, - вскользь сказал Суровин, - да и он уже на секретном предприятии, нас с тобой видел, - Иван освободил руки блондина от наручников и сказал, - идите за мной. Не пытайтесь бежать, - и втроем они дошли до операционной, где бригада Прокопьевой уже оперировала раненного «туриста».

- Вашему спутнику оказывают квалифицированную медицинскую помощь, без которой очень скоро он бы умер. Как видите, русский плен не так уж страшен.

Блондин растрогался: - О, я очень благодарен. Это – мой компаньон, Итэн Дэвис, хороший человек.

- У нас все ванны забиты только хорошими людьми, - проворчал Гофман.

- Тщщщ, - оборвал его Суровин.

- Вы правы: лететь на выжженную, настрадавшуюся землю было ошибкой, большой ошибкой. Это же не цирк! Я приношу свои извинения, я очень раскаиваюсь. Позвольте мне искупить свой проступок.

- Третий ваш спутник кто? Который наркоман.

- Проводник. Говорил такого насмотрелся, спать спокойно не может. Хотя мы с Итэном просили его отложить наркоту до возвращения. Мы только дунули анашу пару раз, для смелости – очень жутко видеть разрушенные города и камней. Погибшие люди, незахороненные останки. Ужасно, - искренне сказал он и с надеждой посмотрел на Суровина.

- Я коротко обрисую ситуацию. Раньше мы отправляли подобных вам нарушителей границ на тяжелую физическую работу, но с недавнего времени отношения между нашими странами, точнее между военными ведомствами восстановлены. Генерал Стивен Лоутон со своими людьми находится в Екатеринбурге и периодически отправляет рейс в Калифорнию. Хотите в Калифорнию, Джек?

- Смеетесь? Вы смеетесь надо мной?, - нервно ответил он.

- Есть немного. Развлечения ради: в мире постапокалипсиса с развлечениями туго. Но генерал есть и рейс до Калифорнии тоже. Хотите домой – сотрудничайте с нами и подчиняйтесь правилам.

Прокопьева через стекло кивнула Суровину.

- Доктор говорит, ваш компаньон выживет.

- Что нужно? Я все сделаю, - рухнула стена.

- Сейчас мы вернемся в мой кабинет: вы описывайте кто с вами был и все, что случилось в России. Мне нужны имена. Тех двоих, что ушли тоже и их описание. Потом отдельно пишите письмо генералу Лоутону, и согласие на процедуру очистки. Дело в том, что в Башкирии, где мы «осматривали» достопримечательности обнаружен очень опасный подвид купира, заражение наступает после пяти суток контакта с зараженным. Наши технологии позволили выработать только одну систему очистки крови: вас погрузят в ванну, введут в кому на три дня, ровно столько в вас будут вводить лекарство. К тому времени мы уже получим ответ от генерала и обсудит с ним условия вашего освобождения. Ваши спутники получат всю необходимую медицинскую помощь, питание и крышу над головой.

- Ик – ик – ик, - заикал Виталя, пробубнил, - да что ж такое!, - и ушел попить водички.

- Я согласен, - ответил блондин.

- Кстати, расскажи мне про хозяина Винчестера, и приготовился выслушать историю, которая по факту его не сильно впечатлила.

Часа через два, покончив с «туристами», отправив Жоре рапорт о Джеке Гордоне, может действительно какая-то важная птица и его жизнь полковник штаба оценит во что-то большее, чем болванка для испытаний нового протокола и после подписи, подготовленных на подпись бумаг они с Виталей спустились в подвал пообедать. За последнее время подвал преобразился. Здесь они больше не опрашивают суррогатов, после появления здесь маленькой девочки это стало неудобно. Подвал – это и облагороженная гостиная, и просторная столовая, и детская игровая, и учебная комната, и да – две просторные спальни с маленькими окошками-прорезями наверху здесь тоже имеются. Подальше от женского, стерильного уюта в свой собственный, исключительно мужской. А скоро на стене будет висеть настоящий Винчестер рядом с винтовкой Маузера, «трехлинейкой» и коллекцией холодного оружия под стеклом, чтобы Аня не порезалась. Саня хотел притащить медвежью шкуру, но это же вообще нафталин. Он очень хотел, поэтому они сошлись на компромиссе и мужскую берлогу украсило чучело лисы, ворон и мотоциклетные шлемы времен Второй мировой войны из музея. Виталя где-то выменял за кусок говядины Зингеровскую швейную машинку с ножным приводом и пару раз учил Аню шить. Она не вдохновилась, а так было бы удобно – сидит, шьет, хоть чем-то полезным занимается. Дать ей волю ходила бы по пятам за Ван Гогом и Менделем или они за ней.

Рабочая зона переместилась в здание бывшего хлебного завод, Львовский тоже много кого перевез по соседству и вот-вот начнется строительство теплого перехода, необходимого зимой. Если все пойдет нормально, то зимы не будет, но знать об этом будут только два человека.

Еще Виталя собирался развести кухню в одном из закутков. Они с Щукиным его поймали, когда по приказу Витали в подвал тащили электрическую плиту, электрогриль, йогуртницу, два тостера, микроволновку, холодильник, еще какие-то миксеры-шмиксеры и керамическую плитку. Всё, кроме плитки ему позволили спустить вниз с условием, что готовить он будет только если кухня выйдет из строя. В подвал спускается кухонный лифт, раньше бывший грузовым лифтом – это они случайно выяснили. Здание старое, хоть и отреставрированное. Изначально оно использовалось в том числе, и как склад. На нем кухонные работники цивилизованно доставляют им заслуженный праведными трудами завтрак, обед и ужин по расписанию советского человека.

На обед к ним присоединился Денис Боров. Гости у них бывают частенько, тот же Жора когда штабных захватит – не протолкнуться, поэтому стол они поставили широченный из массива, покрытый лаком и естественными изгибами и рисунком. А на сиденья достали скамейки на три задницы. Все вместе смотрелось хорошо.

- Обед, - сказал Суровин спустившись вниз, - Аня, мыть руки, за стол.

- Дада, мы уже заканчиваем. Потом допишешь две строчки, - скромненько сказал щуплый Савва и, держась ближе к стеночке, направился к выходу.

- А ты что это с нами не отобедаешь?!, - пьяным голосом громко заявил Щукин, читающий в кресле под торшером Достоевского.

- ООооо, - протянул Гофман, - что это так?

- Есть что-то подозрительное в Савве: он никогда с нами не отобедает. Может, в тайне он нас ненавидит, - едва понятно дополнил свой выпад в сторону Саввы Александр Щукин. Это уже мозг Суровина собрал из сказанных слов смысл.

- Отставить! Тебе ночью Горнова встречать, - приказал Суровин.

- Жара эта достала! Я немного. Достоевский – тяжелый писатель. Что творилось-то? Что творилось. Мы еще в хорошее время живем, - собрался с мыслями и более-менее разобравшись с заплетающимся языком внятно сказал Щукин, - два часа посплю и буду как стеклышко.

- На прошлой неделе он тоже наквасился, - сдал Боров и поставил на стол .

- Пора провести воспитательную беседу о вреде пьянства, тем более при ребенке, - тихонько заметил Виталя и повел Аню мыть руки.

- Да, - задумчиво подумал Суровин, - может у него что-то дома случилось? На него совсем не похоже: втихую, в одного употребить до невнятного разговора. Хотя признаться Саня жару вот совсем не любит, прошлым летом он мог из-за жары накатить, если что подворачивалось. К тому же ведет себя под этим делом прилично. Пожалуй, на воспитательную беседу не «накапало». Выходной же у человека. Между делом, деликатно, чтобы не оцарапать мужскую гордость попросить отдыхать в дальнем конце берлоги, не в общем «зале», где проходят занятия.

- Так я могу идти?, - тихо спросил Савва.

- Конечно, со своими тебе привычней. Если хочешь, стол большой – оставайся, - отпустил его Суровин.

- Да, благодарю. Мне, правда, привычней наверху, - скромно улыбнулся Савва и потопал наверх, побаивающийся Суровина после того случая, когда он чуть пальцы ему не отрезал.

- У женщин есть один большой плюс, - философски сказал Саня, отложил книгу и пошел за стол, по пути отодвинув за торшер банку с соком, в которой надо полагать по последствиям плюхалось что покрепче фруктового напитка.

- Только один?, - усмехнулся Боров, убедился, что Аня не слышит и добавил, - как минимум два больших плюса и спорные преимущества.

- Они – оптимисты!, - заявил Саня и медленно, проверяя координацию сел на скамью, - паутина жрет урожай, а они ищут красивую посуду, триста двадцать два человека погибли – они шьют новые платья. Они всегда находят повод для радости! Без них мы бы померли от тоски. За это мы и любим, наверное, ну и за грудь тоже. К груди нас тянет, потому что грудь нас выкормила. Так? Это инстинкт. Или всё-таки красота?

- Я за красоту, - сказал Боров.

- Поддерживаю, - согласился Суровин и спросил, - Ты что сегодня один? Где твои?

- Отправил в психиатрию. Отзвонились. Док предлагает трех дам на протокол. Львовский же взял двух женщин. Как прошло?, - спросил Денис. Сверху зашевелился и поехал кухонный лифт.

- Плохо. Женщин не берем. Львовский говорит – женский цикл мешает. Одна во время протокола истекла кровью, причину смерти второй установить не удалось. А женщины в возрасте все равно не переживут. По целевой аудитории сколько?

- Тридцать два, - тихо ответил Боров и многозначительно посмотрел на Суровина.

Тридцать два неудачливых самоубийц – это очень много. Не выдерживают люди, кто послабее – косит, у кого психика поустойчивее тоже не могут спокойно жить по соседству с купировской паутиной. После возвращения Джеки на историческую Родину пять дней шел дождь, били жуткие молнии и крупный град. Еле удалось успокоить Аню. За это время паутина загадила пашни в два гектара.

В мужскую берлогу вошли две хорошенькие женские ножки, приходящие сюда в неизменно хорошем настроении и строго по расписанию. Красавица Юля в коротком платьице женственно поправила убранные под колпак волосы и пригладила передничек.

- Жаркое с пюре и подливой, суп с копчёностями, салат из свежих овощей, нарезка,..

- Компот, - кивнул головой Щукин.

- Из сухофруктов.

- Без сахара, - снова кивнул Щукин.

- С медом.

- Какая гадость, - вновь кивнул Саня.

- …, - замешкалась Юля, когда Аня залезала на скамью напротив отца рядом с Гофманом.

- Все в порядке, сервируйте, - подбодрил ее Иван.

Она ловко расставляла тарелки и клала приборы, завернутые в белые салфетки на стол, а проходя мимо Суровина не заметно для других трапезничающих ласково провела ему ладонью по спине. Иван поймал ее руку и вложил в нее найденную на диване заколку.

- Благодарю. Я ее обыскалась, - смущенно улыбнулась девушка.

- Возле лифта лежала, - пояснил ей и остальным Суровин. Они с Юлей спят.

Что вы так смотрите на экран? Ждете подробностей? У автора их нет. Суровин заявил, что мужчины про такое посторонним не рассказывают, а автор совсем немного отвлекся на сбор смородины и как обычно все интересное пропустил. Вот рассмотрим Юлю. Ей девятнадцать, она трудится на кухне и после школы ни где не училась. Это ни о чем не говорит, потому что, когда она должна была учиться в техникуме или институте или на худой конец где-то еще, началась эпидемия. Так что отсутствие образования у людей ее возраста – рядовая действительность купировского мира. Она прехорошенькая, сочненькая, с карими глазами и пухлыми щечками на круглом лице. Она читает любовные романы и ждет любовь, само собой всепоглощающую, настоящую и (улыбается) вечную. Это нормально в девятнадцать. Казалось бы, что кроме секса может связывать двух таких разных людей? Оставим приобретённый, как антивирус, опыт, может история выйдет не прозаичной и из второстепенной героини она превратится в первостепенную.

- Приятного аппетита, - пожелала Юля и, оставив тележку, уехала на лифте, чтобы через полчаса прийти за посудой. Все за столом успели нагулять аппетит, и какое-то время ели молча. Саня залпом выдул свой компот, поморщился и принялся за закусь.

- Будем забирать по пять, - наконец сказал Суровин покончив с первым и вторым и помешав салат, - как обычно, но каждый день. Заберем всех.

Боров кивнул: - Будет сделано. Личные дела уже переслал, - кто-нибудь хочет тосты с сыром?, - и открыл контейнер с перекусом. Внутри лежали поджаренные тосты с расплавленным сыром. Виталя испуганно уставился на них, ложка замерла у него в руке, Суровин медленно выдохнул, понимая последствия неизбежного, проглотил ком в горле и медленно перевел взгляд на дочь. Отстраненный взгляд девочки стал сосредоточенным, губы вздрогнули, глаза стали влажными и обиженными.

В «берлогу» не подают сыр ни в каком виде, все на кухне об этом знают, а Боров как-то пропустил этот момент или упустил, потому что не видел последствий. Такие бутерброды любила Джеки и сейчас, наверное, любит, если еще жива. Саня продолжал закидывать закусь, особое состояние на время лишило его способности различать оттенки человеческих отношений. Боров аккуратно закрыл контейнер и виновато посмотрел на Суровина.

Аня осторожно положила ложку в тарелку и все вместе отодвинула. В этой маленькой голове низвергалась бездна детского отчаяния. Она перекинула ножки через скамью, встала и пошла к лестнице.

- Сядь на место!, - приказал Суровин.

- Я наелась, - хрипнул ее голос.

- Ты почти ничего не съела. Вернись за стол, - низким голосом приказал он.

- А то что!, - взорвалась она, - а то что? Что? Убьешь меня! Тебе надо, чтобы все были послушными! Чтобы были такие, как ты хочешь! И говорили, и думали, как тебе нужно!

- Не смей так говорить!, - трахнул он по столу кулаком. Девочка испуганно вскрикнула и убежала. - Доедайте, - как можно спокойнее, чувствуя, что его тоже заводит на прежние дрожжи, сказал Суровин и поднялся следом.

- Да забыл, - оправдываясь шепнул Боров под укоризненным взглядом Гофмана, отодвинул тарелку и тоже больше есть не стал.

- А вкусно, - что никто не ест?, - спросил Саня и икнул.

- Во, я тоже целое утро, - покачал головой Виталя.

В семействе Суровиных назревал скандал. Тот самый выматывающий и моральные и физические силы скандал, который и для взрослого тяжелое испытание, а дети к такому вообще не приспособлены. Дверь в детскую резко распахнулась. Аня, которая надеялась, что ее оставят в покое и дадут время выплакать слезы по матери, вскрикнула от испуга:

- Уходи! Я тебя боюсь, - в истерике крикнула она и бросилась к шкафу, как к последнему убежищу, закрыла двери и добавила: - Не хочу тебя видеть! Это ты маму выгнал. Ты! Мама бы никогда не ушла, она меня любила. А они все не любят: будет другая девочка, они также будут говорить «какая хорошая», а маме нужна только одна девочка – это я! Каждый имеет право на маму! Пойми это. Она бы никогда не улетела в какие-то штаты без меня! Я никому не верю! Вы врете, врете!, - рыдала она в шкафу. Она жалобно всхлипывала, в перерывах между упреками подвывала и сильно ударилась головой о шкаф, она заламывала руки, больно укусила свою ладонь до крови, ее маленькая душа вертелась в маленьком теле и не могла найти себе места от горя и тоски.

Словно загнанный тигр, ее отец нервно ходил по комнате от окна до двери и обратно, не отдавая себе отчета, что он ходит по замкнутому кругу и каждое ее слово ржавым, гнутым гвоздем впивалось в сердце. Он подошел к шкафу, схватился было за ручку, отпустил ее и снова ходил по этому чертову кругу. Ему горячо хотелось, чтобы прямо сейчас стало легче и проще, чтобы кто-нибудь снял с него этот неимоверно тяжелый груз и за это он может раза три сходить до Перми и даже до Питера и можно без суррогатов. Потому что там он может что-то сделать: разработать план, просчитать, рискнуть, надеясь на боевую удачу, а здесь он ничего сделать не может.

Как бы ни была огромна горечь, бесконечно оплакивать ее Аня не могла. Разлившись, горечь медленно затихала, всхлипывала и икала, и зареванная, с красными глазами она вылезла из духоты шкафа. Суровин сидел на детском диванчике в форме совы, положив локти на колени, сцепив руки и ждал. Они молча посмотрели друг на друга, и она снова зажмурилась и готова была разрыдаться по второму кругу, когда он быстро подхватил ее на руки и вручил приготовленный стакан воды. Сделав несколько жадных глотков, она горячо сказала:

- Мне грустно!

- Я знаю. Мне тоже, - ответил заботливый отец и пригладил разлохмаченные волосы.

- И что теперь делать?, - спросила Аня.

- Что-то делать надо: я служу, ты учишься, играешь, так маленькими шажками заводится новая жизнь.

- Но без мамы это всё скучно…нет смысла… Почитай мне книжку, - попросила она.

Суровин положил ее на диванчик, взял книжку про «Пеппи Длинныйчулок» и лег рядом, так что ступни болтались на весу и сам он еле входил. Еле уместившись и не взирая на эти неудобства, он, наверное, с полчаса читал про веселую, сильную девочку, у которой мама на небесах смотрит за ней, и Пеппи всех-всех побеждает. Скоро Аня уснула, выдохнулась после истерики. Ей можно поспать, а он уже опоздал, разрываясь в режиме отца-одиночки. Иван убрал книгу на место, укрыл дочь покрывалом, зашторил окно и поставил на кровать рацию – аналог радионяни. В подвале его ждал чуток протрезвевший Саня и улучивший момент на любимое хобби Гофман, отшивающий на машинке себе коричневые штаны на осень. К слову, хорошие штаны: крой удачный, свободный, материал дышит и держит тепло.

Он встретил Суровина сочувствующим, понимающим вздохом и спросил: - Опрос?

- Да. Где Боров?

- Опрос сорвался, он повез суррогатов по назначениям, - сказал Виталя, вставая с места и аккуратно складывая шитье.

Саня почему подошел близко к полковнику, почти впритык, так что Иван машинально сделал шаг, освобождая себе личное пространство, и сказал: - Ты не прав!

- Воспитательная беседа нужна!, - с раздражением подумал Суровин и приказал, - Отбой.

- Я пойду, но должен сказать кое-что важное, - сказал почти трезвым голосом Саня, заинтриговав всех присутствующих.

- Заначку завел?, - предположил Виталя и по-хозяйски цокнул языком.

- Нет.

- И?, - поторопил Иван.

- Ане здесь не место. Ей надо к детям и женщинам. У меня только один ребенок и больше, наверное, уже не будет. Мы с женой поговорили: отдай Аню ей. На время само собой пока всё не утрясется. Тут суррогаты ходят, пленные, которых мы готовим к опытам. Это не место для неё. Я тебе по-дружески, от всего сердца, Света хорошо относится к Ане, они с моей – ровесницы. Иван? Мы как о своей о ней позаботимся.

На сердце у Суровина прям маслом прошлись: не каждый друг предложит взять на воспитание твоего осиротевшего ребенка.

- Нет, - сказал он, улыбнулся и похлопал его по плечу.

- Иван, подумай: будет нужно стрелять, а она рядом бегает с игрушками. Не хорошо.

- Я знаю. Тогда я умру с ней. У меня больше никого не осталось. А теперь, Саня, отбой.

- Да?

- Да.

- Хорошо. Слушаюсь, - сказал лейтенант Щукин, шмыгнул от переизбытка чувств носом и направился в сторону спальни, на ходу добавив: - это предложение без срока давности. Надо будет – обращайся, - и угомонился в соседней комнате, рухнув на кровать.

- На наших глазах от зеленого змия гибнет наш товарищ. Охотник, трезвенник, ты посмотри: уже каждую неделю заливает, - вздохнул Гофман и мудро добавил, - житие мое.

- Я понял кто ты. Ты – кот Матроскин, тот тоже по хозяйству командовал и что-то на машинке шил.

- Матроскин – хороший кот. А Саня кто? Шарик?

- Сани в том мультике не было. Он был ежиком в Смешариках.

- Сразу видно, кто с ребенком мультики смотрит. Зато наш Александр, если не сопьется, скоро начнет Достоевского цитировать, не то, что вы, товарищ полковник. А ты тогда кто?

- Я - познавший мудрость Карыч или Совунья – тоже приходится о всех заботиться, - сказал Суровин и поднял указательный перст к небу.

Когда они с Гофманом вышли к хлебзаводу, где их на опросник уже заждались суррогаты, Суровин набрал доктора: - Ирина, Суровин на связи. Мой офицер немного перебрал, к ночи он мне нужен на ногах. Поколдуй над ним с шаманской капельницей.

- Он нужен просто на ногах или вменяемый?, - уточнила блондинка.

- Второй вариант.

- Сделаем, - пообещала Прокопьева и Иван сбросил вызов. На поле, где утром Аня играла с суррогата въехал грузовой ГАЗ с серым тентом. Привезли стройматериалы для строительства перехода, вернее начали подвозить. Большегруз убьет дорогу, поэтому решено было возить на газу и маленькими партиями. Солнце заливало поляну между административным зданием и заводом, на ней встретившие груз постовые колышками очертели место выгрузки и сопровождали газельку. Они по-военному поприветствовали офицеров.

Из жары приятно заходить на построенный еще в прошлом столетии из красного кирпича завод, он медленно прогревается и его высокие потолки и толстые стены в жару долго держат прохладу, но в конце августа аномального теплого лета они сдают позиции. В процессе подготовки завода к новой роли под управлением бывшего Питерского дизайнера, ныне связиста Вяземского отпадывающей штукатурке помогли отпасть еще больше, еще быстрей. Денет нет – это болезненная формулировка: гораздо приятней глазу и слуху что-то правдоподобное с уклоном в обнадеживающее – в виду ограниченного бюджета при сложной экономической и внешнеполитической ситуации обойтись минимальными средствами. Эстетично сняв штукатурку, поменяв проводку на стильную черную, он кое-где добавил маски белой краски, руководствуясь организацией и структурой пространства. Вышло атмосферно. Мусор безжалостно выбросили, что нашли годное и не смогли переваривать законсервировали на общем складе, вычистили, вымыли, «можно жить» заменили на «приятно находиться». Все-таки тут живут питерцы и на меньшее они не согласятся, скорее интеллектуально обглодают. Изголодавшийся по любимому ремеслу Вяземский жаждал зонировать, добавлять свет, ставить прозрачные перегородки, менять окна, наполнять пространство хорошей мебелью и уникальными креслами, развернуть бесподобные, минималистические ковры, а в некоторых зонах – яркие, пестрые, восточные, поставить канделябры на камины и само собой добавить сами камины. Глаза его горели творчеством и получая от Гофмана «сделай что-нибудь, пол менять не будем» искренно невзлюбил его за мещанство и плохой вкус. В помощь Вяземскому дали суррогатов: работающие без устали и послушные на человеческой крови они сдали завод за семь дней, еще три дня ушло на доработки в открытом здании.

После сдачи объекта Вяземский пришел к Суровину просить еще заказ и обещал работать за те же талоны, можно даже и меньше и с сожалением был отправлен в его каморку связистов, но с обещанием, если что подвернется, то заказ прилетит только к нему. На здании Вяземский повесил скромную табличку о минимальной реконструкции завода в две тысячи сорок первом году. После сдачи объекта Вяземский не смог переключиться и нарисовал для своего творения три картины на полотнах метр на метр: природные пейзажи, других полотен достать не смог и успокоиться тоже не смог и половину лета творил тем, что было под имелось рукой. Под рукой у него имелась белая краска и уголь. Внутренние помещения разрисованы абстрактными изображениями и кое-где иероглифами. Эта идея так понравилась Ван Гогу, что он добавил к общему суровому изяществу своим мазки.

Как несложно было догадаться Ван Гог рисует космос, вселенную с ее звездами, туманностями, кольцами, путями, созвездиями и сплетениями. Рисует с размахом, с объемом, страстно и увлеченно. Первое, что видят люди, входя в святую святых «Раса» летящие, будто на них планеты, словно они окунулись в вселенский океан и плавно качнулись от размаха на его волнах.

Суровин поделил завод скромно забрав себе три пространства в сорок-сто двадцать квадратов и еще под камеры временного содержания в два раза больше, плюс хозяйственные помещения для персонала, всё остальное отошло умникам. Львовский остался доволен такой дележкой и все больше походил не на Льва Львовича, а на Филиппа Филиппыча, если не считать появившейся в его глазах грусти и черной трости с резным набалдашником.

Суровин мельком глянул на Вяземского, стоящего на стремянке и рисующего углем по треснувшей побелке сосновый, укрытый туманами лес. Он хотел было сказать, что такими темпами жена устанет ждать художника, но не стал отвлекать творящего в наушниках и погруженного в вдохновение Вяземского. В первом помещении работал Дима Королев. Поднатаскался, опрос и подготовка суррогатов стало делом привычным. Скучным работа с суррогатами никогда не будет. Несмотря на опыт, почти равный опыту самого Суровина, он больше ориентируется на возраст, а Дима младше, поэтому полковник Суровин периодически выбирает одного из проверенной группы и сам тестирует. И проверяет всех отбракованных. Пока выявлено ноль ошибок, и доверие медленно ползет вверх. Доверие всегда медленно ползет и быстро рушится.

Во втором помещении с зашторенными от духоты и солнца окнами ждал суррогат. Он стоял у окна и пристально смотрел сквозь тонкую щелку между гардинами и видел там что-то своё. На шее охранное кольцо, мгновенно сносящее голову при активации. Среднего, роста, с широкими плечами. Иван на ходу взял папку с личным делом у сопровождающего. Ждавший его Ван Гог протянул кружку чая. Кто бы мог сомневаться, что защитник суррогатов пропустить этот опросник.

Первым на повестке болгарин, он же «Чех». Тодор Димитров, двадцать два года, наемник. Наши подбили. В последнее время Львовский открыто предлагает использовать наемников уже не в качестве опробников для новых протоколов, а поставить их на службу. Сам звонил, ездил к Серову, описывал перспективы и далее в таком же духе. Основной аргумент понятен – вырастить человека долго и затратно. Давай уже использовать выращенное на наше благо. Основной контраргумент: насколько они надежды. Человеческое сознание переживает мощную трансформацию после протокола. Они уже не люди, но память не стерлась. Они уже не наемники, но были ими. При использовании может полезть очень много тараканов. Ну и языковой барьер, само собой!

Суровин настроен скептически по поводу данного эксперимента. Даже если Чех в «Расе» покажет хорошие результаты, на боевое слаживание надо будет предусмотреть еще двух суррогатов в одной боевой группе, а это как ни крути многовато. И эти двое, из наших, получат в нагрузку присмотр за бывшим военным наёмником. Тодор по национальности болгарин. Саня в шутку прописал ему имя «Чех», как сокращенное от Чехов, так оно сразу и прикипело. Болгарский и русский языки похожи, у Тодора бабка русская была и общалась с ним на русском: до протокола болтал он вполне сносно. Опять же некоторые слова он путает, речь мягкая, акцент присутствует.

- Здоровье отличное!, - с показным энтузиазмом заявил Ван Гог и если б мог покраснеть, то покраснел. Малейшая ложь, даже во благо, даже чуть преувеличенная правда их новым сознанием хранится в разделе табу, - язык подучит за пару месяцев будет не отличить. Мы еще о нем услышим слова благодарности.

- Чех! Сур!, - приказал Суровин.

Чех развернулся, встал напротив Суровина и завел руки за спину.

- Как самочувствие?, - спросил полковник, пролистнув его фото на деле.

- Все хорошо.

- Тебе объяснили, кто ты теперь?

- Так точно, - с непривычными для уха мягкими нотками в голосе ответил он.

- Кто ты?

- Я – суррогат. Моя прошлая жизнь закончилась, я никогда не вернусь к жене и детям, - мягко сказал он.

- Ты когда подписался грабить о детях думал?

- Так точно, жизнь в штатах после эпидемии тяжелая. Я – добытчик. Был.

- Тебя волнует, что будет с твоими детьми?, - задал Суровин сволочной вопрос, потому что детных они стараются не брать в протокол. Болезненный вопрос. Ван Гог замер. Сделав паузу, Тодор ответил: - Мне грустно думать о них. Но их отец погиб.

- Ты принял свою смерть?

- Так точно.

- Я тебе не верю. Ты лжешь!, - крикнул Суровин и резко поднялся с места. Сопровождающий достал из кармана пульт и кивнул.

- Ты притворяешь, потому что ты – мразь! Мрази умеют притворяться, - с тихим гневом говорил Суровин, подходя ближе к Чеху, - ты шел по моей обугленной земле, где лежат неуспокоенные кости людей, маленьких детей в кроватках, в колясках. Я их видел и проходил мимо, не в силах заглянуть. Проходил тихо с печалью и уважением, когда ты шел красть золото, тварь. Мородер!, - крикнул он в ухо Чеху, - Падальщик!

Когда он выкрикнул последнее слово Ван Гог вздрогнул и как-то сжался, ища спасение внутри себя, а исказившееся лицо Чеха сникло, на глазах выступили слезы.

- Простите, - тихо шепнул он.

Пауза. Суровин выдержал громкую паузу и выверенным шагом дошел до угла и выбрал одну из бит наподобие американских. Понятное дело ими никто играть не планирует.

- Сейчас ты врешь мне. Думаешь, я не понимаю? Думаешь, самый умный? Ты до сих пор жив, потому что я позволил. Ты – моя игрушка.

- На колени, сука!, - заорал Суровин, снова мерным шагом подойдя к Чеху и когда тот встал на колени, размахнулся и огрел его битой по спине. Огрел достаточно ощутимо. Можно было с разбегу и злостью, только как бы кожа не слезла. Этот новый опросник он разработал именно для наемников. Надо посмотреть, как они справятся с возможным негативным отношением со стороны наших.

Нашей крови на Чехе нет, постараемся, чтобы он не пересекался с теми, кто его взял, хотя это тоже отработаем в учебной инсценировке. Вряд ли его будут так прессовать в деле, но вспомнить хотя бы, как Большой огрызнулся на Джека, а они служили вместе, и до Перми ходили, между прочим. Если кого из наших ранят или двухсотый будет, из людей может много чего повылезать. Будем бить, будем орать, унижать (исключительно на словах): всячески проверять стрессоустойчивость. Суровин прижал его голову к полу и зло сказал: - Хочешь еще золота?! Отвечай поскуда!

- Нет, - покорно лежа на полу простонал Чех.

Виталя мотнул головой, шепнул: - Не могу, - и вышел. Тяжелый протокол. Боров осилит, и Саня сказал, что осилит, правда, чего-то пить начал, Королев под вопросом, а Гофман всё, сдулся. На Ван Гога смотреть больно, стоит возле чайничка и тоже сопли размазывает. Теоретически. Теоретически, потому что Суровин в боевых столкновениях с людьми участвовал минимум и сам в плен никого не брал, теоретически и судя по рассказам, люди, мужчины так быстро не раскисают. Один летчик с перебитыми ногами никуда не встал и прощения не просил, но это было еще в другой войне, совсем далекой. В такой манере протокол продолжался двадцать минут. Суровин взмок ему отвешивать, и духота же еще стоит. Двадцать минут продержался честно, как планировал, потом вывел Чеха разгружать машину. Королев своего тоже вывел и сели в тенечке наблюдать за своими «опросниками».

- Гор прошел, сегодня последний день, - коротко отчитался Дима и отмахнул надоедливую муху, - а ваш?

- Это – треш, - ошеломленно сказал Виталя, как суррогат сверля взглядом окно офисного здания.

- Будет так: я мне выпущу, Львовский нажалуется Серову и под его ответственность Чеха пустят в дело. Сам на себя такую ответственность не возьму. Как пить дать перемкнет, побежит. Или я не верю, - подумал Суровин, отхлебнул воду со льдом и спросил, - с опросником «Н» ознакомился?

- Так точно, - наклонил голову Дима и предложил, - может помягче с ними. Психика у них устойчивая, но сломать можно всё.

- Это еще мягкий опросник, - грустно сказал Виталя, продолжая почти не мигая сверлить окно.

- Мягкий?, - удивился Королев.

- Да, - подтвердил Суровин, - мягкий.

- Разрешите мне не опрашивать наёмников, - прямо сказал Королев и поджал губы, словно ожидая чего-то неприятного.

- Разрешаю. Только учти, если дело поставят на поток, мне нужен будет человек с «Н» протоколом. Это тяжелая работа, Дима, но кто-то должен ее делать. Абстрагируйся, не думай о них как о людях. Думай о камне внутри них.

- Скотский купир, - заметил он и подумал, что выпил бы сейчас.

- Ван Гог, - позвал Иван.

- Здесь, - подошел к кувшину с водой суррогат и предложил, - еще воды?

- Нет. Где второй бракованный?

- Отрабатывает паркур в месте постоянного пребывания.

- Что ты думаешь о сегодняшнем опроснике?

- Я очень рад, что он закончился. Чех – исправный суррогат и может приступить к службе. Он справится с новой жизнью. Разрешите: нужно кое-что важное сказать наедине.

- А я еще мастера на железке считал психом. Номальный мужик был, - тихо сказал Виталя и пожал плечами.

Суровин кивнул и они с Ван Гогом прошлись по лужайке. Чех работал наравне со вторым суррогатом. На лице травм нет, боли они почти не чувствуют, или не чувствуют вовсе, кости срастутся. Уныния, растерянности, затравленности в нем не угадывается. Со стороны водителя, который не знает, что здесь происходит: здоровые, сильные, молодые мужчины разгружают кирпич, а начальство наблюдает. Классика же. Прежде чем Ван Гог сказал, что он там хотел сказать наедине, скорее всего опять что-то про вселенную и человеческий разум, Суровин спросил:

- Что ты теперь думаешь обо мне?

- Думаю, для вас это более тяжелое испытание, чем для него, потому что тот, кто бьет меняется сильнее. Всегда сильнее. Раны заживают, а тот, кто бьет несет рану в душе. А такие раны при жизни не затягиваются. Они коверкают человека, иногда до неузнаваемости. Будьте осторожней, полковник. Я хотел доложить про рацию, - он перевел взгляд на рацию, прикрепленную к поясу Суровина, - от нее идет звук. Вы не слышите?

Суровин быстро снял ее и приложил к уху. Может он что-то прослушал?

- Нет. Звук и сейчас идет?

- Да, - сказал Ван Гог, проваливаясь взглядом внутрь себя, - лейтенант Гофман тоже не поймет, что так притягивает его взгляд. Что-то необычайно сильное здесь прямо сейчас, - и они оба обернулись на Анину детскую.

В светлый, солнечный день, когда солнечные лучи отражаются от стекол, не так заметно, едва заметно глазу: в ее окне, если приглядеться необычайно темно, словно там наступила ночь.

Глава 14

Она пришла. Ее не чувствуют ни приборы, ни люди, ни обычные суррогаты и только уникальный в своих «настройках» Ван Гог услышал дыхание богини, имя которой Terra. Суровин соображал на ходу. По привычке соображал, как бы это дело замять, чтобы никто не заметил. Быстро шагая к запасному входу, он приказал сопровождающему: - Как закончат, отведи в камеру, - и вошел внутрь здания. Он не привык. Не привык. Нет такого, что Terra пришла, а волоски на заднице не встали дыбом. Еще как встали, по всем нервным окончаниям ледяной дождь и ожидание чего-то пугающего, но чертовски притягательного и жгучая надежда, что она поможет и наконец скажет, что с купиром покончено.

Дежурные на месте. Подскочили. Навстречу вышел медбрат Леха Самойлов – прокапали, значит, Щукина и скоро он вернется в «строй». Рабочая тишина: что-то на втором этаже брякнуло, стукнуло, прошлепало, прогудело в трубе, пикнуло в телефоне.

Сегодня Terra явилась забористо. При приближении к детской коридор покачивало. Он взялся за ручку и тихо отпер и нервные окончания окатило еще большим свежачком.

- Что я хотел делать после тридцати?, - подумал Суровин, - я хотел делать кресла под богатые задницы, они бы давали бабки на хорошие материалы, с которыми любо-дорого работать, хотел спать с любимой женщиной, растить сына, можно даже двух и трех, хотел построить дом, хороший дом, где я – батя, хотел видеть, как стареет брат и когда отец станет дряхлым, хотел стать ему по-настоящему нужным, хотел выпивать иногда в Питерских барах, с песнями и можно цыганами, проходить мимо театров, зная, что они стоят на месте и дышать воздухом с Невы. Это сильные образы, мне до сих пор кажется, что я сплю. Аня бы тоже в той жизни, всегда младшей сестрой. Ее место не было бы столь огромно, как сейчас. Всё, что осталось от тех образов-призраков.

- Аня, - тихо позвал он.

Гардины распахнуты, а он точно помнит, что закрыл их перед уходом, чтобы солнце не мешало девочке выспаться. За окном ночь, и в детской ночь. Чувствуется ночная свежесть и прелесть. Она сидит на ковре спиной к нему и словно играет с куклой.

- Прости меня, папа, - сказала Аня своим голосом и продолжила низким, чужим, - я тебя огорчила. Мы с мамой скоро увидимся. Не за чем было ругаться.

- Ты меня с ума сведешь. Мне нужны ответы. Мне нужен план действий: ты просто приходишь и мучаешь моего ребенка. Что ты хочешь?, - спросил он достаточно уверенно, но не сказать, чтобы очень смело. Суровин закрыл дверь, дошел до Ани и сел на колени рядом.

- Тссссс, - тяжелый вздох, словно земля выдохнула над утренними туманами, Аня обернулась, и Иван не видел ее лица, да и не увидел бы в ночной темноте. Он видел Йеллоустон, как на той картинке, что выслал Жора.

Судя по часам, которые он проверил минут через пять, прошло два часа с того момента, как он вошел в детскую. Они с Аней спали в обнимку на полу. Под головой лежал ее большой медведь. Он потряс Аню, и она сонно прошептал: - Мы гуляем. Подожди.

Воспоминания приходили одно за другим: детство, рождение брата, отец, смерть матери, бабуля, учеба, армейка, Ирина, рождение сына, планы, эпидемия, Урал, Джеки, полковник. Воспоминания складывались пазлами и, наконец, сложились в реальность. Он вошел в кабинет, еще не до конца уверенный, что он – это он, грохнул на стол ручку и лист бумаги и писал первое, что приходило в голову, что он запомнил из сна. Йеллоустоун, горы, фиолетовая долина, суррогаты, Юдин Костя. Что еще? Там были люди. Она хочет много людей, мелькают лица, лица. Всё! Всё!

- Я не знаю, что конкретно ты хочешь! Мне нужен план! Мне нужно хоть что-то понятное мне!, - с разочарованием горячо подумал он и вернулся к Ане. Он уложил ее на диван, и некоторое время прислушивался к дыханию. Воспоминания его жизни всплывали одно за другим, словно программа медленно прогружалась и было это жутковато и вместе с тем странно-занимательно. Оставшуюся до отбоя часть дня и вечера он постарался занять себя и говоря с людьми, и спрашивая людей, он все ловил себя на возвращении в свою собственную жизнь, опасаясь что сейчас, вот сейчас кто-то скажет, что это же не Суровин, это не полковник Иван Викторович Суровин и тогда он не будет знать кто же он на самом деле. Это было сложное появление Terra, самое сложное с начала контакта. Вечером, перед сном он в первые решил доверить что-то бумаге, напечатал свою историю контакта с Terra, опасаясь, что завтра он не проснется так же, как неожиданно и странно умер создатель суррогатов Рудов, запечатал и положил в сейф. На конверте его рукой написано: «Вскрыть после моей смерти» и лег в детской на полу, накидав на ковер подушек и одеял.

Ото сна его разбудил легкий стук в дверь. Тихо и очень деликатно кто-то просил его встать и подойти к двери. У двери стояла его новенькая любовница. Юля принарядилась в легкое, полупрозрачное бежевое платье, поверх накинула белый халат. Вот это платье и перевесило весы в ее пользу, потому что он то, как никто другой знает, как сложно со шмотками в мире пост апокалипсиса. Губы подкрасила, щеки блестят наравне с глазами. Подготовилась к свиданию, старалась, девчонки вон кудри накрутили. Он взглянул на караульных: эти усиленно сверлили взглядом главный вход, давясь скабрёзными улыбками. Поди думают, как ему свезло, а он просто дико хочет уснуть и проснуться нормальным собой. Джентльменство и бежевое платьице взяли верх, на будущее решив поговорить о регламенте встреч, Суровин взял Юлю за руку и отвел в дальнюю спальню, там поцеловал ее в губы долгим поцелуем и сказал: - Только сначала спать, - вырубил свет, лег в кровать и тут же стал проваливаться в сон, думаю, может все-таки стоит…

Юля еще стояла, когда послышался храп. Она наморщилась, удивилась, изумилась, потому что как можно было отказываться от такого тела, села на кровать, поджала ножки и еще какое-то время дулась, но потом решила, что надо быть понимающей: у ее возлюбленного ребенок и работа тяжелая, она скинула одежду и трусики и лифчик, прижалась к нему всем телом и тоже скоро уснула, набегавшись вечером с укладкой и подготовкой.

В эту ночь Суровину не суждено было выспаться. Когда снова послышался стук в дверь, он почувствовал ненависть. Ни к кому-то конкретно, а просто ненависть. В коридоре случился аншлаг. Из подвала выбежал Виталя, на ходу застегивая рубашку и сказал:

- Меня тоже подняли, сказали дело срочное.

Буран с двое суррогатов привели Ван Гога. Еще когда не понятно было в чем дело, было понятно, что это связано с Ван Гогом. Расовский философ стоял, заведя руки за спину и виновато уставившись в пол.

- Докладывай, - приказал Суровин.

- Суррогат Ван Гог содействовал побегу суррогату Менделя, - по существу и без эмоций доложил Буран.

- Ты подтверждаешь?, - чувствуя, что закипает, спросил Суровин.

- Мендель утром вернется, - не поднимая глаз ответил Ван Гог.

- Ты что несешь!, - прикрикнул Суровин, - где он?!

- На Лесной у женщины Ксюшы, - ответил Ван Гог и дернул плечом.

- В глаза мне смотри!, - приказал Суровин и поймав виноватый взгляд задал напрашивавшийся вопрос: - Зачем он пошел к женщине?

- Заниматься сексом, - сказал Ван Гог и тихо вздохнул.

- Вы не можете. Они же не могут, - промелькнули мысли в голове Суровина и угадав их, Ван Гог ответил: - Он может. Он бракованный суррогат, в нем много человеческого.

Суровин выдохнул, скользнул взглядом по удивленному Гофману и поймал себя на мысли «все беды от баб». Это известная претензия, и он далек от подобного рода упреков, просто одна явилась, когда он хочет спать, другая смоталась в штаты, третья не может понятно сказать, как спасти этот мир, четвертая совратила суррогата, у которого ничего не должно в штанах шевелиться. Простим эту мимолетную злость нашему герою, ибо невыспавшийся человек любого пола сам на себя не похож.

- Откуда ты знаешь, что он вернется?

- Он уже ходил к ней.

- С той же целью?

- Да.

- Еще к кому-нибудь ходил?

- Вроде нет.

- Отвечай точно.

- С его слов только к Ксюше.

- Сколько раз ходил?

- …Больше десяти раз. Я не прикрывал его.

- Ты лгал о его местонахождении, - пояснил Буран.

- Точный адрес знаешь?

- Так точно. Не убиваете его, а. Он хороший. Сумбурный суррогат, но хороший.

- Так, так, так. Думай: у меня сбежавший суррогат среди мирняка. И кончится это может как угодно. Может и врал про Ксюшу, крови свеженькой захотелось, - подумал Суровин и мобильно сложил схему операции. Оёёёой, если до утра не поймаем, это ж надо будет поднимать людей. Побег суррогата! Это – залет! Почти такой же серьезный, как два месяца назад, когда было обнаружено кладбище камней возле Чертова городища и влияние этого места на суррогатов. Тогда Жора продержался сутки и только тогда доложил Серову, а потом были испытания, подтвердившие первые результаты: вблизи этого места суррогаты как будто попадают под влияние купира. Ложбину засыпали гореликом, поставили запрет на приближение для всех: территория закрыта, проект «Раса» устоял. А теперь получается я не досмотрел, и Буран проглядел, как из места постоянного нахождения регулярно пропадает бракованный суррогат. Что-то в голове унылое болото. Проблема решается в один верный выстрел: сейчас тихо-мирно сами решим. О браке даже писать ничего не надо.

- Вы трое поедите с нами, возьмите еще семерых. Лейтенант Гофман с нами, проверь по третьему списку припасы, возьми «Кадет», - и подойдя к дежурному спросил уходил ли лейтенант Щукин.

- Так точно в два сорок отбыл встречать Горна, - доложил дежурный.

На часах десять минут четвертого. Через десять минут они грузились в «Кадет». Ясная летняя ночь с горящими на небе звездами светла, как может быть в принципе светла ночь. Была мысль переодеться в гражданское, но Суровин ее отмел ввиду неясности мотивов сбежавшего суррогата и значит действовать надо оперативно.

- Разрешите сказать, - попросил Ван Гог.

- Ты меня разочаровал. Тебе сейчас о себе надо думать и не болтать лишнего, - предупредил Суровин.

- Готово. Я за руль, - крикнул Гофман и завел мотор. Ворота «Расы» открылись. Щукин вернулся раньше и на ходу Суровин выдернул его себе, и приказал дежурным: пленных по камерам временного содержания, своих – накормить, на сон на второй этаж. Съехав, умники освободили кое-какие помещения, там имеются спальники и парочка диванов. Люди поедут в «Кадете», Ван Гог и Буран загрузились на платформу, остальные бегом. До Лесной два квартала, проветрятся.

- Разрешите сказать, - снова попросил Ван Гог.

- Говори, - разрешил Суровин.

- Недавно, семнадцатого в «Расу» приезжал суррогат Чайка – он больше похож на человека, чем нынешние суррогаты. Я догадался: Львовский изменил протокол, нужны были послушные суррогаты, и он заливал больше камня. Больше!

- И что?, - с вызовом спросил Суровин.

- Мендель не выбирал. Он не виноват, - в спину уходящему к кабине автомобиля сказал Ван Гог и скоро «Кадет» тронулся.

По пути Суровин коротко обрисовал ситуацию присоединившемуся Александру Щукину, после чего он едва заметно приподнял бровь и сказал: - Близость с женщиной для них технически невозможна. Половая система каменеет и срастается с телом. Кто-то что-то недоговаривает?

- Может он по-другому ее радует, есть другие части тела, - предположил Гофман, сворачивая на перекрестке с выключенными на пожизненное светофорами.

- Скоро ситуация прояснится. Цель операции – ликвидация суррогата Менделя.

- Необычный был ссур, на человека похож. Но мы ведь должны, наверное, узнать зачем он сбегал, - сказал Саня.

- Если женщина жива – старался, наш птенец, чем мог, если нет, кровушки свежей захотелось. Разобраться нужно будет до рассвета: вывоз тела, уборка помещения, со службой реагирования я договорюсь, дело в секрет уйдет.

- Так точно, - грустно ответил Щукин.

- Голова болит?, - спросил Гофман, заезжая во двор.

- Есть чутка.

- Вот как ты сейчас работать будешь, снайпер с трясущимися руками. Продолжишь в том же духе, полетишь со службы. С хорошей работы! Это я тебе, как друг говорю. Да, товарищ полковник?

Иван оглянулся на заднее сидение, на Щукина, сидящего с легкой разбитой усталостью проходящего похмелья и сказал: - Лейтенант Щукин – надежный человек и ВЫВОД сделает сам.

- Так точно. Уже сделал, - напрягшись от поворота беседы выдал Щукин и как-то весь подтянулся и собрался.

По пустой дороге ночного города они быстро доехали до нужного дома. Горели уличные фонари, кое-где в окнах встречался свет, но большей частью люди на заслуженном отдыхе досматривают сны. Улица Лесная в Градоуральске – старая. Дома здесь в основном пятиэтажные «брежневки» из белого кирпича. Советские качели и прочие уличные атрибуты благоустройства давно демонтировали, еще до эпидемии поставили новые скамейки и кое-где горки и качели. Жарким летом трава растет быстро, и если за кустарниками еще где-то не успевают следить, то трава исправно подстрижена во всех дворах. «Кадет» остановился на дороге между домами: слева от них три дома торцами, и Лесная семнадцать фасадом. Третий подъезд, третий этаж, на кухне нужной квартиры виден мягкий оранжевый свет ночного светильника.

Снайперы доставали винтовки. Саня сегодня выбрал американскую охотничью «Shadow» сорок пятого калибра, на складе их тридцать две штуки, «огня» на маленькую спец операцию хватит, и Саня с ней пристрелялся. Виталя взял наш надежный «Сумрак», как переходя на шаг к машине подошли первые нагнавшие их суррогаты. Ван Гог спрыгнул с площадки.

- Ох уж эти глаза с детским разочарованием от жизни. Сейчас напридумывает себе вступиться за Менделя, - заметил про себя Суровин и обнаружил, что Ван Гога он предпочел бы оставить при себе живым и целым. Само собой, признавать это даже самому себе не хочется. Не должно быть привязанности к суррогатам.

Обсуждая операцию, они не знали сколько в квартире комнат. Судя по расположению это должна быть двушка: на этой стороне кухня и зал, на той спальня с балконом. То есть побежать Мендель может и там, и здесь и само собой через подъезд. А утро, свежо, Суровин хоть и взбодрился, но не выспался и, само собой, зевнул и поежился, не ожидая, что таким образом откроет одну из величайших тайн мироздания. Так бывает: яблоко упало, зевнул – и нейроны полетели, полетели, заработали.

- Энергия!, - вдруг подскочил Ван Гог и глаза его загорелись жадным огнем, словно он хватался за нужную ниточку, которую давно ждал и искал, - энергия? Энергия. Подождите, минутку, сейчас, - оживился суррогат, прошел вокруг машины и ошарашенно глядя на Суровина выдохнул, - ну, конечно. Как я раньше не понял! Это же элементарно! Энергия. Признаки недосыпа – недостаток энергии, снижение концентрации внимания, нарушение координации движений и постоянно клонит в сон. Простите, ну откуда взялась энергия? В этом уравнении ее не должно быть, - спросил он глядя на своих спутников, как будто они задолжали ему ответ, - теперь по порядку. Что происходит с человеком перед сном – перед сном он чувствует недостаток энергии, потерю энергии, которую необходимо восстановить. Сон затягивает в отличное от бодрости состояние. Сну сложно сопротивляться и невозможно сопротивляться долго. Была даже пытка – человеку не давали спать, но довольно сложно убить этой пыткой, тело само вырубится, сколько его не тряси и не пичкай. Ничего не напоминает?

- Нет, - сказал Саня, потому что Ван Гог смотрел именно на него.

- Отключили из розетки, - предположил Суровин.

- Точно. Но простите, какая энергии? Во сне энергия не вырабатывается, к людям не подводят кабель, не подключают ни к чему, они даже солнцем не «питаются», как растения. Люди получают энергию только из пищи, но можно бесконечно кормить человека, а он будет хотеть спать. Еда не заменит сон. Прикованный к постели человек тоже хочет спать. Допустим, перелом ноги, много не находишься с костылями, а спать все равно хочется. Следовательно, логический вывод – есть иная энергия необходимая человеку, которую он не может получить из пищи. Ну конечно! Всё ясно, теперь всё сложилось: физическое тело – это первая система человека, энергия поступает из пищи. Тело – часть этой планеты, и пища – часть этой планеты. Тело и пища – принадлежат к одной системе энергетического круговорота.

Сигнал расширяющейся вселенной: за одно это ваш беспокойный, жаждущий постоянно расти разум – условно вторая система. Условно, потому эта система не нуждается в энергии, она сама по себе энергия и она дает энергию вам. Вы пришли сюда ночью, потому что мысль о сбежавшем суррогате стимулировала вас к действиям.

- Он нам зубы заговаривает, - тихо выдохнул Виталя.

- Но как!, - с восхищением усмехнулся Суровин.

- Ученые вычислили по косвенным признакам черную материю, по такому признаку как «сон» я вычислил третью систему человека. Эта система восстанавливает энергетический баланс изменяя состояние. Бодрость меняется на сон, - Ван Гог ненадолго замолчал, глядя в пустоту перед собой. В этой пустоте, в открывшейся бездне он что видел, что-то понятное только ему. В его взгляде с умопомрачительной скоростью скакали и подпрыгивали нейроны, - когда тело испытывает голод, человек делает всё возможное, чтобы насытить тело, тоже происходит с третьей системой. Испытывая иной голод, человек засыпает, и это стремление утолить голод столе же мощное, как с пищей, даже более мощное. При некоторых условиях, человек может долгое время не есть, но не спать он не может.

Люди всегда чувствовали наличие у себя иного тела, кроме физического и назвали его душой. Только это не про религию. Посмотрим на религию с учетом теории тройного единства человека – во многих религиях человека создало сверхъестественное существо или существа: один или больше, это нюансы. Главное здесь сверхестественное и абсолютное, или сверхестественное, потому что абсолютное. Научный мир придерживается теории естественного происхождения человека. На мой взгляд когда на один вопрос существуют два диаметрально-противоположных мнения, к тому же оба недоказанные, то либо оба мнения верны, либо оба мнения ошибочны.

- И?, - не удержался Виталя, когда Ван Гог взял паузу.

- Обе теории верны. Нельзя сделать верные выводы о предмете, не имея полных данных о его структуре. Я раньше считал, что сон опровергает теорию эволюции. Серьезно: природа так заботилась о выживании, как только не приспосабливалась, и в то же время сочла возможным ввести перерывы на сон с полной беззащитностью человека. А все просто: природа сон и не создавала, она приняла условия игры. Третья система была изначальной.

Что происходит с человеком во сне. Никто же не помнит, глаза закрыл, провалился. Бывают сны, бывают дежавю. Сейчас объясню. А как же сложно людям просыпаться? Вроде ты зарядился энергией и без нее никак, но некоторые люди вовсе не хотят просыпаться, потому что им во сне лучше. Им лучше в этом особом состоянии, дай им волю они бы большую часть жизни там провели, и я их понимаю. При пробуждении человек не выглядит заряженным энергией, о нет, совсем наоборот. Он словно вынужден вернуться в это тело, которое спало восемь часов, а теперь его нужно активировать утренней зарядкой или кофе.

Я помню своё состояние человеком, это постоянный поиск баланса и мысли, мысли, мысли. Человек – внутриконфликтен, потому что три образующие его системы существенно отличаются по целям и ценностям. В этих условиях ни о каком чувстве вины не может быть речи, а всем доживших до шестидесяти лет в трезвом рассудке и ясном мышлении – выдавать медали и премии, и то ничтожно мало.

- Не согласен. Нельзя снимать с человека ответственность, - коротко вставил Суровин.

- Ну…да, - не хотя согласился Ван Гог, - когда система расшатана вседозволенностью выходит еще хуже, но так как система изначально состоит из разнонаправленных систем она будет стремиться к балансу, никогда его не достигнет, но будет стремиться к изначальному покою в нуле. А так как это невозможно любое ограничение будет восприниматься, как причина дестабилизации. Таковы вводные данные.

Что такое сон? Забытье? Мысли успокаиваются, мысли пропадают, в таком состоянии сигнал расширяющейся вселенной слабо принимается, душа погружается в третью систему, чтобы подпитаться, она сливается с источником и наполняется необходимой ей энергией. Так что же это за источник, спросите вы? Я вижу только один подходящий вариант. Это – время. Люди называют третью систему временем, имея о ней весьма приблизительно представление. Время – абсолют, есть везде и скорее всего было до Большего взрыва. Вероятно, тогда оно существовало в состоянии полного покоя в нуле, когда сила действия была силой противодействия. Когда произошел большой взрыв, в системе времени произошли смещения, образовались неравные участки и промежутки. Живая материя – проект времени, с целью познать дестабилизирующую ее систему.

Да, людям снятся сны и да, сознание, подсознание переваривает информацию за день. Всё это происходит вместе с передачей данных о расширяющейся вселенной в прямом эфире. В тоже же время очень любопытно и показательно такое явление, как дежавю. Оно столь масштабно, столь показательно и совершенно объяснимо моей теорией.

Один видный ученый, например, заявил, что мы ничего не знаем об электричестве и он говорил не о формулах, нет, он говорил, что природа самого явления остается загадкой. И я догадываюсь где копать за ответами. А некоторые физики и математики говорили, что время искажается. Надо чуток сместить фокус и подправить формулировку: время не искажается, оно изначально неоднородно, не равнонаправленное. Оно – Абсолют. Существует в разных направлениях во всех известных и не неизвестных системах координат. По этой причине путешествие во времени невозможно, в том варианте, в каком мы это путешествие представляем: есть причина и следствие. У одного следствия могут быть разные причины, из одной причины возникают разные следствия. Проще говоря: работая со временем вы рискуете попасть в мир иных причинно-следственных связей. Если бы мы, теоретически, изобрели машину времени и крутанули таймер на тридцать пятый год, то там Паблутти мог погибнуть в дтп за несколько лет до тридцать пятого года, его исследования никто не подхватил, но в пятьдесят шестом году появился бы другой доктор. И был бы другой апокалипсис со схожим сценарием.

В состоянии сна душа способна перемещаться во времени, поэтому существуют дежавю. И душу не измерить, потому что она создание времени. В такой форме мы пока не умеем измерять время. Это потрясающе. Являясь абсолютом, только являясь абсолютом можно позволить себе любовь и творчество. Объемность времени – причина нашего постоянного стремления менять состояние, мы знаем скуку, потому что нам сложно находится в одном временном состоянии. Бассейн, алкоголь, вождение авто, дорога, путешествия, любовные страсти, совершенно лишние для размножения, музыка! – сгодится всё, что под рукой для изменения состояния. А способность психики жить прошлым или будущим? Человеческая потребность в изменении состояния доказывает абсолютность времени.

- В тоже время любопытно вспомнить про астрологию, которую назвали лженаукой. В свете новой теории астрологию стоить пересмотреть. Ведь совершенно ясно, что, когда люди были внимательны к себе, к другим, без гаджетов и интернета они более чутко реагировали на схожесть и различия, на судьбу и удачу, они чувствовали это более глубоко и остро. Это будет триумфальное возвращение …

- Стоп!, - приказал Суровин, - давай на этом моменте остановимся. Ты сегодня разгадал тайну сна. На один день достаточно. Молодец. Ну, точнее не разгадал – предложил интересную теорию. Как тут можно пересмотреть астрологию пусть другие (читатели) расскажут, - он подошел к расстроенному суррогату и ободряюще похлопал его по плечу, - ты уникальный суррогат и человек был неординарный, пусть современники этого и не разглядели. Новый Да Винчи. Если ты настаиваешь, я поверю твоему видению и дам Менделю шанс объясниться. Ты поднимешься в квартиру и предложишь добровольно сдаться. Если он побежит, будет ликвидирован.

- Спасибо, - тихо сказал Ван Гог и по глазам видно, что сам он не уверен в благоразумии беглого суррогата и не уверен, что тот воспользуется возможностью.

- Пять минут. Время пошло, - сказал Суровин и включил на часах секундомер.

Саня взял под контроль фасад и правый торец здания, Виталя – заднюю часть дома и левый торец, двое суррогатов по водосточной трубе забрались на крышу, остальные встали по периметру, Буран пошел следом за Ван Гогом и вошел за ним в подъезд. Дверь в подъезд в многоквартирных домах должна быть открытой. Года три назад вышло распоряжение о запрете домофонов – в случае неожиданного появления камней на жилых территориях, люди должны иметь возможность укрыться в подъездах, а внутри на двери должен стоять обычный засов. Камни при желании его обойдут – Москву и Питер за двое суток взяли, засов не удержит, но даст время. Что там со временем? Десять секунд, семь, пять, дверь открылась. Впереди шел Мендель – блудный сын, на лице ноль раскаяния, скорее раздражение, злость и страх, чисто человеческие эмоции. За ним идет Ван Гог и Буран. В таком порядке они шли к Суровину.

- По тонкому льду хожу, - думал полковник, - одиннадцать суррогатов против двух снайперов, - а если б еще тут были суррогаты из бывших наемников, история была бы еще более интересна и еще более непредсказуема.

Мендель встал перед ним, оправил форму и не знал, что сказать. Его привычная смешливость исчезла. Повзрослел.

- Суррогат Мендель, ты покинул «Расу» без разрешения. Можешь объяснить причину?

- Я ошибся, - глухо сказал Мендель, - я думал, отдохну, надоело. Думал, ничего у вас не получится, а я балду с месяцок погоняю и вернусь обратно на завод к братанам. Мне не нравится быть суррогатом, тело это тупое и остальные суррогаты, кроме Ван Гога отмороженные напрочь. Я жить хочу! И дрочить задолбался, всё у меня стоит, когда не стоит, то, как у всех и Ксюху я люблю и она меня любит. А теперь кончайте меня, вы же за этим сюда приехали. Кончайте! Все равно это не жизнь. Не для меня! Понятно. Ван Гог не при чем, я ему угрожал, чтобы он меня прикрывал. Прессовал я его: неуставные отношения.

- Вот балбес!!, - в сердцах подумал Суровин, слабо представляя, как один суррогат может «прессовать» другого, - добавил мне работы на ровном месте, балду ему погонять захотелось, от завода отдохнуть! Проглядели мы его. Для успешного протокола человек должен чуток устать от жизни, от собственного разума, на худой конец пережить стресс и переосмыслить жизнь, тогда протокол действует ожидаемо. Львовский даже предположил, что по окончании программы этот метод в легкой форме можно предложить для лечения психиатрических заболеваний. С другой стороны, когда-то это должно было случиться: когда-то кто-то должен остаться недоволен трансформацией и столкнуться с кризисом идентификации.

- Жить хочешь?, - уточнил Суровин для принятия окончательного решения.

- Очень, - искренне признался Мендель.

- Ты должен был ко мне прийти и рассказать, как есть.

- Простите меня, полковник.

Столько мыслей в один миг обрушилось на Суровина. Они кружились и развивались одна за другой и вселенная видимо в этот момент сделала рывок, это если по Ван Гогу, потому что голова нещадно разрывалась от потока. Он думал, что надо бы протащить Менделя по «Н» протоколу, хорошо бы напугать его, а потом подарить спасение. Как на человека, на него бы это подействовало. Мысли думали о прощении, о создании нового протокола для Менделя. О том, как он прошел осмотр по мужской части, и умники оплошали, подписав разрешение. В один момент послышалась и почувствовалась вибрация чего-то огромного и крутящегося рядом. От этой вибрации его сознание словно распалось на части и снова собралось, распалось и снова собралось. Звук не пугал, не вызывал ужаса, скорее напоминал что-то, что он давно слышал.

- Я все-таки наконец уже свихнулся или кто-то хочет, чтобы Мендель жил?, - подумал Суровин.

Молчание затянулось. И чтобы не дождаться какого-нибудь жалкого вопроса вроде «все в порядке?» и «что происходит?», он сказал: - Ты можешь встречаться с этой женщиной под наблюдением на территории «Расы» в качестве эксперимента для отслеживания возможной остаточной человечности у суррогатов. Сворачиваемся. Возвращаемся. Отбой. Семь два – один ноль.

Суровин сам сел за руль, потому что ему надо было что-то делать руками и приказал суррогатам возвращаться в «Расу» своим ходом. Те, двое на крыше спустились вниз по трубе на этот раз наделав много шума. В окнах загорелся свет. Испуганные жильцы выглядывали и видели только удаляющихся людей в форме. И свет в окне на третьем этаже третьего подъезда тоже загорелся, на балкон вышла босая и в ночнушке, накидывая халат женщина и закричала:

- Оставьте его! Он не виноват!

Машина дала по газам. Втроем они ехали по утреннему городу, солнце разгоралось, улицы готовились к пробуждению, пошел легкий, грибной дождик. Суровин проехал поворот в «Расу». Его спутники молчали. Возле своего бывшего дома, где они когда-то жили с Джеки и Аней он остановился и сказал: - Лейтенант Гофман, у вас двое суток отдыха. На смену двадцать третьего в семь утра.

Виталя и Щукин переглянулись, и первый удивленно сказал: - Хорошо, - неловко вылез из машины, отошел на пару шагов, вернулся и положил винтовку на заднее сидение и уже тогда ушел насовсем.

Суровин приезжал лишь раз забрать вещи, потом сдал ключи. Сейчас здесь, наверное, кто-то живет, греет стены уже другим теплом.

- Виталя вроде доволен. Отдохнет дома, да?, - сказал Саня.

- Да, - коротко ответил Суровин, глядя на окна своего бывшего дома.

- Отдыхать вообще иногда надо. Вы, товарищ полковник, уже два месяца не отдыхали. Лето. На Шарташе домики можно снять, шашлычки, вода, солнце. Красота.

- Я что по-твоему выгляжу уставшим?, - глухо спросил Суровин.

- Да, - коротко ответил Саня и рассмеялся. Не так, как Жора, когда видны гланды и начало желудка, а весело и цепляюще. Обычно он заражался этим легким настроением, когда можно спокойно смахнуть проблему, но не в этот раз и серьезно сказал, заводя мотор:

- Вернемся, займись добычей Горна. В семь Боров подъедет со своими офицерами: они помогут раскидать.

- Будет исполнено. Можно, например, перед этим заехать поджечь американское посольство, - весело предложил Щукин и теперь Суровин сам того не желая поддался и улыбнулся:

- Меня пугает то, что мне нравится ход твоих мыслей. Это терроризм и хулиганство: не будем пугать людей. Не одобряю, - с улыбкой сказал Суровин.