Читать книгу: «Демон спускается с гор»

Name: Демон спускается с гор
Author: Алиса Аве
ISBN: 9785002148585

Алиса Аве

Шрифт:

* * *

Глава 1. Гнилые земли

Девушки сидели в доме тетушки Гаши, плели корзины. Руки их не отвлекались от работы, а работа не мешала оживленной беседе. Айсэт тоже плела. Связывала ветви боярышника шерстяными нитями и напевами. Трудилась над оберегом. Гумзаг, их жрец, поручил матери поднимать Айсэт среди ночи и требовать повторять тот или иной заговор. И мать неустанно исполняла наказ, тормошила Айсэт каждую ночь. Слова запечатлелись на веках Айсэт, остались зарубками на зубах. Стоило закрыть глаза или провести языком по нёбу, заговоры выходили из нее легче, чем дыхание:

Глазом одаренный, да сердца лишенный;
Словом наделенный, да разумом ослепленный,
Если навредил тебе, пусть небо покарает его.
Пусть проклянут боги. Боги, что были; боги, что будут.
Того, кто укусил, я кусаю.
Того, кто слово молвил, языка лишаю.
У того, кто здоровье забрал, силы отбираю.
Пусть услышат люди живые и люди мертвые.

Маленького Дымука третий день лихорадило. Чаж, его мать, которая еще два года назад сидела вместе с остальными за плетением, нашептала Айсэт всех возможных виновниц болезни сына. В котелке над очагом дымился настой. Айсэт собрала горьких трав, рассказала Чаж, как заварить травы, как остудить, как давать Дымуку. Но Чаж настаивала, что лихорадка, охватившая сына, от сглаза. Прозвучало имя свекрови Чаж, хозяйки дома – тетушки Гаши, и имена девушек, приходивших проведать больного мальчика. Они принесли ему лепешек и каши с медом, но дары не помогли им освободиться от подозрения. Айсэт покорно перебирала в заговоре подсказанное. Создавала магический узор, в котором запутается чужая злая воля. Она привыкла к тому, что деревенские искали причины недугов друг в друге. И заговоры от порчи просили чаще целебных трав.

Айсэт пришла к Чаж и ее сыну позже других. Задержалась дома. Так некстати, под Ночь Свадеб, разболелись деревенские. И отец, и мать, и старый Олагай – их ближайший сосед, – и крошка Дымук – внук тетушки Гаши, – и Нафица, у которой ребенок не спешил появиться на свет, хотя срок его наступил. Даже корова с ночи не могла отелиться. Айсэт уговорила мать отдохнуть и сама тянула теленка за скользкие ножки, успокаивая корову ласковыми напевами. Козы блеяли, чувствуя смерть, что могла присмотреться и к ним. Теленок родился мертвым. Айсэт трижды произнесла заклинание, призванное уберечь остальной скот и его хозяев от беды. И перечислила в нем имена всех жителей деревни.

Она знала, что мать, не позволявшая себе отдыха даже во время болезни, со стоном готовила утреннюю трапезу. Отец лежал, уставившись на кинжал, который висел на стене мужской половины дома и давно уже смирился с покоем. А тетушка Гошан, жена Олагая, высматривала Айсэт со своего двора. Окрик ее плутал между стволов любимых отцом груш и яблонь, метался меж крытых соломой островерхих пчелиных домиков, расставленных ровными рядами – по семь ульев в каждом. Путался в густом переплетении прутьев в стенах их круглого жилища – почти улья для маленькой трудолюбивой семьи. И замолк в испуге, натолкнувшись на Айсэт, которая выбралась, наконец, из коровника и спросила, что же нужно достопочтенной тетушке на этот раз.

Точно так же дрогнули и оборвались голоса девушек, когда Айсэт вошла в дом Чаж. Потом разбежались громкими шепотками: «Ведьма явилась. Удэ пожаловала». Девушки посматривали на Айсэт исподлобья. Тетушка Гаши на Айсэт взирала с презрением. По ее мнению, Гумзаг должен был скатиться с верхней части деревни, где его дом венчал маленькое поселение, хоть на спине. Ведь муж тетушки Гаши лично просил старого жреца поглядеть на расхворавшегося внука. Но вместо широких, хоть и согбенных плеч, покрытых черной буркой, и высокой мохнатой шапки из темноты явилась худая, лохматая, босоногая Айсэт.

– Если бы знала, что растить детей так трудно, добровольно пошла бы к духу, – громко прошептала Чаж.

Она вся взмокла от жара, плывущего по дому. Травы делились своим ароматом, заговоры – силой, но Дымук не приходил в себя.

– Как Айсэт? – спросила одна из девушек. – Она вон все в лес ходит, не дожидаясь свадебного дня. Присматривается к жениху.

Айсэт сжала зубы, выпевая заговор. Чаж покосилась на нее.

– Просит, видать, чтобы забрал. Надеется, что хоть дух на нее позарится.

Девушки засмеялись. Туман настоя всполошился девичьим смехом, закрутился, затанцевал. Дымук задышал часто и тяжело. Чаж склонилась к нему, мелькнувшая улыбка сменилась тревогой. Она то и дело поглядывала на раскачивающуюся над сыном Айсэт, на ее правую щеку и глаз, на пятно, что напоминало винный потек или огненный отпечаток. Или, как говорили многие, кровь, которая забыла, что ей место внутри человека, а не на его коже. Отводила взгляд, брала Дымука за руку и прижимала его ладонь к своему лбу.

– Не слушай их, пожалуйста, – попросила Чаж. – Вылечи его, я знаю, ты можешь.

Айсэт мотнула головой, отгоняя шепот, что мешал напеву. Распущенные черные волосы упали на лицо, отрезая Айсэт от Чаж. Ни к чему матери отвлекаться от больного ребенка, она должна мысленно повторять целительные слова знахарки, чтобы укрепить их. «Ничто так не помогает человеку, как молитва матери», – сказала ей Айсэт, прежде чем сесть рядом с Дымуком. И думала, что Чаж все поняла. Но ту куда больше волновал смех подруг, которых она подозревала в сглазе, и метка на лице Айсэт.

– Бросьте смеяться, – подала голос тетушка Гаши, круглолицая, дородная, в неизменной зеленой шапочке и черном платке, из-под которого выглядывала седая коса, – если не хотите вскоре слезы лить.

Любая девочка с детства усваивала завет старших женщин: много смеяться – много плакать. Слезы не всегда следовали за весельем, но запрет впитывался глубоко, девушки замолчали. Тетушка Гаши поглядела поверх их голов на сидящую в углу Айсэт, поджала губы. Могучая грудь ходила вверх-вниз, тетушка выражала недовольство и ведьмой, и невесткой.

– Разбредайтесь по домам, займитесь положенными делами. Мать должна смотреть за детьми, девушка – готовиться стать хозяйкой и матерью, – тетушка перемежала оханье с наставлениями, чтобы лучше доходило до непутевых девиц. – Вы достаточно разделили нашу печаль. А ведьма пусть лечит ребенка. Или бежит за жрецом, если сама ни на что не способна.

Девушки поклонились старшей хозяйке дома, пожелали Чаж здоровья для сына и покинули дом.

– Скажешь что по делу? – требовательный взгляд тетушки царапал лицо Айсэт. – Или заставишь старуху идти за Гумзагом?

Мужчины семьи тетушки Гаши еще не вернулись с пастбища. Повели коз и коров к западному отрогу гор, где скот мог прыгать среди камней и утесов, отыскивая мягкую весеннюю зелень. Чаж с тоской глянула на Дымука, на свекровь, на порог и схватилась за рукав Айсэт.

– В доме было слишком много холодного воздуха, – спокойно ответила Айсэт. – Ветер в это время носит лихорадку. Учитель предложит всей семье пройти под орехом. Я скажу ему – и он выроет яму.

– Под орехом пройдет вся деревня, если Гумзаг скажет. Но это будет завтра. А ее ребенок умрет сегодня. Лихорадка или глупость погубит его; я сказать не решусь, но смерть его останется на твоей совести, удэ.

– Нет, – воскликнули хором Айсэт и Чаж.

– Айсэт вылечит его!

– Мальчик не умрет.

– Тогда лечи моего внука как умеешь. И надейся, что милостивый Тха¹ поможет тебе.

Тетушка Гаши вернулась к своему занятию. Руки мелькали над треугольной доской с острыми зубьями: она вычесывала шерсть, перебирая продольные и поперечные нити. Невестка ее сейчас почти не интересовала. Тетушка шмыгала носом, запах настоя ей не нравился.

– С охоты добычу приносящему на бурку шерсть расчесываю, – зачастила тетушка Гаши себе под нос. Все женщины знали простые заговоры, что защищали близких от холода, тревог и неверного пути по лесу.

– Ты же вылечишь Дымука? – Чаж снова перешла на шепот. – Он мой первенец, такой ласковый, такой родной. Что я буду делать без него в этом доме? Дымук любит тебя, Айсэт. Наши детки любят тебя и никогда не обижают. Ты же вылечишь его?

Айсэт смотрела в пол. В пламени очага плясали тени: ее, Чаж, тетушки. Тени низенького трехногого стола, котла и цепи, жерновов ручной мельницы, домашней утвари, перекладин под крышей, на которых размещались седла, большие деревянные блюда и связки трав, узкой кровати Дымука. И его самого. Тень мальчика нитью вилась по полу. И по ней Айсэт куда лучше, чем по горячему лбу и холодным рукам и ногам Дымука, понимала, что Чаж ошибалась в своих предположениях о дурном глазе, а тетушка Гаши права, говоря о смерти. Завтра утром девушки, которые нарушили покой дома смехом, огласят его воем и причитаниями.

– Уведи тетушку, – приказала Айсэт. – Заговоры не помогут.

Чаж вцепилась в ее ладонь. Пламя очага коверкало черты, на лице молодой матери застыла маска страха.

– Делай.

Чаж двигалась бесшумно. Присела рядом со свекровью, что-то сказала на ухо, заглядывая в глаза. Раз, второй, третий. И тетушка Гаши поднялась, качнув животом, в два шага добралась до порога и вышла в теплый вечер. Айсэт не спросила, что именно шепнула Чаж тетушке Гаши. Она привыкла к тому, что по велению Гумзага люди покидали дом больного. Находили нужные слова, чтобы исчезнуть, предоставить колдуну творить свою магию, не хотели видеть пляску жизни и смерти, в которую так легко вовлечься. Тетушка, как и прочие, боялась демонов, в дикой жажде крови преследующих рожениц и детей до трехлетнего возраста. Боялась нагучицы², наверняка накормившей ее внука молоком своих железных грудей. И обманщицы-лисицы, что могла принять облик Чаж и заколдовать ребенка, чтобы утащить его в лес. И неопытной ведьмы, которой нечем было напугать всех этих голодных созданий земли, разве что собственным лицом.

Чаж вернулась к сыну.

– Держи его за плечи, – распорядилась Айсэт. – Покажется, что сил больше нет, – не отпускай. Услышишь голоса – не отвечай. Увидишь, что я падаю, – не вздумай поднимать. Как закончу, сядешь к его голове. Я уйду, и ты не окликнешь меня. Повтори!

Пар, смех, угрозы и просьбы выветрились из головы Айсэт, пока Чаж повторяла ее распоряжения. Она почти упустила последний вопрос Чаж: «Этому тебя Гумзаг научил?» – и едва удержалась, чтобы не признаться: «Нет».

Айсэт наступила на тень Дымука. И провалилась в нее.

Голубая дымка приняла Айсэт, обернулась водой, утянула в глубину. Айсэт никак не могла привыкнуть к холоду и мраку, которые накрывали ее, стоило вступить в тень больного. Она колотила руками и ногами, рвалась на поверхность, но тело оставалось неподвижным. Вода тянула в черноту, что расползалась по голубому простору. Айсэт закрыла глаза, позволяя темноте пробраться в нее, затем открыла и приказала телу слушаться. «Утонешь», – на разные лады бормотали воды.

Айсэт наступала на тень, и та разливала под ней воды болот. Густо-голубые у поверхности и черные в глубине, они были знакомы всем в ауле. Смрадные и губительные для всего живого, болота определили название Гнилых земель и существование несчастных, рожденных в их пределах. Но никто в деревне Айсэт не подозревал, что эти воды они носили и в тенях, следующих за ними по пятам. Носили вместе с часом своей смерти.

«Утонешь, – повторялось знакомое обещание, пока Айсэт погружалась во мрак недуга, утягивающего Дымука прочь от матери. – Мы всегда будем с тобой».

Айсэт чувствовала сопротивление воды, разгоняла пузыри воздуха, застилающие обзор. Порой тени показывали прошлое, но у Дымука прошлое меньше капли в этом черноводном пространстве. Если он и помнил что-то, горячка болезни вытеснила воспоминания. Воды дарили ему мягкое тепло, а течение звало отдохнуть от боли и судорог.

Дымук тонул быстрее Айсэт. Она теряла очертания его тела, окруженного слабой белой дымкой. Тусклый свет не принадлежал болоту, он исходил от Дымука. Малыш отдавал себя миру теней. Не тянул наверх рук, не дергал ногами, тонул ровной веточкой, покорной судьбе. Айсэт снова закрыла глаза – нужно было принять воду мальчика, уговорить не выталкивать ее прочь. И предложить то, к чему Дымук захочет стремиться. Умирающие забывали о связи с землей. Смерть приходила с лаской, с ночным шепотом звезд и свежим воздухом гор вместо страданий. Воинам обещала славу, матерям – детский смех, сыновьям – материнский взгляд, дочерям – отчий дом и первую, почти запретную любовь. Детям – колыбельную, которую они услышали, впервые войдя в этот мир. Айсэт должна была спеть Дымуку колыбельную раньше смерти. Вот и глотнула черной воды, что пахла настоями, которыми Айсэт отгоняла хворь, и ощутила, как болезнь Дымука входит в нее. Воды тоже пели. Множество голосов переполняло тело ребенка: «Ты останешься один, никто не полюбит тебя. Тебя оторвут от матери и отца и бросят в чужие руки». Болото твердило ему о скором уходе из семьи, и в Айсэт пробирался холод страха – Дымук верил голосам, и душа его нуждалась в защите темных вод: «Здесь никогда не бывает одиноко. Мы всегда рядом с теми, кто вверяет нам душу».

Тело Дымука расслабилось. Зато напряглась Айсэт, она не могла тратить время попусту:

В люльке детской кот дремал,
Сладкий сон к себе позвал.
Сладкий сон кота позвать
Обещает к сыну мать…

Вода подсказала Айсэт колыбельную, которую пела Чаж, когда Дымук родился. Как подсказала и то, что в ее шепотках вовсе нет лжи: пройдет три года – и, согласно традициям, Дымука отправят в другую деревню, воспитываться в чужой семье, засыпать под песню чужой матери, если, конечно, она захочет ему петь.

«Она откажется от тебя, – настаивали тени болота, – ты ей не нужен. Но мы принимаем, мы любим детей».

Родная мать не могла воспитать из сына настоящего мужчину, ведь она окружала его заботой, воркованием, душила любовью и нежностью. Приемная семья учила мальчиков самостоятельности, трудолюбию, силе духа и тела. Но вода шепнула Айсэт, что Дымуку не стать мужчиной, он вернется в холодную глубину смерти, достигнув десяти лет. «Так зачем тебе кидать его из одной гибели в другую?» – вопрошали тени.

Смерть прикрывалась милосердием.

«Если отдать его тебе сейчас, – спорила с ней Айсэт, – то через день-два ты придешь и за Чаж. Ты пообещаешь ей встречу с сыном. И она пойдет с тобой не оглядываясь».

Лау-лау, люльку я качаю.
Сон придет, как кот пришел,
И все будет хорошо.
Спи, сынок, наступит срок,
Станешь статен и высок,
Кудри солнце напоит,
Всех врагов твоих сразит.
И от сглаза, и от зла
Защитит оно тебя…

Марево отделилось от Дымука и поднялось к Айсэт. Она выпростала руки и обхватила еще пока не самого мальчика, а его намерение вернуться к жизни. Вода забурлила. Гнилостный болотный запах забрался в нос вместе с водой. «Не верь ведьме, – задрожало болото, – она сама тонет. Она обманывает тебя, никто больше не споет колыбельных. Все уйдут, все умрут. Никого не останется в проклятых землях. Но твой сон не потревожит их боль. Ты будешь с нами ждать в тишине и покое».

Наша гордость и наша краса,
Ты, малыш, – золотая роса,
Что упала на наше село.
Седловину горы,
Что в снегу до поры,
Для игры ты возьмешь как седло.

Сквозь обманчивое сияние Айсэт поймала настоящего Дымука, откликнувшегося на колыбельную, и не ощутила сопротивления. Срок его еще не настал, как бы смерть ни торопилась прибрать мальчишку раньше времени. Голоса не проникли из его головы в сердце. Дымук прижимался к Айсэт, они поднимались из теней, связанные песней. «Не обманывайся, – злились воды. – Мы берем свое. Мы с тобой… Утонешь». Айсэт не слушала их, но знала, что лишь отложила победу смерти. Смерть отдавала Дымука, чтобы потом забрать и разбить сердца двух матерей, родной и приемной. Но к тому времени у Чаж будет еще двое детей, а к приемной вернется ее старший сын. И их боль от потери притупится.

«Мама тревожится, Дымук. Ждет тебя. Ты навсегда ее любимый сын. И никто этого не изменит», – шептала Айсэт мальчику на ухо.

С Дымуком в объятиях Айсэт всплывала легко. Вода расступалась перед ними, а колыбельная спускалась вниз, унося болезнь в глубину. «Сколько ни отмерено судьбой, живи положенное тебе время», – говорил больным Гумзаг, и Айсэт чутко внимала его урокам.

Дымук глубоко вздохнул. Ровное дыхание разнеслось по дому мирным сном. Чаж вскинула голову. В окно заглядывали предрассветные сумерки. Тени не стирали мира людей до конца. Из тьмы болотной воды Айсэт видела многое: всю ночь Чаж просидела у кровати сына, боялась пошевелиться, задеть ногой бездыханное тело ведьмы. Тетушка Гаши, устав ждать во дворе, сходила за жрецом. Старый Гумзаг вошел в дом, окинул взглядом неподвижные фигуры. Долго рассматривал Айсэт, а после вышел, не проронив ни слова. Гумзаг нарекал Дымука, появившегося в долгих родовых муках Чаж. Теперь он тихим голосом, который заставлял слушаться любого жителя деревни, объяснял тетушке Гаши, что им должно провести ночь в доме соседей, а Айсэт – позволить делать то, что она умеет. «Ваш внук выживет, – сказал жрец. – Утром принесете мне кувшин козьего молока и копченого мяса в благодарность».

Дымук очнулся, заплакал, попросил воды у матери. Болезнь отступила. Айсэт встала, оттряхнула платье. Бледная, с горящей меткой на щеке, она наверняка походила на демона, который скорее пришел отнять мальчика, чем спасти.

– Не оставляй дверь открытой, – Айсэт пошатывалась, отдавая испуганной Чаж распоряжения. – Завесь кровать тканью, чтобы уберечь от мошки. Они носят чары болот. К вечеру дам тебе амулет с особыми знаками от болотных голосов. Я прогнала их прочь, но они вернутся. Пой ему. Нужно, чтобы он слышал голос человека, а не бесплотных духов. И еще дам трав. Научу тебя правильно заваривать настой. Пусть все время пьет. И следи, чтобы простыни под ним были сухими. И, – Айсэт указала на пустой альков, где почти весь вечер просидела тетушка Гаши и девушки, – не пускай посторонних в дом, пока сын не наберется сил.

Чаж не двигалась. Забыла кивнуть, приложить руку ко лбу и груди, поблагодарить ученицу жреца. Айсэт вышла из дома и осторожно притворила дверь. Она задержалась на краткий миг, расслышав голос молодой матери:

– Я больше не подпущу к тебе зла, сынок. Ни сглаз, ни болезнь, ни слово ведьмы. Никого чужого. И в первую очередь эту меченую, заглядывающую в людские тени.

Айсэт сорвалась с места. Ее гнала песня, что звучала в ее голове громче, чем пела сыну Чаж:

А когда подрастешь,
Ты коня подкуешь,
В руки саблю возьмешь.
И тогда кони в бой полетят –
Будешь ты впереди,
А поскачут назад –
Будешь ты позади,
И к тебе не пристанет беда.

Кому-то не повезло родиться в Гнилых землях, кому-то вдвойне не повезло попасть в них по прихоти судьбы. Гнилые земли принимали заблудших, но никого не выпускали обратно. Они уже не помнили времена, когда люди стекались к их селениям из ближних и дальних краев, кланялись деревьям в священных рощах, где протекали горячие, беловодные источники, что избавляли от любых ран и недугов. Но искали этих воспоминаний и людского почтения, что со временем превратилось в страх. Только жрецы, сколько бы их ни сменялось, углублялись в леса Гнилых земель, поднимались к скалам, бродили вдоль семи болот: Кольца, Бороды Старика, Кабаньего Следа, Слепого, Черного, Лужи и Безымянного. Выводили купцов из родного села к торговым путям, а мальчиков, которых отправляли воспитываться в чужие семьи, – в соседние селения.

Жрецы и их ученики. И, стало быть, Айсэт.

Как положено ведьме, настоящей или нет, она любила лес.

От дома Чаж она бежала прямиком в чащу. Сырая от пота нижняя рубашка липла к телу. Корсет стеснял дыхание. На рукавах и подоле темно-серого платья расползлись пятна от травяных притирок. Но деревья не обращали внимания на внешний вид людей. Лес не спрашивал, сердито насупив над собой еще темное небо, отчего она не надела ни кафтана, ни шапочки, отчего не заплела волосы в три косы. Пропускал, не осуждая, и разговаривал с рассветом, что едва наметился в призрачном желтом сиянии под пятками убегающей ночи. Айсэт нужны были травы для родителей, для Дымука, которому еще пригодятся настои, для Блегш, которая никак не могла понести, для страдающего от зубной боли старейшины Есхота, для коровы, потерявшей теленка. И конечно, для старого Олагая, который, чуть что, посылал жену с вестью о сглазе, подкосившем его и без того слабое здоровье. Айсэт в последнее время часто заглядывала в их с тетушкой Гошан дом, причитаниями жены старик жаловался на зоб: «Давит и мучит, спать не дает, есть не дает. Дышать тоже тяжело».

Бледно-зеленые колючие шишки дурнишника выскакивали из травы на прозрачных коричневатых стеблях, нападали на босые ноги и хватались за подол. И хорошо, он сгодится в отвар от кашля, поможет Олагаю. Позже Айсэт вернется, пройдет до лесной опушки, ароматной, прогретой полуденным майским солнцем, срежет дурнишник ножом, что всегда висит на поясе, и наберет желтых цветов лапчатки. От зубной боли, от тяжести в желудке, от слабости в ногах.

«Если старая ведьма мне навредила,
Пусть болезнь поразит ее чахлую грудь;
Если юная ведьма здоровья лишила,
То пусть замуж ее никогда не возьмут;
Если мужчина-колдун мне навредил,
То пусть гроб его примет от собственных сил», –

шипел Олагай вперемежку со стонами и плевался в сторону ученицы Гумзага. Тетушка Гошан заглушала его недовольство обещаниями двух головок копченого сыра, если Айсэт поможет, не откажет.

Айсэт и не думала отказывать, чтобы там ни бурчал старик. Она очистится от его наговоров, от шепотков девушек и недоверия Чаж, едва пересечет границу деревни и найдет свою тропу, что вела мимо болот к ущелью.

Горные вершины набирались цвета. Сперва вычерчивались контуры, чернее, чем отступающая ночь. Мрак расползался на густо-серые полосы, выкрашивался оттенком синего – солнце поднималось выше – и обретал объем теней, в которые ночь превращала горы. Синий уступал место сиреневому. Над правым склоном зажигался первый факел – первый смелый луч солнца, его торжественно поднятый кинжал разрезал ночной полог. Небо заливалось девичьим румянцем. Прятало лик от настойчивого взгляда солнца, но забывалось, открывало лицо и светлые голубые очи. Айсэт тоже устремляла синие глаза к поднимающемуся над горами светилу. Когда кудри гор становились густо-зелеными, Айсэт обычно уже торопилась в деревню. Но сейчас она высматривала травы в пелене рассеянного света и опускала пальцы в утреннюю росу.

«Надо бы и зверобоя для Дымука нарвать, – напомнила себе Айсэт. – И круглолистника от грудных болей. А как пойдет дождь, заберусь подальше, поищу лабазник. Мама давно просила».

Айсэт уходила в лес куда дальше, чем другие жители деревни. Выбиралась из сердца Гнилых земель, из аула, все выше и выше к горам, прочь от споров коров и коз, от сплетен, наполнявших дома и дворы. От хмурых взглядов старейшин и размеренного стука ткацких станков, за которыми женщины вплетали в узоры шерстяных нитей защитные молитвы: «Защити нас от болот, милосердный Тха. Напитай благодатным дыханием, вытесни смрад и дай надежду». Ускользала от постоянных разговоров о Ночи Свадеб, которые раздавались тем чаще, чем меньше времени оставалось до майского полнолуния. От страха, что подбирался к костям вместе с влагой болот, лишал деревенских покоя и здоровья, приманивал комаров и летние лихорадки.

В пределах гор, окружающих отведенный им богами лес, теснились еще четыре поселения, но деревня Айсэт прижималась ближе всего к ярко-голубым разливам болот. Самое большое – Кольцо, воды его окружали островок, поросший белесым лишайником. Борода Старика растянулась в длину седым клоком из бороды древнего старейшины. Когда-то возвышались на утесе над вторым по величине болотом два камня. Один взгромоздился на другой – голова и шапка того старейшины, что зачем-то отстриг себе бороду и сбросил вниз. У Кабаньего Следа в стародавние времена собирались мужчины молиться Ахыну³ о доброй охоте, а нынче мерились силой молодые кабаны, не заботясь о том, что их настигнет стрела охотника. Над Слепым клубился непроглядный пар, исходящий от вод. Оно располагалось чуть в стороне от своих собратьев. Айсэт больше всего любила ходить вдоль его неровной кромки оттого, что за ним с широкоплечей зеленой скалы срывалась стрела водопада. А еще поодаль стояли испыун⁴ – каменный дом сгинувших с лица земли могучих карликов, кузня семьи славного Гуча и начиналось ущелье. Айсэт старалась не думать сейчас о водопаде, испыуне, ущелье и о том, что скрывалось за его змеиным ходом, чтобы не поддаться зову души и не уйти слишком далеко.

У берегов Черного болота, лежащего у западной окраины леса, рос самшит, покрытый густым, почти черным мхом. Лужа, меньшее из болот, не впечатляла размерами, а последнее, дальнее, осталось без имени и почти не источало смрада.

Именно из-за запаха прозвали люди семь небольших озер болотами. Тяжелого, сладковато-гнилого, способного пробраться в рот и нос, изгнать мысли, околдовать голосами, шепчущими о покое. Человеку, попавшему в их омуты, не удавалось выбраться. Он не замечал, как погружался в небеса, чьей-то прихотью оказавшиеся на земле, и становился новым голосом, что мечется в легком паре, исходящем от болот.

Айсэт дышала коротко и поверхностно, чтобы не вобрать миазмов голубой воды. Болота она пересчитывала мысленно считалочкой про крохотную мышку-растеряшку, что всегда надеялась на мать:

Мима – серенький мышонок,
Мима – черный медвежонок.
Шапочка плетеная,
Кисть позолоченная.
Замаралась шапочка,
Затерялась шапочка.
Ищет мама – не найдет.

Семь строчек – семь болот, мышкой пробегать мимо них выходило легче.

Голоса подкрадывались к Айсэт, которая верила своей тропе и не сходила с нее – все как объяснял учитель. «Каждому шепчут они свое, – наставлял Гумзаг. – Что более желанно, знают. Чего страшишься, ведают. О чем плачешь, отгадают. Оттого и смерть приходит незамеченной. Окунешься в их сказки – станешь глухим, и слепым, и беспамятным. Последние минуты свои в мороке проведешь». «О чем они с тобой шепчутся?» – спрашивала жреца Айсэт. «О сыне», – отвечал Гумзаг, коротко и честно. Первым уроком он научил Айсэт особому заговору, позволяющему бороться с колдовством болот:

«Ходи правильной дорогой. По дальнему краю ступай, там, где маленькое болотце дрожит, как капля росы на траве. Если же окажешься в их плену и шепот просочится в уши, повторяй, пока голоса не смолкнут. Ну же, дочка, вместе со мной:

За солнцем иду, за ветром иду, традиции чту, с богами живу.
Вот сердце мое, вот сила моя, я помню: текла тут иная вода.
Все земли пройду, но вора найду.
Не здесь, не сейчас, в свой срок пропаду».

И оставил семилетнюю ученицу одну у Черного болота. Спрятался за деревом наблюдать, как шевелятся губы послушной девочки, как мерцают небесной синевы воды, курится пар, как смрад подбирается к человеческому существу, пробует тепло тела и преображается. Опытные глаза жреца видели преломление света и тьмы внутри болот и пара и хранили отпечаток их игры в его собственную первую близкую встречу с магией Гнилых земель. Но Айсэт, выговаривающая заученные слова, не догадывалась об этом. Она искренне верила, что жрец бросил ее, как и сам Гумзаг мальчишкой поверил, что учитель отдал его в жертву болотам. Она тогда не знала, что наставник замер и задержал дыхание, чтобы броситься на помощь, если она собьется или забудет правильный мотив. Заговор звучал верно. Пар отступил к воде, в поисках укрытия от терзающих его напевов. Гумзаг ждал, когда Айсэт отойдет от болота, оглянется или окрикнет его.

Но Айсэт стояла неподвижно. А потом упала.

Тело выгнулось, ртом она хватала воздух, глаза затянуло голубое марево, и Айсэт застыла. Лежала у болота тихая, мертвая. Пятно на щеке побледнело, кровь отлила от него.

Гумзаг после много раз рассказывал, как он пытался помочь ей. Сколько заклятий перепробовал за мгновения той полусмерти, сколько дул, изгоняя зло, резал сгустившийся над ней воздух кинжалом. Айсэт благодарно кивала, но не признавалась жрецу, что видела и слышала все, что происходило у кромки болота.

Она утонула и поднялась в небо. И стала тем, кем всегда хотела обернуться. Птицей. Черные волосы превратились в оперение. Красная метка – в пятно на грудке. Потемнели синие глаза, ступни обернулись цепкими лапками, а слои одежды – крыльями, что подняли маленькую птицу в воздух. Она летела и пела, не разбирая, вода вокруг нее или все же небосвод. Маленькая птичка стремилась к морю, о котором столько рассказывал отец. По изгибам берега – к селению, где жили ее родители до того, как судьба привела их в Гнилые земли. И дальше, в неизвестные края, попасть куда можно было, осмелившись пересечь бескрайнее полотно то ли моря, то ли небосклона. Был день, была ночь, и мир вращался вокруг птички, и ветер подпевал ее бесконечной песне. Пока не разошелся, не закружил сам себя, не раззадорил. Небо упало, море поднялось в бешеном вихре. И птичка потеряла перья и свободу и стала Айсэт, погружающейся в пучину, из которой раздались голоса: «Утонешь. Утонешь. Ты наша, всегда наша. Ни огонь, ни земля – воды твое пристанище. Как всех дочерей, что покидают родной дом и ищут лжи».

Голоса смешивались, сбивались и получали форму. Из темноты выступила тьма. И в ней Айсэт видела себя, без конца тонущую и взлетающую.

Она пришла в сознание на узкой постели в отеческом доме. Тонула вовсе не в водах, а в объятиях матери. Слышала не чужие голоса, а напевы Гумзага.

«Что же показали тебе голоса? Что спросили?» – не унимался жрец.

«Они спросили о моем пятне. И показали, какой я была бы без него» – так она в первый и единственный раз соврала учителю.

А потом начались припадки. Ведь любой человек носил за собой тень.

Айсэт проваливалась в разные тени и разные воды, горькие и сладкие, теплые и холодные, и всегда краем сознания ловила отголосок глубины болота, открывшей ей все эти бездны.

Глубина Дымука оказалась милостивой. Дала знать, что усилия Айсэт не принесут мальчику долгую и счастливую жизнь, но все же отпустила его. Подарила Дымуку и Чаж несколько лет, пусть разделенных расстоянием, но связанных любовью. Глубина, которая окружала отца и мать Айсэт, хранила молчание. Не обнадеживала, не выпрашивала у Айсэт разрешения ускорить час, когда сможет принять две души, не пугала более тяжелой судьбой. Поманила совсем недавно, в апрельский день, полный щебета птиц, шепнула одно: «Скоро». И Айсэт стала избегать родительских теней и без конца перебирать в уме заговоры, а в мешках – травы.

Но пришел май и привел за собой не призрачный, но настоящий недуг. И тени в водах заголосили: «Они наши».

Первым заболел отец. Он, в отличие от Айсэт, не скрывал, что долго и без толку бродит по кромке леса, по кольцам болот, в тоске и раздумьях. Воин, охотник, мужчина ходит там, где сердцу спокойнее. Никто больше не называл Калекута пришлым, но в последнее время он все чаще рассказывал Айсэт о месте, где они с Дзыхан жили до того, как перебрались в Гнилые земли. Что согнало семью, где вот-вот должен был появиться ребенок, из прекрасного села, раскинувшего дворы на зеленой равнине, у подножия гор, покатых как плечи великана и поросших курчавыми лугами, на которых козы наедались вдоволь? Что заставило внука старейшины, молодого воина, который любил свою саблю и верный кинжал, ценил традиции и чтил мудрость деда и советы отца, оставить дом и найти пристанище среди незнакомого леса и клыкастых скал, в которых правили суеверия и запреты? Калекут ни словом не обмолвился о причинах такого решения, но глаза его то и дело заполнял туман воспоминаний. Об отце и деде, о жеребце по кличке Таир, о славном прошлом аула, который сумел отразить набег врагов в стародавние времена, подарившие ночному небу созвездие Семерых Братьев⁵ – ярчайшие на небосклоне. Айсэт верила отцовской тоске, принимала его сказки о великих битвах, что потеснили звезды, и тревожилась его дрожащим рукам и каплям пота на высоком лбу. Калекут вздыхал и все реже снимал со стены кинжал, реже надевал тончайшую кольчугу, выкованную кузнецом из его прошлого. Реже ходил в лес, реже вставал с постели.

«Не стоит беспокоить отца, – советовала мать. – Он не Олагай, не даст тебе колдовать… – мать исправлялась быстрее остальных, кто произносил подобные слова, – лечить. Он обратится к Гумзагу, дочка, если посчитает нужным».

«Я могу помочь, ты знаешь, – протестовала Айсэт. – Он тяжело дышит и плохо ест. Ты не можешь не замечать, мама».

Конечно, мать замечала. И несвязную речь, и сухие пятна на коже, и то, как стали заплетаться опухшие ноги Калекута, когда он обходил улья и бесценные свои деревья, которые любил так же сильно, как жену и дочь. А возможно, что и сильнее. И то, как Калекут стал смотреть на нее и Айсэт. Он узнавал их, даже погруженный в воспоминания, но взгляд его ожесточался, и отец отворачивался, стоило кому-то из них задать вопрос. Айсэт перестала спрашивать: «Сколько дней вы шли от дома до Гнилых земель?», «И вправду там текло сразу тридцать три водопада?», «Ты справился с волком, отец?», «И тут родилась я?». Раньше она повторяла их с отцом игру, но теперь Калекут морщил нос и отгонял дочь от себя резким «довольно».

Отец не позвал Гумзага, он слег, рухнул между пчелиных домиков, и мать с трудом затащила его в дом. Он больше не мог возражать заботе Айсэт, голос его затих до едва слышимого бормотания. Сперва он часто просил растирать ему ноги и куда чаще – молчать, не обременять его причитаниями. Но прошла пара дней, и он сам замолк. Почти все время дремал, с хрипом вдыхая и выдыхая воздух, а когда дремота отступала, бился головой о тонкую стену их жилища. Он не позволял себе стонать.

Дзыхан подкосило через три недели. Она готовила похлебку – водянистую кашу с овощами и зеленью, пока Айсэт молола зерно на ручной мельнице. Мать коротко застонала и упала. Длинная ложка ударилась о котел и стукнулась о грудь Дзыхан, разбрызгав горячую кашу. Айсэт кинулась к матери, оттерла ей лицо и платье, оттащила на женскую сторону, отделенную от общего пространства красной шалью, расшитой золотом. В этой шали родители принесли новорожденную Айсэт в новый дом.

Болезнь пробралась в еще такое стройное и гибкое тело матери и, отняв слова у Калекута, отдала их Дзыхан. Когда жар поднимался, Дзыхан приходила в волнение.

«Они кричали… – бредила она, – и собаки гнали… страх пробирал до костей, а ноги стерлись в кровь. Я плакала, плакала…»

Айсэт смачивала ей губы – мать отказывалась пить, – натирала спину маслом, выводила целительные напевы, готовила настойки и сладкую пасту⁶, которую Дзыхан особенно любила.

«Она не дышит, Калекут… не кричит. Где ты, Калекут? Почему ты оставил меня?»

Когда лихорадка отступала, мать пыталась встать, твердила, что надо работать, что ее ждет корова и она не взбила масло. Но кровать не отпускала: стоило приподняться, как Дзыхан вскрикивала от боли и плакала.

«Они выкручивают мне руки, опять, опять, дочка! Ты должна помочь, вот она, возьми…» – память путала Дзыхан.

Отец скрючивался на постели, прятался от криков жены. Айсэт то и дело меняла взмокшие одеяла и простыни.

Иногда болезнь ослабляла хватку, мать и отец на некоторое время становились прежними. Айсэт радовалась, что сумела найти правильный заговор, и твердила воде в родительских тенях: «Ты не знаешь». «Ты не знаешь», – сказала она теням матери и отца, которые подкрадывались к ней. «Ты не знаешь», – шепнула она тени Дымука, открывшей ей горькую судьбу мальчика. «Ты не знаешь», – впервые сказала она голубой горячей воде болота, из которой сумела выйти. Она повторяла заученные у Гумзага слова и свое короткое заклинание и выбралась из морока. Вода осталась с ней навсегда: во всех людях и всех недугах, но Айсэт все еще выплывала, чтобы там ни обещали голоса.

Считалочка обычно придавала сил. Айсэт проскакивала мимо старой кузни, которая по традиции располагалась возле каменного дома, касалась верхней плиты испыуна, всегда влажной от дыхания болот. Заглядывала в темное око и углублялась в узкую прореху у подножия гор. Шла, отыскивая у валунов нужные травы. Взбиралась по руслу ущелья, туда, где огромные пологие камни превращались в скалы, и выше – к могучему дубу, невесть как выросшему на скале. К пещере, куда приходить разрешалось раз в году. Там Айсэт прижималась спиной к дереву, просила его поделиться силой и мудростью и вглядывалась в полумрак пещеры. Ветви дуба украшали разноцветные ленты, яркие и потускневшие. Их подвязывали в Ночь Свадеб. На одной ветке висел большой деревянный треугольник, по нижней грани его с нанизанных бусин покачивались три треугольника поменьше – оберег от зла, которое правило в Гнилых землях. На стволе цвел вырезанный трилистник креста – главный лепесток устремился вверх, к солнцу, что терялось в густой кроне.

Утро освещало вход в пещеру, но по стенам стелилась тьма, не желавшая уступать свое убежище. Айсэт гадала, насколько глубоко и широко проложила пещера путь внутри гор. И разделяла ее желание укрыть свою глубину от дня: он безжалостно сдергивал покров тайны, указывал на слабости, бросал в глаза уродства. Пещера хранила тишину и принимала молчание Айсэт, вытягивая из нее обидные слова и перешептывания, которые мучили сильнее болотного смрада. Она смогла простить Чаж, чей разум затмил страх за больного сына, но не сумела найти оправданий для Олагая. Мысли раз за разом возвращались в темный дом старика.

«Убери от меня эту меченую», – хрипел Олагай жене.

Айсэт приносила мазь, объясняла Гошан, как правильно натереть грудь и спину мужа, покрытые фурункулами, и травы, чтобы справиться с зобом. Слишком уж часто она туда приходила, глаза устали не замечать, а уши – не слышать!

«Не поднимай на меня бесстыжего взора, – требовал Олагай. – Жена, Гумзага зови! Неужто у него не счесть дел, у старого дурня, что он подослал ко мне меченую девчонку?»

Речи старика не менялись.

«Я позвала Айсэт, муж. Не гневайся. Гумзаг хорошенько обучил ее. – Гошан всегда стояла у ног старика. – Третий день к тебе приходит, ты уж и жаловаться меньше стал».

«Потому и пускаю ее, что ведьма. Не будь ведьмой, ни за что не подпустил бы к себе девчонку. – Зоб Олагая не мешал ему возмущаться. – Гумзаг что угодно скажет, лишь бы самому не сходить с верхней части деревни на нижнюю».

Он снова принимался бубнить обережные слова.

«Не слушай его, дитя, – просила тетушка Гошан, выпроваживая Айсэт сегодня. – Сколько дней еще лечить будешь?»

«Два дня нужно, тетушка, не больше. Должен выйти гной».

«Как хорошо! – всплеснула руками тетушка Гошан. – Ты мази приноси в следующий раз побольше, хорошо? И оставляй у порога. Хорошо? И в глаза дядюшке Олагаю не смотри, хорошо?»

«Хорошо», – равнодушно ответила Айсэт.

Она бы вовсе не смотрела на Олагая. И без того не разговаривала с ним, как полагалось воспитанной девушке, только с тетушкой. Зато Олагай буравил ее тяжелым взглядом. Пока Айсэт находилась в его доме, он не сводил с нее покрасневших глаз. Айсэт не нужно было оборачиваться, чтобы увидеть согнутый старостью палец, указывающий на нее.

«Меченая».

Глаза старика краснее ее пятна на лице, но в отличие от застарелого кашля и новой напасти, из-за которой все тело его покрылось фурункулами, метка Айсэт не переходила на других людей.

«А то и Дзыхан проси приносить нам мазь, хорошо?» – продолжала Гошан. Будто это не она весь день зазывала Айсэт.

«Хорошо, – сказала Айсэт, но тут же осеклась. – Маме нездоровится в последнее время».

«Кашель? – тут же встревожилась Гошан. – Муж мой так слаб грудью».

«Нет, – Айсэт нахмурилась. „Если бы кашель. Все травы знаю, ни одна не сгодилась“. – Ноги болят», – Айсэт выбрала ответ, который устроит тетушку Гошан.

«Что поделаешь, – вздохнула та, – старость и болота все отнимают у нас. И красоту, и молодость, и здоровье. – Тетушка Гошан тоже не смотрела в лицо Айсэт, пробежала взглядом по пятну, и ей вполне хватило. – Ты береги себя, дочка».

«Дочкой» Айсэт называли, когда знали: без ее помощи не обойтись. Перемены происходили почти мгновенно, стоило кому-то в деревне захворать. Они переставали шептаться, когда Айсэт проходила мимо, окликали ее по имени, подбегали, брали за руки, заглядывали в глаза. Старшие женщины бесцеремонно убирали прядь волос со лба Айсэт под шапочку, гладили по плечам, приговаривая, какую хорошую девочку подарила аулу Дзыхан, какая замена растет старому Гумзагу.

«Ты прости им. Вот так возьми да и прости все, что говорят и еще скажут. Люди всегда треплют языком, а как прижмет беда, забывают, о чем болтали», – Айсэт повторяла про себя слова Гумзага, единственного, кроме матери с отцом, кто смотрел ей в глаза без страха. Но следовать наставлению Гумзага не удавалось. Из «дочки» Айсэт снова и снова становилась «меченой ведьмой», «девчонкой, возомнившей себя целителем», «дурочкой, бродящей по лесу».

– Что еще я ждала? – в одиночестве у пещеры Айсэт разговаривала сама с собой. – Что они кинутся мне в ноги? Или что Чаж назовет меня сестрой, а тетушка Гаши – если не дочерью, так племянницей? Отнесут учителю оговоренную плату, и хорошо. Он любит копченое мясо.

Айсэт могла бы сказать, что почти всегда разговаривала сама с собой, потому что одиночество было ее частым спутником. Но дома дурные мысли вытеснял аромат очага, мамины руки, пахнущие мукой, и ее сказки. Об одноглазом великане, которого обманул хитроумный воин. О быстроногом коне, обогнавшем зимний ветер, чтобы принести весну. О волшебной свирели, способной создать и разрушить мир. Мать заплетала Айсэт три косы, а Айсэт прятала лицо в ее ладони, чтобы прикрыть ими метку, и представляла себя Сатэней⁷, рожденной в загробном мире, но принесшей жизнь и солнечный свет народу, частью которого стала. Мама говорила о том, как любит дочь, какой чудесной женой она станет и как придет день, когда весь аул будет превозносить мудрость и умения Айсэт. «Они поймут, сколько добра ты делаешь», – Дзыхан успокаивала дочь как могла.

Айсэт возражала ей: «Нет, мама. Учитель говорит, что нельзя ждать благодарности. Говорит, что благодарность для людей тяжкое бремя. Если можешь сделать что-то хорошо, сделай, помоги. Не жди доброго слова или доброго взгляда. Радуйся тому, что отдаешь, не тому, что принимаешь. Поймут или не поймут – все это не важно, мама. Учитель твердит, что я должна усвоить это».

Она верила, что усвоить получилось, и убеждала себя, что куда важнее нежные материнские руки и суровый взгляд отца. Скупые на слова, родители прижились в Гнилых землях и изо всех сил старались сделать свою дочь частью общины. Они расстраивались, как расстраивался и Гумзаг, когда Айсэт все же вскидывала непокорную голову, ожидая от судьбы чего-то другого. А чего именно – объяснить не могла. Не говорить же им про птичку, которой она обернулась!

Порой у Айсэт выходило соглашаться с мудрыми советами Гумзага, порой она чуть ногой не топала от обиды. В ней просыпалась совсем маленькая девочка, что бегала от взрослого к взрослому и заглядывала в их недовольные лица, старательно корча рожи. Вдруг рассмеются, погладят по голове и ласковым тоном скажут: «Пойди поиграй». «Пойди поиграй в сторонке», – говорили они пританцовывающей Айсэт. «Твоей девочке опять заняться нечем, Дзыхан, – добавляли они матери. – Пора бы ее к хозяйству приучать». Дзыхан приучала Айсэт к хозяйству с четырех лет, но той хотелось чего-то большего. Одобрения?

– Старость – хороший помощник знахарю, – говорила себе Айсэт. – Я приму и это и перестану искать благодарности, когда покроюсь морщинами, когда одиночество станет моим верным спутником, а долгие думы заменят родительские наставления.

Гумзага, почтенного старца, сына жреца и внука жреца, всегда старались одарить лучшим куском, отложить для него шерсти, сшить мягкий пояс или теплые чувяки для старых ног. Кузнец Гуч, еще один сосед Калекута и Дзыхан, украшал железные наконечники посоха Гумзага затейливой гравировкой, зная, как жрец ценит искусные узоры. Дубовыми листьями, или виноградной лозой, или узлами, петли которых подсказывал ему жрец. А сына своего, Тугуза, отправлял носить Гумзагу подарки от жителей аула. К Айсэт он Тугуза не отправлял. Напротив, всячески отговаривал от встреч со странной девчонкой. И Айсэт почти забыла, что в детстве они с Тугузом затевали игры у границы леса. Почти.

Гумзаг принимал благодарность с медленным кивком, разглядывал дары – хороши ли. О тяжком бремени он не вспоминал. И люди тоже не испытывали тяжести, восхваляя его. Гумзаг был стар и мудр. Ничего, и она станет такой. Жреца почитали и побаивались. И ее будут. Со временем.

– Зато тетушка Гошан обещала сыру дать, – подбодрила взрослая Айсэт младшую себя, выглядывающую из-за куста ежевики. – Она добрая женщина.

«Пусть даже просила тебя больше не заходить в дом, – напомнила малышка Айсэт внутри нее. – И Чаж попросит, станет Дымуку легче – и она закроет перед тобой двери. Никто не хочет с тобой играть».

– Болезнь открывает любые двери, – возразила Айсэт, – а я просачиваюсь следом.

«Но болезнь влезает под кожу, соединяется с кровью, пробирается в разум, а ты захлебываешься чужими тенями и молишь богов помочь».

– Они мне помогают, – заверила Айсэт лесные шепоты, норовящие занять место ее внутреннего голоса.

«Тогда молись усерднее, чтобы они помогли и твоим родителям».

Со временем маленькая Айсэт все же научилась смирению и реже обращала лицо к людям. Когда пламя вспыхивало в ней, щека, и без того горячая, нагревалась как котел над очагом, и Айсэт убегала в лес. И в чаще была какой захочет. Пела, кричала, плакала, говорила. Беседа с лесом успокаивала, Айсэт избавлялась от обид и повторяла, как учил Гумзаг: «Травы, заговоры, тепло. И болезнь отступит».

Но порой она совершала немыслимое. Вставала у зева пещеры и вслушивалась. Айсэт ловила тишину пасти пещеры Безмолвия, забывая о том, кто заперт в ней. Говорили, что пещера поедает звуки. Говорили, войдешь в нее – и она съест голос, биение сердца, мысли, дыхание. Съест все, что рождает звук. А если запоешь, тишина пещеры набьется в рот, почернит зубы, а в голову вольет безумие. Сюда поднимаются раз в году, в назначенную ночь, девушки, которым наступил срок. Никто больше не карабкается по ущелью, не скользит по камням, не стремится забраться на пологий уступ, на котором ждет раскрытая пасть пещеры, не дышит ее мраком. А Айсэт все ходит и ходит к пещере, и об этом тоже говорят в деревне. Потому что в Гнилых землях не скроешь ни мыслей, ни поступков. Но у пещеры нет шепотков, смешков и заговоров от сглаза ведьмы.

Лес не выкрикивал ей в лицо обвинения в глупости, в пустой вере, в непринятии знаков. Лес не заставлял хранить молчание, не давал советов, не просил проявить мудрость. В дни, когда душа Айсэт стремилась вырваться из тела за пределы Гнилых земель, он показывал ей птиц, парящих в высоте. Когда думала об отце и матери, выводил к ней тонконогого олененка с белым хвостиком, за которым следовала его заботливая мать. Когда утрачивала веру в свои силы, позволял мельком заметить кудрявую голову, увенчанную крутыми рогами. Выводил к ней могучего зубра и тут же скрывал его огромное тело тенью среди деревьев. Лес обращал ее внимание на возню мышей под корнями, на спящих сов, даже в дневном сне охраняющих свои границы, на брехание шакалов, плачущих о жалкой доле, на вой волков, никогда не ропщущих на судьбу. Позволял ей успокоиться и вести разговор с его шорохами, скользящим по макушкам деревьев ветром, с птицами, что устраивали гнезда и кормили птенцов.

С Кочасом, уставившимся на нее с ветки.

Глава 2. Горный дух

Рысь, сова и подглядывающий Кочас – три встречи ожидали Айсэт в ее вылазках в лес в предрассветный час. Совам Айсэт радовалась, их золотые глаза хранили чащу. Птицы садились на верхние ветки и вертели круглыми головами, не крадется ли среди кустарников злой дух, подбираясь ближе к деревне, не нарушит ли он покой людей. Сова расправляла крылья и покрывала деревню снами. «Спи, малыш, кричит сова, золотая голова. Утром солнышко взойдет, сны сова твои возьмет», – напевали матери. С восходом солнца совы прятались в густых ветвях, и Айсэт считала застывшие коричневатые идолы, оберегающие людские сны в дневные часы.

Рыси тоже прятались на деревьях. Поднимешь голову, а над тобой развалилась пятнистая охотница и водит ушами с кисточками, решает, кто вторгся в ее владения – сестра или жертва. Гумзаг рассказывал, что раньше рыси частенько становились добычей жрецов. В пятнах на шкуре разглядывали они рисунок звезд, что не могли увидеть подслеповатыми глазами. И будущее будто бы вырисовывалось так же четко, как и во внутренностях, которые извлекались ловким ударом ножа. Рыси стали прятаться от людей, сливаться с густотой крон, а глаза их вобрали игру бликов солнца в листве. Айсэт ловила себя на мысли, что она хотела бы обернуться рысью и раствориться в лесной глуши. А после забраться высоко в горы и заглянуть за их вершины. Но прятаться с ловкостью рыси удавалось третьему ее спутнику, самому постоянному и самому неожиданному.

– Н-еста, – прогнусавил Кочас, – Кочас н-нашел.

Он цеплялся за ветку руками и ногами, а голову свесил вниз, изогнув слишком длинную шею. Как огромная голова держалась на такой тонкой шее? Как глаза видели что-то, утопая под выступающим лбом и косматыми бровями. Если действительно бродили когда-то по их землям карлики-испы, то они явно забыли свое дитя, похожее на них всем: поросшими жесткими волосами головой и телом, выгнутой грудью, огромными кулаками и ступнями и крошечным ростом. Испы седлали зайцев и бесшумно сновали по лесу, наводя ужас на великанов, живущих в горах. Кочас и без зайца пугал народ. Особенно когда беззвучно следовал за ними по аулу, а после налетал, толкал в поясницу и гаркал скомканные в непослушном ритме словечки прямо в ухо.

– Айсэт далеко ходит. Но Кочас ходит тоже. Невесту ищет, ищет и ж-ждет.

– Тебя мать станет искать – Айсэт подавила вскрик. Кочас заставал ее врасплох, хотя пора было привыкнуть к тому, что он «ищет и ждет». Подавила и желание убежать. Подошла к дереву и протянула руку. – Пусть Кочас спустится. Дома есть лепешки. Вкусные.

Гумзаг учил, что с Кочасом надо произносить короткие фразы, говорить медленно и с добротой.

– Лепешки съел. С медом Кочас съел. Вчера. Утро сегодня.

Дурачок или нет, Кочас намекал на то, что Айсэт слишком рано выбралась в лес.

– Нашел невесту. – Кочас ударил кулаком по ветке и захихикал. Кривые ноги крепко держали его на насесте.

Айсэт поправила подол, проверила, не выпали ли травы. И двинулась дальше. «Кочас нашел невесту», – он повторял свою любимую фразу из раза в раз, выпрыгивая из-под куста или свисая с ветки. Кочас считал, что Айсэт его невеста. А Айсэт устала объяснять ему, что он ошибся. Что детская игра, о которой шептались все девчонки в деревне, запутала его, а смех жестоко обманул.

Кочас даже хихикал их смехом. Айсэт представляла будущие годы, окутанные болотным дурманом, и с ужасом видела себя. Вот она молодая супруга Кочаса, таращившегося на нее во все глаза. Его не пугало пятно на щеке жены, или он вовсе не замечал его. Вот она мать, дети держат ее за юбку, жмутся к ногам. Заглядывала дальше, и вот она уже свекровь юной невестки, дрожащей перед страшной ведьмой, заходящей в дома к страждущим. После – седоволосая старуха, жующая губы и невысказанные за жизнь слова. И в каждом облике Айсэт металась от края до края аула и не могла выбраться за его пределы. Прочь. Далеко-далеко. Дальше чем лес, чем горы, чем любая из рек, что обходят Гнилые земли стороной.

Или ближе, но столь же недостижимо, к морю, чьи волны набегают на каменистый берег и отступают, и шепчут сказки иных краев, людей и судеб. Айсэт хотела, чтобы отец всегда рассказывал ей о море. Но она росла, Калекут стал замолкать в ее присутствии, как полагалось мужчине, чья дочь подбиралась к брачному возрасту. Он готовился расстаться с ней, отпустить во взрослую жизнь, отягощенную готовкой, заботой о скоте, сбором урожая, послушанием и тревогой о детях, муже и его родителях. В одном селении, в одном болоте, в замкнутом, тугом кольце деревьев и запретов. С Кочасом и его хихиканьем. Ведь никто другой не взглянет на меченую девушку.

Если благодарность – тяжелое бремя, то что тогда любовь?

– Кочас ищет невесту, – сказал Кочас. – Айсэт ищет воду.

Айсэт не остановилась.

– Вода не может. Не та вода.

– Я пришла за травами, – бросила Айсэт через плечо, она не хотела слушать его. – А Кочас идет домой.

– Не травы. Не могут. Вода надо.

Айсэт пришлось остановиться, потому что Кочас упал с ветки. Она обернулась. Он сидел у дерева и махал руками, изображая птицу.

– Дух надо, у него вода поможет.

У Айсэт перехватило дыхание. Кочас отправлял ее к пещере!

– Дух забрал воду, она нужна невесте. Духу нужна невеста. Айсэт нужна вода, – Кочас частил, проглатывал некоторые звуки, перемежал речь со смешками и раскачивался, все сильнее размахивая руками. Он явно изображал горного духа, которого люди представляли ветром или ястребом. – Вода прочь, болезнь пришла. Вода придет, болезнь прочь. – Кочас размахнулся, что хрустнули плечи, и запрокинул голову, ударившись о ствол.

Айсэт подошла к дереву, присела, часть собранной травы осыпалась на землю.

– Ты говоришь об источниках, Кочас?

Кочас наклонил голову, не опуская ее. На тонкой шее вздулись вены. Кожу Кочаса сплошь покрывали язвы и трещинки: он расковыривал ранки, не давал мазям помочь. Оттого шея походила на кору дерева. Он дернул головой и еще раз ударился затылком.

– П-птица, Айсэт, полетит, полетит, а потом, – еще один рывок, – упадет и не поднимется. Песню допоет и сгинет. Духу – невеста, Айсэт – вода. – Он резко опустил подбородок. – Айсэт сгинет. Нет Айсэт. Нет невесты. Одна вода… – Кочас широко распахнул рот. – Нельзя. Н-не надо. Тонет Айсэт. Горит! – он почти не шевелил губами, крик выходил прямо из горла. – Кочас нашел невесту. – Он вцепился в волосы Айсэт скрюченными пальцами. – Моя. Я нашел! Я увидел!

Айсэт осторожно вытянула волосы из руки Кочаса. Он отлично помнил о старой игре и считал, что Айсэт принадлежит ему. Он так часто твердил о своей невесте, что многие в деревне решили, что это лучший исход и для него, и для меченой. Но сейчас Айсэт дрожала не от глупой убежденности и сбивчивых речей Кочаса. Он, умышленно или нет, дал то, что она искала. Выход. «Вход, – поправила себя Айсэт, отступая от нахмурившегося Кочаса, – мне надо в пещеру. Мне надо войти туда и отыскать источник. Тогда я смогу вылечить родителей».

Кочас кричал ей вслед:

– Я нашел! Я нашел!

Айсэт летела, подгоняемая его зовом. «Нашла, нашла», – вторило ее сердце.

Она размахивала руками почти так же, как Кочас. Проскочила мимо испыуна. Ворвалась в терпкий аромат самшита – железное дерево охраняло вход в ущелье, – совершенно позабыв, что кора самшита тоже весьма пригодилась бы от лихорадки и головных болей. Айсэт неслась к высокому уступу, где рос дуб, закрывающий собой пещеру.

Лес переходил в покатые камни ущелья, как ручей – в большую реку, покрывая выросшие из-под земли скалы папоротником и лишайником, скрадывая острые углы и уступы под листьями лопухов. Путь вился из его сердца, и лес не спешил отступать, ветви смыкались над головой до тех пор, пока тропа не уводила вдаль и деревьям не приходилось освобождать место скалам, белым, слоистым, нагретым солнцем.

Не оттого ли она так легко поверила в бормотание Кочаса, что именно в этом месте оборачивалась солнечным светом, ветром и тенью облаков? И Гнилые земли отступали перед ощущением свободы.

Все в ее краях знали, отчего местность, в которой им выпало родиться, прозвали Гнилой.

«Давным-давно множество людей стекалось в наши земли, к лесу нашему, к деревне, – вели свое поучение старейшины. Их легенда начиналась мирно и красиво. – Били в священной роще среди буков и дубов целебные ключи. И звались мы долиной Счастливых источников. Любую болезнь вбирали родники. Окунешься – и хвори как не бывало. Жил народ счастливо, в лесу много дичи водилось, по дорогам торговцы ездили, про источники друг другу рассказывали. Цветов было, ягод, трав вокруг! – Старики закатывали глаза и издавали протяжное „м-м-м“, будто сами наелись в те года ягод на долгий век вперед. Но „давным-давно“, о котором они рассказывали, случилось во времена их прадедов или прадедов их прадедов, если выбирать, кому из старейшин больше верить. Или в золотую пору героев, когда ходили по лесам испы, иныжи⁸ и благословенные нарты⁹. А то и сами боги покидали вершины гор и покров облаков и спускались в богатые земли. – И жить бы да горя не ведать, если бы в пещере, что в горах наших раскинулась, не заточили боги злого духа. То не дед мой, не прадед, а прадед прадеда рассказывал. – Тут они снова вспоминали о временах, когда произошли эти события, и сводили брови к переносице. Детвора обычно сбивалась в кучу поплотнее и слушала уже внимательнее. – Никто теперь и не скажет, сам верховный Тха ли, Мезитх¹⁰ ли могучий, Кодас¹¹ ли, в чьей силе удерживать море в берегах, наказал вора и убийцу, возжелавшего отнять самое дорогое у одного из богов. – И дальше каждый старейшина решал, какую напасть принес с собой наказанный дух: ураган, или потоп, или и то и другое вместе. – Пришла отовсюду вода, соленая, мертвая. Разлилась по округе. В лесу травы сгубила, животных бежать заставила, деревья в камень обратила. Вместе с водой поднялся ветер, черный, свирепый, безжалостный. Вырывал из гор камни, бросал во все стороны. Крыши с домов срывал, людей уносил. Оттого ураган бесновался, что духа нес. Никто не ведал, как выглядел злой дух, в человечьем обличье или зверином гнал его гнев богов по нашим долинам, но слышали вой протяжный и разглядели в ураганном вихре очертания плененного чудища. Добрался ураган до ущелья, до пещеры, да проник в ее глубины, а после вышел, чистый, белоснежный, прочь устремился. Там, где рухнули камни на землю, встал каменный дом, в котором спрятали боги то, что украл у них дух, в напоминание: недоступно никакому злодею имущество богов. Оборвался вой, затянула духа пещера вместе со всяким звуком, и легла поверх печать молчания, чтобы не слышали люди и боги стенания проклятого. Сошла и мертвая вода с округи, да только с собой целебную воду унесла. Ушли источники под землю. А там, где от потопа соленая вода застоялась, образовались озера зловонные. Разнесли смрад свой по округе, а вместе с ним и вести, что нет в нашей земле больше благодати – нет родников, только семь гибельных болот голубых, в которых шепчутся призраки гнева богов. Звались мы долиной Счастливых источников, а с той поры Гнилыми нарекли наши земли».

Старейшина горестно вздыхал, и дети сквозняком подхватывали его вздох. Айсэт и сама дышала его тоской по прежним дням, которые были или не были, но тревожили любого обреченного прозябать в Гнилых землях.

«Смельчаки к пещере пошли, – на этих словах старейшины приободрялись, чтобы показать подрастающему поколению: что бы ни случилось, человек не сдается. – Пробраться в сокровенные, темные ее уголки вознамерились. А вдруг там ключ, откуда воды целебные исток брали. Или подземное озеро, что вобрало в себя целительную силу. Многие пробовали добраться до логова духа. Да стоило войти им в пещеру, обратно не выходили. Поглощали их тьма и тишина. Днем крикнешь в зев пещерный – ни звука собственного голоса, ни эха не услышишь. Птица туда не залетала, зверь не забегал, змеи и те стороной ползли. И наша деревня, и соседние отправляли храбрецов в ущелье, мало стало мужчин, много – женских слез».

Дети понуро опускали головы. Айсэт помнила, что в детстве представляла, как из пещеры выбирается черный волк и пожирает тех, кто нарушает его сон. Порой волк в ее фантазиях и был горным духом, порой она принимала его за стража пленника богов.

«Когда поняли, что тщетны поиски, встретились мы с другой напастью. – „Мы“ значило, что каждый из деревенских, сколько бы времени ни прошло, разделял боль и страх предков. – Вместе с хмарью болота одарили нас болезнями. Жрецы наши с ног сбивались, да сами и гибли посреди чужих дворов от кашля, жара и язв на коже. Не ветер, так вода, не вода, так пещера, не пещера, так болезнь – от присутствия злого духа гниль пробралась повсюду, и мы будто бы гнили заживо. Пока предок нашего Гумзага, Мудрый Тлепш¹², названный в честь бога, не открыл тайну недугов. С лихорадкой забирались в нас болотные голоса и тянули к себе. Кого дозовутся, в топь утянут. Кого не смогут, иссушат болезнью. Придумал жрец особый заговор – и болезни будто бы приутихли.

Да только оказалось, что мало было бед нашим землям! Минул первый год с заточения горного духа, поднялась в мае на небо полная луна, и выбрался он по лесу бродить. Боги ли ему определили этот час, либо сам он лазейку находил из тьмы, да только криками полнилась эта ночь. Кровь невинных жертв наводнила рассветы, обглоданными костями забелел лес».

Волк Айсэт оказывался реальным, пещера не могла удержать его ярости, он вырвался на свободу, их проклятый богами сосед.

«Кости укладывал он возле испыуна чтобы мы знали, что нас ждет в будущий год. Ни магия жрецов, ни смелость мужчин, ни мольбы женщин не усмиряли его голода. Налетал вихрем, не схватишь, не пронзишь клинком, не разглядишь, кем обернулась твоя смерть. Лишь блеснут золотые глаза, прежде чем кинется он на жертву».

Волк в мыслях Айсэт обретал крылья ветра, золотые глаза напоминали солнце, которое больше никогда не разгорится над человеком, подхваченным вихрем. Кем был горный дух на самом деле? Бесплотной тварью, не ведающей жалости, или плотью и кровью, приговоренной на вечные муки и оттого жаждущей переложить их на себе подобных?

«Гнилые земли чуть не стали Кровавыми, запечатлевшись в сердцах и умах как земля великой скорби. Тех, кто был рожден под гнетом проклятия богов, не принимали в другие селения; и мальчиков, когда подходил срок, родители отдавали в одну из заключенных в границы деревень, но не могли подарить им свободу навсегда. Никто не приезжал из-за гор выбрать себе девушку в жены, и девиц ждала та же участь: навеки увязнуть в болотах и страхе. Много скорбных лет прошло, и однажды старейшины деревни, по мудрому совету Тлепша, жизнь которого уже стремилась к закату, собрались у пещеры, едва солнце за горизонт ушло, воззвать к духу, спросить, как унять его ярость. Тлепш создал песню, и спели старейшины духу такие строки:

На высоком холме дуб могучий растет,
Кроной гордой своей солнце в сети плетет,
Корни в землю ножами вонзаются,
В сердцевине дорога скрывается.
Если спустишься вниз, если смелость найдешь,
То во мраке пещерном навек пропадешь.
Сердцу нечего видеть и глазу – смотреть:
Там нигде, никогда света ясного нет,
Лишь дорога чернеет на семь долгих дней.
Ты пройдешь наугад среди острых камней,
И, когда наконец озарит солнце взор,
Ты увидишь, как демон спускается с гор…

То была половина призыва, что обратили старики к пещере. Гумзаг открыл ученице продолжение, но запретил петь ее кому-либо: «Песня эта будоражит горного духа, снимает печати с его узилища. И тебе приходится или отдать ему то, что он скажет, или умереть».

Слова старейшин гасли, ударяясь в безмолвие пещеры вместе с надеждами. Но они пели день и ночь, упав на колени в единый круг, пели, пока не забрезжил рассвет и пасть не ожила. Тьма дохнула жарко, пророкотала звериным рыком, клекотом ястреба, шорохом ползущей змеи: «Коли так, раз в год в мою ночь приводите невест – выберу я самую красивую девушку ваших земель, пущу в пещеру и людей убивать в этот год более не буду».

И снова настало время плача. Но принесло оно и утешение. Что стоит одна жизнь перед многими? Одна погребальная песня перед сотней хвалебных.

Нашлись бы в мире края, где сказки оставались сказками? Долина Счастливых источников, куда люди приходили за чудесным исцелением, и прежде считалась легендой, став Гнилыми землями, вовсе обросла слухами и суевериями.

Все в деревне знали это предание. Все в деревне жили в нем.

«Дух на удивление держал обещание. Получая свое, более в майское полнолуние ни на кого не нападал, по лесу не шастал, в болота не заманивал и не заходил в деревню в поисках свежей плоти. Можно было бы проверить, что изменится, если не исполнить его требования. Но жрецы запрещали даже думать об этом. Прадед моего прадеда видел собственными глазами, на что способен дух в гневе, – вещал старейшина. – Поверьте, не захотите вы, чтобы он покинул пещеру. Земли и неба будет тогда нам мало».

Почтенных старцев слушали. Жрецам не перечили, духа боялись, а полнолуние, что приходило в мае, нарекли Ночью Свадеб.

Айсэт не разделяла веры Гумзага и тех, кто предшествовал ему. Хотя бы потому, что никто не спросил девушек: готовы ли они пойти на жертву? Не спросили семьи: кого из дочерей отдадут они с меньшей скорбью? Не спросили их матерей: что значит отдать дитя не в чужую семью, не в дом хозяйкой, не мужу в жены, но духу, что когда-то возводил у испыуна частокол костей?

«Мы рожаем девочек гостьей в дом. Все мы уходили, все еще уйдем, – вспоминали женщины старые напевы, – где-то встретишь счастье, где-то – приют, девочку любую для служенья ждут». Никто не решался спорить со словом духа. Девушки облачались в белые платья год от года и ручьем тянулись к пещере. Им не приходилось карабкаться по скале, как это делала Айсэт во время своих вылазок. Под светом полной луны от подножия горы до самого дуба появлялись ступени, покрытые влажным мхом. Босые ноги зябли, но поднимались торжественно и осторожно. Девушки садились в круг у дуба. Жрец стоял у пещеры. Остальные толпились у подножия горы. Они давно уже не плакали и не стенали. Приносили с собой музыкальные инструменты, еду и питье и ждали, когда же дух определится. Вот выберет себе невесту – и можно остальные свадьбы играть тем, чье время уже подошло. Если и нервничал кто, почти так же, как девушки, так это будущие женихи: вдруг духу их красавица приглянется? Что же впустую кулаки сжимать да кинжал из ножен вытаскивать? Не пригрозишь духу, он из пещеры носа не кажет. А войдешь в его угодья – так не невесту, себя потеряешь. Жених, если не повезло, смирялся. Девушки, хоть и отправляли их в пещеру, не переводились. А красоту стирало время. К чему терзаться, что не досталась красавица? У всех девиц, пока они девицы, тонкие талии, длинные косы, нежный взгляд, заговорят – заслушаешься, заживешь – привыкнешь. Пусть дух забирает лучшую, коли такова плата за жизнь прочих. А они к прочим приглядятся.

Но все же именно условие, что выбирал дух среди красавиц прекраснейшую, вносило в Ночь Свадеб еще кое-что. Мрачное удовлетворение. Избранная уподоблялась богине – грустная и гордая, украшала голову венком из цветов и к утру в одиночестве поднималась к пещере. Весь последующий день в деревне хранили молчание в память о ней, а после зажигали единственную свечу. Те, кто подбирался к заветному брачному возрасту, затевали игру: «Отгадай, кого выберет дух? Кто же самая красивая?» Хорошо, когда порой на скалу всходила одна-единственная девица от их деревни, – духу-то подавай все время новых. Выбрал – и нет больше красавицы, не выбрал – значит, в тот год из других аулов Гнилых земель привезли цветок подиковинней. А когда двое, или трое, или вот, как в этот год, сразу семеро – богатый урожай. Игра затягивалась на весь год, и обреченные девушки находили в ней странное веселье.

«Мамочка, если меня дух выберет, ты плакать станешь?» – спрашивала маленькая Айсэт, подпрыгивая на месте. Она старалась разглядеть, как девушки поднимаются по скале, но натыкалась на ноги взрослых.

«Не выберет, – отвечала мать. – А если и выберет, то сразу обратно вернет. Слишком ты своенравная и духа в рог согнешь».

Айсэт гордилась своей необыкновенной способностью сгибать злых духов в рог. Но с годами поняла, что Дзыхан просто жалела дочь, на которую зарится один только Кочас, но никогда не укажет горный дух. И теперь, карабкаясь к пещере, Айсэт готова была содрать с себя кожу, если бы это помогло переродиться с новым, чистым лицом. Ведь в ней вскипали слова Кочаса: «Духу – невеста, Айсэт – вода». Смельчаки перевелись, да и шли они в пещеру с иной целью; девушки боялись и поступали верно, потому что глупо не бояться смерти. А она бы пошла туда по доброй воле и с решимостью не страшиться гибели, но просить, умолять, валяться на земле перед духом, умереть любым способом, отдаться на его милость – сделать все, но избавить от боли отца и мать.

«А там, кто знает, может, душа моя обернется птицей и упорхнет из когтей духа. Полетит, – „к морю“, – шепнул ей в ухо голос отца, – и затеряется в просторе».

Айсэт нащупала уступ, где ждала пещера, заспешила, поставила ногу неправильно и слишком рано перенесла вес тела с одной ноги на другую. Нога подвернулась, руки вцепились в плющ, росший поверх крошащихся камней, упустили неверную помощь. Айсэт охнула, воздух выбило из легких, тело отяжелело, потянуло вниз.

Айсэт увидела мамины руки, протянувшиеся к ней с высоты, выгнулась, пальцы заскребли по скале. Она не хотела падать, вовсе не хотела сорваться вниз и дать повод для новых шепотков, пусть они уже и не потревожат ее.

– Мама! – вскрикнула она.

Краем глаза Айсэт заметила птицу под облаками. Солнце вызолотило ее перья, обратило в луч света, рассекающий небо. Птица парила высоко, и сияние постепенно растворялось в синеве.

– Полетит и сгинет…

«Помоги», – взмолилась Айсэт. Руки ухватили ее за запястья, дернули вверх, протащили по острым камням и швырнули на уступ.

Одно мгновение показалось Айсэт длиннее всей прожитой жизни.

– Я не сомневался. – Гумзаг оглядел дрожащую ученицу и уселся под дуб. – Неужели наши девушки не далеки от истины? Ты решила предложить себя?

Айсэт приняла жесткие ладони Гумзага за мамины руки. Она уперлась лбом в землю, бледно-зеленая трава щекотала полыхающие щеки. У израненных пальцев правой руки рос тоненький цветок – полупрозрачный мак, отчего-то забывший, что ему положено быть красным, розоватый и скромный.

– И до тебя слух дошел? – еле слышно спросила она.

– Они громко смеются, ты же не умеешь скрывать печаль.

Айсэт тронула лепестки мака. Цветок качнулся в ее сторону, он согласился с Гумзагом.

– После твоих забот я полагал, ты отправишься спать, дочка, – Гумзаг не задавал вопросов и не ждал ответов, он просто говорил.

По стеблю цветка полз муравей, Айсэт положила палец на его пути, муравей обогнул преграду, переполз на другую сторону стебля. Лежать в грязном платье, потной и лохматой, перед цветком и Гумзагом было лучше, чем спускаться в деревню и объяснять матери, отчего порван подол и изранены ноги.

– Стоило догадаться, что ты убежишь в лес. Встретить рассвет, набрать трав, прогуляться уже по лесу, не по теням.

– Но ведь и ты здесь, учитель. – Айсэт перевернулась на спину. – Не стал дожидаться молока и мяса.

– Я веду беседу с новым днем, – тут же ответил Гумзаг. Посох он прислонил к дубу, гладил ладонями траву. – Но, быть может, и ты пришла именно за этим?

И жрец, и Айсэт говорили намного тише, чем обычно. Трепетали ленты на ветвях дуба, раскидистая крона играла листвой. Шелеста они не слышали, пещера давно отобрала ее голос.

– В лесу я встретила Кочаса, – призналась Айсэт.

– Он бродит почти так же вольно, как и ты. Хотя все больше вслед за тобой, чем за собственной надобностью. Ты бежала от него? Не стоит тебе бояться, дочка, иногда слова – это просто слова, как бы много я ни учил тебя, что у каждого из них есть смысл.

– В этот раз в его словах был смысл.

– Неужели? Мне думалось, что ты убегаешь от него, а он ловит, а вы, оказывается, искали смысл. – Жрец ухмыльнулся в усы.

– Он напомнил мне о воде, учитель. – Айсэт снова слегка толкнула цветок, он закачался, соглашаясь с ее решением все рассказать Гумзагу.

– Вода – это хорошо. Вода связывает нас с жизнью и смертью, тебе ли не знать.

– О воде, что ушла, – продолжила Айсэт. Гумзаг напрягся.

– Ночь Свадеб скоро. – Он принялся поглаживать бороду. – Тебе полагается прихорашиваться, готовиться. А ты плутаешь меж деревьев да прыгаешь по горам. Да ныряешь в темные омуты. И все ищешь чего-то. Сдается мне, ты стала похожа на Кочаса. Как думаешь?

Гумзаг шутил. Значит, он нервничал.

Мак оказался у щеки Айсэт. Лепестки касались кожи, Айсэт разглядывала резную листву дуба, чуть выворачивала шею, чтобы поймать темное око пещеры, выжидающее и бесстрастное.

– Я собирала дурнишник для почтенного Олагая. Тетушка Гошан просила оставлять все необходимое у порога.

– Далеко же ты забралась от дурнишника и порогов, дочка, – произнес Гумзаг.

– Не дошла и полдороги до края, куда зовет сердце.

– И сорвалась с края. Сердце твое беспечно.

– Быть может, оно училось летать, дедушка.

Гумзаг замолчал. Айсэт называла его учителем, потому что звать его по имени вслух ей не позволяло воспитание, а величать себя жрецом он запретил, выбрав Айсэт в ученицы вопреки недовольству деревенских. При них Айсэт обращалась к нему как положено, но в такие застывшие минуты их одиночества допускала куда более приятное старому уху «дедушка». И Гумзаг радовался ее обращению, какую бы глупость Айсэт ни говорила или ни творила. Вот сейчас ей стоило бы встать и оттряхнуть платье. Но она лежала, затаив дыхание.

– Что же гложет тебя на самом деле? – Гумзаг прижался затылком к стволу дуба. – Неужто недуг Дымука впечатлил? Дети болеют, Айсэт. Порой это пустяк, в котором тревожные глаза матери видят прикосновение смерти, порой – настоящая болезнь. Мы гадаем по недугу, кладем на чаши весов вместе со своими знаниями и смотрим, какая перевесит. В селениях всегда есть гадатель, почтенный человек, знаешь ли. Смотрящие в звезды, смотрящие в баранью лопатку, смотрящие в фасоль. Для простого люда что звезды, что фасоль – и того и другого много, и рисунки их, рассыпанные щедрыми горстями, замысловаты. Почешешь голову, соединишь фасолины и что-то да скажешь. С лопаткой сложнее, но зато она тебе и остается в дар. Что ты разглядела в тенях? И главное, в чьих?

Айсэт все же встала. Подошла к пещере и протянула руку к границе между светом и тьмой.

– Матушка хворает, – она выдавила из себя правду. – Отец совсем плох. И травы не помогают, я перепробовала все снадобья, которым ты учил. Читала заговоры, но ничего не действует. Они гаснут, как звезды в рассветном небе.

– Звезды никогда не пропадают с небосвода, дочка.

– Я боюсь, что потеряю их. – Айсэт опустила руку. – Знал бы ты, учитель, что я вижу в их тенях.

– Я учил тебя опускать глаза долу, к земле, травам. Но ни вещий зверобой, ни бузинная горечь не подходят смотрящему в загробный мир. Ты решила отправиться в пучину теней, не так ли? Мало тебе того, что ты падаешь в них и пьешь их тьму, ты вознамерилась спуститься в их обитель. Кто остановит идущего на тот свет?.. Что ты хочешь отыскать?

Волосы Айсэт взметнулись: из пещеры вырвался ветер. В каких глубинах он зародился и как сумел найти путь к свободе? Дыхание пещеры напоминало аромат свежего луга, медового, напоенного солнцем и росой. Но за первым вздохом следовал другой: гнилью болот веяло из оскаленной пасти гор.

– Она зовет тебя?

Когда Гумзаг хотел, двигался легко и проворно. Вот он сидел под дубом, а вот, оставив посох прислоненным к стволу, – возле Айсэт всматривался в пещеру.

– Мой Шариф тоже любил приходить сюда. Пока не сослали, убегал к ней почти каждый день.

Сын Гумзага давно покинул деревню. Жрец отправил его учиться в далекий край, где говорили на другом языке и учили иной жизни. Все в деревне гордились мальчиком, который получит образование и вернется большим человеком. Айсэт не понимала, как учителю удалось вырвать сына у Гнилых земель, но, может быть, жрецы умели справляться с проклятиями, а может, дух после заключения договора удерживал в своих владениях только женщин. Не понимала она и то, зачем большому человеку возвращаться в их края, и чувствовала, что Гумзаг не жаждет возращения сына.

– Он обещал вернуться, – Гумзаг повторял эту фразу всякий раз при упоминании о Шарифе. – Я обещал ждать. Но мы все знаем, что дороги людей друг к другу порой занимают целую жизнь одного из них.

– Ты сейчас говоришь и о моих родителях, учитель? – спросила Айсэт.

– И о них. И о сыне. И об этой пещере. А еще о мертвой траве, которую ты точно не использовала, – тон Гумзага переменился, он лукаво покосился на Айсэт.

Как нелепо она выглядела с разинутым ртом.

– Как же я так… – расстроилась она. – Как я могла забыть?

– Привычное дело, – весело сказал жрец. – Думается, мертвая трава и Дымуку сгодилась бы. И не пришлось бы мне бежать полдеревни под крики испуганной Гаши. А тебе – валяться на полу, подтверждая людскую молву о ведьме. Ты же посчитала, что вернее последовать совету мудрого Кочаса и кинуться в пещеру Безмолвия, отыскивать давно ушедшую воду, которую прячет злой дух. Но может быть, и старый учитель подскажет что разумное. Мертвой травой окури дом, а там посмотрим, в пещеру или на свет тебе идти.

Айсэт еле удержалась, чтобы не броситься Гумзагу на шею. Мертвая трава! Снимает даже самую сильную лихорадку, успокаивает кровь, выгоняет злых духов, проникающих в тело вместе с недугом. Нужно укутать больного в меха, уложить на горячие угли, смешанные с мертвой травой, и оставить в горьковатом пару, надеясь на то, что трава изгонит из тела хворь. Айсэт рассмеялась, смех полетел в пещеру и умер там. «Дура. Недоучка. Тоже мне, ведьма!»

Гумзаг одернул ее, не поругал, не заставил замолчать, просто добавил:

– Олагаю предложи. Мертвая трава всем в помощь. Она хворь связывает, силы восстанавливает. Научи Гошан, как настаивать. Раз уж до меня не дозваться, а до ученицы моей не снизойти. Ты еще успеешь собрать ее с росой, если перестанешь смотреть во тьму и глянешь на новый день.

Айсэт склонила голову перед старым мудрым учителем, завернутым в бурку:

– Я глупая, учитель, что бы ты ни говорил. Прости меня.

Он спрятал улыбку в густой бороде, в седине которой упрямо топорщилось несколько черных волосков.

– Всего лишь молодая. Кто из нас не хотел, чтобы годы родителей исчислялись звездами в небе. При этом взывая к свободе, которой не бывать нигде, кроме как в сердце. Ты спускайся осторожней, дочка. Во второй раз силы могут меня подвести.

– А ты, учитель?

– Я еще посижу. Меня не обвинят в интересе к пещере и тому, кто сокрыт в ней.

Айсэт опустила голову. Пятно ее запылало, и она не хотела, чтобы учитель заметил, как горит и левая, чистая щека.

– Ночь Свадеб скоро. Не стоит тебе бывать здесь, – Гумзаг мягко увещевал, словно поглаживая по непослушным волосам. – Придешь с остальными девушками. Травы полно и у подножия гор.

Айсэт вскинулась. Открыла рот – возразить, но Гумзаг остановил, подняв ладонь.

– Странная ты, дочка, а еще обижаешься, что о тебе люди говорят всякое. То рвешься в пещеру, то не хочешь к ней идти. Явишься, как и положено. Примешь, что готовит судьба. И будешь радоваться вместе с другими, какой бы выбор он ни сделал.

Глава 3. Кувшины на плечах

Почему ей разрешили учиться у Гумзага? Ни отец, ни мать слова не сказали против. Неужто знали, что настанет день и им пригодится разумная дочь? Училась Айсэт хорошо, выпевала заговоры слово в слово, запоминала травы – какую в какой час собрать, руками или ножом срезать, в ступе растолочь или отвар изготовить. Как по болотам ходить, как богам молиться. Но вопросы ее никогда не кончались. Почему жрец позволил учиться меченой девчонке? Не нашел достойного среди мужчин? Или пожалел ее, вечно взъерошенную, босую и диковатую?

Мать сидела у очага, когда Айсэт вернулась домой. Она не спросила у дочери про Чаж и Дымука, не укорила, что утро в разгаре, а Айсэт не помогает ей по хозяйству. Дзыхан мешала в котле кашу и смотрела на огонь. Она не подняла головы. Айсэт тронула мать за плечо, погладила по щеке и сама заглянула в ее глаза, не дождавшись ответной ласки или хотя бы стона, что теперь срывался с материнских губ чаще слов.

Айсэт поцеловала Дзыхан в висок:

– Ничего, мама. Я помогу. Я принесла мертвой травы, мы с тобой справимся.

Часть мертвой травы следовало перетереть в кашицу, чтобы выдавить из нее белесые слезы. Другую – истолочь и перемешать с углями. Айсэт помогала себе напевом:

Моя сила больше твоей силы,
Мой рот шире рта твоего,
Мое слово – камень, твое – труха,
Мое сердце – огонь, твое – зола,
Моя трава дает жизнь,
И от жизни ты бежишь.

Мертвая трава пустила сок. Айсэт намазала губы матери, поспешила к отцу. Оставалось подготовить угли и ждать.

Айсэт помогла матери зайти в альков, та ни за что не желала тревожить болеющего мужа. Горький аромат лекарства вытеснил запах каши. Дзыхан втянула носом целительный дым, провела слабой рукой по метке Айсэт:

– Ты должна готовиться.

– Ни к чему. Я с вами останусь, прослежу, обед приготовлю, воды принесу. А там я только время потрачу.

– Мы не должны нарушать обычая, – даже тихим голосом Дзыхан говорила, не принимая возражений. – Довольно и того, что мы с отцом не сможем присутствовать. Воды принеси, и будет. Противиться воле духа нельзя. – Мама не всхрапывала, как отец, но дышала прерывисто. – Я сае¹³ свое достала. Для тебя. Сними это. – Она приподняла руку к поясу Айсэт. – Нож оставь, у пещеры он тебе ни к чему. И лицо умой. – Веки Дзыхан затрепетали. – И молись, дочка, как Гумзаг учил. О себе молись, не о нас.

«Мамочка, а если меня дух выберет, ты плакать станешь?» – все не отставала от матери Айсэт, когда в первый раз ей позволили провожать невест в Ночь Свадеб вместе со взрослыми.

Как могла она спрашивать подобное? Возраст не давал осознать? Или веселая музыка и громкий смех сбивали с толку беспечное дитя? Матери наряжали дочерей в шелка и отправляли на скалу с песнями. Отцы облачались в белоснежные бурки, выбирали лучший бешмет¹⁴ и цый¹⁵, вешали на пояс кинжалы. Они исполняли горячие, громкие пляски и вскидывали оружие к небу, словно собирались в бой. Оттого Ночь Свадеб мнилась детям праздником?

Айсэт поправила взмокшие волосы матери, накрыла шерстяным одеялом исхудавшие руки.

– Отдай ее пещере, и она вернется к тебе, – прошептала Дзыхан сквозь плотно сжатые губы и вздохнула.

Отец тоже перестал стонать. Запах болезни обступил их, выталкивал Айсэт прочь из дома. Но тени не желали ее отпускать. Они росли, и ползли по стенам, и звали вновь заглянуть, проверить, убедиться в том, что ее «ты не знаешь» все еще действует.

У стены стоял открытый сундук, на крышке которого мать сложила белое сае с широкими рукавами и серебряный, украшенный темно-красными камнями пояс. Мать смотрела на платье пустыми глазами. Айсэт проследила за ее взглядом, а сама двумя пальцами коснулась настойчивой тени. Надо было проверить, помогает ли мертвая трава.

Водная пропасть не открылась под ней, Айсэт упала на острые камни. «Нет, нет, – заметалось сердце, – такого не может быть. Мать должна погружаться в глубину, а я – за ней». Но Дзыхан лежала рядом, кожа обтянула скулы, покрылась морщинами, трещинами на высохшей земле, на которой темнели жалкие лужицы воды. Открытые глаза закатились, веки дергались, рот замер в крике. Дзыхан не дышала. Айсэт дотронулась до ее щеки и ощутила жар, изгнавший воду из тени, Дзыхан иссыхала. Волосы седели, тело тлело. От прикосновения Айсэт кожа матери раскрошилась, разлетелась пеплом, покрыла лужи покрывалом. Пепел растворился, вода стала грязью, мать исчезла. Вместо нее возле Айсэт лежало белое сае. Рядом с ним появилось еще одно платье, и еще одно, и еще. Земля вздрогнула, изломы заполнила вода. Мутная, нечистая, она стремительно прибывала. Платье за платьем призрачными цветами заскользили мимо Айсэт. Она потянула первое на себя и увидела, что все, кроме него, вовсе не платья, а саваны и в них люди – исхудалые, полыхающие лихорадкой. Губы их, покрытые ранами, беззвучно просили пить. Айсэт узнавала завернутых в саваны людей, всех до единого. Вода очищалась, впитывала белизну саванов. И в открывающемся пространстве Айсэт видела, что готовит ей судьба. От матери и отца болезнь перекинется во все дворы, и травы не помогут. Гумзаг будет тщетно бегать и сыпать заговорами, до тех пор пока не сляжет. Ведь и он тут, и большой нос его торчит из савана, нелепо и неправильно.

А она? Где же Айсэт, где она среди этих тел?

Платье, единственное настоящее, закружилось возле нее. Вода послушно завертелась следом. Айсэт попала в бурлящие спирали, они поднимались вверх, к ночному небу. Звезды срывались с вышины и сыпались на Айсэт, прожигая ее слезами. Лицо под пятном горело. Айсэт билась внутри водоворота, белое платье завернулось вокруг ног. Самоцветы на поясе обернулись каплями свернувшейся крови. Вода смыла их и снова сменила цвет. Айсэт подняла платье, испугавшись, что и оно обагрится кровью, прижала к груди и оказалась одета в нем.

«Духу н-нужна н-еста. Ай-сэт н-нужна вода», – шепнула вода голосом Кочаса. Обрушилась на нее водопадом, слилась в тонкую змейку, побежала по зеленой траве белым ключом, ушла под землю, что вновь высохла и потрескалась.

«Пить, пить, пить!» – взмолились из пустых саванов.

– Пить, – просила мать, и Айсэт очнулась на полу в тот момент, когда Дзыхан потянулась дрожащей рукой за чашкой. Мать перевалилась через край, Айсэт успела подхватить ее, приподнять на подушке. «Легкая какая. Как пепел», – подумалось ей.

Айсэт поднесла к губам матери чашку и слушала, как зазвенел короткий глоток.

– Еще, – шепнула мать.

Платье так и лежало поверх сундука. А в кувшинах не осталось ни капли воды.

Все собрались у ручья. Девушки, которым сегодня предстояло пойти к пещере. Прошли единственной безопасной дорогой через болота, чтобы набрать воды в большие кувшины, принести домой. Ночь Свадеб не отменяла женских обязанностей. Сперва по привычке омыли руки и лицо. Болотный смрад касался нежной кожи, и они спешили избавиться от него. Ручей бежал по красноватым камням, вода сверкала в лучах солнца. Капли падали с тонких пальцев, звучали девичий смех и песня быстрого потока. Кое-кто из девушек подпевал ручью. В платьях, синих, зеленых, багряных, с браслетами на запястьях, с подвесками-оберегами из плоских треугольных пластин и монет, в разноцветных островерхих шапочках, они походили на птиц, слетевшихся к прохладной воде в жаркий день.

Среди девушек особенно выделялась Дахэ. Три косы цвета липового меда лежали на спине, пояс подчеркивал тонкий стан, а вместо оберегов сверкали ряды бус. Ее громкий голос перекрывал звон ручья:

– Все знают, кого выберет дух.

Кувшин Дахэ украшала золотая роспись. Отец ее, Керендук, выбирался из деревни на правах купца. Жрец провожал его к границе Гнилых земель, и Керендук присоединялся к караванам, идущим по длинному пути, который в воображении Дахэ охватывал весь неизвестный ей свет, и возвращался с товарами в родной аул. Он связывал их замкнутый мир с теми краями, что жили полной жизнью. Керендук продавал древесину самшита, мед, воск, меха и кожу животных, возвращался с шелком, стеклянной посудой, изящными костяными украшениями. И обязательно привозил какой-нибудь особый подарок дочери, и Дахэ с гордостью показывала обновку всей деревне. И пояс, и браслеты, и расшитый золотом мешочек, что носила она поверх платья, – все на ней привезено издалека. Из всех птиц у ручья она самая диковинная.

Дахэ присела у ручья, намочила пальцы и провела по длинной шее. Выпрямилась, опустила глаза, вздохнула. Густые ресницы оттенили белую кожу, Дахэ напоминала солнечный луч, сошедший на землю.

– Никого не сыскать в наших землях прекрасней меня.

Девушки переглянулись, ни одна не оспорила слов Дахэ. Ни кудрявая Кутас с талией гибкой, как ветвь орешника, ни Зарна, чьи голубые глаза походили цветом на полуденное небо, ни Нану с кожей перламутровой, что речной жемчуг, который тоже привозил отец Дахэ. Но жемчуга красовались на шее Дахэ, и она держалась надменно и уверенно, убежденная, что никто не посмеет сомневаться в ее красоте.

– Как ты не боишься? – возмутилась Кутас. – Неужели хочешь, чтобы дух выбрал тебя?

– Иного выбора он не сделает. Если у него есть глаза. – Дахэ рассмеялась. – Но он всегда может подшутить над нами и выбрать Айсэт.

Дахэ выставила палец. И все девушки заметили ведьму. Она выбралась из леса с глиняным кувшином на плече. В сером простом платье, босая, как всегда.

– Выпрыгнет к тебе жаба – жди беды, – расхохоталась Дахэ, подхватив соскользнувшую на грудь косу, и крикнула Айсэт: – Ты что же, так пойдешь к пещере?

– Она надеется напугать духа. Глядишь, не придется никому уходить, так он испугается, бедняжка! – Кутас с радостью подхватила смешливые интонации Дахэ. Они хохотали вместе, в один голос, две подружки, уверенные в превосходстве над остальными невестами сегодняшней Ночи Свадеб.

Айсэт молча подошла к ручью. У ее кувшина откололся край, она прикрыла рукой изъян. Ведьма, – как бы ни просили отец с матерью звать ее ученицей жреца, Дахэ держалась своего мнения, – явилась с распущенными волосами, черные спутанные пряди упали до самой воды. Дахэ бы замотала ее патлы вокруг лица, чтобы никогда не видеть уродливой метки.

– Прячь не прячь, само в глаза кидается, – заметила она.

Айсэт вздрогнула и опустила голову еще ниже.

– Как думаешь, Айсэт, кого сегодня выберет дух? – спросила Нану. Она говорила негромко, вечно притворялась тихой мышью. Но Дахэ давно разгадала ее лисью натуру.

Айсэт не ответила.

– Кого бы ни выбрал, это будет горе для всей деревни. – Нану отошла от остальных, села рядом с Айсэт. Маленькая и слабая, она старалась быть добренькой ко всем. – Моя мама со вчерашнего дня плачет. Она и раньше плакала, но тайком. А вчера как глянет на меня, сразу в слезы.

– А ты попроси у Айсэт настойки красавки для глаз почтенной Бибы, – не удержалась Дахэ.

– Неужели твоя не плачет, Дахэ? – удивилась Кутас.

– Она сказала, что для нашей семьи честь стать спасением деревни.

– Ты говоришь так, будто все решено, – подала голос Зарна. Она стояла под сенью деревьев, и тень от листьев превращала ее в прекрасное, неземное создание.

Дахэ поморщилась и плеснула на Зарну водой, прогоняя наваждение. Никому не быть красивее нее!

– Молчи, Зарна! Давным-давно решено. Ты же помнишь, как в детстве мы гадали над водой? А ты, Айсэт? Ты тоже там была. – Дахэ махнула рукой вниз по течению ручья, туда, где располагался небольшой омут Безымянного.

– О мать-вода, пусть войдет. О мать-вода, пусть взойдет. О мать-вода, пусть засияет. О мать-вода, покажи мне его! – Дахэ передразнила голоса девчонок, повисших тогда с веток над болотом.

Все они там были, разноцветные птички.

Косы свисали над водой, и каждая всматривалась в свое отражение, пытаясь в колебании голубой воды разглядеть не лицо, а судьбу.

– Мы повстречались с нашими сужеными.

– Ой, прошу тебя, Дахэ, не напоминай. – Кутас прикрыла глаза рукой. – Болото зло подшутило надо мной.

– Как? Как? – оживилась Нану. Подскочила и тут же, забыв об Айсэт, вернулась к подругам. Она прыгала так, словно не гадала с ними у болота. И заглядывала в лицо Кутас, явно ожидая услышать что-то новое, безмозглая девчонка. Дахэ перебарывала желание дернуть Нану за косы и привести в чувство.

– Показала мне старика, – застонала Кутас. – После я долго умывалась в ручье и просила забрать предсказание. Пусть унесет вода. – Она присела, набрала полную ладонь воды и умылась.

– Тоже мне, горе, – хмыкнула Зарна, – зато она обещала тебе мужа. Я все глаза проглядела, едва с ветки не сорвалась, и ничего. Пусто! Ты боишься на стариков смотреть, а я всем в глаза заглядываю. Заметят ли? Мне уже и жениха родители подобрали, – она понизила голос, – а я боюсь как бы не помер, пока стада свои по склонам водит. Волкам и медведям нет дела до судьбы несчастной девушки.

Дахэ приподняла бровь. Ей вовсе не нравилось, что подруги в воспоминаниях о девичьих шалостях заговорили о себе. Им стоило восхищаться ее удачей. Тогда, десятилетние, они нарушили запреты и пошли вдоль болот к последнему, которому не дали имени. Свисая с ветки, Дахэ пыталась разглядеть суженого и расслышать голоса, о которых их часто предупреждали. Но не расслышала, не разглядела, зато придумала собственное предсказание.

– Вам обеим не повезло, но мне болото показало суженого. – Она закатила глаза и сейчас слово в слово повторила надуманное, боясь упустить хоть одну каплю дивной лжи: – Кудри черные вьются вокруг лба, плечи подобны могучей скале, движения быстры. – Она громко вздохнула. – Ах, как он красив, высок и статен!

– И рост, и стать ты поняла по лицу? – тихо спросила Айсэт. – А масти его жеребца вода тебе не открыла?

Зарна не успела подавить смешок, Дахэ одарила подругу надменным взглядом. Тогда никто не смел смеяться над ней. Девочки слушали разинув рты и почти не моргали.

– По лицу можно увидеть, благороден ли человек, – Дахэ никогда не уступала, – или же жизнь сразу отвернулась от него, едва бедняжка появился на свет.

На этот раз ее подруги не скрывали ухмылок. Пусть знает меченая, на кого поднимает голос.

– И что дальше, Дахэ, рассказывай, – попросила Нану, переполненная детским любопытством. Она тоже глядела в Безымянное в тот день, и ее рассказы об увиденном все время менялись: то она видела солнечные блики, то красные ягоды на зеленых листах, то медовые соты, то рыжий мех. «Но вовсе не лицо, – жаловалась Нану, – я видела губы алые, как кровь, но больше ничего».

– А я смотрела в глаза, золотые, как кольца, что привозит мне отец. На белый цый и расписной бешмет, – Дахэ вскинула голову, – и с тех пор мне не нужно было гадать, я точно знала, кого уготовила судьба. Ведь золотые глаза у одного лишь горного духа. А что же рассмотрела наша Айсэт? – Дахэ сделала вид, что задумалась. – Ах, точно, Кочаса! Кочаса разглядела ведьма! Болото пообещало ей дурачка, – захохотала она, уперев руки в бока. – Так что все решено. Каждый на своем месте: Нану с куклами, Зарна в одиночестве, Кутас со стариком, ты с Кочасом, а мне быть спасительницей деревни, невестой золотоглазого духа.

«Давай же, – подгоняла Дахэ ведьму, – убеги, как тогда убежала», – она растревожила лес смехом и не собиралась лишать себя удовольствия.

Но Айсэт не ушла, спросила, не отрывая взгляда от кувшина:

– А как же Тугуз?

Меченая подняла голову и посмотрела прямо на Дахэ, застывшую от вопроса. Хохот еще не схлынул с Дахэ, но губы задрожали.

– Или он не у дел?

Метка Айсэт из бледно-розовой становилась алой, наполнялась кровью. Дахэ почти ощутила, как жар перекинулся на нее, дохнул в лицо.

– Не понимаю, о чем ты. – Она схватила свой кувшин, набрала воды, окинула взглядом Кутас и Зарну, не смеются ли.

– Отчего же, – Айсэт больше не опускала глаз, – позволь, я повторю твои слова. Нану – куклы, Кутас, сколько ни умывайся, старик, мне – Кочас, тебе – дух. А Тугуз? Ты уйдешь, оставишь его, не увидишь слез, которые он станет проливать. Если вся твоя красота достанется горному духу, какую красавицу сравнит с тобой Тугуз?

Дахэ кинулась бы на мерзавку, разорвала ее уродливое лицо, но осталась на месте, скованная злобой.

– Кому ты позволишь заменить себя?

Кувшин разбился у ног Дахэ. Вода плеснула на подол, намочила новое платье. В мыслях Дахэ задыхалась, пот побежал по шее, а косы ожили и зашипели вместе с ответом:

– Да кому угодно, – усмехнулась она. Нахмурила брови, отряхнула платье и встала неподвижно. – Что мне до Тугуза? Куда интереснее, что будет с тобой. По мне, так лучше смерть, неважно, у духа или хоть здесь и сейчас, в водах ручья, чем Кочас. На тебя ведь никто другой не глянет, меченая. – Дахэ жалела о разбитом кувшине, говорившем правду красноречивей любых слов, о губах, дергающихся под мелодию ее гнева. – Моя судьба яснее этого дня. Я войду в пещеру с гордо поднятой головой. Ты же вечно будешь опускать взгляд, и никакие снадобья не принесут тебе уважения.

Кутас дотронулась до ее руки, но Дахэ отступила и заговорила быстрее:

– Да обернись ты змеей, все равно в пещеру не проберешься! Не нужна духу уродина! Никому не нужна! На тебя и Кочас не позарится, его родители в спину подталкивают. Мол, другой не найти.

Айсэт не шевелилась. Она не плакала, но Дахэ видела: слова бьют в цель. Дахэ выкрикивала то, что Айсэт знала сама и точно вертела в лохматой голове: ее судьба предрешена так же, как и судьба самой прекрасной девушки деревни. Одиночество – вот удел ведьмы.

Нану не подошла к Айсэт. Хватило ума осознать, что гнев может пасть на нее и оставить на круглом личике красные метки, подобные той, что носила Айсэт, но длинные и свежие.

– Если бы небеса сжалились, – Дахэ вскинула руку к чистому майскому небу, браслеты зазвенели, – он бы выбрал тебя. И в этом году ни одной семье не пришлось бы страдать.

Ведьма прижала свой кувшин к груди. О, она отлично понимала, насколько Дахэ права! Даже отец и мать Айсэт недолго мучились бы от потери. «Убирайся, меченая, – мысленно приказала ей Дахэ, – с тебя достаточно».

Но Айсэт снова не ушла. Поставила кувшин на плечо и выпалила:

– Если дух выберет тебя, я поменяюсь с тобой местами!

Дахэ осеклась, схватилась обеими руками за живот, отшатнулась. И захохотала громче прежнего. Губы кривились, слезы текли по щекам.

– Ты уже как-то поменялась со мной местами, – проговорила она сквозь смех и слезы.

Айсэт смотрела, как Дахэ извивается от смеха, которым прикрывала скрытую боль, и вспоминала день, когда девочки гадали над Безымянным. Ее память, ее правда шли совсем другим путем. Но по этому пути не захотела бы последовать ни одна из подруг Дахэ. Потому что все они глядели в рот самой красивой девушке аула.

Айсэт не висела с остальными девчонками на ветках граба, торопилась за Гумзагом. Учитель то и дело наклонялся, показывал, как сорвать или срезать траву, извлечь из земли коренья. Он делился с маленькой ученицей лесными тайнами: «Огненный корень от боли в почках, бессмертник от обилия желчи и для питья в родах. От бадьяна у женщин молоко прибывает, но его подсекай ножом и тут же заворачивай в ткань. Марена для сердца хороша, самому настойка не помешала бы, а ближе к Кабаньему подойдем, наберем сабельника и мертвой травы. Когда ничто не помогает, на них надежды возлагаем». Айсэт шагала за ним, старательно обходя деревья, которые тогда наводили на нее страх и тоску, и перемешивая названия трав в густой отвар, туманом наполняющий голову. Голубое око Безымянного блеснуло в просвете между стволами, знакомые голоса позвали: «Мы с тобой». Айсэт пошла на блеск. Старый Гумзаг не заметил, что ученица отстала, продолжал наставлять: «Если не проявишь уважения к лесу, то духи его все на охоту выйдут. От них не убежать. Ты в дом от них, а они по твоему следу, по приглашению. Иль ночью не уснешь, иль утром не проснешься».

Айсэт уважала лес, но тогда еще не любила его. Еще не умела дружить с его величественным спокойствием. А над омутом Безымянного шептались вовсе не лисицы, что умели оборачиваться женщинами и заманивать путников в непроходимую чащу, не водяные девы, не злые духи, а девчонки. Айсэт спряталась за деревом, прижалась вечно горячей щекой к заросшему мхом стволу и обратилась в слух. Девочки просили болото показать им суженых.

Урок Гумзага затих, Айсэт забыла обо всем.

Девчонки долго всматривались в тихую воду. Или время застыло для Айсэт, которая переступала с ноги на ногу. «Разойдутся, и я попробую», – ей не терпелось, она разобрала слова гадания, а время ползло. Дурман болота поднимался, окутывал ветви и гадающих, уговаривал Айсэт показаться из-за дерева и войти в воды. Но она отмахивалась и ждала, что вот-вот сорвутся с губ девочек радостные возгласы.

– Увидела! – закричала Дахэ, и, если крик и вспугнул лесных духов, они не рассмотрели в нем неуважения. Дахэ светилась от восторга, отчего ее красота расцвела, и она как будто стала старше. – О мать-вода, спасибо тебе!

– Какой он? Какой? – затрещали девчонки.

«Она тогда ничего не сказала. – Айсэт вспоминала, как ловко Дахэ слезла с дерева и прошла по неровному берегу. – Придумывала что получше».

Подруги поспешили за ней. Малышка Нану верещала что-то про губы. Кутас заревела, уговаривая болота показать ей прекрасного воина, а не старика. Зарна таращилась на воду и фыркала носом, словно лиса, принюхивающаяся к потерянному следу. Они уходили от Безымянного.

Быстрее белки Айсэт вскарабкалась на ветку, легла на нее, опустив руки и ноги вниз, протараторила положенное обращение к воде. Болото ответило ей. Почти сразу. Поверх дрожащего отражения показало Айсэт волчью морду, скалящую клыки. Золотистые глаза пристально смотрели на Айсэт, проникали за страх и любопытство, отыскивали тайны, о которых Айсэт не догадывалась. Айсэт потянуло к поверхности болота, в голове привычно зашептались «утонешь». Волчьи глаза манили, в их золоте таилось другое отражение, и Айсэт почти соскальзывала с ветки, чтобы разглядеть черты юноши, охотника, который, должно быть, стоял напротив волка. Этот охотник и станет ее судьбой! Но над головой раздался хруст, гладь Безымянного дернулась, спугнула волка, и вместо всезнающих глаз на Айсэт уставилось лицо с широченной улыбкой и торчащими ушами. Айсэт вскрикнула, вцепилась в ветку и расплакалась от обиды. Болото показывало ей Кочаса. Его уши Айсэт узнала бы, притворись он хоть белкой, хоть рысью, хоть карликом. Потому что ни карлик, ни белка не сумели бы отрастить такие, как бы ни пытались.

– Нашел. Кочас нашел Айсэт, – прогремело в кроне дерева. Ветка дрогнула, застонала, и Айсэт, ухватившаяся за нее еще сильнее, перестала плакать. Босоногий Кочас смеялся над ней!

– Ты спугнул его! – закричала Айсэт и замахнулась на злого карлика, сорвавшись с ветки и чудом не угодив в болото. – Он охотился на волка, и я почти увидела его. Но ты спугнул моего жениха!

– О нет, – раздалось из-за деревьев, и Кочас испуганно икнул, когда к Безымянному вышла Дахэ.

Голубоватый пар взметнулся, ударил по глазам и вытеснил образ, который Айсэт успела разглядеть прежде, чем физиономия Кочаса накрыла предсказание вод.

– Что бы ты там ни рассмотрела, оно испугалось не Кочаса, а тебя.

Кочас раскачивал ногами, Айсэт вжималась в дерево, Дахэ говорила:

– Суженый выглянул на поверхность, а там ты с красной лягушкой на лице. Он тут же и утонул. Вот что ты с людьми делаешь, меченая.

– Неправда. – Отлепиться от ствола не выходило. Айсэт искала поддержку у коры граба, но деревья вокруг болот давно растеряли силу. – Я видела золотые глаза, – она произнесла единственное, что осталось в памяти.

Зачем она призналась? Ей следовало молчать, оберегать то, что принадлежало одной ей.

– Все знают, что золотые глаза у горного духа, – важно рассудила Дахэ, – а он выбирает красавиц. Ты врешь, Айсэт, но это ничего. Я понимаю тебя.

– Честно? – с надеждой спросила Айсэт.

Зачем она говорила? Зачем пыталась отыскать в прищуре черных глаз хотя бы жалость? Дахэ пожалела ее, как умела:

– Разумеется. Легко понять желание некрасивой женщины. Ты мечтаешь о добром муже, что закроет глаза на метку на твоей щеке, на ложь в устах, на зависть в сердце. И, знаешь, Айсэт, я обрадую тебя. Я уже нашла тебе доброго жениха.

Айсэт поломала ногти о кору. И убежала, залившись слезами.

Долго отчитывал ее Гумзаг, который сделал большой крюк, чтобы найти заблудшую овцу. Но дольше гремело в голове торжество Дахэ:

– Само болото открыло его тебе. Быть Кочасу твоим любящим мужем!

А вечером весь аул узнал про Кочаса на ветке. Красавице Дахэ супругом посулили горного духа, чьи глаза разглядела она в пучине Безымянного, а меченой – деревенского дурачка, заику и карлика. Вот так Дахэ одарила Айсэт мужем, а вскоре отняла и единственного друга.

Как легко дружат маленькие дети! Они не обращают внимания, что у Кочаса все время текут сопли. Что Нану всего боится. Что Дахэ пихает и щиплет других. Что Тугуз делает все, что она скажет. Что у Айсэт на лице «лягушка расползлась». Об этом подсказывают родители. Но даже с подсказкой дети играют весело и самозабвенно, не разделяя друг друга на правильных и неправильных. Легко обижаются, легко прощают. Дети похожи на ручьи, быстрые, чистые, звонкие. И Дахэ плетет для Айсэт венок, а Айсэт тайком таскает груши с любимого дерева отца. Тугуз гуськом ведет вереницу детей к испыуну смотреть, как его отец пробуждает магию огня старой кузни – и пламя дышит, льется расплавленная руда, пахнет жаром, и потом, и силой гор – и крепких рук человека. Но дружба сменяется косыми взглядами, смешками, а венки – толчками в грудь. Дахэ обзаводится верными подругами, у Кочаса нет никого, кто поддержал бы его игру в камушки, а у Айсэт все еще есть Тугуз в соседнем дворе. Иногда они выбираются к каменному дому, где кузнец Гуч трудится над новым посохом для Гумзага. И слушают сказку, что рассказывала Айсэт мать. О кузнеце, который пожелал жениться на одной девушке и отправил к ней сватов, не зная, что она его сестра. Девушка отказала кузнецу и бросилась бежать, а он помчался следом. Так бежали они много дней и ночей, бежали до тех пор, пока оба не погибли и боги, сжалившись, не обратили их в звезды. Об их судьбе поведал людям старинный танец, Дзыхан скользила по дому, показывая, как убегала от брата-жениха девушка. И порой отец присоединялся к ней, крыльями орла расправлял плечи, стремясь поймать беглянку. Тугуз делился с Айсэт другой сказкой. О девушке, похороненной в испыуне так давно, что тело ее истлело и в брюхе каменного дома остался браслет.

– Вот какой, – ловко достал он из-за пояса бронзовый браслет, украшенный зеленым самоцветом и волнистым узором, пересекающим четыре ромба.

– Твой отец сделал? – восхитилась Айсэт. – Или ты? – ахнула она.

– Говорю же, это браслет погибшей девы. Она искала запретной любви, но жених обманул ее. И она умерла с горя, как и положено девушке.

– Буду знать, что так положено!

– Не веришь, – надулся Тугуз. – Смотри сюда.

Он провел рукой по линиям на стенках испыуна. Великаны или люди, что возвели его, искусно вырезали знаки воды и солнца на ровной поверхности камня. Тугуз отколупал мох, покрывший стенку снизу, и показал спрятанный под ним рисунок.

– Как тебе? Небось старый жрец подобного не показывал?

– Это близнецы, – хмыкнула Айсэт. – Учитель говорил, что два воина долго сражались близ каменного стола и приняли смерть от кинжалов друг друга.

– Но вот же, здесь, третья фигура, видишь? – Тугуз оторвал еще кусок зеленого ковра.

Третья фигура, палочка с головой, ручками и ножками, лежала под фигурками-близнецами.

– Они убили и девушку, – важно произнес Тугуз.

– Ты сказал, что она погибла из-за запретной любви!

– Какая разница, – отмахнулся Тугуз, – главное, что от нее остался браслет. А кого она любила, не важно.

– Мне кажется, ты что-то напутал, – осторожно сказала Айсэт. – К тому же в каменном доме жили испы, и если и были у них девы, то браслет этот носили разве что на голове.

Тугуз смеялся до тех пор, пока отец не прогнал их, замахнувшись кулаком, достойным иныжа – строителя каменного дома.

В тот год Гуч отправил сына на воспитание к кузнецу в соседнее селение, чтобы он и дальше овладевал почетным искусством бога Тлепша. Что могло воспитать мужчину лучше огня и железа? Шестнадцатилетним Тугуз вернулся. Сильным и ловким, с рыжей порослью на щеках, что обещала стать густой бородой. Тугуз надел браслет несчастной девушки-фигурки на руку Дахэ, навсегда отказавшись от дружбы с меченой Айсэт.

Не только Айсэт делала вид, что не замечает влюбленности Тугуза и Дахэ. Весь аул был свидетелем того, как ручей их дружбы обернулся водопадом, а они стояли на краю, готовясь прыгнуть вниз в любой момент. Но Дахэ упомянула золотые глаза духа; и взрослые решили, что судьба распорядится лучше. Они твердили в один голос: «Нет у нас девушки краше!» – с гордостью и печалью. Дахэ берегли, не поручали никаких тяжелых заданий, запрещали играть в резвые игры и далеко ходить. Мать Дахэ, тетушка Зугра, частенько не разрешала ей принимать участие в ритуале вызова дождя, который проводили женщины. А если позволяла, то Дахэ гордо шла чуть в стороне от общей шумной толкотни и вскидывала голову, ведь кто-нибудь обязательно ласково шептал: «И орлица с нами летит». Дахэ умела делать вид, что рада оставаться в стороне, что уже не так глупа и мала, чтобы бежать вместе с остальными девчонками. Ни июльская трескучая жара, от которой разламывались болью головы, ни крутой спуск к обмелевшему ручью не сбивали ее шага и надменного выражения лица:

Мы идем – и плывут облака,
И земля станет словно река;
Шаг ускорим – они побегут,
Влагу танцем своим принесут,
Оросят наши земли дождем.
Просо взрастим, виноград соберем.

Женщины несли наряженную лопату, вырезанную из цельного куска дерева. Древко обматывали соломой и старым платьем, украшали белыми шерстяными нитями и сухими цветами, на широком полотне рисовали глаза и рот, а под ним завязывали узел платка. С этой наряженной девой подходили женщины к домам, и на них выливали ведра драгоценной воды. Дахэ обычно стояла у шелковицы посредине деревни и смеялась от всей души, но не вместе со всеми, а над той, которая вымокла больше других. Спустившись к узкой ленте ручья, что ушел глубоко в расщелину каменистых берегов, женщины бросали лопату на другой берег, так, чтобы она встала на древко, как положено человеку. Когда Дахэ подросла и набралась сил, эту важную миссию переложили на ее плечи. И Дахэ не подводила. Дождь начинался через три дня и приносил облегчение людям и земле.

Но иногда простая женская хитрость не срабатывала, и засуха продолжала терзать Гнилые земли, выпаривая еще сильнее болотные миазмы и наполняя ими раскаленный воздух. Тогда за дело принимался жрец. Он выбирал достойного юношу и отправлял его к вершинам гор пройти по перевалу до далекого озера, зажатого в кольце леса и лугов. Озеро, идеально круглое, хранило свои воды от жара, и, когда выбранный юноша, преодолев долгий обратный путь, приносил кувшин, полный озерной влаги, она оставалась холодной. Жрец принимал кувшин из рук гонца и выливал воду в ручей. Дождь утолял жажду земли уже к вечеру.

В тот год Гумзаг выбрал Тугуза. И Дахэ, красавица и умница Дахэ, пошла вместе с ним, не сказав ни слова матери и отцу.

– Помоги мне, – Дахэ схватила за руку Айсэт, которая шла мимо ее дома вместе с Гумзагом учиться вырывать зуб. – Я знаю, у тебя доброе сердце.

– У тебя что-то болит? – спросила Айсэт.

Она говорила с Дахэ с неохотой, но в то же время в глубине души обрадовалась. Быть может, девичья память, что быстрее воды утекает сквозь пальцы, отпустила воспоминания о гаданиях над Безымянным и Дахэ пришла просить прощения, предложить дружбу.

– Сердце, – ответила Дахэ.

Боль своего сердца она открыла Айсэт, спрятавшись за стволом шелковицы, под которой детьми они так любили играть, трясли ветки и поедали гусенички черных ягод, а после выбирали, у кого руки и рот запачкались сильнее и причудливее.

– Вылечи меня, Айсэт. Ты же сумеешь все сохранить в тайне?

Айсэт выслушала ее и согласилась.

Три дня Дахэ не было в деревне, но ни тетушка Зугра, ни Керендук не искали дочь, по деревне не разнеслись кривые шепотки, потому что Айсэт пришла в дом Дахэ и сказала, что та сильно больна и надобно ей три дня лежать под присмотром. Коль скоро девушке негоже пребывать в доме Гумзага, всю заботу возьмет на себя его ученица.

Дождь пошел, земля напилась, честь осталась незапятнанной. Айсэт никому не сказала, что на самом деле приключилось с Дахэ. Трижды спрашивал Гумзаг, отчего она не сопровождала его по обыкновению, когда он шел за травами ранним утром, пока первая роса еще лежала на них. Все три дня допытывалась Дзыхан, почему дочь не выходит во двор. По вечерам появлялась у дома тетушка Зугра и выспрашивала через окно про здоровье Дахэ, но ни разу не мелькнула у Айсэт мысль проговориться.

Айсэт стояла под дождем в ожидании Дахэ и ее благодарности, но так и не дождалась. Промокли волосы, облепило ноги платье, выцвели темные тучи, а Дахэ не пришла, не пришел и Тугуз. Через день женщины повели разговоры о том, что теперь уж точно один путь – в пещеру к горному духу, еще через день Айсэт угораздило поменяться с Дахэ местами.

Забывая, что возраст приближал Ночь Свадеб, юноши и девушки все еще затевали детские игры. «Давайте красть орехи!» – предложила Дахэ, когда они сбились в кучу у забора на краю деревни. «Я буду считать!» – тут же вызвалась Зарна, которая во всем поддерживала подругу. Легкими прикосновениями она перебирала участников игры. Никому не хотелось хотелось быть сторожем орехов – нагучицей с палкой. Но украсть мешочек с припасами из-под носа ведьмы, которая заготовила их для своего вечно голодного волосатого ребеночка, значило проявить ловкость и смелость.

– Один – это единица, – певуче считала Зарна, – два – это двойка, три – это тройка, четыре – это четверка, пять – это пятерка, шесть – это пальчики, семь – это затылок, восемь – это козел, девять – будем расходиться, десять – продолжать, кого ведьма поймает, тому несдобровать.

Последний счет указал на Айсэт.

– Я не хочу быть нагучицей, посчитайте еще раз, – быстро произнесла она.

Пусть считала Зарна, идея поиграть в «Красть орехи» принадлежала Дахэ. Айсэт смотрела ей в глаза, ожидая решения.

– Но ты ведь и так ведьма, тебе не привыкать, – рассмеялась Дахэ, и дети поддержали ее веселье, – просто будь собой.

Она протянула Айсэт палку и мешочек.

– Зарна, посчитай снова, – попросила Айсэт.

Палка указывала на нее широким концом. Дахэ притащила орудие и сокровище ведьмы с собой, будто и не собиралась играть в другую игру. Зарна вопросительно взглянула на Дахэ. Та покачала головой:

– Мы потратим время.

– Давайте я буду сторожить орехи, – подал голос Тугуз. Он выступил из своры парней и потянулся к палке.

Дахэ тут же опустила руку. Глаза ее сверкнули.

– Нет, – видно было, что ей пришла в голову идея, – раз я уже держу ее, мне и быть ведьмой.

Айсэт с облегчением расправила спину. И перебралась с остальными ближе к лесу. Дахэ, наоборот, отошла к домам, уселась на колени, оперлась на палку, мешочек положила перед собой. По правилам игры она закрыла глаза: нагучица уснула.

Подкрадывались, кто как хотел. Подбегали, прыгали как зайцы, перескакивали с ноги на ногу. Главное было дойти до ведьмы. Хоть кувырком по траве катись, но доберись до заветного мешочка. А там шуми, кричи, чтобы ведьма растерялась, и хватай мешочек с радостным визгом: «Мое! Мое!» В этот момент ведьма распахивала глаза – просыпалась – и палкой колотила по спинам и плечам обманувших ее детей, стараясь добраться до вора.

Только когда палка выбрала ее из всей визжащей толпы, Айсэт поняла, почему Дахэ передумала. Зарна схватила мешочек, дети принялись вырывать орехи из ее рук. Дахэ открыла глаза, заворчала, завизжала, завертелась на месте, как настоящая старуха-людоедка. Подняла палку и опустила ее на плечо Зарны, потом Нану, после Тугуза, принялась бить по визжащим ребятам. Те убегали от ведьмы и в то же время подставляли бока под палку, Дахэ била не в полную силу, шутя, приговаривая:

– Получи от ведьмы на орехи. И тебя полюблю, все бока отобью.

И обрушила палку на Айсэт, смеющуюся вместе со всеми. Она била с размахом, удар за ударом и Айсэт слишком поздно сообразила, что Дахэ больше не играет, упала ей под ноги, закрыла голову руками.

– Чего тебе прятаться, – не знала устали Дахэ. – Я тебе отсыплю побольше, и на другой щеке оставлю знак, чтобы ты уже никогда не сомневалась, кто у нас тут ведьма. Тебе ли бояться уродства?

Палка трещала, и кости Айсэт тоже откликались треском. Дахэ размахнулась, Айсэт услышала свист воздуха и приготовилась к очередному удару, но его не последовало. Вместо грохота палки о ее руки Айсэт расслышала возню и тихое рычание. Она приподняла голову. Тугуз отнял палку у Дахэ, держал орудие людоедки за спиной, а свободной рукой обнимал Дахэ за плечи, не давая приблизиться к Айсэт. Остальные стояли полукругом и наблюдали за попытками Дахэ вновь обернуться нагучицей и наказать воровку ее орехов.

– Пусть знает, – шипела Дахэ, – что надо держать язык за зубами и не забывать свое место. Дай мне наказать ее, Тугуз, не держи. Пусть знает, каково это – нарушать данное слово.

«Я его не нарушала, – хотела прошептать Айсэт, но не сумела. Шея, руки и спина болели от ударов ореховой палки. – Я никому не сказала, я бы никогда не выдала тебя».

Айсэт не нужны были объяснения, и если другие округлили глаза, пытаясь понять, отчего Дахэ злится, то она уткнулась лбом в траву. «Я ведь помогла тебе, – жалобно стонало сердце. – Зачем же мне было выдавать твою тайну?»

Глава 4. Всадник во сне и наяву

Айсэт дослушала отголосок боли внутри себя и смех повзрослевшей Дахэ, пошла вдоль реки. Грудь пылала, словно пятно разрослось, сползло вниз. Кувшин оттягивал руки, Айсэт взялась за изогнутую ручку, уместила его на правом плече, поддерживая другой рукой мокрый бок, и прикоснулась к нему щекой. Подол платья бил по ногам, Айсэт торопилась. В ушах звенели слова Дахэ, а давнишняя история сбивала дыхание.

Деревья обступили ее, встали вокруг стенами, сквозь них пробивались свет и полутени, но не хватало воздуха. Совсем как дома. «В лесу мне не хватает воздуха, в реке – воды, в огне – жара, – смех Дахэ приклеился к ее губам, – а в дорогах – поворотов». Глаза привычно искали травы, которые могли помочь родителям. Вот о чем стоило думать. Без родителей у нее останутся только границы, наращивающие слой за слоем все новые преграды, и смех, звенящий отовсюду вперемешку с шепотом проклятий.

«Нет, – поправила себя Айсэт, – не останется ничего. Я видела тьму и одиночество, в которых буду молить, чтобы вернулся хоть кто-нибудь. Даже Дахэ».

На высоком холме дуб могучий растет,
Кроной гордой своей солнце в сети плетет,
Корни в землю ножами вонзаются,
В сердцевине дорога скрывается, –

она запела, чтобы заглушить отчаяние, разрывающее ее. Обратилась к виновнику бед и жаждала услышать его рев, или стон, или приказ, что оборвал бы ее призыв, который не должен был звучать ни ночью, ни днем. Но в час свадебного ритуала.

«Услышь меня, горный дух. Явись. Убей меня, чтобы я не видела смерти тех, кого люблю. Или отдай мне то, что я потребую».

Если спустишься вниз, если смелость найдешь,
То во мраке пещерном навек пропадешь.
Сердцу нечего видеть и глазу – смотреть:
Там нигде, никогда света ясного нет…

«Его не станет и здесь. Солнце взойдет и сядет, чтобы не подняться. Ведь солнце не поднимается для тех, кто погребен в земле. Если ты устал от нас, горный дух, если хочешь забрать нас по одному, то вот она я. С меня начни, потому что я не способна изменить судьбу».

«Я бы оставила все как есть, – мысли перебивали друг друга, – повторила всю свою жизнь и больше не роптала, знай я, что это убережет аул. Я бы больше не тревожила твой лес».

Лишь дорога чернеет на семь долгих дней.
Ты пройдешь наугад среди острых камней,
И, когда наконец озарит солнце взор,
Ты увидишь, как демон спускается с гор.

Пот струился по спине Айсэт. Правильно не послушала она мать, не облачилась в свадебный сае. Пот гнал холод, выбирающийся из горла и рта. Айсэт пела запретную вторую половину призыва:

Время вспять повернуть на мгновенье позволь,
Пропусти сквозь себя духа горного боль,
Позови, укажи из пещеры домой
Путь далекий, тревожный, но верный, прямой.
Как вода потечет по земле нашей кровь,
Дух пойдет по горам за свободою вновь,
Но свободу в руках его крепко держи.
Солнце в небе взойдет – духу ты прикажи.

«Верни то, что взял, – кричало внутри Айсэт. – Пусть, как кровь, польются источники из твоего логова. Я знаю все слова. Я приказываю тебе».

Посмотри прямо в солнце его глаз златых,
Пусть откроется мир, что когда-то был в них.
И потребуй, чтоб правду тебе дух сказал,
Кто и кем заточен в вечной крепости скал.

«Это всего-навсего песня», – пробурчала маленькая Айсэт, когда Гумзаг отказался спеть ей весь мотив и добавлял по строчке день ото дня.

«Магия слов рождается из сердца, оттого она столь ценна, – пояснял учитель. – Пой призыв, кричи, рассказывай всем, но не поверишь, не отдашь словам часть себя, часть жизненной силы, так не то что дух, птица не ответит тебе. А если веришь, никогда не канешь в пустоту».

Айсэт пела, отдав призыву всю себя, прошлую и настоящую. Она отдала бы и будущую себя, если бы еще верила в будущее. Кувшин давил на плечо, но она пела и пела, снова и снова повторяла заветные строки. Пока голос не подвел. Айсэт закашлялась и споткнулась.

Уверенная, что знает лес лучше любого другого жителя деревни, за исключением разве что Гумзага, она запнулась о корень, который всегда торчал здесь, позвонком прорвав землю под буком. Кувшин соскользнул с плеча, опередил полет Айсэт и почти упал, но она успела подхватить его. Вода пролилась под злополучный корень и ушла в землю. Айсэт проследила за ее побегом, заглянула в кувшин. Из него глядела пустота, о которой говорил Гумзаг. Воды в кувшине осталось на одну плошку. «Все потому, – обратилась к ней пустота, – что ты лжешь. Что получишь ты, если сбудутся пророчества теней? Одиночество или свободу?»

– Нет, – крикнула Айсэт в кувшин. – Слышишь меня? Несчастный не живет. И никакая свобода не заменит любимого человека. Я вернусь к ручью, я что-нибудь придумаю.

«Они все еще там, Дахэ просто так не отпустит своих подпевал», – заныла ее душа.

Она могла вернуться домой, выждать время и снова пойти за водой. Или отправиться к водопаду и возвратиться к вечеру, избежав встречи с соседями, которые готовились к ночному обряду. Она успеет еще протереть родителей свежим травяным отваром, помыть густые волосы матери, но не сможет проверить корову, и коз, и улья, поговорить с деревьями в саду, как это делал отец. Приготовить ужин. «Последний», – пронеслось у нее в голове, и она тут же зажала рот руками, как будто мысль вырвалась на волю, прошелестела в листве. Лес откликнулся, ожил, зашуршал. Вернулось пение птиц, шорох в траве, едва слышимое, но постоянное жужжание насекомых, гул и треск. Громкий и быстрый, звук нарастал. «Значит, опять увязался за мной, женишок», – с раздражением подумала Айсэт и повернулась в сторону треска всем телом.

– Ты наелся пьяного меда¹⁶, Кочас? – закричала Айсэт. – Пойди делом займись, чем за мной следить.

Треск не смолк. Обычно Кочас останавливался и прятался среди кустарников, когда Айсэт обнаруживала его. Она проходила одно, другое, третье дерево, приближалась к нему – и он не выдерживал, выскакивал перед ней и гулил, как младенец.

«Поймала, Айсэт меня поймала», – повторял он без конца.

«Мне стоит быть к нему добрее, – укорила себя Айсэт. – Он да Гумзаг – вот все мои друзья».

Кочас следил за ней, показывался, чуть она того требовала, не причинял никакого вреда. Но от такого друга у нее болела голова. Да и Кочас порой пытался поймать ее за плечи и хорошенько потрясти, расплевывая кругом сопли и слюни. Кочасу не нужен был мед горных рододендронов, от которого сходили с ума и пчелы, и люди, он родился с ним в крови. Гогот его уподоблялся крику испуганных птиц, дыхание – шуму ветра, ногти – деревянным крючкам, которыми мать перехватывала крышки котелков.

– Шел бы ты домой, к вечеру готовился. А то все придут разодетые, а ты в грязном, поношенном, – Айсэт вовсе не собиралась обижать Кочаса, но и глядеть в его глаза навыкате не хотела.

«Н-еста», – тыкал он в нее заскорузлым пальцем в последнюю встречу.

Айсэт перехватила кувшин, взяла за ручку. Треск усиливался. Ритмичная свободная энергия заполнила лес, он пропускал кого-то, Айсэт охватила странная радость – нового.

– Это не Кочас, – сказала себе Айсэт. – Горный дух! – возликовала она. – Получилось!

Сейчас он явится к ней – демон, волк, медведь, орел, ветер, – не важно кто. Выскочит, покорный словам призыва, и отдаст ей воду.

«Дура, – ликование оборвалось резким окликом, поднявшимся из живота. Страх или осознание обрели интонации Дахэ и вернули Айсэт с небес на землю. – Медведь или волк. Или кабан. Кто еще может пробираться к тебе сквозь лес? Конечно же дух. Он долгие годы ждал момента, когда сможет откликнуться на первый же зов глупой девчонки. Чего ты хотела добиться? Жрецы Гнилых земель призывали духа и смогли убедить его брать одну жизнь вместо многих. А ты решила потребовать всё и сразу. Пой хоть вечность. Тебе нечего предложить хозяину вод, поэтому пусть это будет медведь или кабан».

Треск, отрывистый рык, больше напоминающий всхрапывание, и пыхтение приблизились. Айсэт зажмурилась. Что-то разрезало воздух и напрыгнуло на нее. Айсэт отскочила, ударилась о дерево и распахнула глаза. Из чащи выскочил конь. Трепещущие ноздри втягивали лесной воздух, большое сердце гулко билось, копыта вдавливали почву: Айсэт буквально видела через звук. Животное зашипело, щелкнуло хвостом и встало на дыбы.

– Тише, Акоз! Стой.

Всадник, почти тень на спине вороного коня, натянул повод. Взмахнул рукой, сжимающей плеть, послышался еще один хлопок, не такой громкий, как удар хвоста, но звонкий и требовательный. Конь навострил уши и прыгнул в сторону от Айсэт. Всадник прижался ближе к шее коня, провел рукой с плетью по его вздымающейся груди, натянул повод сильнее и что-то шепнул жеребцу. Тот зафыркал, перебрал сильными ногами и встал как вкопанный. Всадник выпрямился, приподнялся в седле – он приветствовал Айсэт, как всякий воспитанный мужчина должен был приветствовать женщину. Пусть даже ту, что выскочила из глубины леса и таращилась на него, прижимая к мокрому платью кувшин.

Конь переминался с ноги на ногу, совсем как Айсэт недавно. Хотел чувствовать ветер и разговор листьев во время скачки, но хозяин удерживал его на месте, чтобы дать незнакомке рассмотреть их обоих получше. Айсэт вспомнила о приличиях и опустила голову. Она успела разглядеть достаточно.

Всадник, молодой, немногим старше Тугуза, ни усов, ни бороды не носил. Из-под белой меховой шапки выглядывали черные кудри, башлык¹⁷ он накрутил вокруг шеи. Черный цый стягивал серебряный пояс, по воротнику бешмета вилась серебряная нить. На поясе блестел кинжал и крепился кожаный мешочек, перехваченный витой перевязью с тяжелой кистью. Серебряный узор украшал высокое седло, и даже войлочные ноговицы перехватывали тонкие ремни с серебряным набором. Всадник мчался по лесу не в походной, а в праздничной одежде, чтобы успеть к важному событию. А какое важное событие могло привести молодого мужчину в Гнилые земли?

– Я напугал тебя, девушка, – произнес всадник низким голосом, спрыгивая с коня, – Прости меня. Тихо, Акоз, тихо, – он потрепал коня по загривку, – но и ты напугала Акоза. Так что, думаю, мы в расчете.

– Я не испугалась, – проговорила Айсэт. Она старательно делала вид, что интересуется обувью всадника. Он предпочел сапоги из сыромятной кожи легким войлочным туфлям. Он точно скакал издалека. Что она могла сказать ему? Я ждала духа? Я ждала дурачка, за которого меня хотят выдать?

– Привыкла к причудам леса? – спросил всадник. И Айсэт вздрогнула. Еще как привыкла.

Стройной талией незнакомец мог поспорить с Тугузом, а он любил хвастать своим идеальным сложением. И был куда выше сына кузнеца. Айсэт недовольно одернула себя. Она сравнивала одного чужого мужчину с другим чужим мужчиной. Но не с Кочасом же сравнивать всадника! И не с Гумзагом. «Он и отца выше», – отметила Айсэт и успокоилась на этом сравнении. Всадник поправил шапку, кудри упали ему на плечи, он отрастил волосы длиннее положенного.

– Мое имя Шариф, я сын жреца Гумзага и возвращаюсь к отцу после долгих лет разлуки. Скажи, я уже достиг тех земель, что называют Гнилыми?

Сын Гумзага! Айсэт посмотрела в глаза мужчине, светло-зеленые, как листва черешни в солнечный день. Глаза Гумзага, темно-карие, никогда не кололи насмешкой, они гладили, унимая печаль и боль. Но взгляд человека, представившегося его сыном, жалил дикими пчелами. Он не отворачивался, хотя оба – и он, и Айсэт – должны были смотреть чуть в сторону. Разговаривать, раз уж пришлось повстречаться, но не рассматривать друг друга. Колючие глаза Шарифа – неужто он действительно Шариф, о котором Гумзаг столько вздыхал, – изучали лицо Айсэт, разгоревшуюся огнем правую щеку. Насмешка пробралась в уголки его губ и затаилась в легких складках, он не позволял себе ухмыляться в открытую.

– Я помню болота, – произнес он. – Но что-то никак не доберусь до них. Хотя, может, и к лучшему. В моей памяти остались россказни об их смрадной магии. Скажи, есть ли здесь болота? А если нет, знаешь ли ты дорогу до деревни, что томится возле Кольца?

Разлепить рта у Айсэт никак не получалось. Она поставила кувшин на плечо. Снова опустила голову, скрыв лицо от взгляда Шарифа.

– Скажи хоть что-нибудь, девушка, – попросил он. – Иначе я не поверю, что ты не испугалась.

Конь заржал и недовольно перебрал ногами, он торопил хозяина продолжить скачку.

– А то и решу, что ты алмаста¹⁸, что выбралась из чащи нам с Акозом на погибель. Если так, то, будь добра, сохрани жизнь коню, а меня, что уж, губи, не жалей.

Конь заржал громче, Шариф похлопал его по шее.

– Твоя мать умерла, – сказала Айсэт, – десять лет назад.

И тут же задохнулась, закрыла рот с такой силой, что по лесу разнесся хруст. Шариф еще раз хлопнул по шее коня.

– Что ж, значит, я все же нашел дом.

– Прости, – Айсэт шагнула к нему и тут же отступила назад, – прости, я вовсе не то хотела сказать. Конь повел тебя стороной от болот, или же ты сам, помня наставления Гумзага, выбрал путь в обход. До деревни рукой подать. Отец ждет тебя, он все время говорит о тебе.

– Говорит обо мне с тобой? – Теперь Шариф сделал шаг вперед. Он положил кулак на рукоять кинжала, замер, широко расставив ноги.

– Я ученица Гумзага, – стоило назваться сразу, как он сказал свое имя, но что-то останавливало Айсэт. – Ты уехал до того, как он взял меня в обучение.

– И многому ты успела научиться?

– Многому.

– Но не беседу вести.

Улыбка больше не пряталась. Шариф открыто издевался над Айсэт. В зеленых глазах словно вспыхнули солнечные блики. Высокие скулы придавали ему вид скалящегося зверя. «Поделом мне, – подумала Айсэт. – Я заслужила».

– Однако теперь я спокоен. Ты точно не алмаста. – Шариф приблизился еще на шаг. – Те умеют находить красивые слова для мужчин.

– Прости, – повторила Айсэт. – Держись правой стороны и выйдешь к ручью. – «К Дахэ с подругами. Они-то куда больше сойдут за лесных красавиц и поведут правильные речи». – Веди коня вверх по течению и достигнешь деревни. Дом твоего отца на прежнем месте.

Рукоять кинжала Шарифа украшала резьба. Над горными вершинами раскинул крылья орел. Пуговицы бешмета загибались когтями медведя, петлицы поблескивали серебром. Он стоял непозволительно близко, и Айсэт видела переплетение шерстяных нитей его цыя. Акоз фыркал, он успокоился, опустил голову к траве и отыскивал, какая повкусней.

Губы Айсэт разлепились окончательно, и слова выскакивали дробными зернами:

– Если его не будет дома, значит, пошел к горам, за травами или к пастухам. Вернется к часу свадеб.

– Двойная удача, – Шариф отступил и потянулся, словно вспомнил о долгой скачке и решил размять плечи, – видно, боги благодушны, послали мне верную дорогу и нужный час.

Айсэт не удержалась и снова посмотрела на него. У левого глаза под густыми ресницами пряталась крохотная родинка, вторая – сидела на скуле, а их третья сестра венчала острый изгиб брови. Их соединял тонкий шрам. Когда Шариф моргал, было видно, что шрам идет по веку. Он тоже был отмечен, хотя и не так явно; боги не прижали огненную ладонь к его лицу, а провели почти незаметную полосу и удовлетворились этим.

– Я вернулся и к отцу, и к невесте. Успел, – Шариф закончил фразу.

Айсэт вздрогнула. Ей почудилось, что шрам увеличился и прочертил лицо Шарифа до шеи, заполз под ворот бешмета ожившей серебристой нитью.

«Кто твоя невеста?» – вопрос загорелся и погас внутри Айсэт. Чрезмерное любопытство не красило девушек. А Шариф, будь он хоть трижды сыном Гумзага, оставался незнакомцем. Гумзаг в вечер, когда они засиживались у костра, распевая по очереди бесконечные заговоры и молитвы, погружался в дым воспоминаний и рассказывал о том, как они с женой отдали сына – позднего, долгожданного ребенка – на воспитание в большое селение по ту сторону гор. Гумзаг вел мальчика по перевалу, за короткие четыре дня пытаясь вложить в его голову все знания, что мог. А мальчик прыгал по камням, выкрикивал считалочки, нырял в говорливые котловины водопадов, пел песни, передразнивал голоса птиц и все время спрашивал, когда они вернутся к матери. Гумзаг просил семьи трех старейшин взять его на воспитание, и один из них все же согласился принять ребенка из Гнилых земель. Растить его как должно, в строгости и повиновении, чтобы сын жреца мог возвратиться в родной дом настоящим мужчиной. «Большим человеком», – вспомнила Айсэт. «Он не хотел трав и заговоров, а я мог дать ему лишь морок настоев и вязь древних преданий, – рассказывал Гумзаг. – Он просил у меня кинжал и битвы. Потому я сказал: если он вырастет и пожелает остаться, найти свой путь среди воинов, отправиться в неведомые земли, в которые шли все, желающие славы и боя, пусть остается, пусть идет, пусть живет». И Шариф, Гумзаг произносил имя сына нежнее других слов, остался. Короткие четыре дня превратились в долгие пятнадцать лет и все длились. Новый отец Шарифа отправил его в далекие чужие земли, рассудив, что мальчик достоин лучшей доли. Гумзаг говорил об этом известии с блеском в глазах. Он прятал за горделивым тоном слезы: боги отмерили своему жрецу еще большее одиночество. Через пять лет после ухода Шарифа умерла его мать. Гумзаг не выпевал жены, не разводил костров, не плел оберегов, принял ее смерть с несвойственным смирением, потому что смерть любимой женщины завернулась в тоску. А тоска высасывает человека, не оставляя ему желания жить. Жена Гумзага без конца повторяла, что мальчик ее никогда не вернется.

Но он вернулся.

Стоял возле Айсэт и говорил о невесте.

– Ты покажешь мне дорогу? – спросил Шариф. – С ученицей отца я точно не собьюсь с пути.

– Нет.

Она не смогла бы объяснить, почему отказывалась.

– Если я как-то обидел тебя, девушка, прости меня и отпусти со спокойным сердцем.

Шариф так и не отвел глаз, и, сколько бы Айсэт ни опускала голову, их взгляды скрещивались. Акоз жевал траву, лес жил, шуршал и пел. От Шарифа пахло ветром и дымом костров, которые он разводил во время отдыха от скачки.

– Мне нужно набрать воды, – проговорила она и отвернулась.

Шариф успел поймать край ее длинного рукава.

– Разве к ручью ведет не этот путь? – он указывал в ту сторону, куда направила его Айсэт. – По твоим же словам.

– Я иду к водопаду. – Айсэт дернула локтем, освобождая рукав из цепких пальцев.

– У болот? – уточнил Шариф. Акоз издал громкий звук, похожий на всхрап.

– Я не нравлюсь твоему коню, – заметила Айсэт.

– Думаю, он все еще считает тебя алмастой. Тем более что тебе надо к водопаду у болот. – Губы Шарифа растягивались улыбкой еще быстрее, чем зубы Айсэт выбивали «нет». – Держаться правой стороны?

– До большого дуба, от него выйдешь к ручью и там вверх по течению.

– Что ж, спасибо тебе, девушка. Позволь не прощаться с тобой. Сдается мне, мы увидимся еще не раз. Да и Ночь Свадеб сегодня, – он произнес последнюю фразу интонациями Айсэт, в ухмылку вмешалась грусть и будто бы легкая обида – чувства, которые она не успела скрыть от чужака, выпрыгнувшего на нее из леса.

Шариф легко вскочил в седло. Он двигался плавно и бесшумно. Подол цыя взлетел и успокоился, как крыло большой черной птицы. Шариф поправил пояс, кинжал, надвинул шапку на глаза, натянул поводья и еще раз немного привстал на стременах – кланялся Айсэт.

– Я передам отцу твое почтение, девушка. Подробно расспрошу, как же решился он взять такую ученицу. И вызнаю, если ты не против, твое имя.

Акоз обрадовался продолжению скачки. Дернул гордой головой. Свет упал на его бока, и Айсэт поняла, что масть коня не вороная, а караковая. Черный цвет играл на свету рыжиной. «Вороной конь силен ночью, а днем слаб», – говорили мужчины у вечернего костра, и Айсэт невольно задумалась: «Служит ли караковая масть лучше всего на закате?»

Акоз превратился в тень, в звук, в легкий треск. Айсэт подождала, пока и смятение чувств – радости, раздражения, неловкости, усмешки, которая отразилась от Шарифа и осталась в ней, – осядет и затянется привычной тревогой, и пошла вслед коню и его всаднику.

Воду Айсэт набрала из ручья. По пути она останавливалась. Кто-то следил за ней. Дух, Кочас или страх, она не разбирала, ощущала присутствие кожей и ускоряла шаг. Высоко над украшавшими небо ветвями парила большая птица. Солнце золотило ее крылья. Но Айсэт не видела ее, а если бы и видела, какое дело свободной птице до заплутавшей в лесу души.

– Отец, мать, – Айсэт вошла в дом. Кое-как пригладила волосы, повязала на голову платок, стряхнула платье, – я принесла воды.

Дом провонял болезнью. Впитал затхлый, душный мышиный запах. Так пахли мучения. Айсэт втянула носом воздух, выдохнула. Мертвая трава не изгнала недуг. Раньше запах исходил от отца, тонкий, едва уловимый. Но перекинулся на мать. «Скоро и я пропахну им», – поняла Айсэт.

Болезнь притворялась. Отступала, давала матери передышку. Дзыхан жаловалась на боль в коленях и пояснице, но занималась хозяйством. Айсэт натирала ей спину маслом, давала пить шиповник. Следила за каждым движением, ведь в любой момент недуг мог вернуться, сорваться из темного угла на плечи матери и оставить лежать у очага или во дворе в паре шагов от коровника.

Вот и сейчас мать опять сидела возле очага, безвольно свесив голову. Огонь сжался, едва потрескивал, он тоже задыхался от болезненного тумана. Отец лежал на кровати, стонал глухо и однообразно, в промежутках всхрапывая, будто бы во сне.

– Сейчас. – Айсэт поставила кувшин у порога, засучила рукава и подбежала к матери.

– Отцу помоги, доченька. Я справлюсь.

Калекут скосил на дочь взгляд затянувшихся пеленой глаз. Айсэт потрогала его влажный лоб, прислушалась к дыханию, ощупала грудь ловкими движениями. Она напоила отца, тот не сумел перевернуться на бок, пил краем губ, и большая часть воды пролилась. Калекут оттолкнул руку Айсэт, закрыл глаза.

– Как же так? Должно было получиться, – зашептала она и обернулась к матери, та сползла на пол. – Мама, тебе не следовало вставать. Я сейчас помогу.

Она бросилась к корзине, загребла мертвой травы, прихватила ступу и пестик. Удары выходили нервными, пестик бил по стенкам ступки, мягкие соцветия хрустели под яростными движениями Айсэт. Она принесла матери воды и получившуюся кашицу.

Дзыхан пила шумно, глотала и давилась, но не отрывалась от плошки. В коротких перерывах она пыталась говорить:

– Ты была у Гумзага? – Она хотела отвлечь дочь от себя.

– Ходила за водой, мама, – напомнила Айсэт. – Но задержалась у ручья. Там собрались девушки. Они все готовы к Ночи Свадеб. А на обратном пути… – «Я звала духа», – чуть не выпалила Айсэт, но успела произнести другое: – встретила сына Гумзага.

Дзыхан поперхнулась. Айсэт наклонила мать, дала продышаться.

– Кого? – мать сумела проговорить короткое слово.

– Его сына, Шарифа. Пойдем, мама, ты ляжешь. – Айсэт помогла ей подняться. – Он прискакал на коне. Вернулся к отцу и к невесте. Ты знаешь, кто его невеста?

Мать не ответила. Айсэт оглянулась, Дзыхан хмурилась, вспоминала. Хороший знак, она все еще не теряла памяти, по крайней мере, пыталась выудить оттуда чужие обязательства. Пока Дзыхан вспоминала, Айсэт читала заклинание:

Пусть как дождь пойдет и пройдет, так и болезнь отступит.
Пусть как радуга от солнца на небе засияет, так и сила вернется в тело.
Пусть как вырастет трава для ягненка, как для трав появятся цветы,
Так и после болезни воспрянет и своими ногами пойдет.

В постели Дзыхан свернулась в комок, Айсэт не смогла уговорить ее устроиться удобнее.

– Я видела, – мать вновь впала в забытье, смотрела в одну точку и говорила не с Айсэт, а с тем, что открывалось ее замершему взору, – конь летел по воздуху, не касаясь ни неба, ни земли. Нес всадника с запада. В руках всадник держал длинный кинжал, которым рубил крыши домов и цеплял души спящих людей. Множество душ он нанизал на свой клинок, а к хвосту коня привязывал головы тех, кого погубил. За копытами коня его вставало солнце, на западе поднималось и бежало к востоку. Конь скрылся за горизонтом, и солнце закатилось, так и не подарив света дня.

– Это всего лишь часть сна, мама, – ласково сказала Айсэт, убеждая в этом саму себя. – Помнишь, ты в детстве рассказывала мне множество сказок. Одноглазые великаны-иныжи тоже убивали людей, и я боялась. А ты утешала меня, говорила, что всегда найдется герой, который победит их. Ты поспешила смотреть свой сон, мама. Вслед за тем конем скакал другой всадник, а за горизонтом их ждал славный бой. Ты хочешь еще воды?

Мать покачала головой.

– Тогда позволь мне намазать твои ноги. Я сделала мазь из дурнишника, она облегчит боль в коленях.

– Отцу, отцу помоги, – тут же проговорила Дзыхан.

– Конечно. – Айсэт благодарила запах болезни за то, что горечь его вытесняла слезы. – А после я приготовлю сладкой каши, проверю ульи. И не беспокойся, – она заметила, как прояснившийся взгляд Дзыхан метнулся к наряду для Ночи Свадеб, – я успею сменить платье.

– Не прячь лицо. – шепнула мать. – Пусть хорошенько разглядит, кто перед ним.

– Да, мама. – Айсэт встала. – Обещаю. Ты прости, – она сглотнула комок, разбухающий в горле, – прости, что я у тебя… такая.

– Я вспомнила. – Дзыхан ласково посмотрела на дочь, она заранее просила прощения за то, что подсказала память. – Невестой Шарифу еще в детстве выбрали Дахэ.

1.Верховный бог, создатель Вселенной. Здесь и далее, если не указано иное, примечания автора.

2.Нагучица – злая ведьма-людоедка. Уродливая, дряхлая и горбатая старуха с железными зубами и грудями, закинутыми за спину.

3.Ахын – бог охоты и домашнего скота.

4.Дольмен, мегалитическое строение, сложенное из крупных камней.

5.Большая Медведица.

6.Сладкая паста – очень круто сваренная крупяная каша, подается ко вторым блюдам вместо хлеба.

7.Сатэней – героиня адыгского нартского эпоса, мудрая наставница, советчица и воин, женщина неувядающей красоты.

8.Великаны. Иногда описываются как покрытые шерстью чудовища, иногда – как циклопы.

9.Герои-богатыри.

10.Бог-покровитель лесов.

11.Бог моря.

12.Бог кузнецов и врачевателей.

13.Сае (сай) – распашное расшитое национальное платье.

14.Распашной полукафтан, мог носиться самостоятельно или под цый.

15.Черкеска, национальная верхняя одежда мужчин.

16.Мед из нектара рододендрона вызывает галлюцинации, вспышки агрессии, состояние сродни алкогольному опьянению, в больших количествах смертельно опасен.

17.Длинный шарф-капюшон.

18.Алмасты (албасты) – злые женские духи, лесные ведьмы. Представляются как необычайно красивыми, так и безобразными.

Бесплатный фрагмент закончился.