Читать книгу: «Эмиссары. Фермион Марии»

Дизайн обложки Янины Клыга

Иллюстрации на форзацах Елены Вартанян

© Клима А., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

От автора

Дорогой читатель!

Что такое «Эмиссары»?

Роман? Да. Историческая эпопея? Да. О любви ли он? Несомненно. О любви земной, гражданской, братской и божественной… Есть в романе еще Время и Метафизика. Время – тоже герой повествования, а Чудо – часть нашей личности, которую мы вызываем на помощь для борьбы с Судьбой. И что тогда Чудо? Божественный промысел или способность человека верить и побеждать? Или и то и другое?.. Как две стороны одной медали…

«Эмиссары» – необычное, по форме уникальное художественное произведение, в котором сочетаются приемы, обычно не использующиеся в беллетристике. Именно поэтому предисловие кажется уместным и нужным.

Прежде всего, роман состоит из нескольких книг и охватывает значительный период времени: с 1861 года до наших дней, с перерывами между эпохами.

Во-вторых, в романе описываются реальные события и присутствуют как исторические личности, так и вымышленные персонажи, взаимодействующие друг с другом.

Наконец, художественный текст опирается по меньшей мере на 107 источников, демонстрируя переплетение форм и жанров: лирику, анализ, философию, мистику – все грани жизни. Авторское высказывание порой заканчивается цитатой мемуариста. Речь героев состоит из авторского текста и цитат из их же, исторических лиц, воспоминаний, как бы возрождая и оживляя человека, некогда участвовавшего в важных для нашей Родины и мира событиях.

Иными словами, «Эмиссары» – немного волшебный роман: в нем оживают те, кто оставил нам свидетельства, и оживают с собственными, ими изложенными мыслями…

Хочется остановиться на некоторых особенностях подробнее.

Этот роман был бы невозможен без сносок, ведь каждая цитата имеет указание на источник. Сноски подразделяются на четыре вида: с расшифровкой имен определенных исторических лиц (прикреплены к именам соответственно); атрибутивные сноски к цитированию (прикреплены к кавычкам цитат); пояснительные и постраничные – с переводом текста на иностранном языке.

Но не пугайтесь! Я даже советовала бы не отвлекаться на первые два вида сносок: они дают лишь общую, дополнительную информацию об историческом лице или источнике информации. Пояснительные сноски могут оказаться полезными в процессе чтения, но их значительно меньше, и они все приводятся внизу страниц.

В книге также содержатся QR-коды, глубже раскрывающие некоторые важные, интересные темы.

В конце книги прилагается список использованной литературы, который дает дополнительное представление о номенклатуре историографии, базисе содержания, а также служит авторской рекомендацией для самостоятельного изучения читателем приведенных в перечне трудов.

Почему вообще было решено использовать указание источников?..

Действительно, в прошлом беллетристы либо перерабатывали тексты источников в оригинальный авторский текст, либо брали текст в кавычки без указания источников (так или иначе, источники указывались редко и не во всех случаях).

Однако это была пора, когда в жизнь читателей еще не вошел Интернет и необъятное разнообразие «контента», информации и данных, доступных, как говорится, по щелчку.

Современный читатель – читатель пристрастный, искушенный, информационно и технологически подкованный и внимательный к деталям. И следовательно, он может не согласиться с каким-либо авторским суждением, тезисом или информационными данными. Наличие источников позволяет понять, кто автор оригинальной информации, изучить исходный документ подробнее и сделать обоснованные выводы.

Приведу пример. Читатели проявили живой интерес к моей трилогии «Сухой овраг», также основанной на исторических событиях, и отмечали «исторические отсылки и вставки… гигантскую работу мысли и души»¹. Однако были и вопросы к тому, какие материалы использовались… Отчасти эти потребности покрывались за счет QR-кодов с предложенными небольшими статьями, дополнительными сведениями.

Но вопросы такие оправданны и естественны.

Сегодняшний читатель хочет иметь «дорожную карту» исторической книги (пусть это и роман), понимать, каков, образно выражаясь, под ней фундамент, из какого состава изготовлены кирпичи, какова пропорция песка и цемента в адгезиве – не водит ли автор за нос. К тому же читатель прав в своем пристрастии. Ведь нам известны произведения, где присутствуют не одни лишь безобидные фантазии писателя, помещающего историческое лицо в новый (художественный) контекст, но и случаи искажения фактов не в пользу, так сказать, героя. Было бы спокойнее, если бы вымышленные факты служили сохранению доброго имени ушедшего человека, за которого порою некому постоять. Но встречаются и малоприятные выдумки, которых достаточно и без беллетристов. Молва жестока, а мифы устойчивы…

Таким образом, в «Эмиссарах» вопрос кажется решенным, и дорогих любому исследователю педантичных обладателей «Эмиссаров» ждет сюрприз – сотни сносок!

Кроме того, об описываемых событиях мы знаем далеко не все, и далеко не все архивы открыты и доступны; имеется немало лакун, которые заполняются постепенно благодаря неустанному, самоотверженному труду историков, исследователей, биографов и постепенной публикации и оцифровке архивных материалов… Оставляя «следы» в виде сносок, я стремилась облегчить сложный путь подбора материалов – нередко разрозненных, хранящихся в различных фондах, в разных городах и даже странах и континентах.

Разумеется, «Эмиссары» – не монография и не исследовательский проект, но вместе с тем они повлекли значительное штудирование тысяч страниц монографий, мемуаров и прочего, представив в конце концов концентрат в виде художественного воплощения сложного замысла.

В процессе работы становишься то историком и биографом, то искусствоведом и культурологом, то экономистом и политологом, то психологом и метафизиком… Это неизбежно в заданном формате и хронотопе произведения. Именно поэтому ссылки сослужат добрую службу пытливому, консервативному читателю для погружения и изучения и не помешают более либеральному скользить по тексту без «запинок» и оглядки.

К специфике книги стоит отнести также наличие текста на иностранном (чаще французском) языке и редко употребляемые в обиходе термины, например балетные, архитектурные, устаревшие и т. д. Они подробно объясняются в сносках. Текст на иностранном языке дается в переводе.

Это – все по сноскам, и, пожалуй, самое важное.

В дополнение отметим, что в ходе более чем двухгодичной работы над книгой проведено не только исследование многочисленных документов и литературы, но и обследованы почти все физически доступные объекты, упомянутые в книге, включая «живые» и заброшенные церкви, дворцы, усадьбы, дворы, вокзалы, станции и даже клубы, аукционы, места общепита и торговые точки; прослушано 1100 часов онлайн- и очных лекций, в том числе в виде экскурсий; проведено множество консультаций с историками, искусствоведами, авторами книг по исследуемым темам, биографами и специалистами институтов и музеев. Особенно приятным было соприкосновение с фактурой изучаемых объектов искусства, включая балетные и оперные постановки.

Однако, несмотря на документальную основу произведения, его сквозная фабула остается вымышленной. Кажется, что такая многопрофильная проза не поддается жанровому определению. Может ли исторический роман-эпопея быть сентиментальным и остросюжетным? Думаю, читатель найдет там всё.

Но что же стоит за названием «Эмиссары»?

Однажды, в передаче искусствоведа Николая Солодникова, я услышала о книге Евграфа Васильевича Кончина «Эмиссары восемнадцатого года».

Заинтересовало. Что за эмиссары такие? Оказалось, что в официальном советском мандате так именовали тех, кто должен был обеспечить в годы революции и гражданского противостояния сохранность культурных ценностей России.

С этого начались «Эмиссары».

Но… позднее выяснилось, что аналогично называли и наших военных представителей в разных странах.

Много значений, много глубоких смыслов – широко поле. Непростая история. Ухватившись за эту ариаднину нить, выпустить ее из рук стало невозможно.

Она берет начало во времена правления Александра II. Вот и познакомимся получше с этими загадочными эмиссарами. И читатель сам, думаю, рано или поздно ответит себе на вопрос, кто они есть!

Искренне ваша,

Алиса Клима

Когда мы смотрим не на видимое, но на невидимое: ибо видимое временно, а невидимое вечно¹.

Часть 1. Увертюра

Глава 1. Накануне

– Как думаешь, Саша, мама́ знает про роман папа́? – Алеша смотрел на брата, как мальчик, который не понимал смысла того, о чем говорил, но чувствовал что-то неприятное и враждебное в знании, скрываемом ото всех (и прежде всего, от матушки): отец встречался с молодой женщиной за спиной боготворимой и любимой всеми матери.

– Замолчи! – буркнул грузный и высокий для своих шестнадцати лет юноша. – Страдания душки Ма – вот все, что можно думать об этом. Мне нет дела до той женщины!

– Она хороша? – Оля, как нарочно, спросила с азартом, верно чувствуя, что в вопросе адюльтера дядюшки крылось много запретных, а стало быть, любопытных подробностей. Оле было десять лет, но Сашу она не боялась: кто не знал, что за его грозным видом скрывался кроткий нрав? – А? Хороша?

– Оля! – оборвал ее Саша. – Хоть ты, голубчик, запрети всем обсуждать это, – обратился он следом к старшему брату с мольбой, нежностью и одновременно свирепостью, происходившей больше от сломавшегося уже, будто немного простуженного голоса.

Так говорили дети, сидя вокруг большого костра на опушке леса. Николай – старший среди них – отрешенно ворошил костер длинной палкой. Его вытянутое лицо с большими, бледными, слегка опущенными во внешних уголках глазами и узким носом с небольшой горбинкой, казалось всегда немного меланхоличным и вместе с тем спокойным и даже величественным. В нем проступало редкое сочетание хладнокровного интеллекта и добросердечности.

– Поговорим лучше о вашей фотографии в салоне, – Николай лукаво улыбнулся. – С кем решили идти?

Альберт (тоже шестнадцати лет), похожий чем-то на ежа сухопарый юноша, с уже проросшими маленькими усиками, тонкогубый и будто всегда ироничный, покосился на Сашу.

Саша казался раздосадованным, но тихо ответил:

– Папа́ позволил идти в «Светопись» с Володей, Берти и Рома́новским сразу после Рождества. Не желаешь?

– Его мысли теперь все о женитьбе, – ухмыльнулся Альберт. – Хотя зачем в целом жениться, да при том на достойной девушке, если не быть ей затем преданным?

– Я бы не хотела замуж! – снова влезла Оля. – Ведь не смогу раздевать елки, и конфеты станут получать другие дети. А конфеты поважнее!

Саша уставился на пламя. Будто смотрел сквозь него.

Как можно предвидеть свою судьбу даже на час вперед, знать что-то о ней или тем более о судьбе своих детей или внуков?

Разве могла предположить мама́, бросая все прежнее и привычное, родное и любимое ради жизни с папа́, что родит ему много детей и потом будет слышать от «доброжелательных» знакомцев мимоходом и небрежно брошенные намеки на встречи ее супруга с любовницей в комнатах собственного дома.

И вот теперь даже бестолковая кузина, ничего еще не понимающая ни в супружестве, ни в жизни, вольна всуе говорить о постыдном деле уважаемого отца – его увлечении барышней, да еще много моложе его! Это вызывало особенную боль именно за матушку, прекраснее которой не было на свете не то что женщины, но вообще человека.

Как может быть уверен старший брат, что выбор будущей супруги обернется счастьем и что не станет жизнь невыносима на второй же после венчания день? И что при всех его благородстве и светлом уме не удостоится он, обзаведясь детьми и взыскательным положением, ловить потом ничтожные развлечения с ее розовощекой dame compagnon?²

– Я хотел бы знать свою судьбу, – произнес Саша будто невпопад.

Альберт и Николай улыбнулись его наивности.

– Саша всегда был романтиком, – Николай тихо засмеялся, зная, как Саша уже бессильно злился в душе.

– А я свою знаю, – заявила Оля с хвастовством ребенка. – Я стану сестрой милосердия и выйду замуж за самого красивого кавалергарда³.

Мальчики загоготали и на несколько минут затихли.

– Зачем тебе знать судьбу? – Альберт подмигнул Николаю.

Саша казался угрюмым и смешным, похожим на крестьянина, бросившего на опушке дровни, чтобы погреться у барского костра. Но почему-то надевшего будто снятую с чужого плеча подбитую бобром, с коричневым² бобровым же воротником «николаевскую шинель»³.

– Не знаю… На ферме Аполлинария Никифоровна давно говорила, что раньше люди владели тайнами изменения судьбы. Она сказала, что на Святки на Царицыном лугу⁴…

– Саша! – Николай прервал его смехом, впрочем, сочувственным. – Ты милейший из всех родных. Но как можно верить сказкам безграмотных крестьянок?

Саша опустил ресницы. Он любил, даже боготворил брата, но не видел ни в нем, ни тем более в других домочадцах ни малейшего сочувствия его чаяниям. Да и знали ли об оных?..

И эта история с изменой папа́! Какая противная пошлость! Хотелось бежать из дома, затеряться в толпе и стать другим человеком…

– Пора возвращаться, – Николай поднялся.

– Еще денек, и нам дадут много конфет и пряников! – Оля захлопала в ладоши. – Саша, что ты подаришь мама́?

– Я нарисовал ей картину! – воскликнул вперед всех Алеша.

– Саша станцует, – захохотал Альберт, зная, что тот своего тела стеснялся и не любил танцевать.

Молодежь принялась весело тушить костер. Все ждали, что Саша, как самый сильный и могучий среди них, принесет сейчас мокрый валежник и задавит костер одним махом.

Они двинулись через пролесок и вышли на лужайку, за которой на холме виднелся сияющий желтыми окнами во тьме их загородный дом – Гатчинский дворец⁵.

Среди детей трое были родными братьями: Николай (Никс или Никса) – уже совершеннолетний старший сын государя Александра II – будущий император, следовавший за ним Саша и младший из собравшихся братьев одиннадцатилетний Сейчик (так прозвали с рождения похожего на херувима голубоглазого Алешу). Оля – обожаемая племянница государя по брату и сподвижнику Константину Николаевичу – любила проводить время с кузенами и по возможности избегала скромных, тихих девичьих игр и увлечений. Альберта Саксен-Альтенбургского – сына немецкого принца Эдуарда из Саксен-Хильдбургхаузена и родственника Романовых по женам-немкам⁶, пригласила провести зимние праздники в Петербурге добрейшая «душка Ма» – императрица Мария Александровна.

Саша обожал Никсу, пребывая в восхищении от любого слова или дела брата, а Оля и Сейчик обожали Сашу за его непосредственность и доброту ко всем и неумение никого нарочно задеть, осудить или оценить. Альберт, к его чести, будучи возрастом равным с Сашей, но ниже по положению, не показывал в своем отношении с венценосными товарищами никакой разницы, умел шутить с серьезным лицом и нравился всем этим навыком сочетать ироничность с благодушием.

Саша в 1860 году нашел два увлечения: игру на корнет-а-пистоне и фотографию. И особенно хотел ехать в «Светопись» Левицкого⁷ на Невском завтра после службы, но не для того, чтобы позировать, – он как раз ужасался всяким выступлениям, позерству и необходимости в бесконечных осенне-зимних светских раутах танцевать на подростковых⁴ балах, где каждая девочка стремилась подражать дамам beau monde, говорить правильно и казаться привлекательной в свои тринадцать лет, а для того, чтобы до и после сеанса Левицкий позволил смотреть удивительные приспособления: изобретенный им фокусировочный мех и мокроколлоидный способ фотографирования.

«В России церковь мрачно относилась к фотографии. Духовник отца священник Боженов сказал: «Бог создал человека по своему подобию, и никакой аппарат не смеет зафиксировать подобие Бога»⁸. Однако остановить это греховное чудо никто не мог и не желал.

С детьми намеревался ехать родной брат государя, несчастный в браке дядя Низи⁹, над которым, не стесняясь, любили подшучивать Володя (третий по старшинству сын государя) и Оля, несмотря на постоянные укоры помощника воспитателя Саши и Володи Николая Павловича Литвинова¹⁰. Государь поручил дяде Низи и Литвинову везти молодежь с собственным конвоем завтра утром в Петербург и велел оставаться и ждать уже там возвращения из Гатчины остальных.

Государь иногда испытывал подспудное чувство вины перед Сашей и младшими сыновьями за недостаток с его стороны внимания: вся опека с давних пор направлялась на Никсу – наследника и будущего российского императора. Потому он и шел порой на поводу у Саши, в просьбах которого находил ребячество и капризы. В этом его без стеснения убеждал и Литвинов, считавший Сашу для своих лет незрелым и недостаточно воспитанным.

Накануне сочельника, завершавшего Рождественский пост, предстояло много визитов, которые требовали огромных усилий от каждого вовлеченного и сами по себе были целой индустрией и неукоснительной обязанностью всех сторон. Помимо les grands bals⁵, государь, будучи либеральным и все еще молодым мужчиной, находил радость в посещении детских и отроческих праздников, особенно у Шереметевых и Шуваловых, кои по задумкам изобретательных хозяев славились весельем и затейливостью. Рождественский сочельник же повелось встречать в Гатчине еще со времен Николая Павловича.

Многие недолюбливали Гатчину, потому что сюда перевезли постель убитого Павла I, «безобразные портреты которого»¹¹ развесили повсюду в парадных залах второго этажа.

Но это скорее касалось старшего поколения. Дети Гатчину обожали: чудесный парк, просторы и много света давали раздолье для шалостей.

Царская семья занимала левое крыло дворца (со стороны Арсенального каре): Александр II с супругой жили на первом этаже, а великие князья, княжны и старейшие статс-дамы – на втором. «В правом корпусе помещалась свита и служащие; …многочисленные, ежедневно сменяющиеся в Гатчине гости: министры и другие сановники…»¹²

Саша, желая уединиться, прошел к винтовой лестнице в покоях почившего в Бозе дедушки Николая. Он услышал наверху тихие голоса и замер. Голоса эти были знакомы ему и слышаны сотни раз. Один из них принадлежал папа́, а другой – княжне Долгорукой¹³, фрейлине мама́.

Саша вспыхнул.

– Tu iras assurément à Elaghine, – настойчиво шептал государь. – Marie ne sera pas là et nous pourrons passer encore un peu de temps ensemble après mon passage chez les Cheremetieff⁶.

– Я страшно скучала весь вечер, – ответила любовница, и над лестницей наступила тишина, которая в подобной ситуации могла означать лишь возникшую ласку.

Саша повернул обратно и, стремительно пройдя через всю длинную гостиную Арсенала, заполненную семьей и окружением, не обращая внимания даже на призыв мама́, а, может, в особенности на ее призыв, не смея взглянуть ей в лицо, поднялся по мраморной лестнице Арсенального каре в апартаменты, определенные для него и Володи в «квартирах» дворца.

Там он рухнул на кушетку и растер лицо. Сердце стучало от стыда за отца и боли за матушку. Сложнее всего давалось понять папа́ и примирить любовь к нему и обиду за такое гадкое отношение к матушке, ее унижение этими ничтожными связями, продиктованными неуемной отцовской похотью и страстью к женщинам; объяснить себе непонимание отцом всего ужаса по отношению к семье своего блудливого нрава – при всех его доброте, уме и честности в делах государственных, которые, напротив, вызывали гордость.

«Как хорошо было бы родиться в другой семье, – подумал Саша со всей страстностью. – И хорошо еще и потому, что все эти узкие обязанности положения мгновенно бы утратились в пользу свободы жить собственной желанной судьбою».

Участь в семье год от года казалась все тягостнее. Он не любил охоту, не любил строй, балы и войну, не любил политику и не выказывал терпения в учебе. Особенно балы, охота, строй и война виделись столь же невыносимыми, сколь и в их мире неизбежными.

Саша слыхал дворцовые притчи. Что и двоюродный дедушка Александр I, и родной дедушка Николай I – оба не вынесли груза этой роли правителей самой большой страны в мире, чьи границы требовалось беспрестанно охранять, а часто и расширять силою штыка, и что непереносимость этого груза и стала истинной причиной их преждевременной смерти.

Из придворных сплетен следовало, что Александр I, мол, настолько страстно грезил отречением, что его матушка Мария Федоровна в сердцах записала в дневнике разговор с сыном, который будто бы сказал: «Как я буду радоваться, когда увижу вас проезжающих мимо меня, и я в толпе буду кричать вам «ура!», размахивая своей шапкой»¹⁴.

Александру I исполнилось двадцать четыре года, когда он взошел на трон вслед за убитым Павлом I «в окружении льстецов, женщин и интриг, но у него хватило сил на то, чтобы всегда оставаться человечным и благожелательным. Вначале он был привержен либеральным и конституционным идеям; направляя ими принципы управления, он искал изменений, полагая, что находил улучшения. Он предавался любви. Ему нравилась политика, но она не стала для него главным занятием. Он позволил вовлечь себя в войны и завоевания, хотя всячески стремился их избежать. Он искал славы и оваций либеральной Европы. Он даровал конституции Польше и завоеванной Финляндии, раздражая свой собственный народ и сея зерна оппозиции и недовольства у своих подданных. Затем он вернулся к принципам деспотизма, гипертрофированной религиозности, сектантским взглядам, мистицизму.

Недовольный настоящим, не уверенный в будущем, строгий к самому себе, он стал несчастливым, потерял вкус к жизни и к своему могуществу. Он умер в скорби о потерянных иллюзиях и в предвидении будущих бедствий»¹⁵.

Какие же русские цари не умирали «в скорби о потерянных иллюзиях и в предвидении будущих бедствий»? Лишь те, что покинули мир внезапно или не по своей воле. Прочие же скорбели, так и не решившись предпринять что-либо радикальное для предотвращения «бедствий»…

Дворцовые «знатоки» шептались, когда папа́ начал продвигать преобразования, что государь взваливает на себя непосильную и неблагодарную ношу реформатора в России и что даже его сильный и самодержавный отец Николай Павлович не вынес ярма власти и намеренно застудился под конец, делая в лютый мороз несколько подряд смотров в Манеже¹⁶, без шинели, будучи уже больным инфлюэнцей, дабы умереть и покончить со страданиями. И что он решил так не только и не столько из-за неудач армии под Севастополем и Евпаторией, а оттого, что эта судьба самодержца изначально тяготила и не переставала его тяготить все правление.

На следующий после вынужденного принятия присяги день, 14 декабря, Николай Павлович написал сестре: «Молись за меня Богу… Пожалей несчастного брата – жертву воли Божьей и двух своих братьев»¹⁷.

Посему напрасно, по мнению некоторых приближенных, включая фрейлину Тютчеву¹⁸, сестра дедушки великая княжна Мария Павловна обвинила лейб-медика и тайного советника императора Мартына Мартыновича Мандта в отравлении монарха, руководствуясь тем, что тот якобы шел на поправку в момент начала агонии и что затем запретил вскрытие¹⁹. Альковные аналитики молодого поколения считали, что если Николая Павловича и отравили, то с собственного согласия, и именно поэтому вскрытие он запретил.

Саша доверял размышлениям Анны Федоровны. Она казалась самым умным, образованным и честным человеком среди всех фрейлин недавно ушедшей из жизни бабушки Александры Федоровны. Не потому ли некоторые «прихлебатели» Тютчеву презирали?

Хотя поэт Федор Тютчев похлопотал за место для дочери, Тютчеву, «как девушку благоразумную, серьезную и не особенно красивую»²⁰, в свою свиту выбрала мама́, причем исключительно по письмам к Карамзину, увидев в них состоятельное «литературное развитие»²¹.

Теперь с конца пятидесятых Анна Федоровна служила гувернанткой при «маленьких»: Даки, Геге и Пице⁷.

Саша любил беседы с Тютчевой – сердечной, искренней и наблюдательной девушкой в этом сонме лицемерных, истеричных, ловких дам. Именно она всерьез задумалась о более глубоких причинах скоропостижного ухода из жизни дедушки Николая, помимо тех пустяковых, что муссировали прочие царедворцы и члены семьи:

«В короткий срок полутора лет несчастный император увидел, как под ним рушились подмостки того иллюзорного величия, на которые он воображал, что поднял Россию. И тем не менее именно среди кризиса последней катастрофы блестяще выявилось истинное величие этого человека. Он ошибался, но ошибался честно, и, когда был вынужден признать свою ошибку и пагубные последствия ее для России, которую он любил выше всего, его сердце разбилось, и он умер»²².

Но принял смерть с величайшим спокойствием и достоинством, нередко повторяя при верном Бенкендорфе²³: «Меня охраняет сам Господь, если я больше не буду нужен России, он меня призовет»²⁴.

Ведь дедушка изначально не только не желал правления, но и уговаривал всячески старшего брата Константина Павловича не отрекаться и принять власть.

Когда Александр I (за два года до внезапной и таинственной смерти в Таганроге) подписал секретный Манифест, согласно которому обнародовалось отречение от трона Константина и назначение Николая Павловича наследником, тот, редко писавший в дневнике, на сей раз не удержался и записал: «Государь уехал, но мы с женой остались в положении, которое уподобить могу только тому ощущению, которое, полагаю, поразит человека, идущего спокойно по приятной дороге, усеянной цветами и с которой всюду открываются приятнейшие виды, когда вдруг разверзается под ногами пропасть, в которую непреодолимая сила ввергает его, не давая отступить или воротиться. Вот совершенное изображение нашего ужасного положения»²⁵.

А что же Константин Павлович, о котором мечтала всесильная гвардия, руками, ногами и шарфами которой совершались все предыдущие перевороты?

Гвардия требовала на трон Константина, ибо присвоила ему способности в либеральных начатках. Наполеоновские войны заставили историю громко кричать о необходимости реформ в России. Уже созрел заговор, который кончился восстанием декабристов на Сенатской площади. Сам Николай Павлович умолял брата взять трон и даже приказал гвардии присягнуть Константину, только узнав о смерти Александра в Таганроге.

Но Константин сбежал! Умчал в Варшаву, и никакие уговоры и письма, мольбы матери не заставили его ногу ступить в Петербург. Отказался возвращаться, даже чтобы прилюдно отречься, – так страшился, что его уговорят стать царем²⁶.

И дедушка Николай принял ношу, в тот же день вынужденный принять и вызов бунтовщиков. В день 13 декабря, когда Николай Павлович присягнул, ему принесли и конверт с сообщением о заговоре гвардейцев. И уже 14 декабря началось.

Тот день никто из взрослых членов семьи Романовых позабыть не смог. Страшная ночь навсегда отметила прекрасное лицо Александры Федоровны нервным тиком²⁷, с годами затихшим, но никогда полностью не излеченным, проявлявшимся особенно в минуты волнения. «Нервные конвульсии безобразили черты ее лица, заставляя иногда даже трясти головой»²⁸.

Спустя много лет, 14 июля 1839 года в день свадьбы ее дочери и внука Наполеона Бонапарта по Жозефине Богарне припадки Александры Федоровны повергли маркиза де Кюстина (колесившего в то время по России) в сострадание: тот принял конвульсии за признак чрезмерного волнения и усталости императрицы.

Не забыл тот день и маленький еще наследник – теперешний император Александр II.

И если почти всех предков постигла неожиданная судьба лишиться власти без согласия на то или, наоборот, принять под ответственность Россию, не желая того, то и над ним – Сашей – по злому стечению обстоятельств тоже могла посмеяться судьба.

Но Саше нравились красота и простота. И в самой простоте он находил красоту. «Все, что выходило из его ума, из его души – было просто, ясно и чисто. Можно, конечно, говорить, что это есть свойство детской души; что и для детей все представляется ясно, просто и чисто, и все, что не ясно, и не просто – им недоступно»²⁹.

Но дело было не в уме, ибо ум как рассудительность не обладает чувствительностью, необходимой для созерцания и созидания красоты и добра. Ум Саши произрастал из сердца: то есть был лишен гордыни, но наделен состраданием.

Он любил природу, любил рисовать и смотреть на рисующих художников, любил музыку и мог слушать ее долго и терпеливо, блуждая в слоях недоступной сознанию реальности. Его любимым поэтом за страсть и печаль стал Лермонтов.

Саша хотел созерцать жизнь глазами обычного человека. Это желание все чаще посещало его теперь именно потому, что все придворное представлялось тягостным и душным само по себе, а измены папа́ толкали чуть ли не бежать инкогнито в никуда. Если б то стало возможно, сколько всего грустного не случилось бы с ним при дворе.

Да и кому бы навредило?

Он не был любимым сыном в семье: отец занимался наследником, с младенчества готовил того к правлению Россией, а Саша оставался «резервом» у императорского трона; мать обожала, боготворила Никсу, все менее удостаивая лаской остальных детей. А Саша являлся тяжелой тенью брата.

И это складывалось хорошо и правильно, потому что Никс был создан для того, что вызывало лишь апатию у него, у Саши. Кроме того, за ним следовали и Владимир, и Сейчик, и Серж, и Паша! Никто бы не заметил его исчезновения из венценосной конструкции. «Папа́ позаботился о запасных…» – как метко пошутил как-то Берти.

Но позаботился в значительной мере лишь количественно. Что же до качественного воспитания и образования «резерва» русского трона, тут дело обстояло, по мнению (уже разжалованного) главного воспитателя великих князей Зиновьева³⁰ и придворного историка Татищева^31, непростительно кисло.

Зиновьева, назначенного на руководство образованием великих князей с их малых лет (по мере взросления последних), отодвинули в сторону влиятельный и умный граф Строганов³², определенный главным наставником при Никсе, и честолюбивый Гримм³³, занимавшийся Сашей, Володей и Алешей. И если первый представлял собою незаурядного русского мыслителя и государственного деятеля, то второй оставался при детях лишь благодаря протекции Александры Федоровны и влиянию Гримма на мнительную Марию Александровну.

Положение Гримм снискал еще при Командуре³⁴. Государь же, некогда имея в собственных наставниках блестящего Жуковского, не нашел ничего лучше, чем вызволить вернувшегося в Дрезден Гримма для приставления его к «младшим».

Саша и Володя росли подвижными, любознательными и веселыми детьми. И обстоятельства поистине сложились не в их пользу не только потому, что сам Гримм и все до единого преподаватели основных дисциплин оказались иностранцами, но потому, что относились к своей работе те сухо и формально, постепенно убивая у мальчиков жажду к знаниям и усердие.

Сменивший после смерти императрицы-матери немца Гримма Перовский³⁵ улучшил ситуацию с обучением и воспитанием Саши и Володи, но не столь качественно, сколь требовалось. Да и время было упущено. Саше исполнилось четырнадцать.

Этой замене предшествовали конфликт и душевная драма, в которой Зиновьев проявил смелость и искренность, если не сказать любовь.

Отодвинутый Гриммом от воспитания Саши и Володи, Зиновьев в совершенном уже отчаянии решился отправить императрице полное претензий и горечи смелое письмо, в котором открыто высказался, что все силы родителей направлены на Никсу: «Прочие Ваши дети остались в пренебрежении. Преподаватели без наблюдения за ними, без поощрения становились все более и более равнодушными к своим обязанностям; дети – менее чем когда-либо усердными к труду, на что я счел долгом неоднократно обращать Ваше внимание ‹…› Неужели Ваши два сына – Александр и Владимир – должны одни страдать от этого несчастного стечения обстоятельств? Они еще настолько молоды, что успеют наверстать потерянное время, если искусная, твердая, опытная в деле воспитания рука – а последнее условие, по мнению моему, необходимо в хорошем инспекторе классов – умело возьмет бразды их ученья и заставит их трудиться»³⁶.

Но Мария Александровна письмо проигнорировала, чувствуя к Зиновьеву неприязнь, порожденную наветами Гримма.

Тем временем Зиновьев подал императору прошение об отставке, снабдив его подробными объяснениями. При встрече государь заплакал и поначалу воспротивился прошению. Приставил к Гримму Строганова, который, несмотря на заискивания немца, полностью подтвердил опасения Зиновьева.

В итоге достигли компромисса: государь согласился с отставкой Зиновьева, чтобы удовлетворить супругу, а та согласилась на отправку Гримма от детей.

Сашу и Володю, ничего не знавших об интригах взрослых, известие об уходе Зиновьева (о чем им сообщил другой военный преподаватель Казнаков) ошарашило и страшно огорчило.

«Отчего это? – восклицали они, обращаясь к Казнакову. – Мы этого не хотим! Мы вас любим! Мы не хотим с вами расставаться!» Этот взрыв отчаяния еще более усилился после того, как Казнаков объяснил, что и он, и Гогель уходят вместе с Зиновьевым, а когда Гогель пошел в комнату, чтобы сменить Казнакова на дежурстве, Александр Александрович, громко рыдая, бросился ему на шею.

В глубоком горе и с глазами, опухшими от слез, нашел обоих великих князей протоиерей Рождественский, пришедший дать им урок Закона Божия. На вопрос его, что случилось, Александр Александрович ответил: «Николай Васильевич нас оставляет. Как же нам не плакать? Ведь мы себя без него не помним!» В этот печальный день великие князья отказывались от всякой прогулки, от всякого удовольствия и, как ни старались, не могли скрыть следов пролитых слез, когда в обычные часы ходили к родителям. Их глубокое, безутешное горе от потери любимого наставника растрогало саму императрицу. Приближенные ее говорили, что видели, как в этот вечер она сидела, низко склонив голову над рукоделием, и как на него падала слеза за слезой³⁷.

Тем не менее, растроганная мать оказалась в своем решении тверда. «В Николин день³⁸ состоялся Высочайший приказ об увольнении генералов Зиновьева, Гогеля и Казнакова от должности состоящих при наследнике и великих князьях Александре и Владимире Александровичах, а Зиновьева и от заведования Конторою Августейших детей»³⁹.

Прощание с детьми, которое, впрочем, произошло не единожды, обернулось трогательным и теплым. Саша и Володя снова плакали и обнимались со стариком.

«От государя Зиновьев отправился к императрице, она в смущении просила его на нее не сердиться. Зиновьев отвечал, что ни на кого никогда не сердится, потому что он иначе не мог бы с спокойной совестью читать «Отче наш»⁴⁰. Зиновьев не преминул уверить государыню, что не обмолвился ни словом великим князьям о том, что причиной его ухода стала, в сущности, она – их мать…

Так в жизнь Саши и Володи пришли новые люди во главе с Перовским.

«В помощники себе Перовский избрал двух артиллерийских офицеров: полковника барона Валлена и поручика Литвинова. Но Валлен по расстроенному здоровью должен был вскоре оставить эту должность и заменен в ней моряком – капитаном 2-го ранга Боком, назначенным состоять при великом князе Владимире, тогда как Литвинов состоял ближе к великому князю Александру»⁴¹.

Теперь Саше уже было почти семнадцать. И теперь уже Перовский сетовал на юношу, оставленного родителями на попечение негодных новых наставников весьма длительное время, в течение которого Саша не продвинулся в образовании и воспитании, но все равно рос «чутким и внимательным юношей»⁴².

Перовский сообщал о своем недовольстве государю в самых прямолинейных выражениях, ссылаясь на жалобы преподавателей и Литвинова:

– Александр Александрович учился нехорошо, а главное, несообразно своему возрасту, – говорил он после очередного провала, – и это у него происходит не от лени, а от этого несчастного непонимания состояния, в котором он находится, от совершенно детского взгляда на самого себя, на свою будущность, на все, что его окружает⁴³.

Какой чудовищной насмешкой судьбы обернутся эти слова генерала: менее чем через двадцать лет его внучатая племянница Сонечка Перовская будет караулить государя у Екатерининского канала, где его настигнет смерть, а его теперешний подопечный отдаст приказ ее повесить…

Однако Перовский неверно воспринимал своего воспитанника, чье «чуткое, отзывчивое сердце»⁴⁴ искало отклика на подлинные его запросы. Прежде всего в виде признания, ласки и человеческого общения, коего преподаватели совершенно не давали, а родители давали все реже. Саша хотел любви.

«Едва ли не главною причиной глубокого разлада между великим князем Александром и его наставниками и преподавателями было совершенно ускользавшее от внимания воспитателя графа Перовского полное отсутствие в его образовании живительной национальной струи.

‹…›

Из всех прочих учителей ‹…› ни один, за исключением законоучителя Рождественского, не носил русского имени. Столь живая в царственном юноше любовь к Отечеству и ко всему родному, русскому, не находила во всех этих лицах никакого отклика. Они не умели, не могли возбудить в чуткой душе его тот пытливый дух, который животворит и оплодотворяет приобретаемые знания. Мало того: в них русский царевич не находил ни малейшего удовлетворения собственным стремлениям, предпочтениям, вкусам. Запросы его впечатлительного ума оставлялись ими без ответа»⁴⁵.

Перовский не находил ничего лучше, чем предлагать государю отменить для Саши уроки фортепиано и музыки, ввиду того, что тот в них не преуспевал и, по всей вероятности, музыку не любил.

Но как прискорбно было такое предположить! Вместо того, чтобы идти навстречу устремлениям Саши, который музыку страстно любил, но не находил в уроках радости. Зато сам освоил корнет-а-пистон и затем великолепно на нем играл⁴⁶.

Перовский и, что самое грустное, родители находили самое простое неудачам Саши объяснение – лень, либо «несчастное непонимание состояния, в котором он находится». Знали бы, насколько это состояние он понимал!

Но зато всего того, чего Саша не мог снискать во взрослых, «он в изобилии обретал в старшем, нежно любимом брате. Соединяла его с ним и тесная дружба с первых детских лет, и общие им равно дорогие основные начала их миросозерцания. Оба они горели одинаковою любовью и к русской народности, и к русской старине; и в бесконечных задушевных беседах с глазу на глаз цесаревич передавал дорогому своему Саше все, что сам воспринял из богатой сокровищницы своего воспитания, от лучших русских умов, от светил отечественной науки. Они готовили его к тому, чтобы со временем с честью занимать Русский Престол, а он, как бы в предвидении никому неведомого будущего, насаждал в душе брата семена правды и добра, так пышно расцветшие в собственной душе его.

Когда только могли, братья были неразлучны. По воскресеньям Александр Александрович рано утром приходил пить чай к наследнику. После завтрака оба вместе ездили кататься на коньках в Таврическом саду. Иногда старший брат побуждал застенчивого и довольно необщительного младшего вместе с ним вращаться в дамском обществе.

Так, однажды завез он его к невестке своего попечителя графине Строгановой. «Не знаю, доволен ли был Александр Александрович тем, что его заставили делать визиты, – писал об этом случае полковник Рихтер⁴⁷ государю. – Предвидя возражения с его стороны, Николай Александрович не предупредил его о сюрпризе, который ему готовился, а только у подъезда дома Строгановых объявил, что он собирается представить Александра Александровича графине. Возражать было поздно; Александр Александрович храбро вошел, faisant bonne mine à mauvais jeu⁸»⁴⁸.

Саша вздохнул, поднялся с кушетки и подошел к старинному елисаветинскому зеркалу. Он тоскливо смотрел на свое отражение, скованный гнетущей действительностью. Как жаль, что в их мире не было возможно настоящее чудо, волшебство…

– Мопся⁹, скорее в гостиную! – прокричал Володя, ворвавшись вихрем в комнату. – Мама́ приказала ужинать и ложиться спать. Завтра выезжаем рано! – И тут же умчался обратно вниз.

Выезжать следовало в любом случае: завтра наступал Рождественский сочельник, а двадцать пятого декабря, в Рождество отмечался праздник «Воспоминания избавления Церкви и державы Российския от нашествия французов и с ними двадесяти язык»⁴⁹.

В Зимнем дворце по этому поводу проходил Рождественский парад, на который приглашались военные, имеющие серебряную медаль за кампанию 1812 года либо медаль за взятие Парижа. Парад проходил в Военной галерее и состоял из нескольких церемоний: grand défilé¹⁰, литургии в Большой церкви Зимнего дворца, богослужения в Военной галерее и возвращения во внутренние апартаменты, сочетая, таким образом, религиозные и военные начала. Парад представлял этим уникальное зрелище: Рождественское шествие под военную музыку ветеранов Отечественной войны 1812–1814 годов с участием сводных команд от всех гвардейских полков, а впоследствии – и заслуженных ветеранов других военных кампаний.

До Крещения давно запланировали несметное количество визитов, выходов в театры и на балы, именины, разводы, прогулки и катание в Таврическом саду под присмотром Литвинова. Обеды, чаепития и всенощные с семьей, как и уроки, составляли дела обыденные. Вставали великие князья, за редким исключением, ежедневно не позднее семи утра.

Пришло время готовить подарки к Рождеству и Новому году. В семье не было принято дарить на Рождество дорогие подарки. Самыми ценными считались те, что созданы собственноручно.

Глава 2. Мари

В доме Апраксиных на Литейном не летали под потолком разве что престарелая графиня Лядова – подруга семьи и фрейлина Е. И. В., и пьяный ямщик графа Ивана Александровича Апраксина Захар, дремавший на черной лестнице.

У Апраксиных с конца октября гостили дальние московские родственники его жены Евдокии Николаевны – в девичестве Небольсиной, дочери предводителя московского дворянства, одного из богатейших сенаторов Москвы.

Еще по осени, по первому снегу, караваны повозок начинали стекаться из уездов в Петербург и Москву для участия в самом любимом развлечении знати России – балах.

Как и многие дворяне, граф Федор Ильич Стрельцов мечтал попасть на «ярмарку» лучших женихов и решить важное дело для семьи, осчастливленной пятью детьми, из которых пришла пора пристраивать восемнадцатилетнюю Ксению, но и завязывать узелки, как говорила старуха Лядова, на идущего вслед за ней Константина семнадцати лет и, хоть еще и совсем юную, но обещающую несговорчивый нрав, Мари.

Федор Ильич ежегодно тратился на приемы и благотворительность, потому как имел мягкое сердце и (в чем была уверена его жена Анна Андреевна), как и граф Апраксин, не умел не тратиться. И все откладывал дела семьи на потом.

В сентябре Анна Андреевна решилась и написала Апраксиной письмо с просьбой принять их в Петербурге и содействовать устройству жизни старших детей. Если «Москва славилась невестами, как Вязьма пряниками»⁵⁰, то Петербург славился женихами, как Волга осетрами.

Апраксины незамедлительно выразили радость, так как имели репутацию людей расточительных и гостеприимных. Да и сами имели двух дочерей Машу и Дуню, которым уже тоже минуло восемнадцать и четырнадцать соответственно, и сочувствовали заботам Стрельцовых.

Лядова и Апраксина похлопотали и вскоре обрадовали семейство Стрельцовых, что пора готовиться к выезду: их пригласят на Рождественский бал к Шереметевым, где будет государь; а младшим детям после Нового года посчастливится попасть на подростковый бал к Шуваловым, куда, не исключено, также может заехать сам государь, любивший веселые и непринужденные праздники и маскарады Шуваловых в прелестном дворце Нарышкиных на углу Фонтанки и Итальянской улицы. Балы, отмеченные государевым визитом, получали высший статус. Там собирались самые заманчивые женихи и невесты.

Анна Андреевна всецело доверилась Лядовой и Апраксиным, ибо (в отличие от Москвы) в Петербурге приглашения доставлялись нарочно, а не требовали визитов. А бумага действовала умиротворяюще на беднеющего из года в год Федора Ильича. Все ж какая-никакая, а гарантия.

Еще в том году он заложил мызу на Псковщине и снарядил обоз в Петербург. Денег на это хватало, а все прочее было непонятно на что промотано. Анна Андреевна теперь уже не терзалась из-за возможной потери имения, потому как либеральные деяния государя ставили под сомнение возможность получать прежние доходы с наделов. Реформы не разлучали помещиков и крестьян окончательно, но подвели черту под давно начавшей разлагаться старой усадебной жизнью.

Весь ноябрь и даже часть октября шли приемы и приготовления к важным выходам в свет столицы: шились наряды, тратились средства, а младшие дети получали много радостей от казусов, новых знакомств, прогулок и визитов к забавным петербургским снобам.

Шитье дамского гардероба составляло чуть ли не главную часть издержек, так как в моду вошли кринолины, и на юбки уходили несметные сажени ткани.

Няня Мари, Алевтина, в которой набожность, как в любом русском человеке, уживалась с суеверием, нашептала Анне Андреевне вскоре после приезда к Апраксиным, что в Петербурге можно гораздо дешевле закупаться на Фоминой неделе.

Но она начиналась после Пасхи!

И графиня Апраксина с Анной Андреевной и Лядовой ездили и в «Лионские ткани», и в шляпный бутик Madame Louise на Невском, и в «Английский магазин» на углу того же Невского и бывшей Малой Миллионной⁵¹, который не переставал «доставлять почтеннейшей публике «самые лучшие и модные товары за сходную цену»⁵².

«Все, что рассеяно во множестве разнородных магазинов и лавок, все изделия различных фабрик и промышленности, находятся здесь в лучшем виде, лучшей доброты. От драгоценных камней до простой глины, от платины до железа, от бархату до простой байки, от шелковых материй до ситцу, все постепенности богатства, искусства и промышленности»⁵³ можно было найти у Кохуна «в разнообразных видах и превращениях»⁵⁴.

Апраксина считала обязательным условием приобщение к Петербургу «московских провинциалов» через эти приятные в ее разумении траты: надо понимать – сам покойный государь Николай I покупал у Кохуна рождественские подарки для своей семьи. Тут заказывали материалы для балетных постановок великого Мариу́са Петипа́!⁵⁵

Анна Андреевна, вздыхая, расставалась с деньгами, так как в ее уме «сходная цена» никак не сходилась ни с падающими доходами, ни с возрастающими долгами семьи, но платила с хрупкой улыбкой на бледном лице в надежде помочь этими тратами устроить жизнь детям.

Передвижение по зимнему Петербургу оказалось куда приятнее, чем по осеннему, невзирая на внезапные порывы северного ветра: на улицах более не мешала чавкающая, вязкая грязь, перемешанная с навозом, и при всей неровности мощеных путей перекатываться по их волнам в санях ощущалось куда приятнее тряски в теплое время.

Графиня Апраксина повезла подругу и к ювелиру, чьи работы находила интересными, хоть и необычными.

Это оказался небольшой магазин с мастерской на Большой Морской, 12, открытый малоизвестным купцом второй гильдии, лифляндцем Густавом Фаберже. В лавке их встретил худощавый подросток – сын купца Карл. Густав любезно принял дам и попросил «Карлушу», как он называл его на русский манер, предъявить гостьям новинки.

– Они, конечно, не могут соперничать с Болиным⁵⁶, – шепнула Апраксина, – но весьма недурно исполняют безделицы.

Пятнадцатилетний Карл показал им не только новые украшения и аксессуары, но и собственное первое изобретение – маленькую золотую курочку. Курочка при нажатии на хвостик открывалась, а внутри пряталась рубиновая подвеска в форме яйца.

– Что за прелесть, – умилилась графиня Апраксина. – Надо непременно заказать такие к Пасхе для моих filles¹¹.

– Да, – рассматривала курочку Анна Андреевна. – Правда, прелесть. Вы делаете такие на заказ?

Мастер Густав улыбался доброй и нежной улыбкой:

– Карлу еще предстоит многому научиться, но для вас мы готовы сделать подобный заказ с приятным дисконтом.

Женщины удалились, купив в итоге костяную⁵⁷ табакерку для графа Апраксина и новые carnets de bal¹² для Ксении и Мари, – подарок Апраксиной. У Анны Андреевны не имелось средств на все столичные изыски: предстояло оплачивать модисток для себя и дочерей. После Фаберже подались домой.

Теперь в доме шли последние приготовления к подростковому балу у Шуваловых. Завтра отмечали Рождественский сочельник, а бал назначили на третье января, в святочную неделю. Время выбрали самое выгодное: новогодняя шумиха немного уляжется, а сочельник Крещенский – только пятого января.

На обед заехала дальняя родственница графа Апраксина княгиня Елена Михайловна Инсарова в «переходных» (словами Лядовой) летах, которой самой было уже семьдесят на лице и восемьдесят – на шее. Сорокалетняя Елена Михайловна приехала с визитом с сыном Павлом и дочерью Натали. Их отправили к детям Апраксиных и Стрельцовых в детские покои, чтобы немного посплетничать до обеда.

– Давеча на именинах у Перовского было море цветов, – докладывала высокая, с сытными плечами Елена Михайловна, раскидывая небрежно и вместе с тем умело фалды и воланы юбки. – Самый роскошный букет цвета «Бедер испуганной нимфы»⁵⁸ от «Марселя», конечно, прислал сам государь.

– Там заказывают цветы и для княжны Долгорукой, не так ли? – немного язвительно проронила Лядова.

– Графиня, вы не снисходительны к чужим слабостям, – засмеялась кокетливо Елена Михайловна.

– К чему? – махнула сухой рукой Лядова. – Я и к своим никогда не была!

– Перовские сделали весьма постный стол. А как прелестна юная Ирэн Берг! Уже девушка… Сам Перовский много раз подчеркнул, что благоденствует в воздержании. При этом постоянно выходил куда-то и возвращался каждый раз все более румяным и благодушным. А уж к вечеру стал вконец цвета кармина и добрым и неожиданно пожаловал фон Бергу пять отменных борзых и двух меделянок!

Женщины посмеялись и согласованно прильнули к чашечкам.

– А как возмужал и как прекрасен великий князь, – продолжала княгиня Елена.

– Который из них? – вежливо спросила Апраксина, подливая Инсаровой чаю.

– Ах, конечно, Николай Александрович! – всплеснула руками Елена Михайловна. – Юный Александр Александрович ne daigne pas être courtois¹³ и может выйти, не дослушав собеседника. Мари Мещерская – себе на уме, хоть и прикидывается елейной незабудкой: вздумала влюбить в себя царственного медведя. А он, кажется, к ней неравнодушен. Однако так неуклюже оказывает невинные знаки внимания. Это не пустые пересуды! – добавила княгиня ревностно, словно кто-то подозревал ее в наветах. – Все это доподлинно видел и слышал Шереметев⁵⁹. Но, несомненно, Александр Александрович – любимец собак, детей и пожилых дам.

Женщины снова негромко засмеялись (смеялась и Лядова, пожилой себя не считавшая) и взялись было за чашки, как дверь в гостиную резко распахнулась, и в комнату вбежала рослая курчавая темноволосая девочка.

– Мама́! – она ринулась к Анне Андреевне. – Мама́! Привезли платья!

Княгиня Елена чуть не расплескала чай на свою драпированную юбку.

– Мари, ну как же так можно?! Ты не поздоровалась с княгиней… Это – моя средняя – Маша…

Лядова заговорщически подмигнула Мари. Мари сделала стремительный книксен, словно хотела поскорее отмахнуться от церемоний. Привезли бальные платья от модистки, и ей не было никакого дела до пожилой дамы. Хотелось поскорее увлечь мама́ и всех домочадцев смотреть примерку. Впрочем, Мари не было особого дела и до платья. Во всем ее интересовало больше само действие, чем результат.

Ксения привыкла уже к капризам сестры, считая ту легкомысленной и глуповатой. А младших Апраксиных потешала ежедневная смена увлечений Мари: то после визита в балет она говорила, что станет танцовщицей, то после концерта собиралась петь, то писала бунтарские стихи после услышанного от литератора модного салона рассказа о «Лавке Смирдина» и теперешнем бедствии его детей, то занималась рисованием под впечатлением от Брюллова, увиденного в Новом Эрмитаже.

Теперь Мари особенно радовалась из-за бала у Шуваловых. Она менее всего помышляла о поиске возможного жениха, а хотела впитывать все веселое, новое и необычное. Ее манили приключения. И мысль об однажды предстоящем замужестве наводила лишь скуку.

Мари видела, как в любви, но бесконечных, как ей казалось, бессмысленных хлопотах жили родители и остальные вокруг; как однообразны старания и интересы взрослых; как предсказуемы все эти разговоры за чаем. Чего же они желали? Чтобы она тоже стала такою же приученной к однообразию и довольной этим? Нет! Мари вознамерилась найти свое предназначение в бесконечной пылкой деятельности. Мечтала о неординарной судьбе! И даже мужчина, которого она полюбит, будет со страстью искателя проживать жизнь, а не томиться в душных салонах с душными людьми.

Мари росла дитем, напитанным либеральным ветром. Она чувствовала эти революционные ветра. Народилось поколение Сонечки Перовской, которое всей душой требовало перемен и было к ним готово любой ценой.

В свое время Николай Павлович сказал своему гостю маркизу де Кюстину:

– Я понимаю республику – это прямое и честное правление, или, по крайней мере, оно может быть таковым. Я понимаю абсолютную монархию, потому что сам ее возглавляю. Но представительного образа правления я постигнуть не могу. Это – правительство лжи, обмана, подкупа. Я скорее отступил бы до самого Китая, чем согласился бы на подобный образ правления⁶⁰.

Но уже тогда сверкнули зарницы – признаки надвигающейся грозы. Да что тогда? В 1790 году Радищев подарил Екатерине и империи предсказание. И сколько их еще будет! А предсказание есть не что иное, как обостренное чувство созревающего нарыва, еще до того, как тот вылезет через кожу наружу и прорвется с болью, кровью и гноем, угрожая всему организму погибелью.

«Не ведаете ли, любезные наши сограждане, – обратился Радищев ко всем жителям империи, как к равным и заинтересованным в ее и своей судьбе, – коликая нам предстоит гибель, в коликой мы вращаемся опасности. Загрубелые все чувства рабов, и благим свободы мановением движение не приходящее, тем укрепят и усовершенствуют внутренние чувствования. Поток, огражденный в стремлении своем, тем сильнее становится, чем тверже находит противустояние. Прорвав оплот единожды, ничто уже в разлитии его противиться ему не возможет. Таковы суть братия наша, во узах нами содержимые. Ждут случая и часа. Колокол ударяет. И се пагуба зверства разливается быстротечно. Мы узрим окрест нас меч и отраву. Смерть и пожигание нам будет посул за нашу суровость и бесчеловечие. И чем медлительнее и упорнее мы были в разрешении их уз, тем стремительнее они будут во мщении своем. Приведите себя на память прежние повествования. Даже обольщение колико яростных сотворило рабов на погубление господ своих! Прельщенные грубым самозванцем, текут ему вослед и ничего толико не желают, как освободиться от ига своих властителей; в невежестве своем другого средства к тому не умыслили, как их умерщвление. Не щадили они ни пола, ни возраста. Они искали паче веселие мщения, нежели пользу сотрясения уз.

Вот что нам предстоит, вот чего нам ожидать должно. Гибель возносится горе́ постепенно, и опасность уже вращается над главами нашими. Уже время, вознесши косу, ждет часа удобности, и первый льстец или любитель человечества, возникший на пробуждение несчастных, ускорит его мах. Блюдитеся»⁶¹.

Мари не понимала многого в разговорах взрослых, но уходящий 1861 год стал незабываемым: в начале его отменили крепостное право в России!

Это был особенный год. Год, пронизанный духом долгожданной свободы, но и тревоги. Екатерина II, невзирая на упреки Радищева, понимала необходимость отмены крепостничества, но не смогла. А ведь как была властна и умна! Слишком решительным оказалось противостояние высшего класса, на который опиралось ее державие.

Да что высшего класса? Все общество воспротивилось упразднению крепостного права на созванной императрицей Уложенной комиссии. И матушке пришлось отступиться.

И Николай I – этот величественный, грозный командир послушной армии под названием «русское общество» – вынужден был ретироваться.

А скромный и умеренный государь смог. Знал бы народ, как долго он молился на коленях в Малой церкви⁶² дворца в то утро 19 февраля, когда росчерком пера в его руке было сломлено многовековое рабство в России.

«В этот достопамятный день Александр Николаевич находился в самом светлом, радостном настроении: «Это лучший день в моей жизни, – говорил он своим приближенным. – Мне кажется, что сегодня – точно Светлое Христово Воскресенье»⁶³.

Он вырвал из топки Радищева⁶⁴, поднял растоптанную отцом в ярости «Россию 1839 года» Кюстина⁶⁵ и понял, что тянуть дальше смертельно опасно не только для самодержавия, но для империи.

Вокруг только и говорили об освобождении крестьян и что-то беспокойное о переделе земли и ссудах. Но Мари не осознавала перемен. И не оттого, что не доросла умом до понимания сказанных слов, а оттого, что не доросла сознанием до воображения следствия перемен и тем более до интереса к развитию страны. Интерес ее пока сосредотачивался на собственной персоне и на волнующих и беспокойных ощущениях созревания в девушку.

Из всего услышанного она поняла главное – государь был исключительным и храбрым человеком: он посмел двинуться вперед после стольких колебаний предшественников.

И как красив и мужествен государь! Красота его и шла от смелости и воли в чем-то очень важном, чем казалось само слово «освобождение». И почему иные слезливые старики и матроны с пудрой в складках кожи называли его «вторым Антихристом»? И кто же был первым?..

Глава 3. Ротомаго

Лампы и свечи придавали всему желтый оттенок и искажали цвет ткани. И дамы энергично занялись примеркой, чтобы рассмотреть все подробно еще при холодном, сером свете петербургского дня: бал у Шуваловых начинался в полдень, когда комнаты наполнял уличный свет.

Алевтина помогла Мари надеть кремовое платье из грогрона в тонкую бледно-розовую полоску с маленькими рукавами-пуф и высоким декольте, розовым атласным поясом и белым алансонским кружевом, которое стоило четверти деревни графа. Короткий, до середины лодыжки подол украшали ряды воланов из того же кружева. Она походила на нежный императорский зефир с вишенкой в виде темных блестящих волос сверху. Женщины восхищались девочкой, попеременно используя то русские, то французские эпитеты.

Мари подбежала к зеркалу, и лицо ее внезапно преобразилось. Счастливая улыбка ожидания сменилась на недоуменное, почти испуганное разочарование.

– Мари, тебе нравится, дитя? – спросила Анна Андреевна обеспокоенно, но с надеждой.

– Оно… – Мари хотела сказать, что оно очень скучное, но, увидев в отражении лицо матери, не сказала: должно быть мама́ потратила кучу денег на ткань и модистку, и было бы гадко сейчас упрекать ее. – Оно… очень милое, – Мари подбежала к Анне Андреевне и поцеловала ее. – Но когда я вырасту, непременно надену красное платье из газа с несметным количеством воланов! Чтобы я выглядела в нем как…

– Вавилонская блудница, – хитро прищурилась Лядова, а из-за ее плеча выглянула озадаченная Алевтина.

– Нет! – засмеялась Мари. – Как графиня де Монтихо⁶⁶.

Инсарова шутливо хлопнула по руке Лядовой веером.

– Однако вы шалунишка! – засмеялась Апраксина. – С’est toute la jeunesse¹⁴.

– Барыня Лядова, поди, чумная, – буркнула Алевтина в ухо Анне Андреевне. – Графиня, а все одно срамные вещи говорит. Как же такое можно про мадемуазелю мою сказать? Воздуси на небеси…

Анна Андреевна прыснула и толкнула Алевтину.

– Поди, милая, лучше приготовь одежду Ксюше и Мари на завтра.

Ксения примерила точно такое же, как у Мари, платье, только длиною в пол, и обрадовалась результату. Дуня и Маша – дочери Апраксиных – тоже довольно обсуждали с Ксенией наряды из бледно-голубого грогрона. Девушки крутились у зеркал, качая нарочно кринолинами, чтобы волны шелка вздымались, словно уже паря в вальсе.

Марии Апраксиной минуло восемнадцать, и она, как и Ксения, собиралась на взрослый бал. Дуня Апраксина и Мари, которым было по четырнадцать, шли к Шуваловым. Но кого, кроме неуклюжих и стеснительных подростков, там встретишь?

«Да и что с того, что у меня нет красного платья из дымки?! – думала Мари. – У Шуваловых не будет красивых кавалергардов и гусар – одни малявки! Хотя что с того, если бы они там и были? Кто вообще на меня взглянет?»

Мари считала себя некрасивой, что не мешало ей порой часами позировать перед зеркалом и разыгрывать мимические картины, наслаждаясь отражением. Немного пухлый нос, широкие темные брови, большие подвижные карие, чуть тронутые зеленью по границе радужной оболочки глаза и копна темно-русых, почти графитовых кудрей, которые ей не нравились, придавали Мари при всей белокожести немного восточного флера. Наступил возраст стремительных изменений во внешности, и Мари раздражалась всем внешним. При этом признавалась постоянно в любви своим талантам, уму и способности в любой ситуации найтись что сказать.

– Владимир Иванович¹⁵ недавно вернулся из Парижа, – приглушенно сплетничала княгиня Инсарова, – и рассказал почти скандальную историю. Наполеон Третий в пику оппозиции демонстративно приказал Davioud⁶⁷ поставить Théâtre du Châtelet на месте снесенной тюрьмы, и дал театру то же имя, что было у тюрьмы!

Дамы издали вздохи удивления, недоумения и восхищения одновременно.

– Теперь в августе для его супруги там дадут первый спектакль – безумную сказку со странным названием Rothomago. Все так тонко в свежей шутке Панина: «Tous les Napoléons détruisent des prisons pour ériger des théâtres forains. Et tous les Russes détruisent les théâtres forains pour construire des prisons qui redeviennent des théâtres forains»¹⁶.

– Gentil mais banal¹⁷, – заключила Лядова, и графиня Инсарова немного расстроилась из-за того, что ее каламбур обесценили.

– Все же это очень по-французски – сделать из тюрьмы цирк и театр в одном флаконе! – не сдавалась Инсарова. – Так недалеко и до Тиля Уленшпигеля¹⁸. До чего они дойдут в этом Шатле, только богу известно.

– Смешно вообразить, чтобы из театра с такой репутацией вышло что-то стоящее, – пожала плечами Апраксина, словно забыв, что и Мариинский воздвигли на месте театра-цирка, как и то, что современные театры пришли с Запада.

Мари подбежала к матери, услышав спор. Наконец-то женщины обсуждали что-то увлекательное, а не великих князей, фрейлин и борзых!

– Что же все-таки означает Rothomago? – улыбнулась Анна Андреевна. – Звучит так таинственно.

– Ну что, ma Lys d’Or¹⁹, – довольный разговором с графом Апраксиным, вошел в комнату Федор Ильич. – Скоро nos petits choux²⁰ едут развлекаться в город?

– Папа́, можно мы поедем на гулянья на Марсово поле? Там чудесные горки! – Мари прыгнула на отца и обхватила его широкую талию.

Алевтина округлила васильковые маленькие треугольной формы глаза и неодобрительно качала головой, в то же время любуясь своей Машей.

– Мы думали ехать на Адмиралтейскую площадь, – пожала плечами Ксения. – Зачем же еще на Марсово поле? Мы замерзнем…

Инсарова после ужина откланялась, и все разошлись по спальням.

Ксения быстро заснула. Мари забралась под одеяло, а Алевтина старалась подоткнуть его под Мари. У кровати дрожала свеча.

– Алевтина, присядь, душка, – Мари радостно поманила Алевтину. – Что ты все бубнила весь вечер?

Алевтина тихо засмеялась через нос, как она всегда делала, каким-то особенным смехом, который сам по себе казался смешным, и уселась на край кровати.

На Мари пахнуло лампадным маслом. У Алевтины имелась странная привычка. «Она щедро поливала голову керосином, смешанным с лампадным маслом, и утверждала, будто именно благодаря этому волосы у нее такие густые»⁶⁸.

– А чего бы и нет? Старуха Лядова дюже остра на язык. Тоже мне – коза в сарафане! Ведьма она – точно говорю. Чур меня! Воздуси на небеси…

Мари засмеялась громко и заливисто, потом заозиралась на спящую Ксению и обняла Алевтину. Та стремительно перекрестилась.

Никто в семье не знал, что означало «воздуси на небеси», но Алевтина употребляла его в самых разнообразных обстоятельствах, лишь изменяя тон. И «воздуси на небеси» могло означать как высшую степень восторга и одобрения, так и полное возмущение и негодование, а то и страх.

– И на Царицын луг нечего шастать, – деловито продолжала Алевтина.

– А это отчего?

– А вот и оттого. Я на блошинке была да слыхала, что один старик толковал.

– Что же там? – Мари обожала тайны и заелозила на кровати.

– А вот и то. Темное там место! Говорят, после захода солнца из реки русалки, чудища и лешие выходят и людей хватают и переносят в другой мир…

– Что за мир такой? – Мари снова засмеялась под сурдинку.

– Да кто ж его знает, воздуси на небеси, – возмутилась Алевтина. – Оттуда еще никто не докладывал. Могут в прошлое умыкнуть или в грядущее. А то и в Неву уволокут. И – ищи-свищи!

– Ну что за вздор ты говоришь? – Мари ласково ущипнула Алевтину за щеку. – В прошлое, в грядущее. Так бы уж полстолицы туда сгинуло.

– А вдруг и сгинуло! – Алевтина резко встрепенулась. – Старик торочил, что городовой там давеча пропал. А он, вестимо, при оружии ходит. Только шлем и нашли наутро⁶⁹. Нечего там делать – вот и весь сказ!

– Теперь уж точно поедем, – Мари плюхнулась в перину и, хихикая, натянула до ушей одеяло.

– Э-эх, – Алевтина улыбнулась и пожамкала Мари в одеяле, как тесто. – Неугомонная вы барышня, однако. Вам лишь бы приключения на гузку искать!

Алевтина задула свечу и ушла. А Мари все мечтала о походе на Марсово поле. Но она не думала о русалках и леших. Ей казалось, что там будет что-то совершенно необычное, не виданное прежде никем и нужное именно для нее. Ведь чудеса случаются в чудесных местах.

Потом Мари представляла себя в красном платье из дымки. Лиф его обязательно должен быть строгим и сидящим идеально по корсету с тонкой шелковой аппликацией виноградной лозы по обеим сторонам груди; с длинными прозрачными и самыми узкими рукавами без всяких рюш и складок, чтобы подчеркивали красивые, длинные и тонкие руки; а юбка – непременно с небольшим шлейфом – должна быть многочисленными ярусами беспорядочно усеяна таким количеством косых воланов из дымки, чтобы любое движение поднимало бы попеременно слои, даже не напоминая нежность лепестков розы, но создавая аромат розы, едва уловимое видение розы, притом что цвет сообщал бы весь скрытый за этой легкостью порыв силы света первого солнца.

Она вскоре согрелась и уснула…

Глава 4. «Светопись» Левицкого

Саша, Володя, Альберт и Николай Романовский⁷⁰ никак не ожидали встретить в «Светописи» фрейлину Лядову, тем более в такой час. Они, как подобает молодежи, робко топтались у входа в студию, оставив в гардеробе шинели и фуражки.

Для фотографии отроки пришли в домашних темно-синих «венгерках»⁷¹, отороченных черной смушкой²¹, расшитых более скромными, чем парадный доломан, гладкими золотыми шнурами в пять рядов, с воздушными петлями и басонами по контуру обшлагов, в серо-синих брюках, – и выглядели браво и нарядно во всех этих «выпушках, погонах, петличках» и при саблях⁷². Альберт надел статское платье, поскольку не был причислен к русской армии, а являлся германским подданным и не имел права носить мундир, находясь в России.

Володя, как самый бойкий, прошел к Лядовой и весело поздоровался. За ним последовали остальные. Лядова невольно вспомнила вчерашнюю характеристику Инсаровой великого князя Александра Александровича и задорно окинула взглядом его крупную фигуру.

– А на ярмарку на Марсово поле вас отпустят? – неожиданно и без церемоний спросила она, уже расплатившись с Левицким.

– А что там? – поспешно спросил Саша и мгновенно покраснел.

– Святки – время таинственное. Разве можно предугадать все чудеса? – Лядова загадочно улыбнулась.

– Нам не разрешат, – сердито сказал Володя.

– Il faut savoir convaincre²².

Лядова ухмыльнулась и вежливо и вместе с тем небрежно простилась с романовскими мальчиками, задержав на некоторое время взгляд на Саше, словно хотела что-то сказать. Но потом, вильнув кринолином, как метлой, скрылась за дверями.

– Она переходит всяческие границы! – заметил Романовский.

– И при том старушка обожает делать свои портреты и продавать их кадетам на благотворительных балах, – засмеялся Альберт. – Хорошая тем не менее придумка – делать деньги из ничего!

– Вам известно, Сергей Львович, что же особенного на ярмарке в эти Святки? – спросил вдруг Саша, подходя уже к Левицкому. Ему показалось, что Лядова не могла затеять этот разговор просто из нелепой шутки.

– Ничего необычного! – Левицкий улыбнулся, глядя поверх очков на забавного юношу. – Ведьмы, лешие, русалки, чародеи и гадалки…

– …и они за мной, за мной по Садовой, по Сенной, – Володя громко засмеялся, придумав в тон Левицкому продолжение.

Левицкий показал жестом, что декорации готовы. Сделав несколько фотографий в приличных и чинных позах, мальчишки отстегнули оружие и выстроились один за другим этажеркой: Альберт сел на пол по-турецки и принял невозмутимый, холодный вид, хотя был самым из всех острым на язык; за ним, опершись локтями на Альберта, встал Саша; за Сашей на табурет забрался Володя и тоже оперся на Сашу локтями; замыкал этажерку сверху Коля. Последние двое показывали языки. Володя казался каким-то особенно дьявольским с высунутым языком и поднятыми указательными пальцами, а Саша улыбался своей ласковой и чуть лукавой улыбкой из-под заметных уже светлых усов. Левицкий сделал еще несколько снимков.

– Эти будут лучшие, – уверил он. – Предлагаю повторять их ежегодно! Потом сравните.

Саша подошел к Левицкому и рассматривал фотомашину.

– Как так получается, что я вижу себя в зеркале как будто наоборот, а фотография выходит иначе? – спросил Саша, и мальчики засмеялись над его наивностью, делая вид, что все понимают.

– Стекло, отражающее солнечный свет, инвертирует изображение: та сторона, которая была левой, становится правой. Изначально зеркало видит ваше высочество как я, как Володя или графиня Лядова, – улыбнулся Левицкий, глядя на Сашу поверх очков. – Отражение – это не то, какой ты есть в пространстве, а то, каким видит тебя мир. Чтобы увидеть себя так, как есть, нужно перенести перевернутый негатив на бумагу, как бы создав двойное отражение.

– Зеркало в зеркале?..

– Образно выражаясь. Но, следуя вашей аналогии, невозможно будет понять, где материальный объект, а где проекция, – сказал Левицкий. – Ведь зеркало против зеркала создает бесконечность…

Саша вздрогнул. Просквозило в этом и что-то пугающее, манящее, совершенно непостижимое и вместе с тем очевидное.

– Хватит задавать смешные вопросы, Саша, – вмешался бесцеремонно Володя, впрочем, он всегда был таким – резким, быстрым и упрямым.

Мальчики простились с Левицким и покинули салон. Левицкий задумался и, все еще улыбаясь, подошел к окну. Он вскоре увидел этих обычных мальчиков из необычной семьи выходящими из парадного, где их ждали сани и сопровождающие.

– Саша, упроси мама́ пустить нас на ярмарку хоть с конвоем, – заныл Володя, как только покинули Левицкого.

– Колядовать на Олю будешь? – смеялся Альберт.

– Я хочу на горки и в балаган, – не сдавался Володя. – Умоли Никсу упросить мама́. Она его послушает и добьется разрешения папа́. Я хочу посмотреть Петрушку… Я не хочу ехать вечером в балет. Там скучно… Балет скучный…

Саша походкой лесоруба молчаливо шел к саням, у которых расхаживал Литвинов. За ним брели остальные.

Глава 5. Ярмарка

Кто не бывал на праздничных ярмарках, тот не знает России. Зимой гуляли от Рождества до самой Масленицы, а весной – на Пасху. Самыми славными считались масленичные гуляния, так как проходили перед Великим постом и в ту пору, когда самые веселые забавы – катания с горок, на катках, дрожках, санках – предлагались легко самой зимой. А уж как детвора, да и взрослые обожали ингерманландские «вейки»!²³

«Вероятно, это возбуждение являлось все по той же склонности ребенка к беспорядку, к нарушению будничной обыденщины. Извозчик, что городовой, что дворник с метлой, что почтальон с сумкой или трубочист со стремянкой, что разносчик с лотком или нищий на перекрестке – органически сросшееся с улицей существо. Вейка же – нарушитель уличной обыденщины. Во-первых, это иностранец, то в самом деле не понимающий русского языка, то притворяющийся, что он его не разумеет – для вящего шика. Лошадь его не просто лошадь, а шведка. А затем это какой-то бунтарь, для которого законы не писаны. Он едет другим темпом… он берет не то дешевле, не то дороже обыкновенного, на нем можно усесться и вдвоем, и вчетвером, и вшестером – скорее, нечто неудобное, но по этому самому и приятное в дни повального безумия, в дни общественных вакханалий»⁷³.

На Святках колядовали, ходили ряжеными; играли в снежки, крепости и прочие зимние увеселения. Ведь зимы были длинные и холодные.

До начала Великого поста ярмарки, особенно в выходные дни, развлекали народ от мала до велика. Еще при Екатерине II площадь перед Адмиралтейством вымостили, и самые известные гулянья проходили там и на Марсовом поле. Императоры Павел I, Александр I и Николай I отдавали предпочтение военным смотрам. При них Марсово поле вытоптали до такой степени, что народ Петербурга стал называть его «Сахарой».

Граф Петр Панин в свое время язвил, что любовь к строю пропадет у Романовых только с рождением в династии императора-калеки⁷⁴. Старый николаевский лакей, глядя на молодежь, частенько махал обреченно рукой и вздыхал: «Был бы Командур… Командура на них нет…»

Однако после смерти Командура Царицын луг снова разрешили использовать под гулянья⁷⁵. О том жителей информировали местные газеты, в частности «Северная пчела», подробно рассказывая и о подготовке к гуляньям, и об инцидентах, коих случалось немало еще со времен Екатерины Великой: от сгоревших⁷⁶ шатров и балаганов до замерзших пьяных или затоптанных людей, которых находили наутро.

Строились развлекательные ярмарки недели за две-три до начала празднеств. Хоть и временные, и разбирались после сезона гуляний, сооружения эти внешне представляли солидно организованное и обширное по площади пространство. Настоящий городок.

Здесь сколачивали купеческие лавки, где продавалось съестное и предлагался чай, а то и что покрепче. Иногда лавки походили даже больше на пригожие чайные домики или магазины, в которых имелись порядочные столики, витрина, курились самовары и вкусно пахло хмелем, медом и калачами. В торговых рядах обосновались ремесленники. Безделушки, платки, варежки, кушаки – чего тут только не было. Ходили между рядов и громко выкрикивали сбитенщики «с огромными медными баклагами, закутанными в большие куски полотна, чтобы напиток подольше не остывал»⁷⁷:

 
Вот сбитень! Вот горячий!
Кто сбитню моего!
Все кушают его:
И воин, и подьячий,
Лакей и скороход,
И весь честной народ.
Честные господа!
Пожалуйте сюда⁷⁸.
 

Рядом с торговыми и «обжорными» рядами через небольшую площадь строили балаганы для цирковых и театрализованных представлений: от шатровых, больше походивших на шапито, до дощатых, сколоченных из крупных досок хвойных пород и ящиков из-под чая. Менее состоятельные покрывали крыши полотном или мешковиной, а горбылем – если хозяин побогаче. Наружные стены сплошь обклеивали лубочными афишами. В то же время стали появляться рекламные цилиндры или тумбы, как те, что ставили теперь против театров.

Балаганы строились не абы как, а с привлечением строительных подрядов, под руководством театральных плотников и под надзором архитектора от округа путей сообщения. Перед балаганом располагался приличный помост-раус²⁴ для выступления зазывал, которые кричали, а то и лицедействовали, да порой так искусно, что на них собиралось поглазеть больше народу, чем в иной цирк.

Балконы и крыши имели особое и важное предназначение. Там выступали паяцы. Пластика некоторых поражала мастерством. Бывало, некий Петрушка душещипательно играет и размахивает руками, а потом как свесится с перил вниз головой. Да висит и болтается из стороны в сторону, как маятник, точно его тело сделано не из костей, а из тряпки, вызывая восторг и трепет публики, которая будто и ждет, и одновременно боится, что Петрушка свалится на пол и расшибется.

Внутри балаган устраивали вполне как миниатюрный театр кустарного пошиба⁷⁹: имелись ложи, партер для взыскательных посетителей и галерка – для третьесортной публики, не брезговавшей полузгать семечки и поплевать шелухой во впереди сидящих зрителей, что нередко заканчивалось потасовкой.

Пьеро, Арлекин и Коломбина долго оставались основными образами первой половины XIX столетия, заимствованными, как опера и балет, из итальянской культуры. Да и сами владельцы балаганов были иностранцами⁸⁰. Но уже в середине века артисты все больше напоминали русских персонажей – Петрушку, Солдата и Матрешку – по совпадению характеров. Хотя последние с незапамятных времен присутствовали в постановках уличных театров, в частности кукольных и в особенности нестоличных.

Помимо таких балаганов, ярмарка пестрела развлечениями на любой вкус: факиры, фокусники, вольтижеры и канатоходцы, дрессированные медведи, комедианты, гадалки и куражные цыгане. То там, то тут можно было наткнуться на балалаечника или гармониста. Где-то звенела гитара, а рядом уже весело и бойко гудели трубы, стучали барабаны, тарахтели трещотки, свистели дудки и деревянные водяные соловьи; «старинные наигрыши владимирских рожечников перебивались звуками многочисленных шарманок; ярославский вожак с ученым медведем выступал бок о бок с демонстрировавшим свои фокусы китайцем; отставной солдат-раешник старался перекричать балаганного деда-зазывалу; тут же Петрушка отбивал зрителей у балаганов с учеными канарейками, а кабинет восковых фигур соперничал с куклами, разыгрывавшими «Доктора Фауста»⁸¹.

С двадцатых годов появились первые «косморамы» и «панорамы», которые называли попросту «райка́ми». Ящик на колесах в полтора аршина²⁵ шириной с двумя или тремя увеличительными стеклами и был тот самый раек, в котором перематывались изображения. Хозяин крутил ручку и растолковывал картинки, предлагавшие виды достопримечательностей, в основном – европейских стран, но попадалась и экзотика. Памятные события, великие личности, поразительные для русского взора пейзажи – эта предтеча синематографа пользовалась огромной популярностью не только у простого люда, но и у респектабельных посетителей, получавших удовольствие от ярмарочного «смешения» с народом и не брезговавших поглазеть в глазок райка за «копейку с рыла», а то и прикупить лубочную картинку с изображением: хочешь – Колизея, хочешь – Венеры с Аполлоном, а хочешь – свадьбы медведей.

Раевщики говорили нарочито монотонно или, напротив, эмоционально, но никогда не останавливаясь. И пока зрители, оттопырив зады, стояли, прильнув к окошку, раевщик под гогот публики трещал сотни раз произнесенную руладу: «Вот, смотрите в оба, идет парень и его зазноба: надели платья модные, да думают, что благородные. Парень сухопарый сюртук где-то старый купил за целковый и кричит, что он новый. А зазноба отменная – баба здоровенная, чудо красоты, толщина в три версты, нос полпуда да глаза просто чудо: один глядит на вас, а другой в Арзамас. Занятно!»⁸²

Новогодняя пора полнилась чудесами. В это время русские цари даже давали «мужицкий бал», на который тысячи простых людей приходили в Зимний дворец есть, пить, веселиться и получать елочные подарки, умудряясь при этом не стащить ни единой ложки. А если что и умыкали, то не царскую собственность, а искушения, торчавшие из карманов гостей!⁸³

Немного в стороне от пира для души и желудка возводились огромные «русские горки» для пира телесного, о котором иностранцы отзывались с особенным восхищением. Виже-Лебрен⁸⁴ под впечатлением написала: «Невзирая на прежестокую стужу, они [русские] устраивают катание на санях, как днем, так и ночью при свете факелов. В некоторых кварталах сооружают снежные горы и по ним с бешеной скоростию скатываются вниз, впрочем, без малейшей опасности, поели́ку⁸⁵ нарочито приставленные люди сталкивают вас сверху и принимают снизу»⁸⁶.

Катальные горы часто сооружались и на окраине Петербурга – в Екатерингофе и на Крестовском острове, «которые простоят всю зиму и во всякое время будут открыты для публики»⁸⁷.

Мари уговорила-таки Анну Андреевну и Апраксину пустить молодежь на ярмарку на Марсово поле. Обе матушки согласились только с условием, что пойдут и старшие дети с Алевтиной.

К обеду хозяйский ямщик Захар прикатил компанию к углу Миллионной улицы. Обратно решили идти пешком, чтобы лишний раз прогуляться по Невскому. Старшим ассигновали деньги на развлечения и покупки.

Ярмарка поглощала мгновенно, как черная дыра. Повсюду слышались зазывалки:

 
Ярмарка огневая, яркая!
Ярмарка плясовая, жаркая!
Гляньте налево – лавки с товаром!
Гляньте направо – веселье даром!
 

Мари находила компанию Ксении, Константина, Дуни и Маши скучной. Было бы куда веселее с одной только Алевтиной, которая хоть и ворчала по каждому поводу, но была забавницей и смехотуньей. Однако что поделать? Все захотели сразу идти в балаган к Авербуху, у которого толпилось больше всего народу: стало быть, тут давали самые забористые представления.

Мари, ожидая билеты, за которыми пошел Константин, с интересом смотрела на разогрев публики, исполняемый неким Федотом Бужениновым, как тот сам себя с гордостью величал. Косматый, бородатый и грубый мужик, он вдруг совершенно преображался, как только начинал играть с публикой.

– Продавай штиблеты, покупай билеты! Смотри Федоту в рот, а не наоборот! – кричал Буженинов, и из-под его будто отлитых из чугуна черных, роскошных, формованных усов валил пар. – Не пучь глаза, купеческая краса! Господин князь, в балаган залазь!

Мог он мгновенно придумывать подобие эпиграмм, подмечая особенности человека в толпе и либо его возвеличить, либо опозорить на всю ивановскую. Не страшился ни чинов, ни полиции – мог и по городовому пройтись, вызывая угрозу его огромного, как кувалда, кулака и добродушный смех.

– Ложись назём, городничего везем! – драл грудь Буженинов, бессовестно засовывая под косоворотку мешок, чтобы состряпать себе объемное пузо.

Тут на крыше показался паяц с бледным, словно обсыпанным мукою лицом, на котором выделялись криво начертанные брови. Большой, неловко нарисованный рот изображал скорбь. На голове сидел не то колпак, не то шапка Мономаха с бубенцом на хвосте; рукава рубахи свисали ниже варежек; ноги путались в мешковатых бурых шальварах. Он сопровождал пантомимой спектакль Буженинова, а потом опасно перекинулся через перила и повис на одной руке. Толпа ахнула. Мари испугалась за несуразного Петрушку.

Вдруг рука его выскользнула из варежки, и он плюхнулся наземь. Из балагана выскочил Арап и принялся дубасить несчастного юродивого огромной фальшивой дубинкой. Затем схватил за сапоги и поволок внутрь. Народ галдел: одни возмущались жестокости Арапа; другие же находили в этом забаву и еще подначивали, жаждали больше ярости. А Мари почему-то не могла никак понять, упал ли паяц все-таки нарочно или свалился по-настоящему. И как бессердечно Арап тащил его за ноги!

Дети Стрельцовых и Апраксиных уже вошли в балаган, а Романовы – Саша, Володя, Сейчик, Оля с Берти и Романовским в окружении отряда²⁶ казаков собственного Его Императорского Величества конвоя, – вошли на ярмарку.

Второго января праздновали день рождения Сейчика, и государь с государыней оказались благодушными. Володе удалось уговорить Никсу, и тот похлопотал и упросил родителей позволить отрокам ехать на Марсово поле⁸⁸ под присмотром Литвинова и казаков. Однако для большей безопасности Саша, Володя, Сейчик и Коля Романовский поехали в повседневной форме лейб-гвардии Преображенского полка. Впрочем, мундиры и оружие скрывались теплыми «николаевскими шинелями».

Саша чувствовал себя на этой шумной и бесшабашной ярмарке непревзойденным идиотом в окружении солдат конвоя, превосходивших вдвое число тех, кого они блюли.

– Вояки пожаловали, – послышался смешок в толпе.

– Хочу на Петрушку, – тут же начал проситься в балаган Авербуха Володя, увидев ту же сцену с зазывом, что еще недавно наблюдали дети Апраксиных и Стрельцовых.

Петрушка так же лихо брякнулся на пол, и его так же грубо уволок Арап. Саша, как до него Мари, почувствовал замирание сердца, когда паяц сорвался с балкона и упал навзничь. Что-то в этом виделось несмешное и горькое. И особенно досадно стало от того, что среди народа оказались те, кто радовался избиению Петрушки. Это уже не было представление. Они ратовали за тумаки по-настоящему.

– А я хочу на карусель! – Оля потянула Сашу за рукав.

Саша огляделся. У кассы выстроилась очередь, но Саша не имел ни малейшего представления, что полагалось делать, не понимал, как происходит покупка билетов.

Литвинов имел при себе выделенные средства и вознамерился показать царским детям, как обычные люди их тратят. В конце концов Саша интуитивно пристроился в конце хвоста, чем вызвал смех Берти и замечания Литвинова, хорошо знавшего блажливые повадки Саши и Володи на публике. Казаки обступили очередь, и прочие люди недовольно озирались, не понимая происходящего.

– Все это постыдно, – ворчал Саша, а Романовский и Берти хохотали. – Мы представляем для этих людей бо́льших скоморохов, чем те, что орут у балагана.

Очередь продвигалась. Крупная женщина впереди постоянно отступала назад, отдавливая Саше сапоги.

– Вас не затруднит не наступать мне на ноги? – тихо попросил ее он.

– А ты пузо подожми! – бросила толстушка и недовольно мотнула головой.

Саша пожал плечами, а Берти почти сложился вдвое.

– А на карусель что же? – лезла Оля.

– Пойдем после балагана, – ответил Саша, поправив фуражку, из-под которой, несмотря на стужу, блестел пот.

Глава 6. Предсказание

Наконец предыдущий сеанс в балагане завершился. Зрители повалили на улицу, а новая партия могла уже входить.

Саша заметил в толпе девушку, совсем еще юную. Она шла, спрятав руки в меховую муфточку, и сияла от радости. Глаза любопытно скользили по толпе, ни на ком особенно не останавливаясь, словно выискивая самое интересное и не находя. Из-под отороченной норкой шапочки выглядывали темные кудри.

В окружении подростков она прошла мимо, не заметив его. Саша обернулся ей вслед. Почему-то хотелось смотреть на нее. Молодежь шла в сторону купеческих рядов. За ними семенила смешная женщина с пивными под платком волосами. На вид – nounou²⁷ младших.

– Пора пить чай, – велела с серьезным видом Маша Апраксина, и все покорно зашли в чайную купца Парамонова.

Там купили сметанника и кренделей с маком и, шумно обсуждая представление, пили чай. Закончив с перекусом, решили идти к циркачам. Мари не любила цирк и выискивала в толпе что полюбопытнее.

Вдруг в просвете рядов она заметила небольшой шатер со странной вывеской: «Мама Зура гадаетъ». Вот это увлекательно! Но Мари знала точно, что Ксения и Маша будут против. А ее неумолимо повлекло в таинственный шатер.

В цирке она заскучала и невольно стала обдумывать, как попасть к гадалке. «Интересно, она знает, кем может быть Ротомаго?» – почему-то подумала Мари.

Выйдя из балагана, романовская молодежь тоже отправилась к купеческим рядам. В просвете самого широкого прохода в конце рядов Саша увидел ту же вывеску над шатром. Сердце застучало. Он так давно грезил о возможности узнать судьбу. И вообще в душе сразу всколыхнулись разговоры с крестьянкой на ферме в Петергофе, осмеянные Никсой.

Но как было отвязаться от конвоя? Да и остальные не дали бы попасть к Зуре. В нем все воспротивилось такой несвободе. И почему он – великий князь – должен ходить, как ярмарочный медведь, на поводке, тогда как любой шаромыжка делал все, что душа желала?!

«Узнайте правду о своей судьбѣ всего за одинъ гривенникъ», – прочел Саша под основной вывеской. И что он должен был чувствовать, если у любого ярыжки в кармане сейчас звенели рубли, а он – принц крови – не имел за душою и ржавой копейки?! Все это было настолько унизительно.

Мари тем временем обдумала план побега, но загвоздка состояла в том, что все средства прикарманили старшие. И где же добыть гривенник на гадание? Ее подмывало попросить денег у Алевтины, но та не дала бы ей пойти к маме Зуре в одиночку из-за своего неумеренного любопытства.

– Ксения, – Мари подошла к сестре. – Мне бы в ретирадник²⁸.

– Ну вот! – Ксения подозвала Алевтину. – Поди с Мари. Мы будем ждать вас на том конце ярмарки. Видишь флаг над каруселью? Ступайте затем к нему.

Мари и Алевтина еле отыскали нужник далеко от рядов. Вид у него был прямо-таки общественный, но что уж теперь…

– Ступай-ка в свободный, – сказала Мари, – не жди моей очереди. Так проворнее.

Аля нырнула в одну будку, а Мари вошла в соседнюю. Закрыла дверь, но через секунду выскочила и бросилась бежать к шатру Зуры, затерявшись в толпе. Душа ее пела уже от одного ощущения свободы и нежданной авантюры.

На полном ходу она наскочила на какого-то торговца петушками и свалилась.

– Смотри, куда прешь! – выругался юнец.

Вдруг торговца с силой оттолкнул здоровенный парень в овчинном тулупе и мохнатой шапке. Тот отлетел в сторону, рассыпав по снегу петушков под смех народа. «Куд-куд-куда-а!» – крикнул кто-то в толпе.

Юноша подал Мари руку и помог подняться со снега. Прямо возле его сапога она заметила пятачок. Радостно схватила монету и раскрыла ладонь. Юноша оглядывал ее розовое лицо. Мари подняла на него глаза и смутилась от пронзительного взгляда больших серо-голубых глаз, в которых узнала и скромность, и какую-то сразу заметную нежность, и немного озорства. Ее обдало жаром от сознания, что незнакомец так сразу ей понравился.

– Целых пять копеек! – воскликнула она, чтобы скрыть смущение. – Кстати, нет ли у вас в долг еще пяти?

Юноша заметно стушевался.

– Нет ни одной, – лицо его пошло пятнами. – Мне самому нужен гривенник.

– И мне, – Мари счастливо засмеялась. – А вам на что?

– На одно дело, – сурово сказал юноша.

– Уж не на гадание ли у мамы Зуры? – Мари лукаво прищурилась.

– Откуда вам известно?

– А вот откуда! – она смело повернула его за плечи. Они стояли недалеко от шатра. – Спасибо, что защитили меня…

Спаситель смущенно улыбнулся и выглядел немного растерянным.

– Мари, – она протянула руку.

Юноша очень неуклюже ее взял, словно не понимая, что теперь следовало делать, и вдруг наклонился и поцеловал. Мари звонко засмеялась на всю ярмарку. А взгляд молодого человека завороженно и радостно блуждал по ее лицу.

– Я не знала, что купеческие мо́лодцы так учтивы, – весело сказала она. – Вы все же скажете свое имя?

Купеческий отрок снова покраснел и тихо вымолвил:

– Андрей…

– Первозванный…

– Что?

– Ничего! Пошли к Зуре. Надо уломать ее как-то погадать за четверть цены, – и Мари уверенно зашагала к шатру.

Она обернулась. Андрей стоял в сомнениях.

– Идете? – спросила она так, словно они были всю жизнь знакомы.

Андрей сглотнул и покорно последовал за ней.

В шатре курился дымок и было тихо. В свете масляной лампы поблескивала парчовая штора. За мушараби ширмы происходило шевеление.

– Кто здесь? – к детям с улыбкой вышла невысокая, уже немолодая женщина с волосами медного оттенка, выглядывающими из-под повязанного на венгерский лад кобальтового платка.

– Вы мама Зура? – спросила смело Мари, а Андрей снял шапку.

– Определенно, милая, – ласково ответила гадалка.

– Мумита, кто там? – из-за парчи выглянула девушка с огромными темными восточными глазами; она говорила неожиданно низким, осипшим голосом.

– Пупита, к нам визитеры, – не сводя глаз с Мари, сказала Зура. – Это моя дочь – малышка Жанин Мюрер.

Мари улыбнулась, сжимая в руке пять копеек.

– Мадам Зура, видите ли…

– Мы не гадаем бесплатно, – ласково опередила ее сивилла.

– У нас есть деньги! – Мари гордо раскрыла ладонь.

– Здесь полгривенника, – Зура протянула руку, но Мари сжала ладонь.

– Можете ли вы погадать нам за пять копеек?

Мама Зура закатила глаза.

– Дитя мое, вы хотите хорошую судьбу или пятикопеечную?

– Если вы погадаете за пять копеек, к вечеру получите сто рублей, – вмешался Андрей.

– Мы в кредит не пророчим. – Мама Зура окинула взглядом его несвежий тулуп.

– Что же нам делать? – Мари почти засопела.

– Если вы так желаете хорошей судьбы, то проявите смекалку, – улыбнулась мама Зура и удалилась за штору.

Дети вышли из шатра.

– Вот и погадали, – усмехнулся Андрей.

– Дудочки! – решительно возразила Мари. – Я знаю, что делать!

Она вдруг схватила его за руку, и они направились к горкам.

– Стойте с бравым видом, – серьезно сказала Мари. – И молчите. Сейчас добудем денег.

Она распахнула тулуп Андрея, чтобы было лучше видно его широкую грудь. Тот выглядел сконфуженным.

– Съедем на ногах с горы за пять копеек! – вдруг закричала Мари. – Кто хочет посмотреть на русского богатыря – подходите! Всего за пять копеек он съедет с горы на ногах!

Желающие не показывались.

– Честной народ, не разевай рот! – заголосила она на народный лад что шло в голову. – Пятака не жалей, плати, с горки хлопец стоймя слетит! Воздуси на небеси, сдачи только не проси!

Андрей не мог оторвать глаз от бойкой Мари. Она была такой задорной и уверенной в успехе. Ему нравилось находиться подле нее.

– За пять копеек я на ушах съеду, – ухмыльнулся какой-то парень.

– А за три? – Радости Мари не имелось предела: клюнул-таки кто-то!

– Дам копейку, – лениво сказал тот. – А то еще навернется, а ты – плати…

– Вы поедете за копейку? – Мари заглянула с надеждой в глаза Андрея.

Андрей улыбнулся смелости и авантюризму своей пленительной спутницы.

– Поеду, – сказал он просто.

Мари взяла копейку, и Андрей полез на горку.

– Глянь! Потеха! – стали собираться люди. – Какой-то увалень на ногах за копейку едет! Вот балбес! Дурень стоеросовый! Лапоть!

Андрей смотрел с горки вниз и чувствовал доселе незнакомый ужас. Его торопили и ругались. Наконец он шагнул боком и, проехав какое-то время на ногах, все же шлепнулся и летел вниз уже на спине. Но как радостно это вышло! Он вдруг почувствовал, что неожиданно, совершенно решительно в него ворвалась настоящая жизнь.

– Ничего, – Мари заботливо отряхивала от снега его плечи. – Сейчас поднатореете!

Время шло, а они заработали всего пять копеек.

– Мари, – сказал Андрей, – а что, если мы попросим маму Зуру погадать нам обоим?

– Как же это? – Взгляд влажных глаз Мари будто проникал в его душу.

– Не знаю, – сконфузился Андрей.

– Одна судьба на двоих? – спросила она, и они долго смотрели в глаза друг друга.

Долго. Пять секунд. Этого времени при честном, живом взгляде людей друг в друга всегда довольно, чтобы увидеть главное – чего порой не разглядишь за часы бесед, за годы наблюдений, за время рассуждений о человеке в догадках о том, каков он есть.

– Пусть, – тихо сказал Андрей.

– Хорошо, – Мари покраснела и опустила ресницы, не выдержав дольше этого настоящего человеческого взгляда.

Андрей был так приятен и красив. Все в нем казалось прекрасно: и голос, и теплые руки, и эти ласковые глаза. Он был «ее человеком».

– Хотите, прокачу вас? – вдруг сказал Андрей.

– Хочу.

Они поднялись на верхотуру. Мари устроилась впереди, Андрей обхватил ее, и они полетели вниз с бешеной скоростью. Мари хохотала и, когда они уже поднялись со снега, непроизвольно обхватила Андрея.

– Бежим! – Мари взяла его за руку, и они устремились к маме Зуре, к вожделенной судьбе.

– Тут гривенник, – улыбнулась гадалка, попеременно оглядывая то Мари, то Андрея.

– Мы решили гадать на двоих, – заявил Андрей.

– Раньше я такого не делала, – пожала плечами мама Зура, и малышка Мюрер с любопытством снова высунулась из-за шершавой парчи.

– Так сделайте теперь, – негромко, но довольно властно вдруг прорычал Андрей.

– Так тому и быть! – мама Зура пригласила Мари и Андрея жестом пройти за ширму.

Там на толстой цилиндрической ноге стоял небольшой круглый стол, по центру которого пузырем выпирал внушительный стеклянный шар. На дне его покоились снежинки, в середине торчала синяя фигурка шестирукого заморского божества со страшным, диким лицом.

Жанин Мюрер не показывалась. Мари и Андрей присели напротив мамы Зуры. Та долго рассматривала Андрея. Потом прикрыла глаза, снова открыла и опять закрыла. Она плавно поместила унизанные дешевыми кольцами, узловатые, измученные ручной стиркой пальцы на шар, и он внезапно засветился.

– Я призываю высшие силы на помощь. Пусть вся истина раскроется сегодня перед этими прекрасными отроками. Путь к счастью указан им здесь и сейчас. – Мама Зура задергалась, словно кто-то ее побеспокоил. – Духи рода дали согласие на гадание. Они соединяют вас для предсказания общей судьбы… – Мама Зура приоткрыла один глаз. – Духи рода юноши немного взволнованы…

Мари заелозила. Андрей недовольно пожал плечами.

Снежинки вдруг стали медленно подниматься со дна сферы и летать, как будто внутри зарождалась вьюга. В шатре слышалось странное жужжание.

Оно шло от маховика, приводимого в движение Жанин Мюрер, все это время сидевшей под полом. Она крутила маховик все сильнее, и снежинки уже носились внутри шара, точно началась пурга. Мама Зура внезапно заговорила речитативом:

 
Надень кольцо
На белое яйцо!
Кольцо золотое,
Яйцо не простое.
Кто яйцо найдет,
К тому счастье придет.
Яйцо примешь от суженого:
Женой ему будешь мужниной.
Яйцо вручишь суженой,
Станет тебе женой мужниной!
 

– Все! – она внезапно выдохнула, силясь понять, откуда пришли слова.

Мари переглянулась с Андреем.

– Что это означает? – неуверенно спросила она.

Мама Зура загадочно улыбнулась:

– Я получила сей посыл, который вам необходимо разгадать.

– Но в нем больше вопросов, чем ответов, – не выдержала Мари. – Белое яйцо, золотое кольцо! Как можно разгадать такое послание? Мы ведь заплатили за предсказание судьбы.

– Вы его и получили на ваш гривенный, – ехидно заметила мама Зура.

– Может, вы еще что-то видите? – нетерпеливо вмешался Андрей.

– Ну, я могу еще взглянуть на колоде, – промолвила гадалка и тут же принесла карты.

Она очень долго их перетасовывала, изучая Андрея и Мари, которые иногда бегло переглядывались.

– Мадам Зура, – робко заговорила Мари, – вы случайно никогда не слышали о Ротомаго?

Мама Зура замерла и подозрительно уставилась на Мари.

– Откуда вам известно о Ротомаго? – недоверчиво спросила она.

Андрей слушал все это с недоумением, чувствуя, что попал в какую-то другую действительность.

– Я слышала о нем из рассказов одной дамы. В Париже…

Мама Зура прервала ее жестом.

– Париж! Вздор! Настоящая легенда о Ротомаго – это тайна Времени. Бесконечность – это Высшее Время. Смотрите на Махакалу в шаре. Смотрите и слушайте! Ротомаго уродился сыном волшебника. Он владел часами, которые получил от самого Времени. Заводя часы в конце каждого Часа, в котором совершалось какое-то действие: завтрак, сон, бал, – он повелевал временем, а оно исполняло любое его желание. И вот однажды, залюбовавшись на пшеничном поле юной девушкой, Ротомаго потерял волшебные часы. Их нашел крестьянин. Ротомаго предпринял все усилия, чтобы не дать простаку получить власть над временем. Земная любовь к девушке поселила в сердце Ротомаго много сомнений. Ему пришлось пройти через сложные испытания. И когда он снова завладел часами, то тут же завел их. Но то оказался Час молитвы. Часы сломались… Однако Ротомаго был прощен Богом, потому что Бог увидел, что в сердце Ротомаго вошла истинная любовь. Он нашел свое предназначение в мире людей. И Бог помиловал Ротомаго. А тот превратился в смертного, нашедшего счастье на земле.

Дети слушали, затаив дыхание. Мама Зура заметила их готовность к чудесам и вытащила три карты.

– Чтобы найти яйцо, придется совершить путешествие – найти истинное предназначение и узнать, чтó есть настоящая любовь. Лишь тогда Махакала откроет путь к счастью. Вы должны сделать правильный выбор и своего предназначения, и человека. Что-то одно не сработает, и Махакала отправит вас на следующий круг.

– Что еще за круг? – Андрей терял терпение.

– Четыре стихии, четыре стороны света, четыре элемента мира… Смотрите! – мама Зура выложила четыре туза. – Алмаз – олицетворение видимой материи; жезл – символ энергии. Энергия – это невидимая материя! Пиковая масть – все эфемерное, безликое, неуловимое. Это – время. А вода, червовая масть, есть субстанция – пространство. Соединение этих стихий и является миром.

– Опять тайны, – огорчилась Мари.

– Мы – не волшебники, – усмехнулась мама Зура. – Мы лишь видим вероятности судьбы. Волшебниками являетесь вы сами. Творите свою судьбу, делая выбор каждую секунду, как Ротомаго. Вы́ владеете часами судьбы!

– Но о каком путешествии речь? – настаивала Мари.

– По картам я вижу, что вам предначертано счастье – союз и солнце, но вы встанете на выбор и, сделав его неверно, подвесите свою судьбу. Однако у вас есть шанс выйти из «Подвешенного», будучи честными с собой. Важно завести часы в Час молитвы, истинного пробуждения души. И Бог дарует по карте «Высший суд» солнце и гармонию.

– О, как много непонятных слов…

– Может, это не слова непонятны, а вы еще не готовы их понять? – язвительно заметила мама Зура. – Начните с малого, а на самом деле с самого простого – ведь яйцо кажется очень земным и достижимым предметом.

Андрей прокашлялся, чувствуя к маме Зуре недоверие.

– Побудьте тут недолго… Я скоро вернусь, – неожиданно сказала она и нырнула за парчу.

Снежинки внезапно улеглись, и на детей бесстрастно смотрело синее божество со страшным ртом и выпученными глазами.

Зура быстро одевалась.

– Куда вы, Мумита? – спросила малышка Мюрер, выползая из подпола.

– Поразвлекай чем-нибудь этих двоих. Мы можем заработать кучу денег, – прошептала она. – К нам пожаловал необычный гость. Попробую-ка извлечь из этого выгоду!

Она выпорхнула из шатра через черный ход.

Мари и Андрей переглядывались и улыбались. Неожиданно он застенчиво взял ее руку.

– Даже если старуха больше ничего не скажет, я хочу найти это белое яйцо, – сказал он, и Мари задрожала.

– Вы знаете, кому бы желали его вручить? – робко спросила она.

– Я вручу его только…

За парчой что-то упало, и вскоре высунулось лицо Жанин.

– Я давно помогаю Мумите, – вдруг сказала она. – Могу раскинуть карты.

– О, как чудесно! – Мари захлопала в ладоши, но душа ее уже не нуждалась в раскладе. Она знала, что ее судьба находится рядом с нею.

Жанин принесла новую колоду. Смешивала карты с очень серьезным видом и потом выложила карты одну за другой перед Мари и Андреем.

– Вижу колесо судьбы, которое крутится в сторону непростого выбора. Впереди – прекрасная любовь и семья, – Мари боялась взглянуть на Андрея. – Какой благородный император войдет в жизнь императрицы…

Андрей заелозил.

– Императрицы? – спросил он взволнованно.

– Ну, образно выражаясь. Вы, конечно, не император на троне, а ваша спутница не императрица. Но вы можете обладать всеми их свойствами. Какая разница, кто вы! Главное, что я вижу счастливый союз для обоих! Но если действительно хотите по-настоящему изменить судьбу, – почти шепотом добавила Жанин, – до наступления Крещения вам следует очутиться на Марсовом поле. Мало кто ведает, но тут находятся временны́е врата…

– Значит, старик сказал Алевтине правду, – прошептала Мари.

– Как это? – подозрительно нахмурился Андрей.

– Говорят, – еще тише сказала Жанин, – что, если суженые окажутся тут ночью на Святки, особенно в Крещенский сочельник, они будут вместе во все времена!

Мари изумленно посмотрела на Андрея.

– А что, если… – Андрей запнулся, – что, если суженые не равны по положению?

Мари с нежностью рассматривала его. Неужели он думал, что ее теперь волновал его купеческий ранг? Он самое прекрасное, что могла ей даровать судьба.

– Вот для того и нужны временны́е врата! – уверенно ответила Жанин. – Не знаю точно, как они работают. Но все неурядицы испарятся в секунду – стоит только искренне того пожелать!

Мари вдруг решительно поднялась.

– Андрей, нам пора. Кажется, я разгадала тайну белого яйца и поняла, какое путешествие надо предпринять!

Андрей улыбнулся ее храбрости, и они торопливо покинули шатер.

Вскоре вернулась мама Зура.

– А где же отроки?! – воскликнула она, увидев, что шатер пуст.

– Убежали, решив, что знают, где добыть яйцо, Мумита, – весело ответила Жанин. – Я им раскинула карты и немного пошутила.

– О чем же?

– Надоумила их прийти в Крещенский сочельник ночью на ярмарку. Все равно их не отпустят! – хохотала Жанин.

Мама Зура выскочила из-за шторы.

– Что?! Пупита, что ты наделала?

– А что? – Жанин все еще улыбалась.

– Знаешь кто у нас сегодня был?! – воскликнула мама Зура.

– Кто?

Мама Зура вздохнула и долго рассматривала разложенные по столу карты. Она вдруг схватила шаль и кинулась из шатра. Через некоторое время вернулась одна.

– Что случилось, Мумита?

– Убежали, не найти…

Мама Зура подошла к столу и задумчиво смотрела на расклад.

– Так и есть, они обретут истинное предназначение и будут счастливы во веки веков на радость друг другу и людям. Временны́е врата существуют! Если они не соединятся сейчас, будут искать друг друга очень долго. Ведь если не встретятся и не соединятся здесь, там такой сюжет может завертеться, будем билеты продавать на финал!

– И какой это будет год? – зевнула малышка Мюрер. – Я про финал…

– Это – как пойдет… Если ума хватит, и на первом заходе скумекают. Но не далее седьмого колена точно! Все зависит теперь только от Всевышнего. Запомни, мы не решаем судьбу, мы видим ее варианты! Им же еще надо созреть и пройти кармические уроки, сдать экзамены. Не сдал – жди нового пришествия! – вспылила мама Зура. – Иногда бывают погрешности. Ревматизм судьбы… Чем дальше от сегодняшнего дня, тем сложнее им будет вспомнить, откуда они пришли и кто они есть. Тут главное, чтобы хотя бы один из них проснулся! Я ставлю на девку.

– А он что?

– Ну а что он? Он, как все мужчины, сделает, как решит женщина… Вот только бы она не подкачала. Но я уж теперь в нее верю, раз такие карты выпали. Тут как ни крути, они пересекутся!

– А это точно будут они?

– Точнее не бывает!

 
Пусть идут за яйцом
С золотым кольцом
Через время и года,
Сквозь большие города,
 
 
Да на Спасский островок!
Через запад на восток,
Через север, через юг
Пусть вернутся, сделав круг!
 

Мама Зура водила вокруг шара руками, но снежинки там все не летели без вращения маховика в подполе.

– А почему же Спасский?! И где это?

– Да кто его знает! – чуть не плакала Зура. – Оно ведь само идет. Я словно слышу голос внутри! Надо открыть бабкины тетради. Там был рецепт, который может помочь!

– Мумита, мы же не настоящие волшебницы, – досадливо сказала Жанин.

– Но моя бабка была настоящей! Придется теперь рискнуть. Есть один заговор. Он должен гарантировать успех.

Женщины ринулись за ширму. Мама Зура достала из сундука толстую книгу и нашла нужную инструкцию. Затем налила в тазик воды.

– Сначала соль. Бросай! – скомандовала Зура. – Это – почва для пути. Теперь свеча – зажигай! Свет поможет во тьме найти выход.

– А воздух как? – Жанин уставилась на Мумиту.

– А вот как! – Зура начала мешать огромной ложкой воду в тазу. – Пусть свершится счастливая судьба, когда кто-то один встретит трех грифонов…

– А где? Надо сказать где! – воскликнула Жанин.

– Поздно! Слова сказаны. Теперь будет любое место и время. Пусть свершится счастливая судьба, когда кто-то увидит в одну неделю в городе этом три свадьбы!

– Зачем вообще такие условия, Мумита?

– У всякого чуда всегда есть необычные условия!

– Но вы и так им наговорили с три короба условий: и найти предназначение, и узнать истинную любовь, и найти яйцо с кольцом…

– Это была не я, а ду́хи! – отрезала мама Зура. – Молчи! Теперь самое главное… Котелок, варись! Судьба, вершись! Котелок, варись! Судьба, вершись! Котелок, вари-ись! Судьба, сверши-ись! – заголосила она в третий раз протяжно, словно вызывая ураган.

– И что же? – промолвила недоверчиво Жанин.

– Ничего, – расстроилась мама Зура. – Надо сходить пообедать. Волшебство на голодный желудок не случается.

Женщины покинули шатер, не увидев уже, как начали кружить снежинки в шаре не по воле мамы Зуры и хитрого изобретения, а по чьей-то еще воле, которую даже мама Зура не могла предугадать.

Глава 7. Лавка старого лифляндца

Выбежав от гадалки, Мари заговорила так, словно точно имела план:

– Перед самым Рождеством мама́ и Апраксина были у одного скромного ювелира. Его зовут Густав Фаберже. Мама́ сказала, что видела там чудесное изобретение: курочку, а внутри – рубиновое яичко. Что, если попросить его изготовить яйцо? Ювелир-то должен знать, как надеть золотое кольцо на белое яйцо!

Андрей рассматривал ее лицо с пылающими от мороза и счастья щеками.

– Только вот как раздобыть денег?..

– Мари, насчет денег волноваться не сто́ит. Найду столько, сколько надо, – сказал Андрей.

– Правда? – Мари зарделась от радости. – Тогда нам – в Адмиралтейскую часть и искать лавку, иначе меня могут увидеть родные, и ничего не выйдет!

Дети взялись за руки и отправились прочь с ярмарки.

– Пойдемте вдоль Екатерининского канала⁸⁹, – сказал Андрей. – Так будет лучше.

Найти магазин Фаберже оказалось несложно – им сразу же указал путь первый же встречный. Над дверью зазвенел колокольчик, и тут же к ним вышел приятный седоватый мужчина с бородкой и усами, а за ним – долговязый подросток.

– Добро пожаловать в магазин Густава Фаберже, – сказал хозяин, приветливо рассматривая раскрасневшихся с мороза отроков.

– Вы и есть мастер Густав? – радостно спросила Мари.

– Он самый. А это мой сын – Карл.

– О, какое счастье, – Мари взглянула на Андрея.

– Мы хотим заказать вам белое яйцо с золотым кольцом, как бы надетым на яйцо, – прямо и твердо сказал Андрей.

Карл с любопытством рассматривал посетителей.

– Что же вы хотите, чтобы было внутри яйца? – невозмутимо спросил Фаберже-старший.

– Рубиновое кольцо с бриллиантами, – вдруг сказал Андрей, и Мари резко взглянула на него, не понимая, откуда купеческий сын мог изыскать столько средств.

– Может, просто курочку, что показывали недавно мама́? – робко предложила Мари.

– Рубиновое кольцо в курочке, – уверенно сказал Андрей. – И доложите, как долго ждать изготовления и сколько будет стоить яйцо?

– О, – угодливо улыбнулся Густав, – работа делается долго. Чтобы предложить эскиз, утвердить его и рассчитать стоимость…

– Когда к вам зайти? – перебил Андрей.

Мари дернула его за рукав тулупа, чувствуя нарастание каких-то властных ноток в голосе милого.

– Господин Фаберже, мы, конечно, готовы ждать. Но не вечность! – радушно засмеялась Мари.

– Позвольте узнать ваши имена, господа, – ласково сказал Фаберже.

– Я – Мари, а это… мой друг – Андрей…

– Да, да, Андрей, – повторил под нос Фаберже, что-то записывая в журнал. – Прекрасно… Карлуша, вот и выпал тебе шанс создать свой первый шедевр для этих милых молодых господ. Вашим композитором будет мой сын, который и изобрел курочку, что так пришлась по душе вашей мама́, мадемуазель Мари.

– Андрей, как хорошо! Как чудесно! – Мари сжала руку Андрея, а тот сурово смотрел на Фаберже.

– Господин Фаберже, прошу вас сделать эскизы и все рассчитать в ближайшее время. Через несколько дней я вернусь для решения с вами всех нужных вопросов, – сказал Андрей с гордостью и возросшей серьезностью, чувствуя себя взрослым, ответственным теперь за счастье Мари.

– Мы будем вас с нетерпением ждать, – сердечно ответил мастер, немного склонив почтительно голову.

Дети простились и вышли на улицу.

– Похоже, нас посетило сегодня влюбленное августейшее дитя, – тихо засмеялся Фаберже, провожая их взглядом из окна.

Мари прыгала от радости. Неожиданно раздался бой колоколов.

– Ах! – воскликнула Мари. – Дома, должно быть, переполох! Надо скорее идти.

– Мари, я провожу вас. А как насчет Марсова поля? Вы хотите там встретиться со мной? – торопливо сказал Андрей, густо краснея.

Мари остановилась. Она так ждала, что он предложит это.

– Завтра?

Андрей резко сконфузился.

– Мари, не подумайте обо мне дурно… но завтра я не смогу. Есть скучные обязанности… перед семьей, от которых ни завтра, ни послезавтра мне не избавиться. Давайте встретимся пятого января – в Крещенский сочельник? В десять ночи!

Мари приблизилась к нему и смотрела в его глаза с благодарностью. Как быстро свершалась счастливая судьба!

– Я приду, – прошептала она. – Приду любым способом.

Они остановились, не доходя моста у цирка Чинизелли, на углу Фонтанки и Итальянской улицы.

– Простимся здесь, – сказала Мари. – Боюсь, что нас увидят вместе. Теперь вы знаете, как меня найти, если случится непредвиденное. Мой отец – граф Федор Ильич Стрельцов, а Апраксины – дальняя родня. Ведь я из Москвы…

– Не волнуйтесь, – Мари видела, что Андрей сам нервничал и озирался. – Я найду вас. И вот еще, – добавил он скомканно, – насчет яйца. Не думайте сомневаться. Яйцо Фаберже будет вашим!

Мари хотела прижаться к Андрею, но это было невозможно. Она все же зажмурилась и быстро поцеловала Андрея в щеку, а потом бросилась бежать к дому, а он смотрел ей вслед, оглушенный ударами сердца.

Вскоре через Салтыковский подъезд в Зимний дворец вошел Саша, держа под мышкой шапку и скрученный овчинный тулуп, и в мешковатых штанах и льняной косоворотке. Лакеям было непривычно видеть мужика на величественной царской лестнице.

Саша стремительно, через две ступени, взлетел в свою комнату. Там быстро переоделся и затолкал в глубину гардероба купеческий наряд.

В тот момент, когда он решился пойти к маме Зуре, ему пришло в голову отвязаться от своих и найти где-то другую одежду. Но как такое провернуть под недремлющим оком Литвинова и гвардейцев?

Отстав на мгновение от группы, Саша в удобный момент скользнул в одну из лавок. Там упросил купеческого сына подсобить. Купчонок, не будь дураком, предложил Саше взамен отдать мундир на случай, если тот не вернет барахло. Саша согласился, хотя понимал уже, что его ждет дома. Пришлось пожертвовать и саблей, а это само по себе тянуло на весомое взыскание.

Переодевшись простым торговцем, вышел от купца и затерялся среди народа.

Конечно, когда обнаружилась пропажа, на ярмарке начался сущий переполох. Казаки врывались в каждую лавку и балаган. Ворвались и к купеческому отроку, который, страшно перепугавшись, сказал, что с такими приметами к нему входят десятки людей и он волен не запоминать каждого. Ворвались позже и к маме Зуре.

Та, оставив Сашу и Мари за гадальным столом, побежала искать компаньонов узнанного ею романовского отпрыска, намереваясь «продать» ценную информацию, но, заметив на ярмарке настоящий бедлам, в страхе помчалась обратно. Однако к ее приходу дети уже исчезли. Поэтому, когда казаки вломились в шатер, мама Зура сказала правду, что были, мол, недавно двое молодых людей: барышня одета очень прилично, а юноша – чуть попроще. А одинокого отрока в мундире не видала.

– Двое? – нервно повторил Литвинов. – Это не мог быть он!

Перевернув ярмарку, возвратились с конвоем во дворец. Володя ворчал от зависти, что пропал не он, а Саша; Оля хлопала в ладоши и радовалась приключениям; Берти и Романовский удивленно переглядывались, откровенно не ожидая подобного от Саши и теряясь в догадках. Литвинов потерял лицо.

Подняли тревогу. Государь отправил на поиски сына сотни. Мария Александровна была бледна как смерть, но панике будто не поддавалась, а бросилась молиться.

И вот в этот самый момент, когда уже казаки полетели по улицам Петербурга, Саша добрался до дворца. Он, понимая последствия своего фортеля, отправился прямиком к матушке. Начался второй круг кутерьмы – пропажа нашлась, и теперь надо было возвращать казаков, трубить отбой всем службам и разбираться с сыном.

Вскоре выяснилось, что потеряны мундир и оружие. Государь хотел приказать казакам идти искать на ярмарку. Но Мария Александровна в целях воспитания настояла, чтобы Саша в сопровождении казаков пошел после Крещения сам, отдал купеческую одежду хозяину и вернул свои вещи. Государь согласился, но был взбешен происшествием. Он менее всего в Саше подозревал такие нахальство и решимость.

По совету жены отсрочил объяснение, чтобы не разорвать сына на куски. Дело было нешуточное. Хотя до первого покушения на Александра II оставалось еще четыре года, тревожное чувство крепло. И ведь не то что именно действия государя порождали нарастание протеста. Протест так давно клокотал под спудом, что черты его четко проступили еще в день присяги молодого Николая Павловича, когда декабристы вышли с Манифестом. Уже тогда ждали конституционную монархию. Время все шло, и, казалось, момент уже безвозвратно упущен. А конституция все не давалась…

Отмена крепостного права, как и другие реформы, развязанные государем, припозднились. «Медовый месяц» между государем и обществом длился слишком недолго. Те, кого Константин Николаевич, брат и ближайший соратник Александра, называл «партией ретроградов», отнюдь не являлись кучкой трухлявых стариков.

Правящий класс считал (по Екатерине II), что в России «лучшее – враг хорошего». «Партия» состояла из множества влиятельных государственных деятелей. Чего стоили всем известные Победоносцев⁹⁰ с «рупором» Катковым!⁹¹ И они затеяли серьезное дело по сопротивлению.

В этом им невольно помогал сам государь своими консервативными решениями вслед собственным новациям. Решил смягчить удар, нанесенный освобождением крестьян по правящему классу. «Для этого приведение в исполнение нового закона было вырвано из рук тех, которые навлекли на себя ненависть помещичьего сословия, и вверено таким личностям, которых нельзя было ни в каком случае заподозрить во враждебности к дворянству»⁹².

Несмотря на то, что в результате долгих и сложных переговоров земельные наделы, полагавшиеся к выкупу крестьянами в рассрочку, оказались меньше тех, что изначально предлагала «партия реформаторов», крестьяне приняли Манифест⁹³ спокойно и благополучно. Но уже шла работа провокаторов и «свободной прессы», не осознавшей в тот момент, куда в конце концов приведут не всегда заслуженные и несвоевременные нападки на власть.

Начались волнения, которые реакционный николаевский руководитель Министерства внутренних дел Муравьев – назначил его теперешний царь – подавлял жестоким, привычным образом – картечью.

Непосредственной причиной возмущения крестьян стало то, что помещики, дескать, отчуждали недостаточно земли. Хотя вскоре выяснилось, что далеко не все крестьяне способны управлять даже теми наделами, которыми обзавелись. Однако провокаторы уцепились за положения Манифеста, сулившие крестьянам больше, чем те в итоге получали, и заварили кашу «на селе».

– Манифест толкует, – трактовали закон грамотные мужики вроде Антона Петрова, который стал зачинщиком одной из самых известных крестьянских сходок в селе с символическим названием Бездна, – «…мы предоставляем помещикам делать с крестьянами добровольные соглашения и заключать условия о размере поземельного надела крестьян, – делал паузу чтец, приглашая селян осознать, что размер надела был без-гра-ни-чен, – и о следующих за оным повинностях с соблюдением правил, постановленных для ограждения ненарушимости таковых договоров»⁹⁴. – То бишь помещик не хочет дати больше земли, а у нас на оное право имеется. Надо востребовать сверх даденного!

И требовали. Кончилось тем, что в Бездну отправили войска и расстреляли много народу, отказавшегося выдавать Петрова. Помещики по большей части радовались: подавили, мол, «пугачевщину» в зародыше. Но бунты продолжались. Расправа в Бездне и ей подобные возмутили образованную молодежь.

Студенты, выросшие в условиях дарованной Александром свободы слова, не познавшие аракчеевщины и железного кулака Командура, тут же ответили протестами на подавление крестьянских волнений.

Умный брат Александра Константин быстро смекнул, что консерваторы начнут брать в оборот молодежь как инструмент создания общественного недовольства, чтобы раскачать Александра и его оплот либерализма и задавить реформы окончательно. Ведь молодежь стремилась к борьбе за справедливость.

«И уже 13 апреля 1861 года великий князь Константин Николаевич запишет в дневнике: «Я всегда ужасно боюсь, когда затрагивают этакие вопросы. Потому что тут открывается широкое поле для ретроградной партии»⁹⁵. То есть спустя всего два месяца после обнародования Манифеста, царю дали понять, что впереди – горячая «рубка».

Константин считал ошибкой отвечать на студенческие беспорядки репрессиями. Возможно, он понял еще одно: феодальные расправы лишь ожесточат юную поросль, возбудят жажду мести и анархии и укажут путь к более серьезному сопротивлению посредством более жестокого насилия.

Так, 12 октября, пока государь отдыхал в любимой Ливадии с семьей, во дворе университета собралась внушительная толпа студентов (те, кто не поместился во дворе, оставались на улице). Напутствие Александра из Ливадии озабоченному министру просвещения Путятину: разобраться «с ними по-отечески», – бывалый николаевский бюрократ понял по-своему – высечь розгами! Пронесло лишь благодаря своевременному вмешательству мудрого Константина Николаевича. Однако Сенат и Синод вступили в дело, и к университету уже полетели гвардейцы. Дело кончилось избиением особенно агрессивных студентов прикладами, арестом и сопровождением в Петропавловскую крепость 270⁹⁶ избитых детей. Ведь таковыми они и были – непокорными, смелыми, наивными, как все дети, – и государевы тоже…

И несмотря на скорое исправление Александром ситуации: отставку Путятина и назначение ставленника Константина Александра Головина, – в России образовалось молодежное политическое общество «Молодая Россия». Это положило начало весьма скорой (по историческим меркам) окончательной развязке: «Народной воле» и затем – «Земле и воле». Студенты почувствовали вкус бунта, баррикадный кураж, способ сбрасывать напряжение, а ретрограды поняли, как этой энергией руководить и куда направлять ярость свежей крови.

Так что Александра весьма огорчила и встревожила неосмотрительность Саши.

Оказавшись с сыном наедине, государь долго молчал, по привычке глядя из окна своего кабинета вдаль, словно ища там советов и ответов на мучительные вопросы.

– Я жду объяснений, – промолвил он наконец.

Саша так перевозбудился от впечатлений на ярмарке и потом у Фаберже, что на него нашло отупение: и прежде Литвинов уличал его в странной привычке отрицать с невозмутимым видом очевидное и простодушно лгать.

– Папа́, простите меня, – сказал Саша по-детски просто. – Я хотел погулять один. Мне надоели постоянные эскорты, помочи и замечания Николая Павловича.

Александр ударил кулаком о стол.

– Ты не имеешь права ставить судьбу империи под удар, делая что тебе вздумается! – крикнул он. – Ты отдал мундир! Оружие! Солдат должен умереть, но не расставаться с оружием! Это – позор! – Государь резко умолк, переваривая собственные чувства. Потом более спокойно продолжил: – С сегодняшнего дня и впредь я требую, чтобы Николай Павлович записывал в журнал каждый ваш с Володей шаг.

– Папа́…

– Если ты не хочешь слушать меня как отца, alors je te l’ordonne comme Soverain²⁹!⁹⁷

Государь вышел из кабинета, оставив Сашу одного.

Великие князья «обедали у родителей и вернулись оттуда в шесть часов»⁹⁸. Им «очень не хотелось садиться заниматься». Саша «уверял, что он все приготовил уже утром и что он, если сядет, то будет читать». Литвинов, в последние дни уже окончательно потерявший терпение с Сашей и Володей, довольно резко заметил, что Саша «может делать что ему угодно».

В это время пришел очередной учитель, и Литвинов предложил Саше заняться с ним; «тогда у него вдруг нашелся урок, еще не приготовленный»; но Литвинов припомнил, что тот буквально за десять минут перед приходом педагога обещал, и Саша нехотя занялся уроком. Но ему не суждено было прилежно трудиться, потому что через четверть часа у него сильно пошла кровь носом. Литвинов заметил, что кровотечения эти с ним случались теперь очень часто: последний раз в театре Саше насилу остановили кровь. Сегодня тоже кровь шла не первый раз.

«В семь часов великие князья пошли к родителям, а вернувшись оттуда», поехали в балет. Сидели они в верхней ложе; в нижней – государь и другие члены царской фамилии. Литвинов считал, что и «выбор спектакля был не совсем удачный», и великим князьям «еще рано ездить по балетам». У Саши опять шла кровь носом. Домой «приехали в одиннадцать часов и тотчас же легли спать».

Глава 8. Бал

Шуваловский дворец постоянно совершенствовался хозяевами, следующими моде и любящими во всем прогрессивность. Сразу после свадьбы Петра Павловича Шувалова и Софьи Львовны Нарышкиной в 1846 году дружные Шуваловы, заехав в перестроенный дворец, принялись активно его обживать⁹⁹ и радовать окружение первыми семейными приемами и балами. Но не смогли долго жить без преобразований и пригласили Бернгарда¹⁰⁰, после чего во дворце появились вентиляция, воздушное отопление от расположенных в подвале «амосовских» печей и световые фонари, правда пока не во всех помещениях.

Столичные дворцы повторяли анфиладный стиль, когда из кабинета попадаешь сразу в гостиную, затем в спальню, а из нее и в будуар хозяев. Более интимное пространство Шуваловы полностью отделили от общественного, и это казалось в Петербурге модным, но и немного чудны́м. Второй этаж сохранял анфиладную планировку, но за счет использования первого этажа не нарушалась приватность, становящаяся и требованием, и особенностью времени, стремившегося к обособлению и сжатию пространства человека при расширяющихся возможностях внешнего мира.

Балы в Петербурге имели отличительную градацию, мало изменившуюся со времен Николая Павловича. Были балы по «большому этикету», которые проводились при дворе, в посольствах, во дворцах аристократов, либо организовывались членами императорской фамилии, либо ими посещались; балы в домах, которые жаловали визитами «особы, представленные ко двору» и дипломаты; наконец, «закрытые балы» в собраниях и клубах, куда имели доступ либо те, кто состоял в членах клуба, либо купившие по весьма высокой цене входные билеты. Самые многочисленные балы проводились в частных домах, площадь которых позволяла организовать танцы и прочие увеселения: немые картины, концерты и театрализованные представления и, конечно, подвижные и карточные игры.

Множество балов имели специфический стиль: маскарадный, благотворительный, тематический. В Петербурге любили рассказывать анекдотическую историю про Николая Павловича на маскарадном балу 1851 года, когда якобы одна из сомнительных масок, будто бы из «простых чинов», пошла фамильярно флиртовать с государем, кокетливо спрашивая: «Кто же я такая?» «Дура», – не выдержал и вспылил Николай Павлович, отвернувшись.

Шуваловские всегда относились либо к первому, либо ко второму разряду по старику Корфу¹⁰¹. Как пчелы организуют свой улей, с великой тщательностью и подробным знанием дела, так готовились к своим балам Шуваловы. Тем более что молодежный бал третьего января был сродни праздничному – то есть делался между Рождеством и Крещением, в святочную неделю.

Помимо стандартных приготовлений, занимавших около трех недель, Шуваловы заказали несметное количество комнатных растений в кадках, расставив их повсюду во дворце и превратив его в оранжерею. В зимнем садике развесили клетки с канарейками, выдававшими сложные чарующие трели, стараясь перепеть друг друга. Всякая зала украшалась живыми цветами. На случай появления государя приготовили сервиз из чистого золота и сервировали отдельный стол для матушки императрицы – тоже сервизом из чистого золота.

Настоящий бал считался невозможным без оркестра – один рояль не подходил, это было уместно только для музыкального вечера¹⁰². Кроме того, покупались небольшие подарки для каждого юного гостя по списку. А таких планировалось не менее двухсот. К тому же взрослые гости и воспитатели молодежи составили еще почти триста человек.

Распорядителем назначили не кого бы то ни было толкового и сноровистого, а самого Бартенева, «одолженного» у государя. «Он составил себе прочную репутацию лучшего распорядителя, и при дворе не бывало бала без участия Ипата Бартенева»¹⁰³.

Среди множества своих обязанностей распорядитель в Петербурге следил и «за специально приглашенными молодыми офицерами, которых десятками по специальной разнарядке присылали из стоявших в петербургском гарнизоне гвардейских полков. Полковые командиры напутствовали корнетов и поручиков приказами танцами не манкировать и приглашать тех дам, что «простаивают», а не тех, кого хочется. Мол, работа такая!»¹⁰⁴

Петербургские хозяева с гордостью говорили: «Это вам не Москва!», – намекая на то, что балы в Москве организовывали не так продуманно и скрупулезно, забывая о самом главном – удовлетворении совершенно всех и каждой из танцующих девиц хотя бы «одним кругом». Ведь какой дурной тон и даже dernier affront³⁰, если девушка покидала твой бал в печальном духе, не приглашенная ни одним кавалером! Исключением не были и bals de la jeunesse³¹.

По столикам разложили пустые карточки для обмена записками. Браки в Петербурге заключались не на небесах, а часто на балах: именно там происходили негласные смотрины невест и женихов и судьбоносные знакомства.

Апраксины все утро снаряжали своих юных барышень, и, наконец, к одиннадцати Мари и Дуня в сопровождении гувернантки младших дочерей Апраксиных Луизы Францевны подготовились к выходу.

Сто раз проверили зубы, уши, ногти, ридикюли, перчатки, бальные книжечки, карандаши и нюхательную соль – в ридикюлях, бальную обувь. Девочек надушили французским парфюмом, но только по капле за ушами и на запястьях. Поправили в десятый раз прически, в которые уже перед надеванием шуб воткнули нежные цветы ландыша за ушами, где волосы заворачивались валиком и завершались локонами по моде убегающего навстречу belle époque³² романтизма.

Накануне Лядова вызвалась приглядывать за юными графинюшками на правах патронессы и обещала встретить Мари и Дуню у Шуваловых. Мари обрадовалась, зная бесшабашность старушки; Луиза Францевна обрадовалась, потому как ей выпадал шанс посплетничать с другими воспитателями. А как известно, у семи нянь дитя без глаза…

– Мне кажется, всё еще слишком яркие! – схватилась за косметическую подушечку Апраксина и, не спрашивая мнения Дуни и Мари, растушевывала и без того едва заметные румяна на скулах девочек.

– К чему ж вообще румянить, воздуси на небеси, – ворчала Алевтина, – в духоте да танцах сами раскраснеются. Чай, не старухи…

Рядом суетился Федор Ильич, не производя необходимых и полезных действий, а только складывая руки у груди, бормоча «mon petit chou» и утирая внезапные слезы большим батистовым платком. Апраксина давала последние руководства косматому ямщику Захару, который этим утром выглядел особенно угрюмо, так как вчера по приказу хозяйки всесторонне постился, и опускал покорно и медленно одни только веки на каждое наставление. Апраксина нетерпеливо махнула на него рукой и повторяла снова то же самое Луизе Францевне, а Захар лишь изредка несогласно ухмылялся в усы, поскольку все указания барыни прекрасно усвоил и не нуждался в надзоре над ним тощей немки.

Анна Андреевна заметила растерянность и отрешенность Мари. «Моя бедная малютка, – вздохнула она, – так волнуется перед первым столичным балом!»

Мари же совершенно не могла думать ни о чем, кроме волшебного дня на ярмарке и потом удивительного похода в лавку Фаберже со своим новым другом Андреем. Ее нынче уже окончательно не заботил этот шуваловский бал – она с трепетом, страхом и вожделением ждала, чтобы тайком встретиться с Андреем ночью на Царицыном лугу. Это теперь стало главное ее дело – пугающее, манящее, неизбежное и, казалось, невероятное для воплощения.

Ну и что с того, что Андрей происходил из простых? В нем Мари увидела заботливость и ласку, которые словно затушевали и его суровую, скромную одежду, и немного неуклюжий увалистый вид. Да и как спокойно и мягко говорил он своим красивым низким голосом и имел правильную речь, которой мог похвастать только образованный, порядочный человек. И как он был высок и осанист – будто гарцевал с зеленых лет на донском жеребце, а не сидел колодой день-деньской в лавке отца… И как длинна и сильна уже была его шея – будто созданная для воротничка мундира… И как широки плечи – будто слаженные под ленту с восьмиконечной звездой Первозванного…

И эти его глаза… Что-то в них жило совершенно родное и теплое. Мари заметила, как стала багроветь и потеть от волнения при мыслях об Андрее. Ах, какой ужас охватит и бедную мама́, и всю семью, когда они узнают о ее бегстве с артельным купеческим отроком! И хоть Андрей ничего не говорил Мари о побеге, она-то знала, что именно это должно с ними случиться. Чувствовала, что с нею происходило чудо!

Она поймала на себе любопытный взгляд Алевтины и нетерпеливо отвернулась, стараясь не выдать смятения, словно Алевтина могла проникнуть в ее голову и узнать все эти греховные мысли.

Исчезновение Мари на ярмарке вызвало небывалое негодование Анны Андреевны. Ум рисовал самые неблагоприятные картины, и она по-настоящему испугалась за дочь. Федор Ильич сопел и тихо ворчал, не умея сердиться на любимицу, но и тот сделал строгий выговор Алевтине и долго беседовал с Мари, усадив ее по привычке на колени. Алевтина навострила уши, и теперь Мари особенно избегала разговоров с ней, что вызывало у той еще больше подозрений. Она чуяла сердцем, что маленькая графиня заварила какую-то кашу, да притом не одна, а с кем-то в сговоре!

К двенадцати к дворцу начали стекаться кареты. Вскоре и карета Апраксиных встала в очередь на Фонтанке, ожидая, пока перед ней ехавшие экипажи один за другим неторопливо высадят у Шуваловского дворца счастливых девочек и мальчиков, а также их удачливых гувернеров или дуэний. Вытянулась очередь еще из-за того, что в каждую карету запрягали от четырех до шести лошадей, ибо русские всегда любили быструю езду.

Из запотевшего окна уже виднелось крыльцо. Мари провела ладошкой по стеклу: широкая красная ковровая дорожка вылетала чуть ли не на мостовую; у входа швейцары в полных парадных, расшитых золотом красных, а лакеи – в голубых ливреях помогали гостям высадиться из карет и провожали через тамбур в вестибюль. Из ноздрей коней и от голов людей валил пар.

Как только Захар натянул вожжи, сердце встрепенулось и помчалось вскачь. Мари теперь не могла думать об Андрее и Марсовом поле, а думала только о том, что ее ждет на балу! Ведь она никого, кроме Дуни, не знала. И вдруг ясно поняла, что означает быть провинциалкой. Это даже не зависело от внешнего вида: платье на ней было самым модным и дорогим, – но от отсутствия каких-либо связей, опор.

Все девочки и мальчики тут знали что-то друг о друге; их роднили общие дела и сплетни узкого круга; многие годы их водили друг к другу в гости. И как будто уже одно это давало им преимущество перед чужаком. И мало того что она, Мари, была некрасивой; она не любила вести глупые разговоры и притворяться веселой. Это в высшем свете представлялось совсем уж бедою. С этими волнующими мыслями Мари ступила на красную дорожку и смиренно побрела навстречу судьбе.

Луиза Францевна и Дуня уверенно ушли вперед, не дожидаясь. Мари робко кинула взгляд на карету Апраксиных, готовую уже уезжать, чтобы дать место следующему экипажу, словно оценивая вероятность прыгнуть в нее и укатить обратно. Она встретилась глазами с Захаром. Тот вдруг весело подмигнул – не могло же это ей почудиться! «Не робей, маленькая графинюшка, – сказал лукавый взгляд ямщика. – Ступай смелей. Сдюжишь!» Затем он причмокнул и легонько стегнул лошадей. Мари услышала зов Луизы Францевны и бросилась в парадный подъезд, подхватив юбки. Ей вдруг стало на душе уютнее и надежнее от этого простого сочувствия извозчика. Словно она была тут не одна. С ней теперь этот добрый Захар, хотя след его уже простыл.

И еще Андрей! Да, Андрея не было у Шуваловых, но он был рядом, в Петербурге, и она его знала. И он был нежным человеком. И дома родители и Алевтина ждали и любили ее. Так что не так важно, что подумают о ней гости на празднике. Она не одинока.

Но несмотря на то, что Мари не только бывала прежде на детских балах в Москве, а в прошлом году – на первом подростковом, с пяти лет училась танцам и всему, что надлежало знать девушке из дворянской семьи «второй столицы», в вестибюле ее охватила новая волна сомнений.

Шум, гам, взвивающиеся перед лицом шубы и шинели, будто парящие по воздуху к гардеробу, смех молодежи и команды гувернеров со всех сторон напоминали вчерашнюю ярмарку, только забившуюся в тесное помещение, которое вовсе не было тесным, но казалось таковым из-за суеты скопившихся детей и их воспитателей. По счастью, Шуваловы на английский манер ввели систему нумерации одежды, что спасало от путаницы при отъезде гостей. Если уж «средь шумного бала, случайно»³³ однажды уволокли шубу великого князя Николая Александровича, то что ожидать от балов подростковых. Правда, шубу молодого Романова удалось следующим днем найти, но бывало, что и не находили.

Справившись с самым неприятным и сложным этапом зимнего бала – раздеванием, подростки принимали более степенный и важный вид и ступали на великолепную парадную мраморную лестницу, со второго марша разделявшуюся на два крыла.

Вся входная группа дворца напоминала итальянское палаццо. На ступенях стояли ливрейные лакеи. Перила украшали хвойные гирлянды с цветами и бантами из золотистой и серебристой парчи.

Мари шла рядом с Дуней, а фройляйн Луиза – чуть позади. На площадке второго марша Мари увидела изысканно одетого мальчика с правильными тонкими чертами лица, широкими темными бровями и красивым носом. Он приветствовал всех достойно и ровно, не выказывая никаких чувств. Вялые манеры и немного болезненный оттенок кожи, темный сюртук и обвязанный вокруг воротника рубашки черный шелковый галстук-шарф по моде времени делали его на вид много старше четырнадцати лет.

– Это – молодой граф Павел Шувалов, – шепнула Дуня. – А рядом – его мама́, папа́ и сестры – Оля и Вава. Павел – единственный сын! Наследник!

Софья Львовна, Петр Павлович, их сын и обе дочери чинно стояли возле грациозно сидящей на камне хрупкой фигуры Евы, к которой подбиралось украдкой искушение с головой змея, сжимающего в пасти запретный плод. Девочки присели в реверансе, а родители радушно их приветствовали и попросили Варвару, младшую из дочерей, проводить Дуню и Мари наверх. Девочки оказались в роскошной «русской» гостиной – первой зале парадной анфилады, повернув сразу вправо от лестницы.

Вава вернулась выполнять обязанность встречать с родителями гостей.

Величественный, строгий камин из бордового мрамора, деревянные панели, окаймленные золотыми филенками, двери и массивные багетные карнизы и рамы зеркал из темного полированного ореха, красные обои из брокатели³⁴ с крупным золотым цветочным узором «дамассе» и перекликающиеся с обоями шторы подчеркивали любовь хозяев к модному шику. С кессонов³⁵ смотрели фамильные гербы рода Нарышкиных, напоминая Шувалову о том, чью дочь он взял в жены. Зеркала во всю высоту комнаты уводили анфиладу в бесконечность.

Мари не успела осмотреться, как с лестницы послышался громкий и веселый голосок.

– Бетси! – обрадовалась Дуня, и вскоре в зал почти вбежала Елисавета Барятинская¹⁰⁵.

Дуня и Бетси принялись обниматься и трижды поцеловались. Бетси, стройная и подвижная, не снискала бы комплиментов красоте своего лица. Но глаза – светлые, беспокойные и жадные до впечатлений – делали ее живой и этим интересной.

– Бетси, это – графиня Мари Стрельцофф из Москвы, – сказала Дуня. – Они гостят у нас с ноября…

Дуня не договорила, как Бетси почти прыгнула на Мари и принялась обнимать и целовать ее так же радостно, как только что Дуню. Мари впервые за это утро широко улыбнулась.

– Как отлично! – щебетала Бетси. – Сегодня повеселимся на славу!

Она вдруг так же энергично помчала к кому-то еще и хохотала от любого сказанного кем-то, либо ею самой, слова.

– Какая милая, – Мари оживилась.

– Да, Бетси – душка! Ее прочат в пару Шувалову, – понизив голос, сказала Дуня, – но он не в ее вкусе. Мне кажется, что и он не любит ее. По правде, Бетси терпеть его не может! У него такое вечно постное лицо. Она обожает великого князя Николая Александровича. Бедняжка…

– Отчего же бедняжка?

Дуня окинула Мари недоуменным взглядом, в котором просквозило превосходство информированного, бывалого светского человека.

– Государь не позволит наследнику жениться на обычной дворянке, – немного заносчиво сказала Дуня. – Кроме того, ему уже подыскивают принцессу то ли в Германии, то ли в Дании…

Мари смотрела на жизнерадостную Бетси, и ей стало ее пронзительно жаль. Какое глупое начало. Она немного заволновалась, снова подумав об Андрее. Потому ложь и есть единственный способ получить свободу в этом мире ханжества и спеси!

– Подле Бетси – Поль Дягилев¹⁰⁶. Его первый подростковый бал. Грезит стать военным. Малявка! Он недурен собой, но всегда с какими-то грустными, как у бладхаунда, глазами. То ли дело его сестра – вон она у окна с княгиней Кочубей. Анна Павловна весьма успешно вышла замуж за Философова – первого главного военного прокурора. Мама говорит, что Анна Павловна деятельная и образованная дама. В прошлом году затеяла какое-то женское общественное движение. С ними – старик Вяземский¹⁰⁷. Мы были на юбилее его поэтической деятельности в прошлом году. Шик и восторг! Обрати внимание на вон того jeune homme³⁶, – Дуня как бы невзначай махнула веером в сторону строгого и взрослого молодого человека, стоявшего чуть позади Бетси и ее кружка. – Это один из самых завидных женихов Петербурга – молодой князь Константин Белосельский-Белозерский, сын княгини Кочубей от первого брака. Ему велено искать невесту, и он присматривается. – Дуня издала смешок. – Мы зовем его «котик Эспера». Вступил в службу всего с месяц в Конный лейб-гвардии полк. Если бы не его фамилия, ему было бы сложно найти пару. Он такой невзрачный и тихий… Хочешь, я тебя представлю?

– А отчего же ты сама не присматриваешься к котику Эспера?

Дуня прыснула и щелкнула Мари веером по запястью.

– С ним скучно, – засмеялась она. – Мне больше нравится молодой Михаил Арефьев. Он чем-то схож с государем. В свете шепчутся, что Арефьев – отпрыск Николая Первого de l’adultère³⁷. Решайся!

– Нет, лучше позже, – сказала Мари, чувствуя усталость от всех этих имен и ничем не примечательных ликов. Мысли и душу ее полонил Андрей. Разве можно сравнить ее красивого, сильного и ласкового Андрея с кем-либо из этих юных вельмож? Он всем прекраснее и будто создан именно для нее, Мари.

– Как угодно. А рядом с Бетси в платье mousse de pêche³⁸ – красавица Ирэн Берг, – снова зажужжала Дуня. – Бергов титуловали всего-то лет с пятьдесят, а сколько гордости! Выскочки купеческие, да и только. Не знаю, что она о себе мнит, но на прошлогоднем балу у Шуваловых Берг получила заслуженный щелчок по носу. Вообрази, посмела навязываться на котильон¹⁰⁸ великому князю Александру! А он осмелился ей отказать! – Дуня рассмеялась именно в том месте рассказа, в котором следовало, так как и все остальные смеялись именно на этих словах. Историю эту уже много раз за год обмусолили в каждой гостиной, и она напоминала теперь один из бородатых анекдотов про Николая Павловича. Но Дуня со свежей энергией говорила Мари, как новичку, много раз повторенные слова, и так, будто котильон Берг с юным Романовым не случился вчера: – Ирэн нафантазировала себе, что после он ее поведет на обед. И что она вообще в этом искала?! А он каков! Так пренебрегать правилами хорошего тона в его положении…¹⁰⁹

– Отчего же он отказал? – наивно спросила Мари.

Дуня тряхнула головой, снова радуясь своему превосходству над подругой и возможностью блеснуть осведомленностью в подробностях жизни царской семьи.

– Разве ты не знаешь, что он никогда не танцует?! Он такой… неповоротливый… Да и красотой, по правде говоря, не блещет. Впрочем, весьма добродушный и безобидный, – почти шепотом добавила девочка, которой так не шли манеры и тон умудренной старушки. – Осмотрись немного, – вдруг сказала Дуня, заметив, что не вызвала у Мари восторга рассказанными сплетнями. – Я пока поболтаю с Бетси…

Не дожидаясь ответа, Дуня убежала в синюю гостиную, расположенную по центру от лестницы, вслед за неугомонной Бетси Барятинской, которая уже флиртовала с какими-то юношами на вид много старше ее, облаченными в красные гусарские доломаны.

По совету Дуни Мари начала осматриваться. Ее внимание привлекла живописная вставка в форме люнета³⁹ над зеркалом между окон, смотревших на Фонтанку. На ней изображалось шесть мужей, один из которых сидел, держа в руках раскрытую книгу, а остальные стояли за его спиной. На столе перед сидящим персонажем примостились два глобуса – земной и небесный, компас, книги и чернильница. «Писатели?» – пронеслось в голове Мари.

Прочитать дополнительную информацию

Мари почувствовала великую неловкость. Вокруг все суетились, обнимались, целовались, о чем-то говорили. Никому не было до нее дела. Кавалергарды и гусары на балу имелись в избытке, но занимались они не ею!

Гувернеры уже ушли в отведенную им гостиную, оставив своих подопечных развлекаться самостоятельно. Обилие слуг Шуваловых и взрослых приглашенных само собой обеспечивало присмотр на случай казусов. Залы наводнялись гостями.

Мари обуяло такое отчаяние от своей ненужности, что требовалось немедленно что-то педпринять. Уголки губ поползли вниз, делая ее унылой. Все эти прелестные, юные, красивые люди вокруг словно не видели ее, точно она была сделана из прозрачного стекла.

Надо шагать! Если пойти по залам быстро, все подумают, что у нее есть цель. Медленно и задумчиво идущий человек источает неуверенность и уязвимость. От него исходит усталость и леность. Он будто вымаливает внимания. Если бежать, вообразят, что что-то случилось, и, не ровен час, тоже побегут. А вот если идти бодро, изображая спокойное и серьезное лицо или лучше даже немного улыбаясь, ни на кого при этом не глядя, окружающие сочтут тебя за очень уверенного и значимого человека, который стремится кому-то навстречу. Значит, его, вероятнее всего, кто-то ждет. Стало быть, человек это преуспевающий и востребованный.

Мари повернула не в ту сторону, куда понеслись Бетси и Дуня, то есть не в сторону Синей залы, а – в противоположную. Над дверью со второй живописной вставки на гостей смотрел философ, словно приглашая всех сомневающихся в библиотеку, где можно искать путь к истине.

Прочитать дополнительную информацию

И Мари набрала должную скорость и пошла сквозь хоромы. С каждым новым шагом уверенность и впрямь возрастала. Кровь быстрее побежала по жилам, щеки порозовели, а от желания чаще дышать губы сами собой складывались в улыбку. Кринолин озорно раскачивался; ветерок поднимал волнами тончайшее алансонское кружево.

Уже в Белой гостиной Мари заметила, что ее провожают взором какие-то молодые люди, сбившиеся в кучки. Она бросила на них лишь беглый взгляд и улыбнулась смелее. А те, думая, что она мимолетно улыбнулась именно им, еще сильнее хотели смотреть на нее. В какой-то момент она уловила за спиной: «Qui est cette jolie mademoiselle?»⁴⁰ Разве это могли сказать ей вслед?! Ах, пусть и не ей! Но она посчитает, что именно ей! Мари улыбалась своей привычной широкой и счастливой улыбкой, словно шла по комнатам родного московского дома. Как только она становилась истинною собою, радость возвращалась в сердце. Глаза засияли от волнения и слез.

Мимоходом она услышала: «Танцмейстер, маэстро… Приехал сам танцмейстер! Он на балу?! О, надо немедленно поправить прическу!»

Скоро начнется!

Завернув в Голубую гостиную, Мари наткнулась на высокого, худощавого человека в старомодном напудренном парике с очень бледным, почти неживым лицом и острым, длинным, как у сороки, носом. От неожиданности ахнула, а тот вдруг взял ее за руки со словами:

– «Я видел раз ее в веселом вихре бала; казалось, мне она понравиться желала…»⁴¹ – Странный человек улыбнулся своими тонкими безжизненными губами и словно проник в Мари взглядом глаз настолько темных, что в них не просматривались зрачки.

Мари раскрыла рот и не могла оторваться от притягательного своей необычностью лица.

– Здравствуйте, господин…

– Нимант, – произнес холодно человек-птица, глядя сверху вниз на завороженную Мари. – А вы, должно быть, гостья из Москвы?

– Откуда вам известно? – произнесла Мари, забывая о вежливости.

– О, в этом нет волшебства, – так же сухо улыбнулся Нимант, подцепив Мари под руку, и, как ни в чем не бывало, повел к эркеру. – Вас выдает речь. Видите ли, госпожа…

– Мари…

– Госпожа Мария, – подчеркнул он ее имя, сказанное на русский лад, – москвичи произносят «ч», там, где следует говорить «ш», а там, где следует произносить «ш», упорно выговаривают «ч». Как будто в Москве все шиворот-навыворот. И еще москвичи имеют обыкновение вытягивать губы в дудочку при разговоре, словно боятся растерять орехи, спрятанные за щеками… Вы не считаете, что из-за желания все поскорее высказать собеседнику они проглатывают половину букв, как белуги сельдь? Не замечали за собой такого?

Мари неожиданно рассмеялась.

– Так-то лучше, – сказал Нимант и строго и безмолвно изучал ее.

Мари смутилась, но улыбнулась странному человеку.

– А вы откуда, господин Нимант?

Нимант буравил Мари своими черными глазами.

– Я бы на вашем месте не тратил время на выяснение бесполезных вопросов, – в конце концов сказал он беззастенчиво и спокойно. – Намного важнее понимать, не откуда взялся человек, а куда он направляется.

– И куда же вы направляетесь? – Мари с любопытством и немного насмешливо взглянула на Ниманта.

– Тоже весьма невыгодный вопрос, – по-прежнему спокойно и совершенно бесстрастно ответил тот. – Разве для вас не важнее знать, куда направляетесь вы?!

Мари перестала жеманничать и беспомощно блуждала глазами по лицу Ниманта.

– Так куда же? А, госпожа Мария?

– Никуда, – прошептала она, отвернувшись.

– Вы не знаете, куда вы идете? – уточнил Нимант.

– Нет.

– А все оттого, что вы не знаете, зачем вы идете в это никуда.

– Но я знаю, почему я иду в это никуда! – не выдержала Мария, совсем уже оставив приличия.

– Ах, это уже полдела! Вообразите теперь ситуацию, что вы идете не никуда, а куда-то, точно зная зачем. Что бы вы, по вашему мнению, увидели, добравшись до цели?

Мария, сама не зная отчего, вдруг вспомнила лицо Андрея. Густо покраснела, но промолчала. Нимант загадочно улыбнулся:

– Ну как? Теперь вам есть, зачем идти? Стало быть, вы теперь уже идете не никуда, а в совершенно определенное место!

– Откуда вы знаете? – прошептала Мария.

– Вы умеете играть в шахматы? – спросил Нимант, и Мари захотелось схватить его за длинный нос и выкрутить его, чтобы человек-птица больше не задавал невпопад вопросов, да еще и глупых. – Так как?

– Нет, – отрезала она.

– Это скверно. Когда играешь в шахматы, учишься просчитывать ходы. И дело не в том, что все равно можешь проиграть, а в том, что учишься думать.

– Как все это понимать?!

Нимант неприятно засмеялся, словно выдавливая воду из камня. Теперь он походил на страшного грифона.

– У вас нет оснований мне не доверять, – сказал он, резко остановив смех. – Ведь я помог вам понять, куда вы идете. И если вы хотите туда дойти, вам сейчас же необходимо продолжить движение к цели. Вас легко сбить с пути.

– Ну, знаете ли! – вконец осмелела Мари, словно знала человека-птицу вечность. – Вы сами пригласили меня сюда, господин Нимант…

– Мало ли кто и куда вас будет приглашать! – высокомерно сказал тот. – Ваша задача помнить о своем предназначении и идти к нему. Впрочем, – добавил Нимант более снисходительно, – если вы искренне верите в свою страсть, любая дорожка вас к ней приведет, пусть и на много столетий позже.

– Столетий?! – Мария подумала, что человек-птица безумен, хоть и не совсем глуп: ведь и Зура говорила о предназначении.

– Если вы останетесь столь упрямой и непрозорливой, то, возможно, и тысячелетий…

Мари вздохнула, а Нимант неожиданно изобразил на лице нечто похожее на человеческую улыбку.

– Мой вам совет: не спорьте со старшими и делайте, как они велят! Обещайте, что сегодня первый же на пути старец или старуха, давший вам совет, не встретит упрямого отпора. Попробуйте хоть раз не сопротивляться течению…

Мари подозрительно посмотрела на Ниманта, считая его определенно умалишенным. Ей хотелось показать ему язык, но она отчего-то пожала плечами и кивнула.

– Тогда – в путь! – сказал человек-птица, элегантно вытянув руку в сторону Белой гостиной. – Надеюсь, сегодня я заслужу от вас самый глубокий реверанс благодарности.

Мари взглянула на него с раздражением, желая более никогда не видеть этого одержимого человека с лицом грифона. Она уверенно направилась в сторону Белой гостиной и только вошла в нее, как наткнулась в совершенном теперь уже изумлении на старуху Лядову.

– О, дитя мое, – Лядова взяла Мари за руки, как недавно то сделал Нимант. – Ты так хороша, хоть и не в алом платье «блудницы Монтихо»! Твои глаза мреют, как озаренные агаты, а ланиты полыхают, словно ты уже прошла кадриль!

Мари улыбнулась. Все же Лядова была как-то уютнее «сороки» в напудренном старомодном парике, несмотря на то что выглядела, как ведьма из страшных сказок Алевтины.

– Скоро начнутся танцы. Ты же не пропустишь удачу идти в первом круге, чтобы заявить о себе? – лукаво сказала Лядова. – Я слышала, приехал танцмейстер. Он откроет бал.

– Я ведь не знаю, пригласит ли меня кто-нибудь, – вдруг призналась Мари.

– У меня нет сомнений! И потом это – не Москва!¹¹⁰ Но для начала тебе необходимо пойти в Синюю гостиную…

– Зачем же?! – почти воскликнула Мари, вспоминая безучастные лица гостей.

– За надом, – усмехнулась Лядова. – Ступай да осмотрись.

Мари хотела возразить, но вдруг вспомнила черные глаза Ниманта и его наказ. Она кивнула Лядовой, а та многозначительно подмигнула.

Сердце Мари забилось, когда она дошла до Золотой столовой, почти сделав круг. Из нее уже виднелась многолюдная белая Бальная зала. Музыканты на хорах фоном играли менуэты, развлекая гостей перед основным действом. По периметру залы между мраморных колонн коринфского ордера рассаживались на банкетки нетанцующие матроны (для удобства перемывания костей всем остальным, включая тех, кто не присутствовал). Под расписанным в манере гризайль¹¹¹ монохромным потолком сверкали изящные канделябры из латуни. Навевал романтические чувства, что и надлежит делать зале для развлечений и знакомств, искусный плафон росписи Джованни Батисты (он же Иван Карлович) Скотти, которые, впрочем, разбавляли предупреждением об опасности увлечения земными посулами скульптурные панно со сценами из Троянской войны.

В Золотой столовой, у роскошного орехового камина с массивным, но изысканным порталом и навесом стояли юноши в мундирах, чьим вниманием завладела румяная, болтливая Бетси.

Она заметила Мари и улыбнулась. Мари слышала, как та сказала: «Это милая графиня из Москвы, но я забыла ее имя!» Юноши, обернувшись, засмеялись, а Мари почувствовала пронзительную боль в груди. Щеки заполыхали, слезы горечи подкатили к горлу, и она сжимала изо всех сил губы, чтобы не расплакаться. Так она вошла в Синюю гостиную, где толпилось еще больше народу, смешались смех и гам, и воздух уже сильно прогрелся дыханием юных тел.

Мари чувствовала, что у нее все плыло перед глазами. Она старалась держать спину ровно, а голову высоко, но в душе все разрывалось от одиночества. Она продвигалась сквозь оловянную толпу, напряженно вытягивая шею, как новорожденный гусенок, понимая, что не отыщет взглядом ни единой близкой души в клокочущем «птичьем дворе».

Неожиданно ее внимание привлекла фигура юноши в мундире лейб-гвардии Преображенского полка. Он сидел в дальнем углу на банкетке Гамбса недалеко от входа. Мари не сразу смогла рассмотреть его: глаза застилала влага. Но вглядывалась изо всех сил, потому что среди всего этого буйного молодого веселья он оказался единственным, помимо нее, неустроенным человеком. Она инстинктивно двинулась в его сторону и вдруг ощутила будто удар в центр сердца.

– Андрей! – Мари не сразу осознала, что это зазвучал ее голос.

Это было совершенно невероятно и невозможно. В углу сидел крупной фигурой ее Андрей! Она ринулась к нему.

– Андрей!

Саша вздрогнул, точно и его в самую грудь поразило блиставицей, и непроизвольно вскочил.

– Мари! – Он побагровел, и Мари заметила, как быстро его лоб заблестел от испарины.

– Андрей, что вы тут делаете?! Ох, простите, – смутилась она своему высокомерию. – Я просто никак не ожидала встретиться здесь. Почему на вас мундир?

Они стояли какое-то время недалеко от входа и смотрели в совершенном замешательстве и смятении друг на друга. За ними словно обеспокоенно наблюдали из-под каминной полки маленькие мраморные фавны с головами херувимов.

Саша робко взял Мари за руку и, оглядевшись, пригласил ее в Красную гостиную, где было не так людно: все собирались в колонном зале, так как ожидали начала танцевальной части, которую открывал сегодня вальс с маэстро.

– Мари, – промолвил взволнованно и в то же время радостно Саша, утирая пот платком, – я расскажу вам все позднее. Теперь вы должны сказать, расписали ли вы уже танцы? Скоро объявят первый тур вальса…

Улыбка сошла с ее лица, и она с незнакомой еще Саше уязвимостью и растерянностью посмотрела в его большие серо-голубые ласковые глаза.

– Нет, – промолвила Мари тихо. – Ведь я никого не знаю… и меня никто… Кроме вас! – Она вдруг с радостной надеждой взглянула на Сашу. – А вы? Должно быть, вы уже записались на все танцы вперед?..

Саша пошел пятнами и снова вспотел. Он «был чужд всякого декоративного самолюбия»¹¹² и выпалил:

– Мари… – она заметила, как странно поглядывают на них проходящие мимо гости. – Видите ли, я не танцую… Нет, нет, – он словно умолял ее простить его. – Поверьте! Я совершенно лишен способностей… Я бесполезный в светских забавах человек. Все дело лишь в этом…

«Ему не были присущи легкость и изящество, отличавшие и некоторых родственников, и многих офицеров гвардии. Не раз с завистью наблюдал, как молодые щеголи, пригласив партнершу на танец, еще только дойдя с ней до центра зала, уже весело болтали. Он же всегда себя чувствовал неловко, не зная, что говорить и о чем говорить, и в большинстве случаев так и не раскрывал рта за весь тур»¹¹³.

Саша заметил блеск в ее огромных темных глазах. Он знал, что это мерцали слезы. Но Мари покорно кивала, словно полностью доверяя ему. Саша мотал головой с досадой, что-то обдумывая. Тем временем по Бальной зале прокатилось радостное возбуждение и послышались восторженные возгласы и аплодисменты.

– Мари, у вас не должно быть ни малейшего сомнения, что вы будете приглашены, – тихо добавил Саша, смущенно оглядывая ее прелестное лицо. Но видел, что Мари не верила.

– Маэстро! – раздался натренированный голос церемониймейстера.

– Обождите мгновение тут, – вдруг сказал Саша хлопотливо. – Я вернусь через минуту. Обещаю, вы будете в первом туре вальса…

Он немного развалисто и неуклюже зашагал через Синюю гостиную в сторону Бальной залы, не дав ей возразить. Мари с удивлением смотрела на качающуюся возле его левого бедра саблю, желая понять весь этот маскарад. Что означали эти четыре звездочки с одним просветом⁴² на его золотых погонах? Купеческий отрок в маскарадном костюме обер-офицера? Или штабс-капитан в маске на ярмарке?.. Но она потеряла от волнения способность выстраивать мысли в логическую цепь. У нее пересохли губы и дрожали конечности.

Саша возвратился довольно быстро. Совершенно неожиданно отставил локоть, приглашая Мари взять его под руку. Она проглотила в горле ком и, трепеща всем телом, послушно оперлась о своего Андрея.

– Дамы и господа! Прошу подготовиться к первому туру вальса!

Мари показалось (да, да, именно показалось, потому что на самом деле такое происходить с нею не могло), что люди расступались, когда они с Сашей входили в Бальную залу. Саша проводил Мари в круг и стал позади. Мари не могла оторвать взгляда от высокого сухого человека в напудренном парике, с усмешкой передвигавшегося по танцполу.

– Это – танцмейстер Нимант, Мари, – шепнул Саша, и она ощутила его дыхание на своей шее. – Смотрите только на него. Вы ведь желали танцевать?

Мари судорожно кивнула, не оборачиваясь. Она смотрела на сумасшедшего человека-птицу и не видела, что в этот момент взгляды всех девушек в зале были обращены только в ее сторону. Тело охватила дрожь от одной лишь мысли, что Андрей сейчас смотрит на ее обнаженную шею. Мари чувствовала кожей этот его взгляд.

– Что ж! – воскликнул Нимант. – Я пришел сегодня не с тем, чтобы пожурить непослушных своих учеников, а чтобы прославить достойных!

Воспитанники Ниманта, коих на балу было немало, засмеялись.

– Я всегда повторяю, что лишь тот, кто претерпит до конца, будет спасен⁴³, – произнес он загадочно. Мари ощутила бой сердца. – И только спасенному будет даровано желанное благо! Не так ли?!

– Так! – послышался хор юных голосов.

– Значит, каждый из вас точно знает, кто сегодня откроет со мной первый тур вальса!

– Да! – Молодежь радостно загалдела, заколыхалась в предвкушении.

Девушки стояли особенно ровно, вытянув шеи, выровняв спины и носки в туфельках. Вся эта масса красивых, юных, светлых тел (с перламутровой, свежей, еще не отмеченной подаренными опытом морщинами и широкими порами кожей) утверждала силу жизни и молодости. Они сверкали не бриллиантами на усталых шеях и руках, а энергией беспечности и уверенностью в счастье. Какой самоцвет сравнится с сиянием влюбленных в жизнь глаз?

Мари внезапно ощутила радость. Она вдруг подумала неожиданно для себя, что ей стало совершенно все равно, будет ли она танцевать. Ведь Нимант указал путь к Андрею! И он, Андрей, сейчас стоял за ее спиной и волновался за нее. Мари отчетливо осознала, насколько бо́льшим счастьем это было, чем все туры вальса! И еще стало радостно от того, что сейчас заиграет музыка и начнется танец, и эти красивые люди полетят в нем. И страшный день превратился мгновенно в благословение. И все это казалось чудом! А ведь еще меньше часа назад она чувствовала себя самой несчастной.

– Первый тур вальса сегодня будет особенным, даже волшебным, – Нимант улыбнулся и окинул взглядом круг. Казалось, от ожидания кольцо сейчас разорвется и кто-нибудь из барышень ринется к маэстро в объятия.

Мари пыталась угадать, на кого падет выбор. Хотелось, чтобы выбрали Бетси. Она нашла ее глазами. Та с открытой и счастливой улыбкой вертела головой, не в силах унять кипучую энергию. Вон Дуня Апраксина в платье из голубого грогрона. Вон киевлянка Мари Келлер¹¹⁴ с узким, прелестным лицом. А напротив, горделиво щеголяя длинной, изящной, с фарфоровой кожей шеей блестела принцесса вальса – сероглазая блондинка Ирэн Берг. Она особенно сияла: знала, что была любимой ученицей танцмейстера. Как можно выбрать среди этих прелестных юных дворянок одну?!

Нимант не спеша поворачивался из стороны в сторону, томя всех ожиданием. В зале наступила роковая тишина. Его каблуки неторопливо, но четко застучали по натертому до блеска узорчатому паркету залы, и этот стук слышался Мари все ближе. С робкой улыбкой она озиралась, все еще гадая, кого выбрал Нимант и отчего он идет в противоположном от Берг направлении. Внезапно над ней нависла его вечная тень – и Мари встретилась глазами с тем, кого она не может забыть.

– Госпожа Мария, вы позволите? – послышалось в тишине.

Нимант протянул руку, и Мари как-то странно дернула головой в попытке обернуться на своего Андрея, но так и не обернулась. Она вложила свою маленькую кисть в прохладную перчатку танцмейстера и вышла с ним в середину залы.

Мозг с этой минуты совершенно не работал. Но как странно! Лишь тело теперь жило какой-то жизнью. Ум затих от небывалого, всеохватывающего волнения. Но тело, столько раз проходившее вальс, с покорностью заняло должную позицию. Шея Мари выгнулась чуть вбок, и вместе с музыкой она полетела с Нимантом так, словно пришла на его урок и не следили за ними сотни пар глаз. На втором туре вступили другие пары. Слышался шелест шелка на кринолинах.

«Нет, определенно, Нимант не так уж безумен и страшен!» – решила Мари, кружа с неожиданным наслаждением в его холодных, но умелых руках. Как бы она хотела вальсировать сейчас в красном платье Монтихо, расплескивая яркий цвет жизни и вспыхнувшей в ней любви на этот декаданс пастельных декораций.

– Какая грациозная и прелестная cette Marie! – шептала какая-то дама своему протеже в красном доломане.

– Что за милое дитя? – слышалось еще откуда-то.

– Qui l’a présentée au Grand-Duc?⁴⁴

– Вы видели, у кого она нынче в фаворе? Бедный государь… Этот юноша погубит однажды репутацию семьи! Он посмел брать ее за руку, да так, словно они в близком родстве. А родством там и не пахнет… – шептала подслеповатая старуха в девических рюшах такой же седовласой соседке.

Седовласая соседка с рыхлыми щеками закряхтела от смеха, приводя в движение многолетний багаж, упакованный в тесный корсет.

– Мужчин этой династии всегда тянет на мезальянсы! – заметила ехидно последняя. – Великий князь не считает, что его noblesse oblige⁴⁵. Однако и этого поведут под уздцы в конюшню для романовских жеребцов!⁴⁶ Великий князь Александр совершенно рассеянный и неуклюжий – абсолютная противоположность его изысканному и умному брату. Так компрометировать и девушку, и себя и, не стесняясь, волочиться у всех на виду. Он так несдержан в страстях, хоть и вечно молчит. В тихом омуте… И ведь сегодня же государю все будет доложено Шуваловыми! Сплошной скандал…

– Как отравлены нравы всем этим страшным либерализмом, – солидарно и сочувственно покачала головой подслеповатая старушка. – Ах, бедный, несчастный покойный Николай Павлович… Вы уже видели прелестную bébé Jusupoff?..¹¹⁵

Мари не слышала всех этих разговоров. Она смотрела с благодарностью счастливого дитяти на своего партнера и наслаждалась вальсом. И когда музыка смолкла, Мари присела в глубоком реверансе и густо покраснела. Нимант, не сказав ни слова, проводил ее на место, откуда она вышла в круг, и Мари видела только его – Андрея.

– Как мне благодарить вас? – пролепетала она, смутившись собственному вопросу.

Саша робко и счастливо улыбался. Он не успел ответить, как к ним подлетел стройный гвардеец и, заручившись согласием великого князя, пригласил Мари кивком головы и поданной правой рукой на следующий вальс. Через некоторое время Мари извлекла из ридикюля новый карне Фаберже, так как претендентов становилось все больше. Она заметила мелькнувшую в толпе Лядову, и ей показалось, что та снова подмигнула.

Иногда раскрасневшаяся и счастливая Мари подбегала к Саше и весело делилась с ним радостями:

– Какой чудесный Вяземский! Я прочла ему вот это:

 
Гондола скользит молчаливо
Вдоль мраморных, мрачных палат:
Из мрака они горделиво,
Сурово и молча глядят⁴⁷.
 

Саша смотрел с упоением на ее непринужденное, грациозное озорство. Курчавые темные волосы, разделенные на прямой пробор, задорно торчали по обе стороны головы у лба. Мари не была красива. Она была больше чем красива. Она была живая, непредсказуемая, пленительная!

– Андрей, Вяземский – такой душка! Он хвалил мой вкус, – смеялась Мари. – Вам грустно? Отчего вам грустно?!

Саша скромно улыбнулся.

– Было вполне грустно, пока не появились вы, – багровея, сказал он, а Мари уже устремлялась танцевать обещанный гопак, махая ему на прощание рукой.

В небольшом антракте в Синей гостиной Мари окружили девушки и юноши. С ней знакомились и проявляли к ней самый живой интерес, словно прозрачное стекло вдруг превратилось в изваяние Венеры Каллипиги⁴⁸ из каррарского мрамора¹¹⁶. Отвечая всем наперебой, Мари все же поглядывала на своего Андрея, который снова отрешенно заскучал в углу на банкетке. Ей хотелось пойти к нему и пробыть с ним весь вечер и выяснить наконец, как он очутился на балу, да еще в мундире, и как смог сделать так, что Нимант выбрал ее. Но шумная молодежь зажала ее в тиски внимания. Мари с трудом удалось избавиться от общества под предлогом поиска Лядовой. Она уже хотела направиться в сторону Андрея, как к ней подошла Ирэн Берг.

– Вы чудесно вальсируете, – улыбнулась Берг той улыбкой, при которой улыбаются одни губы, а глаза мертвы.

– Спасибо, – радостно ответила Мари. – Правда, я страшно волновалась!

– Напрасно, – Берг продолжала улыбаться. – Ведь за вас попросил великий князь. Таким просителям не отказывают…

– Нет, нет, – Мари засмеялась и отпила лимонаду. – За меня попросил мой друг Андрей.

– Андрей? – Берг искренне изобразила удивление. – Кто это? Я видела, как за несколько минут до начала вальса только великий князь Александр Александрович о чем-то говорил с маэстро.

– Я не знакома с великим князем! – Мари продолжала смеяться, считая Берг столь же глупой, сколь и красивой. – Я знаю лишь Андрея. Вон он, сидит в самом углу, – она указала в направлении банкетки Гамбса, где, словно обдумывая что-то безотлагательное, с пасмурным видом сидел Саша, которому внушала «что-нибудь и как-нибудь» престарелая статс-дама.

Красивая Ирэн Берг задумчиво оглядела лицо Мари.

– Это и есть Андрей? – наконец спросила она озадаченно.

– Да… – Мари побагровела.

Берг вдруг начала хохотать.

– Какая прелестная шутка! – сказала она и удалилась, щелкнув по всем правилам веером. – Надо не забыть ее рассказать. Charmant…

Мари пожала плечами, но в душу ее прокрался холодок. В это мгновение к ней подлетела Бетси.

– Как хорошо! Как отлично! – Она схватила Мари за руки, чуть не расплескав лимонад. – Ты божественно танцуешь, и маэстро сделал верный выбор! Как я рада! Как я рада! Душка Мари! Я очень жду вас с Дуней в воскресенье к нам на обед!

Бетси хлопала в ладоши и искрилась восторгом.

– Но ведь он не сам выбрал меня, – вдруг промолвила Мари. – Его попросил… Андрей…

– Андрей? – Бетси на мгновение прекратила вертеться и ласково посмотрела на Мари. – А где он? Где Андрей? Я никогда о нем не слыхала…

– Там, в углу, – тихо ответила Мари, кивнув в сторону Саши.

Бетси взглянула на одинокого юношу и придвинулась к Мари совсем близко.

– Ты думаешь, его зовут Андрей? – спросила она заговорщически.

Мари не ответила и только кусала губы, чувствуя, как холод внутри все разрастался.

– Это… Ах! – Бетси как ошпаренная схватилась за лицо.

– Божиею поспешествующею милостию, Александр Вторый, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский; Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Польский, Царь Сибирский, Царь Херсониса Таврического, Царь Грузинский, Великий Князь Финляндский и прочая, и прочая, и прочая! – разнеслось громогласное бартеневское по всему дворцу.

Со всех концов в Синюю залу неслись и взрослые, и дети. Государь все же пожаловал presque impromptu⁴⁹ к верным Шуваловым с неформальным визитом, которые он любил, посмотреть на веселую подростковую кутерьму. Мари прижала бокал к груди, на какое-то мгновение позабыв про Андрея. Сам государь сейчас предстанет перед ними. Каким чудом это было!

Когда гости уже стеклись, образовав полукруг, чтобы стоять лицом к государю, он вошел в сопровождении хозяев. Софья Львовна шла с государем под руку; чуть позади – Петр Павлович Шувалов, с ним рослый, немного худощавый, но осанистый юноша в мундире преображенца, точь-в-точь как у Андрея. Государь очень напоминал манерами и даже походкой покойного отца: шагал от бедра, немного выбрасывая ноги, будто они с трудом сгибались в коленях.

Мари стала проталкиваться сквозь толпу молодежи в первый ряд, потому как никогда прежде не видела государя. А теперь он был так близко. Она не знала его, но отчего-то сильно любила. Должно быть, с ним пришел тот самый великий князь Николай Александрович, от которого млела славная Бетси. Мари видела, как засияла Бетси, находясь в таком же восторге и волнении, как и она, Мари. Бетси непроизвольно сжала ей руку.

Государь и великий князь Николай Александрович¹¹⁷ наверняка ехали со смотра, потому как появились в парадных мундирах Преображенского полка: насыщенного темно-зеленого цвета, будто с примесью глубокого синего, напоминая чем-то по роскоши оттенка павлиний хвост в сумерках. Недаром цвет назывался «царским». На фоне темной зелени высочайшего качества сукна двубортных мундиров выгодно, яркими ромбами с шестью гербовыми посеребренными пуговицами по каждой стороне выделялся алый накладной лацкан с эффектными зазубринами сверху, у горла.

Особенностью формы Преображенского полка, мостиком к «птенцам гнезда Петрова» были как раз красные лацканы и обшлага, украшенные по краям белыми выпушками, напоминавшими об участии полка в морских сражениях Великой Северной войны времен Петра Великого. Воротник-стойка, расшитый (как и обшлага) золотым орнаментом из сплетенных восьмеркой дубовых и лавровых листьев, золотые погоны, эполеты, аксельбанты выгодно контрастировали с темным сукном кителя.

Самая нижняя из трех пуговиц на обшлагах не застегивалась якобы по традиции, возникшей при Александре I, который, забыв застегнуть однажды пуговицу, указал внимательным критикам на то, что царь всегда одет по форме, – мол, так, как положено. После чего офицеры и генералы, кому полагался таковой мундир, взяли за правило никогда не застегивать последнюю пуговицу на рукаве. Во всяком случае, как бы романтично ни звучала легенда, последняя незастегнутая пуговица служила показателем иерархии¹¹⁸.

Величественный образ государя завершали награды на груди и голубая муаровая Андреевская лента через правое плечо со звездами Святого Андрея Первозванного и Святого Владимира первой степени у сердца.

Государь оказался высокого роста и в парадном мундире выглядел строго и высокомерно. Правда, с правой руки его была снята белая перчатка, как бы подразумевая, что он открыт и близок к своим подданным.

«Черты лица его были правильны, но вялы и недостаточно четки… словом, его лицо было мало выразительно, и в нем было даже что-то неприятное в тех случаях, когда он при публике считал себя обязанным принимать торжественный и величественный вид. Это выражение он перенял от отца, у которого оно было природное, но на его лице оно производило впечатление неудачной маски»¹¹⁹. Эти опущенные уголками вниз серо-голубые глаза при небольшой отечности нижних век делали взгляд немного печальным. Мари почудилось в этом его взгляде что-то знакомое.

Прочитать дополнительную информацию

Николай Александрович совсем не походил на государя. Мари он показался некрасивым, со слишком для своего роста тонкой талией. Но манера держаться и ясная улыбка наследника источали обаяние и спокойствие, которые сразу же отвлекали внимание от его visage en lame de couteau⁵⁰.

Наконец, все заняли свои позиции, и государь вдруг обернулся к гостям: «…все лицо его освещалось добротой, приветливой и нежной улыбкой, которая делала его на самом деле симпатичным»¹²⁰. Он мгновенно преобразился и теперь казался не надменным и скучным, а теплым, веселым и ласковым, каким он и представал среди близких всегда, напрасно избрав для публики маску Николая Павловича, обладавшего ликом красивого и свирепого римского бога, которым не обладал Александр. Но он имел свою, особенную красоту и притягательность, о чем, видимо, не знал. В нем теперь легко угадывался «сладенький папашка»¹²¹, каждый вечер заботливо кормивший супом дочь Машу¹²².

Из толпы решительно протиснулся крупный мальчик, тоже в мундире преображенца и почти подбежал к государю. Им оказался Володя – великий князь Владимир Александрович.

– Государь пришел посмотреть на резвую молодежь, – сказал император не слишком громко, слегка грассируя. – А где же великий князь Александр Александрович?

Саша с угрюмым и непроницаемым лицом шел к отцу немного развалистой походкой. Мари напряженно следила за ним, никак не в силах понять, отчего к государю идет ее Андрей.

– А вот и он, – будто успокоился государь.

Сказав это, принялся обходить гостей и находил для всех добрые слова, словно каждого подростка знал лично. В этом ему помогал наследник Николай. Саша и Володя шли молча, явно не получая от данной церемонии никакого удовольствия. Мария все следила за венценосной семьей, и сердце так стучало в груди, что она почти не могла дышать. «Почему с ними Андрей?» – пронеслась абсурдная мысль, причиняя все бо́льшую боль.

– Какое прелестное платье. И как похожа на мама́, – слышала она уже совсем близко голос государя, говорящего очередной девушке очередной комплимент. – Уже в лейб-гвардии? Похвально! – теперь государь обращался к юноше.

Мари уставилась в пол, не в силах смотреть ни на императора, ни тем более на того, чье имя она теперь не могла произнести даже про себя. Она сжимала стакан с лимонадом, позабыв отдать его обслуге. Это было так нелепо – стоять перед государем с недопитым лимонадом. Мари сжала стакан еще сильнее, чтобы не выронить его из дрожащих рук.

Наконец государь оказался прямо против нее. Мари часто дышала, уже не в силах подавлять смуту и жуть, застыв, как кариатида⁵¹, держащая на хрупких плечах тяжелый навес. Ей казалось, что стены дворца валились, что сейчас ее снесет ударная волна катастрофы, которой никто не замечал.

– Боже, как скромна, – слышала она словно сквозь пелену возникшей глухоты, – какая нежность. Сравнима лишь с розой. – Государь сделал движение рукой, и Мари инстинктивно поняла, что он велит ей поднять голову.

Мари превозмогла ужас и почему-то посмотрела не на государя, а на Сашу. Тот был бледен как зима; ноздри раздувались, желваки на щеках ходили. Она опомнилась и перевела взгляд на государя. Но не справилась и опустила голову. Государь любезно улыбнулся:

– Очень свежа, очень… – и продолжил обход.

– Теперь ты поняла, кто твой Андрей? – весело шепнула Бетси. – А вальсируешь ты лучше Берг! Да, да, в тысячу раз!

Государь, кончив церемонию, велел всем продолжать веселиться и двинулся дальше по залам в сопровождении хозяев, наследника, Вяземского и еще роя каких-то приближенных к карточным столам играть в макао^52 123. Он обмолвился о чем-то с Володей и Сашей, и те остались в Синей зале.

Володя тут же испарился, превратившись мгновенно из великого князя обратно в обычного мальчика. Бетси тоже куда-то унеслась, и Мари устремила взгляд через зал и редеющую толпу на Сашу. Она затихла. Новость была так ошеломляюще ужасна, что у нее вдруг исчезли силы что-либо думать, говорить или делать. Это ведь стало крахом ее мечты…

А крах мечты вынести порой сложнее прочих невзгод, несмотря на то, что тебе всего четырнадцать лет и потеря одной мечты легко заменяется возникновением новой. Но не для Мари! Она еще там, на ярмарке вдруг ясно поняла, что Андрей – ее жребий, ее счастливая судьба…

Мари встретилась глазами с Сашей. Он как-то сосредоточенно и пытливо смотрел на нее. Она отвернулась и отошла к окну, чувствуя слабость в ногах, все еще держа стакан, как единственную вещественную опору в этой невесомости наступившего безвременья. Так она стояла, казалось, долго. Сердце горестно колотилось в груди, щеки и уши пылали.

– Мари, я хочу объясниться, – вдруг услышала она за спиной знакомый, глухой, будто немного простуженный голос, от которого теперь хотелось плакать и бежать.

Она все же подняла глаза. Губы ее подрагивали.

– Наверное… – тихо сказала Мари, лишь скользя по его лицу взглядом, – как кажется… послезавтра мы не сможем встретиться на Царицыном лугу…

Она запнулась, чувствуя, что ей не дают говорить накатами подступающие слезы.

– Почему же? – спросил Саша так же приглушенно.

– Потому что вы… вы… не Андрей, – все же произнесла эти страшные слова Мари, не понимая, как он мог теперь спрашивать.

Саша неожиданно и при этом робко взял ее за руку, и она задрожала и снова через силу подняла глаза. Это был взгляд преданного ребенка, безутешно разочарованного, открывшего вероломность судьбы и не сумевшего ее понять и принять.

– Мари, я знаю, что мне надлежало открыться сразу же…

Она смело вырвала руку и резко поставила стакан на подоконник.

– Зачем вы сказали вчера, что придете?! – по лицу Мари покатились слезы, которые стало более невозможно сдерживать.

– Затем, что я этого желаю, – сказал Саша мягко, но сурово.

– Вы обещали невозможное! Вы солгали… Вы… – Мари почувствовала, что ей надо бежать. Немедленно бежать, чтобы не захлебнуться при всех рыданиями.

– Мари, я не нарушаю данного слова, – сказал Саша еще более сурово. – Я хочу видеть вас послезавтра ночью, и я приду любым образом… Мари!

Она рванула к выходу так быстро, что Саша лишь раздосадованно озирался на наблюдавших за ними людей.

– Саша, возьми меня завтра на ярмарку! – К Саше подлетел раскрасневшийся Володя, никогда не уступавший отказам.

– Ах, оставь, Толстяк!⁵³ – буркнул Саша. – Ступай беситься.

Глава 9. Вечное упование

Потрясенная открытием и собственным разочарованием, Мари успела сорвать с вешалки только шубку и помчалась домой по морозу в туфельках.

Она летела от дворца вдоль Фонтанки к Литейному через Симеоновскую¹²⁴, не чувствуя стужи. Ножки едва касались земли. Надышавшись холодным воздухом, она ощутила боль в груди и замедлила ход. Снова хлынули слезы, глаза кололо от ветра.

Она все же добралась до особняка Апраксиных, который на ее спасение находился не так далеко от Фонтанки. Когда вошла в гостиную, Апраксина и Анна Андреевна, сидевшие за вышиванием, подскочили, и в доме поднялась привычная суета. На шум прибежала Алевтина и сразу поняла, что маленькая графинюшка попала в какую-то передрягу, и теперь вместо звяги⁵⁴ и паники надо ее переодеть и отогреть.

Мари отказывалась что-либо объяснять. Алевтина заварила молоко с медом, плеснув туда втихаря калгана, который всегда при себе имела и в чудодейственную силу которого верила, растерла «свою мамзель» водкой, укутала в пуховые одеяла и положила на ноги грелку, сопровождая все бормотанием «воздуси на небеси».

В комнату вошла Анна Андреевна. Алевтина знала, что мать желает поговорить, и оставила их.

– Мари, что же теперь случилось? Ты так нас напугала, дорогая!

Мари сопела, опустив нос к чашке с молоком, обдумывая, что же скажет, имея в виду, что солжет.

– Посреди бала приехал государь, – тихо начала она. – Он приблизился ко мне…

Анна Андреевна заломила восторженно руки.

– Мама́, я сильно испугалась, – сказала Мари чуть увереннее. – Не знаю, как так вышло! Я сильно разволновалась… Это ужасно, знаю…

– Ты убежала с бала, потому что испугалась государя? – патетически спросила мать.

Мари закивала и снова погрузила нос в чашку, словно опасаясь, что из-за лжи он начнет расти, как у Пиноккио.

– Ох, моя бедная малютка, – Анна Андреевна придвинулась к дочери и прижала ее к себе. Мари засопела. – Мы должны немедленно послать туда Алевтину предупредить Луизу Францевну и Евдокию Петровну. Они, должно быть, уже ищут тебя!

Анна Андреевна поднялась, чтобы позвать Алевтину, но та уже юркнула в комнату, словно караулила под дверью.

– Душенька, ступай скорее к Шуваловым и сообщи лакею, что случилось. Пусть разыщут фройляйн Луизу и графиню Лядову и скажут им, что Мари дома и все в порядке. – Анна Андреевна сжала руку Мари. – Боже, как ужасно! Ты нас сильно встревожила. Вчера потерялась на ярмарке, сегодня ушла одна с бала… Одни беспокойства! Могла застудиться!

– Простите, мама́, – Мари поцеловала матери руку и искоса посматривала на Алевтину, зная, что у той припасены собственные умозаключения по поводу случившегося.

Анна Андреевна, успокоившись, вернулась к Апраксиной, а Алевтина открыла было рот, но Мари ее опередила:

– И нечего на меня так смотреть! Ступай и разыщи мои сапоги и шапку!

– Сапоги-то я не упущу, – бормотала Алевтина в дверях, – вас бы не упустить!

Мари забралась под одеяло и с грустью смотрела в окно, за которым медленно кружили снежинки. Что станется теперь, когда вернется Дуня?

Алевтина возвратилась много раньше Дуни. Мари, уже в домашнем платье, пила чай с женщинами. Те снова подскочили. Алевтина сообщила, что все сделано и Лядова встретила ее весьма спокойно: какой-то молодой человек любезно сообщил уже старушке об отъезде графинюшки. Мари засуетилась.

Ближе к семи, когда стемнело, домой возвратились Дуня с Лядовой и Луизой Францевной. Мужчины играли в карты в клубе на Большой Морской. Ксению, Константина и Машу Апраксину старшие дети Инсаровых пригласили на каток в Таврическом саду. И женщины собирались ужинать в одиночестве.

Мари встретилась взглядом с Лядовой и опустила глаза в тарелку. Но та казалась невозмутимой, словно ничего не произошло. Дуня, напротив, елозила и еле терпела, чтобы не затеять разговор о бале, но никак не могла, потому как о нем вещала Лядова, и встревать было неприлично.

Лядова с гордостью и восторгом описала, как Нимант выбрал Мари для первого вальса, обойдя подробности о просьбе за Мари великого князя. И вообще, она ни разу его не упомянула. Мари с благодарностью смотрела на старуху, а та, казалось, подмигнула.

– Но что же все-таки случилось? – не выдержала Апраксина. – Мари, cherie, ты расскажешь нам, почему сбежала с бала?

– Она разволновалась из-за прихода государя! – вмешалась Анна Андреевна.

– О, конечно! Понимаю, понимаю. Но как хочется услышать от Мари! – настаивала Апраксина.

Тут Дуню наконец прорвало:

– Мари так повезло! Она весь день общалась с великим князем Александром Александровичем…

За столом наступила тишина. Мари выглядела печальной.

– Мари! – воскликнула Апраксина. – Ты ничего не сказала нам…

Мари пожала плечами.

– Я поначалу и не знала, что это был великий князь… Сидел в углу угрюмый и неуклюжий юноша. Мне стало любопытно и жаль его…

Женщины галдели и смеялись. Лядова внимательно слушала.

– Мари провела с ним не более нескольких минут, – сказала старуха. – Он всегда замкнут. Что ж странного? И как заранее вообразить, что великий князь поведет себя как купеческий сын, случайно попавший на светский прием?..

Мари вздрогнула и пытливо взглянула на Лядову. Но та никак не выдавала своих истинных мыслей. Женщины засмеялись. Их забавляло и тешило любое слово о царской семье. Мари наблюдала за ними с раздражением, но и обрадовалась, что любовь к житейским пустякам застит людям глаза и порою не позволяет видеть за деревьями леса. Сию минуту это спасало ее положение.

– Поговорим о завтрашнем выходе в Мариинский театр, – предложила Лядова.

– Завтрашнем? – Мари снова встревожилась.

– Княгиня Инсарова любезно пригласила в свою ложу наших юных Данай. Разумеется, Ксению и Машу – тоже. Мы все обсудили на балу. И я согласилась, имея на то полномочия. Будут давать «Руслана и Людмилу». Великолепная опера Глинки! Ложа княгини расположена крайне выгодно, чтобы и себя показать, и на других посмотреть. Этим надо воспользоваться.

– Как мило, – обрадовалась Анна Андреевна, а Дуня засияла от счастья.

Мари съежилась. Марсово поле не шло из головы. Зачем Андрей, который, как она теперь знала, был Александром, уверил, что придет туда пятого ночью?! Ведь это невозможно! Да и что бы произошло, приди он туда? Не станет же он с нею бежать! Совершенно глупая затея, от которой надо отказаться и забыть. И его забыть… Забыть навсегда.

Слезы снова заполнили глаза. Мари поймала на себе взгляд Лядовой.

– Ты не приболела, душа моя? – услышала Мари голос матери. – Маковой росинки не съела.

– Я немного устала…

– Но все задуманное надо все равно делать, – вдруг сказала Лядова. – Завтра в театре вы можете встретить своих суженых.

Женщины снова хором засмеялись, как стайка индюшек, отвечающая на любой шум слаженным курлыканьем. Мари стало совсем грустно. Кого она могла встретить? Разве можно встретить и полюбить кого-то, когда в сердце твоем уже нет места? Оно занято. Оно уже не увидит никого…

Мари извинилась и попросилась спать.

Алевтина, как обычно, уселась на край ее кровати.

– Скажи, а что означают слова «только претерпевший до конца будет спасен»? – спросила Мари задумчиво.

– Верить надо. Кто верит в Него, Иисуса нашего Христа, тот и будет спасен!

– А как это – верить? – прошептала Мари. – В чем само дело веры?

– А в том, чтобы делать свое доброе человечье дело, благодарно жить жизнь и не сомневаться, что без воли Его волос не упадет с головы. А теперь говорите и не юлите, чего натворили!

Мари залезла под одеяло и закрыла глаза.

– Ступай. Хочу спать.

– Я-то пойду. Но, как пить дать, воздуси на небеси, вы что-то удумали, – заворчала Алевтина. – А вы коль что удумаете, то так и сделаете! Да еще и ведьму эту чем-то подкупили. Так что теперь уж я за вами – глаз да глаз.

Она решительно задула свечу и ушла.

Мари пролежала так с четверть часа и не могла сомкнуть веки.

Прокралась в гардеробную, минуя спящего в углу лакея, пока женщины пили чай и сплетничали, и ждала там отъезда Лядовой. Не терпелось узнать у старухи, кто же сообщил ей о том, что она, Мари, сбежала с бала. Хотя ответ ведь был ясен. Но так хотелось вновь и вновь, постоянно (всегда!) слышать его имя!

Много всего Мари передумала в темной глуши гардеробной. И все мысли вращались вокруг Саши. Решила, что завтра на утренней литургии должна особенно просить за спасение своей греховной души.

Около десяти вечера на лестнице послышались голоса. Мари взмолилась, чтобы Апраксина и мама́ не пошли провожать Лядову. Но они пошли. Лакей проснулся, и Мари зажмурилась. В гардеробной зажгли свет, и женщины подняли страшный писк, увидев ее в уголке.

– Господи! – воскликнула Анна Андреевна и перекрестилась. – Мари, почему ты здесь?!

– Я? – Мари увидела Лядову, с любопытством выглядывающую из-за плеча Апраксиной. – Я пошла проверить сапоги…

– Сапоги?.. – повторила Апраксина.

– Ну да, – смело уже сказала Мари. – Проверить, те ли принесла Алевтина.

Неужели Лядова снова подмигнула?!

– И что же? – неуверенно вымолвила Анна Андреевна.

– Они, – Мари улыбнулась. – Теперь можно спокойно спать.

– Кажется, сегодня многим будет не до сна, – заметила лукаво Лядова.

Затем простились, и Мари побежала наверх. Анна Андреевна обеспокоенно провожала ее взглядом.

* * *

Саша пренебрег правилами этикета и покинул бал раньше положенного, не оставшись на обед.

По возвращении с Володей в Зимний дворец почувствовал себя несчастным. Несчастье происходило в большей степени не от того даже, что он являлся заложником собственного положения, а от того, что сделал несчастной Мари. Все вышло подло и гнусно.

Саша ходил по комнатам, не здороваясь ни с одним из многочисленных жителей дворца, которых фрейлина Тютчева втихаря называла прихлебателями, а брат царя великий князь Константин Николаевич – «ретроградами». Никто на Сашу и не обижался. Большинство придворных знали, что среди всех детей государя он был самым рассеянным и замкнутым, однако и самым отзывчивым и милосердным.

Скитаясь так по дворцу больше часа, Саша устал от собственных мыслей и неожиданно попросился к батюшке на разговор.

Папа́ принял его, закончив с государственными вопросами. Из кабинета последним вышел неприятный человек с огромными, как лопухи, ушами и пронизывающим взглядом – взглядом Чародея, от которого, как в сказках, могут увянуть розы и окаменеть люди. Это был Победоносцев.

Он бесстрастно поздоровался с великим князем и удалился. Саша обернулся, смотрел некоторое время на застывший затылок Чародея с оттопыренными ушами и потом вошел в кабинет отца.

К нему весело ринулся любимый черный сеттер государя Милорд.

Александр знал в деталях (и даже приукрашенно) от Шуваловых обо всем, что происходило на балу, и предчувствовал причину нетерпения сына.

– Благословите, – Саша подошел и поцеловал отцу руку.

Поначалу беседовали поверхностно про бал. Саша краснел, потел и все никак не приступал к самому главному, зачем явился.

Пока отец пил чай, стоя у окна – его излюбленного места, откуда он наблюдал Адмиралтейскую площадь, – Саша рассматривал портрет бабушки⁵⁵. Он ясно ее помнил: высокую, стройную, красивую, изнеженную и немного отрешенную от житейских забот.

Государь опустил чашку на блюдце, и Саша вздрогнул.

– Папа́, я попросился к вам для важного разговора, – наконец вымолвил он немного осипшим от волнения голосом. – Папа́, я не умею ходить сложными путями и готов прямо признаться… Я… Мне пришлась по душе одна девушка…

Александр плавно развернулся к сыну, изучая его молодое, с пылающими щеками и пробивающимися уже вовсю усами лицо. Государь испытывал смешанные чувства, о чем не догадывался юный Саша.

Ведь вот тут, рядом – в соседней комнате апартаментов, а ныне приемной, – когда-то он, Александр II, а в то время «Баранчик»¹²⁵, занимался со своим учителем и наставником Жуковским, и тот просвещал его в премудростях жизни и царствования. И «самый лучший отец» в мире, грозный папа́ Николай «любил являться узнавать об его успехах»¹²⁶, вызывая трепет и страх наследника.

Саша, верно, думал, что он (отец и император) не понимал его – сына. Был далек от чаяний юных души и тела. Какое восторженное и неожиданное открытие ждет этого сына впереди: на протяжении всей жизни он с удивлением будет узнавать, что сердцу и телу всегда нужна любовь…

– У тебя случилась близость? – после затянувшегося молчания спросил бесцеремонно государь.

– Что вы, папа́! – Саша вспыхнул, негодуя, и непроизвольно вскочил. – Я бы не допустил подобного позора!

Александр с нежностью и некоторой грустью подумал, как удивительно, что его сын так похож на Марию Александровну добродетельностью: по мужской линии Романовых из века в век передавались неуемные страсть и чувственность.

– В кого же ты влюбился?

Саша «от природы имел бледный цвет лица»¹²⁷, отчего сразу становилось особенно заметно, когда он краснел.

– Я встретил Мари на балу у Шуваловых, – осмелился солгать Саша, опасаясь суровых взысканий со стороны отца в случае раскрытия событий на ярмарке. – Я хочу жениться на графине Стрельцовой в дозволенный срок и иметь с ней законные отношения и настоящую семью.

– Разве тебе неизвестно, что это невозможно? – спокойно сказал Государь.

– Я знаю, почему такое невозможно! – «как человек совершенно прямой и откровенный»¹²⁸, нетерпеливо перебил его возбужденный Саша, забыв о границах отчего либерализма. – Я готов отказаться от своих прав…

Александр не дал ему договорить и почти гаркнул, что случалось с ним не часто:

– Ты ошибаешься, думая, что у тебя есть хоть какие-то права! – от волнения сильно грассируя, вскричал государь, походя́ сейчас очень на Николая Павловича, который в свой черед однажды так же просветил цесаревича в вопросах конфликта государственных и сердечных дел, когда юный Александр Николаевич впервые (и слишком для его лет рано) осчастливил фрейлину августейшим жезлом в рощице после выезда¹²⁹. – Ты – великий князь и возможный наследник! И с минуты рождения должен понимать, что никаких прав у тебя нет и не может быть. А есть только обязанности перед империей! Перед Россией!¹³⁰

Саша опустил глаза и блуждал по ковру взглядом. Милорд радостно завилял хвостом, поймав родной взгляд хозяйского сына, будто стараясь его подбодрить.

– Оба двоюродных grand-oncle тоже отреклись от престола в пользу ан-папа́ Николая, – сказал Саша робко и вместе с тем настойчиво.

– Как ты смеешь говорить мне это?! – Государь побагровел и ослабил воротник мундира, не найдя, что возразить. Черный фамильяр навострил, как мог, висячие уши и тявкнул, не понимая, но чувствуя напряжение между любимыми людьми. – Ты не имеешь права думать об отречении, подвергая династию и империю риску! Кончено! Я не желаю слушать нотации от своего сына о решениях предков. Мой сын сеет смуту в семье!

– Простите, папа́, – вымолвил Саша. – Это была дерзость…

– Надеюсь, ты не подал надежд юной графине? – успокоившись, спросил Государь.

Саша вяло мотал головой.

– Влюбился час назад на балу и мгновенно решил жениться и отказаться от долга перед державой, – не выдержал Александр.

– Я не мог продолжить знакомство, не открывшись вам, папа́, – тихо говорил Саша. – Это было бы гадко.

– Я рад, что ты честен со мной и благороден по отношению к графине, – смягчился Государь. – Должно быть, ей не больше шестнадцати? – задумчиво произнес он под конец.

Саша смотрел на отца с удивлением, стараясь теперь угадать порядок его мыслей.

– Ей четырнадцать, – с наивной надеждой сказал Саша, словно этот факт мог изменить и ход их отношений с Мари, и ход истории.

Александр долго стоял у окна в молчании, вспоминая прелестную польку Ольгу Калино́вскую¹³¹ – собственную отроческую привязанность, от которой пришлось отказаться под нажимом Николая Павловича. Думал и о быстро повзрослевших детях.

Еще недавно, в год рождения Саши, пушки Петропавловки дали двести один счастливый залп¹³², и «младенца несла на подушке статс-дама графиня Нессельроде»¹³³, чтобы крестить его 13 марта в Большой церкви, а дед «сам поднес внука к причастию и по совершении таинства возложил на него цепь ордена Св. Андрея Первозванного»¹³⁴.

Еще недавно «mon cher chou⁵⁶»¹³⁵ подносили к груди кормилицы Катишь¹³⁶, а покойный папа́ Николай не мог нарадоваться на курносого внучка́, столь напоминавшего ему Павла Петровича и старшего брата. И звенел счастливый, девичий смех покойной мама́: «Regarde, Niki! Quel beau héros sucré d’orge!»⁵⁷ И она умилялась и весело и любовно пощипывала упругие щечки и многочисленные складочки на ножках и ручках крохи: «Mon gâteau au fromage!»⁵⁸

Еще пятнадцать с небольшим лет назад он, «старый папашка»¹³⁷, выражал «свою радость о первом зубе «нашего Сашки»¹³⁸. И писал жене из окрестностей Варшавы: «О, как я хотел бы задушить поцелуями этого милого дурнушку»¹³⁹…

А нынче?.. Нынче улыбчивый и ласковый Мака⁵⁹ готов был растерзать и его, и империю, чтобы добиться любви юной Армиды!

Государь вздохнул и окинул взглядом угрюмого отрока с «молочными» усами.

– Надеюсь, ты внял моим доводам и оставишь мысли о Мари. Да-а, мила, очень мила, но…

Саша сейчас почти ненавидел отца за эти его размышления вслух, и паузы, и его постоянные визиты в Смольный институт, где под предлогом опеки несчастной Екатерины Долгорукой¹⁴⁰ и ее сестер снискал утеху в общении с юными пансионерками, и за его увлечение другой Долгорукой – фрейлиной мама́, на фоне которого любовь к Мари представлялась образчиком целомудрия и благородства.

Государь снова вздохнул, словно отчасти сокрушаясь и о собственных молодости и судьбе.

– Пройдет еще несколько лет, и ты вслед за Никсом женишься на принцессе. История с Мари забудется. Что это в сравнении с историей России… – задумчиво и несколько печально закончил он точно так же, как Саша, сердцем чувствуя приближающийся драматический поворот.

Саша сказал напоследок, что понял все, что внушал отец, снова поцеловал государю руку и удалился.

Но как только он вышел из кабинета, все внутри вскипело. Как подло обходилась с ним судьба! Он прошел в юго-восточный ризалит⁶⁰ и смотрел долго в окно на Миллионную улицу, изгибом уходившую в сторону Марсова поля, где к вечеру Крещенского сочельника станет пустынно. Он боялся теперь за Мари.

Саша растер лицо. Хотелось плакать. Перед глазами возник вчерашний день на ярмарке и потом визит к Фаберже. Как волнующе и прекрасно это было в сравнении с удушливым дворцом и обращенными к империи обязанностями великого князя.