Читать книгу: «Дети Велеса», страница 8

Глава 2

5

. Последние слова

Тишина, обрушившаяся на поляну после ухода лося, была густой и тяжелой, как болотная вода. Казалось, сам лес затаил дыхание, превратившись в безмолвного свидетеля человеческой трагедии. Время остановилось. Не было ни прошлого, ни будущего, лишь одно страшное, кровавое "сейчас".

Яромир не помнил, как добежал. Ноги двигались сами, пока весь его мир сузился до одной точки – до распластанного на траве тела, которое еще минуту назад было их другом. Он упал на колени рядом. Воздух пах кровью. Густой, сладковатый, металлический запах, от которого сводило нутро.

Гостомысл был жив. Едва-едва. Словно тонкая ниточка, которая вот-вот порвется. Его глаза, обычно ясные и синие, как васильки во ржи, теперь были затянуты мутной пеленой боли. Они блуждали, не фокусируясь, пытаясь уцепиться за серое, безразличное небо над головой. Грудь его была неестественно вдавлена, и с каждым коротким, хриплым вздохом из его рта вырывалось облачко кровавой пены.

– Гостушка… – выдохнул Яромир, протягивая руку, но не решаясь дотронуться, боясь причинить еще большую боль, боясь сломать то, что уже было безвозвратно сломано.

Подошли Велеслав и Ратибор. Велеслав, увидев рану, медленно снял шапку, его лицо превратилось в скорбную, безмолвную маску. Даже Ратибор, всегдашний циник и задира, стоял как окаменевший, и его загорелое, обветренное лицо стало цвета глины. Он смотрел на дело своих рук, на результат своей гордыни, и вся его бравада рассыпалась в прах.

– Он… – начал Гостомылс, и каждое слово было для него пыткой. Изо рта хлынула новая волна крови. – Он… сильный…

– Тише, Гостомысл, тише, – Яромир наклонился к нему, его голос был глухим и сдавленным. – Не говори. Береги силы. Мы… мы сейчас…

"Что мы сейчас?" – пронеслось в его голове. Что он мог сделать? Что-то перевязать? Наложить траву? Это была не рана, это было месиво из костей, плоти и отчаяния. Он был абсолютно, унизительно беспомощен.

– Велеслав… – умоляюще прошептал он, оборачиваясь.

Велеслав медленно покачал головой. "Ничего," – говорили его глаза. "Только проводить".

– Холодно… – прошептал Гостомылс. Его тело била крупная дрожь, несмотря на то, что кровь его пропитала одежду. – Яр… Мне холодно…

Яромир, не раздумывая, сорвал с себя свой теплый тулуп и накрыл его.

– Вот так… так лучше?

Гостомысл на мгновение сфокусировал на нем взгляд. В глубине его зрачков, за пеленой боли, промелькнуло узнавание.

– Лошадка… – он попытался поднять руку к своей груди, но она бессильно упала.

Яромир сам полез ему за пазуху, стараясь не причинять боли. Его пальцы нащупали что-то твердое, мокрое и липкое от крови. Он вытащил два обломка дерева. Поломанная фигурка, в которую этот добрый, наивный парень вложил всю свою мечту о возвращении.

– Здесь, – Яромир сжал обломки в своей ладони и поднес к лицу Гостомысла. – Я ее сохранил.

Гостомысл посмотрел на деревяшку. Уголки его окровавленных губ дрогнули в подобии слабой, детской улыбки.

– Хорошо… Отдай… Оленке…

– Ты сам ей отдашь, слышишь? – голос Яромира дрожал. – Ты поправишься, и мы вернемся, и ты сам…

– Не ври, – тихо, но на удивление твердо сказал Гостомылс. – Не надо. Не сейчас…

Он сделал глубокий, булькающий вдох.

– Скажи им… – начал он. Он говорил с паузами, собирая остатки уходящей жизни. – Отцу… и маме… что я…

Он замолчал, закашлявшись кровью.

– Что, Гостушка? Что сказать? – Яромир наклонился еще ниже, почти касаясь его лба своим.

– Скажи… что не жалею. Что я… пошел… чтобы… чтобы стать мужчиной. Получилось?

И в этом вопросе было все. Вся его жизнь, вся его простая и незамысловатая философия. Вся его жертва. Он не просил соврать о его храбрости. Он спрашивал, не напрасной ли была его смерть.

Яромир посмотрел на его разбитое тело, на мутные от боли глаза. Он вспомнил, как Гостомылс в отчаянии крикнул, отвлекая зверя на себя, спасая Ратибора, спасая их всех.

– Да, – твердо и ясно сказал Яромир, глядя ему прямо в душу. – Да, Гостомысл. Ты – мужчина. Самый храбрый мужчина, которого я знал.

Что-то в глазах Гостомысла изменилось. Пелена боли на мгновение отступила, и в них проступило облегчение. Спокойствие. Он услышал то, что хотел. Его жизнь, его смерть – все обрело смысл.

– Спасибо…

Его взгляд расфокусировался. Он смотрел теперь не на Яромира, а сквозь него. В то серое, равнодушное небо.

– Мама… – прошелестели его губы. – Я иду… Поле… такое белое…

Дыхание его стало реже. Тело в последний раз слабо содрогнулось. Из уголка глаза выкатилась одна-единственная слеза и смешалась с кровью и грязью на его щеке. И все.

Тишина.

Ничего не изменилось. Все так же капала с листьев роса. Все так же шелестел ветер в верхушках деревьев. Но в этой тишине было на одного живого человека меньше.

Яромир не двигался. Он все еще держал его, уже остывающее тело, в своих объятиях, баюкая его, как ребенка. Он не плакал. Слезы застыли где-то внутри, превратившись в кусок льда. Он смотрел на спокойное, почти умиротворенное лицо своего друга.

Из-за его спины послышался сдавленный, похожий на скулеж раненого щенка звук. Это плакал Ратибор. Открыто, не стыдясь, закрыв лицо руками. Плакал от ужаса, от вины, от беспомощности. Велеслав стоял рядом, положив ему руку на плечо, и молча смотрел на небо.

Яромир осторожно положил голову Гостомысла на землю. Закрыл ему глаза. Сжал в кулаке обломки деревянной лошадки. Испытание леса, о котором говорил Сидор, закончилось. И они его не прошли. Цена их науки, цена их гордыни и их глупости лежала перед ними. Безмолвная. Остывающая. Окончательная. Последние слова были сказаны. Впереди было только молчание. И долгая дорога с этим молчанием в сердце.

Глава

26

. Цена мяса

Мир вернулся в движение резким, звериным ревом. Лось, убив Гостомысла, не ушел. Он утвердил свое господство, устранив самую легкую угрозу, и теперь, взбешенный, раненый и опьяненный кровью, он развернулся к оставшимся. Его черные, лишенные разума глаза остановились на Яромире, склонившемся над телом друга.

Время для горя и шока кончилось. Инстинкт, холодный и острый, как осколок льда, пронзил сознание Яромира. Он вскочил, выставляя перед собой копье. Он видел не зверя. Он видел убийцу. И в нем не осталось ничего, кроме одного первобытного желания – убить в ответ.

– Ратибор! Велеслав! В ущелье! – заорал он, не оборачиваясь. – Гоните его!

Лось, тяжело дыша, сделал первый шаг. Яромир начал медленно отступать, не сводя глаз со зверя, ведя его за собой, уводя от тела Гостомысла, к той самой ловушке, которая должна была сработать раньше.

Ратибор, которого смерть товарища вырвала из ступора, отреагировал первым. В его глазах полыхал безумный, отчаянный огонь. Это был его шанс. Не искупить вину – такое не искупишь. А отомстить.

– Ах ты, тварь! – взвыл он и, схватив свою дубину, бросился в сторону, заходя зверю с фланга, крича и колотя по деревьям.

Лось, раздраженный шумом, мотнул головой, но продолжал идти на Яромира.

И тут запела тетива. Стрела Велеслава, пущенная с ледяным спокойствием, вонзилась точно в глаз зверя.

Рев, который вырвался из глотки лося, был не похож ни на что, слышанное ими ранее. Это был звук самой боли, оглушающий, разрывающий перепонки. Зверь вздыбился, затряс головой, пытаясь избавиться от стрелы. Из выбитого глаза хлынула темная кровь. Ослепленный на одну сторону, дезориентированный, он начал метаться по поляне, круша все на своем пути.

– Сейчас! – крикнул Яромир. – Гоним!

Теперь все изменилось. Зверь был ранен. Он был опасен, как никогда, но он стал уязвим. Они втроем, действуя со слаженностью, рожденной отчаянием, начали теснить его. Яромир – впереди, Ратибор и Велеслав – с боков. Они гнали его криками, ударами по стволам, постоянным движением, не давая опомниться. И лось, ослепленный болью и яростью, поддался. Он пошел туда, где, как ему казалось, было спасение – в темный, узкий проход ущелья.

Когда его массивное тело скрылось в теснине, Яромир заорал:

– Камни! Тащите все, что сможете! Завалим выход!

Они работали, как одержимые. Таскали валуны, валили сухие стволы, создавая на выходе из ущелья баррикаду. Из глубины доносился рев и треск – зверь в ярости ломал все вокруг, но выбраться уже не мог. Он был в ловушке.

Когда выход был завален, они, задыхаясь, рухнули на землю. Адреналин отхлынул, оставляя после себя звенящую пустоту и оглушающую усталость.

– Мы… мы сделали это, – выдохнул Ратибор, глядя на свои разбитые в кровь руки.

– Еще нет, – ответил Яромир. – Он жив. И он в ярости.

Они осторожно подошли к краю ущелья и заглянули вниз. Картина была страшной. Лось метался в узком пространстве, как демон в аду. Он рыл землю копытами, бодал скалы, от которых отлетали куски камня. Его единственный глаз горел красным огнем.

– Сверху, – сказал Яромир. – Только сверху.

Они начали свою страшную работу. Подтаскивали к краю тяжелые камни и сбрасывали их вниз. Первый камень глухо ударился о спину зверя. Тот взревел, но не мог понять, откуда исходит угроза. Второй. Третий. Каждый удар вызывал новый взрыв ярости. Они швыряли камни, пока руки не отказались служить. Но лось все еще был жив. Он был изранен, избит, но стоял на ногах, и в нем клокотала несокрушимая жизненная сила.

– Копья, – сказал Яромир. – Теперь копья.

Это была казнь. Долгая, жестокая, кровавая. Они стояли на краю и методично, один за другим, метали вниз свои копья. Каждый удар вырывал у зверя рев, полный боли и бессилия. Ущелье превратилось в кровавую бойню. Наконец, когда Ратибор, собрав последние силы, метнул свое копье, и оно, войдя зверю под лопатку, заставило его пошатнуться, наступил перелом.

Лось рухнул на колени. Он тяжело дышал, из его ноздрей и ран текла кровь, смешиваясь с грязью. Он сделал последнюю попытку подняться, но силы оставили его. Он замер, потом медленно, тяжело завалился на бок. Еще несколько раз его тело содрогнулось в конвульсиях, и все стихло.

Победа.

Они стояли на краю ущелья, глядя на поверженное тело врага. Молча. Никто не кричал от радости. Никто не чувствовал триумфа. Пустота. Всепоглощающая, ледяная пустота.

Они спустились вниз. Зверь был огромен. Даже мертвый, он внушал трепет. Его тело было истыкано копьями, покрыто ранами и кровоподтеками. Яромир подошел и положил руку на его еще теплую шерсть.

– Прости, – прошептал он, сам не зная, кому говорит. Зверю? Лесу? Самому себе?

– Мясо… – глухо сказал Ратибор, глядя на тушу. – Много мяса… На всю зиму.

Да. Мясо. Цель их охоты. Причина, по которой они пошли на этот риск. Они победили. Они обеспечили себе выживание.

Но когда Яромир обернулся и посмотрел туда, где на поляне, под его тулупом, лежало тело их друга, он понял всю чудовищность этой сделки.

– Вот она, цена, – сказал он, ни к кому не обращаясь. Он поднял с земли окровавленный обломок деревянной лошадки. – Вот цена этого мяса.

Ратибор опустил голову. Велеслав отвернулся, и его плечи затряслись в беззвучных рыданиях.

Победа обернулась самым страшным поражением в их жизни. Они убили Хозяина леса. Но какой ценой? Они доказали, что человек, объединенный отчаянием и яростью, может одолеть даже самую могучую силу природы. Но в процессе они потеряли часть себя. Потеряли друга. Потеряли невинность.

Они стояли посреди этого кровавого ущелья, рядом с горой мяса, которое должно было стать их спасением, и чувствовали лишь одно. Горечь. Бесконечную горечь поражения. Мясо будет их кормить. Но каждый кусок, каждый глоток бульона теперь будет отдавать вкусом крови их друга. И этот вкус останется с ними навсегда. До конца их дней. Цена была уплачена сполна.

Глава

27

. Погребальный костер

Ночью ударил первый заморозок. Не снег, а именно сухой, колючий мороз, который сковал землю, покрыл траву и мох хрупким, серебристым инеем и сделал воздух чистым и острым, как лезвие ножа. В избе никто не спал. Они сидели у огня, каждый погруженный в свои мысли. Сытость не принесла покоя. Наоборот, она обострила горе, сделала его яснее. Тело, получившее пищу, перестало отвлекать на себя внимание, и вся тяжесть потери обрушилась на душу.

Рядом, на лавке, укрытое чистой шкурой, лежало тело Гостомысла. Они обмыли его холодной ручьевой водой, смыли кровь и грязь. Велеслав вплел ему в волосы несколько веточек вечнозеленого можжевельника – символа вечной жизни и защиты от злых духов. Теперь он выглядел не как жертва страшной смерти, а как уставший воин, уснувший после долгого похода. Его лицо было спокойным. Та ложь, та последняя милость, подаренная Яромиром, застыла на нем печатью умиротворения.

– Нельзя его оставлять до утра, – тихо сказал Велеслав. Его голос в ночной тишине звучал, как шелест сухих листьев. – Когда приходит первый мороз, души, не нашедшие покоя, могут замерзнуть. Прирасти к земле. И никогда не уйти на ту сторону.

– Что мы должны делать? – спросил Яромир. Голова его была тяжелой, мысли путались.

– Проводить. Как положено. По древнему обычаю. Земле его предавать нельзя. Эта земля ему чужая. Она его не примет, как своего. Только огонь. Огонь очистит и унесет его дух в небо, к предкам.

– Костер? Здесь? – ужаснулся Ратибор. Он впервые заговорил за несколько часов, и голос его был хриплым.

– Да. На той поляне, где он погиб. Это будет правильно. Его душа должна уйти с места его последнего боя. С места его… храбрости.

Это была страшная, но необходимая работа. Под покровом ночи, при свете тусклой луны, пробивавшейся сквозь поредевшие облака, они начали строить погребальный костер. Они рубили сухие сосны, таскали тяжелые поленья, укладывали их высоким, аккуратным колодцем. Они работали молча, слаженно, как три тени. Их личные обиды, страхи и разногласия казались теперь такими мелкими, такими ничтожными перед лицом вечности и смерти.

Когда костер был готов, они вернулись за телом. Несли его втроем, на шкуре, как на носилках. Он был легким. Словно жизнь, покинув его, забрала с собой и весь его вес.

Они уложили его на вершину костра, головой на запад, туда, где умирает солнце. Яромир положил ему на грудь его дубину – оружие его последнего боя. Ратибор, помедлив мгновение, снял с пояса свой лучший нож с костяной рукояткой и вложил его в правую руку Гостомысла.

– Чтобы… чтобы было, чем отбиваться. Там, – глухо пояснил он, ни на кого не глядя.

Это был его жест. Его неуклюжая, запоздалая дань уважения.

Велеслав же подошел и открыл лицо мертвеца. Он наклонился и что-то долго, беззвучно шептал на ухо Гостомыслу. Слова предков. Просьбы духам. Путеводные знаки для заблудившейся души. Затем он достал из-за пазухи два маленьких плоских камушка и положил их на закрытые глаза друга.

– Чтобы не увидел по пути ничего дурного, что может утянуть его обратно.

– А… лошадка? – спросил Ратибор, вспомнив.

– Нет, – твердо ответил Яромир, рука его невольно коснулась груди, где за пазухой лежал теплый кусочек дерева. – Лошадка – для живых. Для его сестры. Это его последнее поручение. И я его выполню.

Они встали вокруг костра. Три живые, одинокие фигуры в огромном, холодном, безразличном лесу.

– Кто зажжет? – спросил Велеслав.

Яромир посмотрел на Ратибора.

– Ты.

Ратибор вздрогнул.

– Я? Почему я?

– Ты хотел этой охоты, – тихо, но жестко ответил Яромир. – Ты жаждал победы. Ты подтолкнул его к этому. Зажги. Это твое право. И твое проклятие. Прими его.

Ратибор смотрел на Яромира, и в его глазах плескалась смесь ужаса, ненависти и… странного, искаженного понимания. Он понял. Яромир не мстил ему. Он заставлял его повзрослеть. Он заставлял его взять на себя ответственность.

Дрожащей рукой Ратибор высек искру. Сухой мох, подложенный в основание костра, вспыхнул. Маленький огонек побежал по смолистым поленьям, сначала неуверенно, а потом все быстрее и яростнее.

Пламя взметнулось в ночное небо, разгоняя тьму. Оно с ревом и треском пожирало сухое дерево. Тени от трех стоящих фигур заплясали на стволах деревьев, превращаясь в гигантских, скорбных идолов. В свете огня лицо Гостомысла на мгновение показалось живым. Казалось, он улыбается своей простой, доброй улыбкой. А потом пламя окутало его, скрыв от их глаз навсегда.

Они стояли, не шевелясь, зачарованные этим страшным, величественным зрелищем. Огонь очищал. Он сжигал не только плоть, но и их собственную вину, их ссоры, их обиды.

– Уходи с миром, брат, – прошептал Велеслав.

Яромир молчал. Он смотрел в самое сердце огня, и перед его глазами стояло не тело, а живой Гостомылс. Неуклюжий, добрый, мечтательный. Тот, что рассказывал про собаку, про мать, про девушку Раду. Он прощался не с мертвецом. Он прощался с другом. И это было невыносимо больно.

И тут он услышал рядом тихий, сдавленный звук. Он обернулся. Ратибор стоял, закрыв лицо руками, и его широкие плечи сотрясались от беззвучных, судорожных рыданий. Впервые за всю их жизнь Яромир видел, как он плачет. Не от боли. Не от злости. От горя.

Этот сильный, гордый, жестокий парень, которого с детства учили бить первым и не показывать слабости, сломался. В этот момент, перед лицом смерти и огня, вся его напускная броня расплавилась и стекла, обнажив то, что было под ней – такого же, как они, напуганного, одинокого, потерянного мальчишку.

Яромир молча подошел и положил ему руку на плечо. Не хлопая, не утешая. Просто – положил. И Ратибор не отшатнулся. Он лишь сильнее ссутулился под тяжестью этой руки и собственного горя.

Они стояли так, втроем, глядя на погребальный костер своего товарища. Живые. И объединенные не общей победой, а общей, невыносимой потерей. Огонь догорал. Утро было уже близко. Но для них троих эта ночь изменила все. Они вошли в нее вчетвером, как мальчишки, играющие в охотников. А вышли из нее – трое. Мужчины, познавшие истинную цену мяса. И истинную цену жизни. И смерти.

Глава

28

. Три тени

Утро пришло блеклое, серое, словно выцветшее. Оно принесло с собой не облегчение, а звенящую, опустошенную тишину. Костер на поляне догорел. От него остался лишь круг черной, выжженной земли и горстка седого пепла, который лениво шевелил утренний ветерок. От Гостомысла не осталось ничего. Лишь воспоминания и четвертая, пустующая лавка в избе.

Они вернулись в свой временный дом, как три старика, ссутулившиеся под невидимым грузом. Изба встретила их холодом и пустотой. Огонь в очаге почти погас, едва теплился, как и жизнь в них самих. И тишина, которая поселилась здесь, была не просто отсутствием звуков. Она стала физической. Она давила на плечи, забивалась в уши, мешала дышать. Это была тишина утраты.

Раньше в избе было четыре человека. Четыре разных дыхания, четыре разных ритма жизни. Шорох одежды, покашливание, тихое бормотание. Теперь одного не хватало. И эта дыра в звуковом полотне их маленького мира была оглушительной. Они постоянно ждали. Ждали, что сейчас хлопнет дверь, и на пороге появится неуклюжая, большая фигура. Что сейчас раздастся его простой, добродушный смех или наивный вопрос. Но изба молчала. И это молчание кричало о том, что он не придет. Никогда.

Дни превратились в безвременье. Они двигались, как во сне, выполняя необходимую работу на автомате. Рубили дрова. Носили воду. Поддерживали огонь. Ели. Мясо лося, которое теперь казалось безвкусным, как трава, они заставляли себя есть. Потому что так было надо. Потому что этого требовала жертва, принесенная ради него.

Но они не разговаривали.

Это не было умышленным молчанием. Слова просто умерли. О чем можно было говорить? О погоде? О том, что нужно чинить крышу? Это казалось кощунством. Любое будничное слово было предательством по отношению к тому, кто уже никогда ничего не скажет. Обвинять друг друга? В этом не было смысла. Все трое были виновны. Яромир – в своей уступчивости. Ратибор – в своей гордыне. Велеслав – в том, что его предупреждения оказались бесполезны. Вина, как яд, разлилась между ними, и противоядия не было.

Они стали тремя тенями, скользящими по избе.

Яромир большую часть времени проводил за работой. Он с остервенением разделывал мясо, солил его остатками соли, вялил над огнем, заготавливая впрок. В этом механическом, кровавом труде он искал забвения. Но стоило ему на мгновение остановиться, как перед его глазами вставало лицо Гостомыса и звучал его предсмертный шепот: "Я был храбрым?". И он снова брался за нож, пытаясь вырезать эту память из своего сердца, как вырезал жилы из мяса.

Велеслав уходил в лес. Он бродил по нему часами, один, собирая какие-то травы, коренья. Но казалось, он искал не еду, а ответы. Он разговаривал с деревьями, с ветром. Он пытался прочитать в переплетении ветвей хоть какой-то смысл, хоть какое-то оправдание случившейся трагедии. Но лес молчал, храня свои тайны. И Велеслав возвращался в избу с пустыми руками и еще более темным взглядом.

Ратибор… Он изменился больше всех. Он не плакал больше. Но та ночная истерика у погребального костра сломала в нем стержень. Он перестал быть хищником. Вся его напускная злость, вся его бравада исчезли, уступив место тяжелой, гнетущей апатии. Он почти не ел. Сидел часами на своей лежанке, уставившись в стену, и молчал. Он прокручивал в голове снова и снова. Тот спор. Свой уход. Лося. Удар. Крик. Он искал тот момент, ту развилку, где все пошло не так. Где можно было повернуть. Но прошлое не имело сослагательного наклонения. И это осознание давило его, как могильная плита.

Однажды вечером Яромир, не выдержав этой пытки молчанием, подошел к нему. Ратибор сидел, ссутулившись, в своем углу.

– Надо поговорить, – глухо сказал Яромир.

Ратибор медленно поднял на него пустые, выжженные глаза.

– О чем? – его голос был бесцветным.

– О том, что будет дальше. Мы не можем так. Это… это не жизнь. Мы пожираем себя изнутри. Молчанием.

Ратибор криво усмехнулся.

– А что ты хочешь услышать, вожак? Извинения? Раскаяние? Хочешь, чтобы я на колени перед тобой упал и выл, какой я подонок?

– Я хочу, чтобы ты снова стал живым, – жестко ответил Яромир. – Я хочу, чтобы ты или кричал, или дрался, или делал хоть что-то! А не сидел здесь, как кусок мяса, ожидая, пока сгниешь.

– А я уже сгнил, – тихо сказал Ратибор. – Там, в болоте. Ты вытащил тело. А все, что было внутри, там и осталось.

– Ложь. Если бы там все осталось, ты бы не плакал у костра.

Ратибор вздрогнул, как от удара.

– Я…

– Ты не железный, Ратибор. Никто из нас. Мы все виноваты. Все. Я – потому что позволил охоту. Велеслав – потому что не настоял на своем. Ты – потому что затеял все это. А Гостомылс… он виноват лишь в том, что у него было слишком большое и слишком доброе сердце для этого мира. И теперь нам с этим жить. Вместе. Понимаешь? Либо мы вытащим друг друга из этой ямы, либо ляжем в нее все трое, один за другим.

Ратибор долго молчал, глядя себе на руки.

– Я каждую ночь вижу его, – прошептал он. – Как он падает. Снова, и снова, и снова. И я слышу этот звук. Хруст… Я…

Он не договорил, задохнувшись.

– И я вижу, – так же тихо ответил Яромир. – И слышу. И Велеслав тоже, я уверен. Этот звук теперь всегда будет с нами. Это наша плата. Наша ноша. И мы либо понесем ее вместе, либо она нас раздавит поодиночке.

Он протянул Ратибору руку.

– Хватит сидеть в углу. Садись к огню. Ты один из нас. Хочешь ты этого или нет.

Ратибор смотрел на его протянутую руку, на эти мозолистые, сильные пальцы. Он смотрел на нее, как утопающий на брошенный ему спасательный круг. Он боролся с собой. Его гордыня, его привычка быть одиночкой, его ненависть к Яромиру – все это еще было живо. Но что-то другое, что-то человеческое, что-то, что хотело жить, оказалось сильнее.

Медленно, с огромным усилием, он вложил свою ладонь в ладонь Яромира.

Яромир крепко сжал ее и помог ему встать.

В тот вечер Ратибор сел вместе со всеми у огня. Он все еще молчал. Но это было уже другое молчание. Не стена, а просто тишина. Тишина человека, который начал свой долгий, мучительный путь из темноты.

Тишина в избе не стала менее невыносимой. Горе никуда не ушло. Дыра, оставленная смертью Гостомысла, не затянулась. Но они перестали быть тремя отдельными тенями, каждая из которых страдает в одиночестве. Они снова стали тремя людьми, которые пытаются выжить. И в этой мертвой, звенящей тишине зародилось нечто новое. Хрупкое, как росток, пробивающийся сквозь камень. Осознание. Что единственное, что у них осталось – это они сами. Друг у друга. И это было одновременно и их проклятием, и их единственной надеждой.