Читать книгу: «Миссия»

Посвящается Бибе

Часть первая. Книга вопросов

«О подавляющем большинстве таких душ нам не расскажет никакая история: они прошли в глубине народа, не оставив следа ни в летописях, ни в преданиях – лишь в памяти тех, кто их знал или слышал о них от живых свидетелей».

Даниил Андреев «Роза мира»

1. Ника

– Девочки, я очень вас попрошу, не растягивайтесь, пожалуйста. И не вздумайте сходить с тропы, это очень опасно, – зычный голос женщины–гида звучал словно из рупора прямо над головой Ники. Она говорила это уже в десятый раз. Все кривились и вздыхали от раздражения. Никто не видел в её словах смысла, как это случается со всеми подростками, которым пытаются внушить очевидные и без того вещи.

– Мисс, а что за опасности, о которых вы говорите? – это спросила Рут. Она шла третьей после Ники и Оливии в этой группе из десяти человек. На фоне других шестнадцати и семнадцатилетних девушек она выглядела ребёнком: невысокого роста, худенькая, в больших круглых очках и в не по размеру широких шортах, в которых стройные при других обстоятельствах ноги сейчас выглядели комично.

Мисс Готи подняла вверх левую руку и обернулась. Группа резко остановилась. Все взгляды с любопытством устремились на гида.

– Вы думаете, – прищурилась женщина, придавая сцене особую важность, – что, если здесь нет животных, обвалов и обрывов, то вы в безопасности?

Никто так, конечно же, не думал. Просто потому что по умолчанию доверялся системе, надёжность которой гарантировалась хотя бы ценой входного билета. Внезапно оказалось, что интерес Рут актуален для всех.

– Что вам известно о блуждающих порталах? – продолжала мисс Готи. – Ну… Судя по вашему молчанию, ничего. Но кроме тех порталов, через которые мы перемещаемся между Турцией и Египтом, есть и другие. Их никто не контролирует. Они, словно невидимые смерчи, гуляют когда захотят и где захотят. Аналогия понятна?

– Да, – хором ответили все.

– Ликийская тропа, по которой мы сейчас идём, от начального пункта и до конечного защищена по ширине в восемь метров от проникновения этих аномалий с обеих сторон. Здесь нет ограждений, как на некоторых других туристических объектах. Поэтому, если кто–то из вас решит, – мисс Готи посмотрела на Рут. – Если кто–то решит сойти с тропы в поисках приключений, то, боюсь, вас ещё не скоро найдут где–нибудь в песках Гоби или у подножия Гималаев. Всё ясно?

– Ясно, – воодушевлённо прозвучал хор.

Мисс Готи опять повернулась по направлению пути и движением руки дала команду вперёд. Теперь все подчинились уже без раздражения, мысленно представляя себя в шортах, с маленькой бутылочкой воды и пакетиком чипсов среди горячих барханов.

Ника родилась уже в том времени, когда Петля стала явлением почти обыденным. Но обыденным не значит доступным. Сегодня ей исполнилось восемнадцать. И путёвка на семь дней в Петлю была довольно дорогим подарком от родителей на её совершеннолетие. Семь дней, в течение которых девушку ждали незабываемые впечатления: Саграда Фамилия, Мескита, Лувр, Салар–де–Уюни (с розовыми фламинго и «Кладбищем паровозов») и старая добрая Долина Царей. Ликийская тропа тоже входила в этот список. Утром мама попрощалась с Никой у главного портала туристического агентства, а к вечеру уже ждала её возвращения, планируя спрятать своё беспокойство за приготовлением шарлотки и киша. Люди вокруг платформы шумели; особенно были возбуждены те, кому предстояло переместиться через портал впервые. Платформа постепенно сужалась, в конце концов переходя в узкий коридор, в котором мог уместиться только один человек. Понять насколько он длинный было невозможно, поскольку через каждые три или четыре метра по его внутреннему периметру загорались разноцветные рамки. Зелёный – значит можно перейти за границу рамки; розовый – значит тебя сканируют; красный – значит что–то с тобой не то… Ну, к примеру, у тебя имеется больше десяти вещей, которые можно с собой взять (считая и гардероб), или ты прихватил с собой своего любимого котика или морскую свинку (это было запрещено категорически и каралось большим штрафом). Из–за ограниченного гардероба гидам, курирующим туристические группы, постоянно приходилось выслушивать в свой адрес длинные рулады от разъярённых мамаш, готовых сунуть в рюкзаки своим деткам маленькую текстильную фабрику да ещё и булочную в придачу. В этом плане Нике повезло с мамой, которая вообще не участвовала в сборах, полностью положившись на благоразумие своей дочки. Возник, конечно, небольшой спор относительно лейкопластыря, но угас сам собою, поскольку у Ники, даже и вместе с ним, десяти вещей не набиралось: шорты, лёгкие эспадрильи с джутовой подошвой, топ, на мамин взгляд, несколько вызывающий (это что из одежды); а плюс к этому мини рюкзак, в котором жёсткий диск с фильмами, телефон без симки (специальную симку дадут в отеле), массажная расчёска и наушники. Правда, среди туристов были и такие, кто вообще ехал пустым. Но это, как правило, уже из бывалых. Поговаривали и о тех, кто путешествовал голышом, но для них коридор имелся отдельный, где–то сбоку, с выходом сразу ко второму сканеру.

Впрочем, многие вещи вам покажутся непонятными, если хотя бы вкратце не объяснить назначение всех этих порталов и вообще суть и историю возникновения Петли.

В 2038 году в рамках программы «Артемида» международный экипаж астронавтов снова, после долгого перерыва, высадился с миссией на Луне. Это событие транслировалось на весь мир. Но уже через десять минут после выхода людей на поверхность трансляция прервалась. Помня шумиху, поднятую вокруг «Аполлонов», НАСА комментировать ничего не стало, сославшись на неполадки с оборудованием. Больше не было никаких дублей в павильонах, никаких научно–популярных статей. Только сухие доклады о проведённых на Луне испытаниях, несколько фотографий, десяток интервью с улыбающимися астронавтами, ну, и уверения в том, что не за горами тот день, когда на спутнике построят наконец первый подземный модуль для будущей лунной базы. Возможно, неугомонные журналисты и докопались бы до каких–то интересных деталей, но уже два месяца спустя их внимание было приковано к институту в Дице, где произошли куда более интересные события. Учёный из этого института, двадцатидвухлетний Габриэль Гаэль, стал нобелевским лауреатом по кибернетической физике. Его изыскания в области синхронизации дали возможность находить и изучать параллельные пространства, ранее не то что не изучаемые, но и не могущие быть даже включёнными в научную сферу. То, что вчера считалось фантастикой, сегодня становилось предметом научной мысли. Через год лаборатория сумела создать своё собственное пространство, а сам Гаэль разработал временну́ю петлю, позволяющую существовать этому пространству в цикле одного и того же дня. Этот цикл занимал ровно тринадцать часов. То есть каждые тринадцать часов время начиналось сначала. Около года проект, названный Петлёй, был исключительно в ведомстве военных, но скоро гриф секретности сняли и передали все коммерческие права на использование и разработку Петли в руки корпорации «Фьюче Энерджи», генеральный директор которой по совместительству занимал ещё и пост главного консультанта по искусственному интеллекту в НАСА. Кроме того, его связывала давняя дружба с Гаэлем. Не нужно обладать сверх интеллектом, чтобы, проведя связь между НАСА, «Фьюче Энерджи» и Габриэлем Гаэлем, понять, что лунная миссия «Артемида» в этой цепочке есть самое первое, утерянное из поля зрения звено. Но чем более очевидным казался этот факт, тем большей стеной молчания он отгораживался от внимания СМИ. Никто не хотел копаться в неясном прошлом в то время, как очевидное сногсшибательное будущее шагало по всей планете.

Пока туристами Петли могли стать только те, кто не сходил со страниц «Форбс». Восторженные интервью, фантастические шоу, невероятный взлёт акций «Фьюче Энерджи» и победное шествие науки, – вот что сопровождало первые три года новой эры в жизни людей. Но туристическая активность Петли росла, и ценник становился чуть ниже. Впрочем, не настолько, чтобы каждый мог позволить себе такую роскошь – прожить сколько угодно времени в течение одного дня. Хотите выучить иностранный язык? Или научиться играть на фортепиано? А может, хотите совершить кругосветное путешествие с заходом во все уголки мира? У вас нет на это времени? Ну что вы, – «Фьюче Энерджи» воплотит все ваши мечты в течение тринадцати часов! Такая завлекающая реклама сопровождала зевак повсюду, куда бы они ни направили свой рассеянный взгляд.

В целом, девушки из группы мисс Готи вполне себе обладали информацией о Петле, многие даже пытались углубиться в детали. Но присущий юности романтизм не удерживал в уме того, что могло бы окрасить их ожидания в пессимистические тона. Всем было наплевать на миссию «Артемида», на растущие акции «Фьюче Энерджи» и даже на самого Гаэля.

– Ника, Ника, слушай… – затараторила Рут, неожиданно оказавшаяся за спиной вместо Оливии. – Видишь вон те жёлтые штуки внизу, похожие на буйки?

Ника посмотрела в ту сторону, куда с видом заговорщицы показывала глазами Рут:

– И?

– Я читала, что это такие ловушки для блуждающих порталов. Они на какое–то время способны удержать портал, если он вдруг на них наткнётся.

– Угу, – без особого интереса кивнула головой Ника.

– А потом их как–то пакуют и увозят по разным туристическим зонам. Там вставляют в специальные силовые поля, чтобы стабилизировать… ну, удержать. Ррр… В сущности, мы ими и пользуемся. Только есть одна проблема… Все вот которые жёлтые – это порталы «минус». А к ним нужны ещё «плюсы». Это те, из которых ты выйдешь на другом конце. Они с красными буйками, видишь? Вон там слева, за камнем… Там куст ещё такой, ну… Воон…

– Да вижу, вижу, тише ты, – шикнула на неё Ника.

– В жёлтые можно войти, но нельзя выйти. В красные можно выйти, но нельзя войти. Тут так всё сложно… И интересно… Я бы хотела работать в патрулях, которые ловят плюсы и минусы и доставляют их в нужное место.

– Ясно, – выдохнула Ника. Болтовня Рут сбила её с какой–то важной мысли, как ей показалось.

– А знаешь, что я ещё прочитала? Есть такой греческий остров Лесбос. Там ещё когда–то жила Сафо. Ну, стихи писала и всё такое…

Рут негромко хихикнула, заметив, что Ника слегка насторожилась:

– Ну ты это… Не подумай чего такого… Просто в Петле этот остров называется «Остров фантазий». Говорят, там такое творится… Такооее…

Кажется, эта тема была бы Нике куда интересней.

– Названьице так себе, – сказала она, – банальненько.

– Да уж, – согласилась Рут. – Я бы назвала…

Но в этот момент их прервал голос мисс Готи:

– Стоп машина…

Рут ударилась очками в рюкзак Ники, в мыслях целиком поглощённая ловлей ускользающих порталов на острове, где творится «такооее».

– Сейчас привал на полчаса. Кушаем, девочки, отдыхаем; особо продвинутые могут разжечь костёр вон там, – женщина показала на обложенное камнями кострище на небольшой полянке, примкнувшей к тропе.

Все гурьбой ринулись на поляну. Собственно, она представляла из себя смотровую площадку, обрамлённую для безопасности невысоким бордюром и перилами. Оттуда открывался потрясающий вид на Долину Бабочек. Это была бухта; тропу от неё отделял трёхсотметровый отвесный спуск. Обычно в бухту заплывали на яхтах и любили потусоваться на пляже. Но сегодня она была безлюдна. Впрочем, и бабочек там при всём желании сыскать было нельзя; не только животных никогда не водилось в Петле, но и насекомых тоже. Это было царство людей и растений. В первое время, кажется, животных сюда доставляли, но зоозащитные организации сразу подняли шум. Если человек шёл в Петлю сознательно и мог понимать и предвидеть всё, что с ним там происходило, то животное, раз за разом переживающее один и тот же день и лишённое возможности вести полноценную жизнь, попадало в несправедливое положение. К тому же пошли разговоры об охотничьих сафари в Петле, которые лет пять как были запрещены в реальном мире.

На часах 18:30, солнце скрылось на западе, и снизу потянуло прохладой. Костёр совсем бы не помешал. Продвинутой оказалась Оливия, и через десять минут все уже сидели вокруг огня, протягивая к нему руки. Вышли они утром, в 10:00. То есть как вышли… Из портала в отеле сразу оказались недалеко от развалин Миры, через следующий портал – в Патару, а оттуда – в «Белый Дельфин», за семь километров до Долины Бабочек, чтобы хоть как–то почувствовать, что это тропа, а не детский аттракцион. Ещё пара километров – и «минус».

Приятная усталость сладко обволокла тело Ники. Ликийская тропа не вызвала у неё особых восторгов, но это могло быть и следствием того, что другое чувство оказалось сильней – чувство свободы от родительской опеки, чувство своей взрослости и возможности принимать самостоятельные решения. Относительно, конечно, самостоятельные. Нике захотелось даже поговорить с Рут, которая сидела слева и шевелила палочкой угольки. В её больших очках отражался костёр, а на лице застыла мечтательная улыбка.

– Рут, – тихонечко обратилась к ней Ника.

– А, – Рут мгновенно встрепенулась, бросила в огонь свою веточку и, обняв руками колени, повернулась в сторону Ники.

– А я вот не могу понять, – продолжила Ника, – слушай… Если в блуждающие порталы попадёт человек, то он переместится в другое место, в плюс. Так?

– Да.

– А если, к примеру, в минусе окажется дерево или, скажем, здание, то оно тоже переместится?

Рут поправила очки, стараясь собраться с мыслями:

– Насколько я смогла понять, это всё артефакты четвёртого измерения. Изначально Петля была четырёхмерной. Нам трудно это представить, но я пыталась. Это как пульсирующий мир, формы которого постоянно перетекают друг в друга. Убрать лишнее для нас измерение получилось не до конца, оно осталось в виде порталов. Где–то блуждающих порталов больше, где–то меньше. Я думаю, что самые богатые получают самые безопасные зоны. Ещё я видела видео, как портал минус встречается с порталом плюс. Там такой яркий сгусток получается, как шаровая молния. Потом он трещит и так дыщ, уау… Розовый обруч быстро–быстро улетает вверх, в небо.

– Думаешь, нам попадётся такое?

– Ну это вряд ли. Патрули всегда в поиске и начеку. Но есть дикие зоны, и их всё ещё больше, чем облагороженных для туристов. Вот там жесть. Попади туда – и тебя уже вряд ли когда найдут. Мисс Готи ещё так мягко обрисовала картину, когда рассказывала о Гималаях.

Стоило упомянуть гида, как тут же её голос снова навис над головами девушек. Смолк радостный смех, хруст печенья и даже треск догорающих веток. В вечернем воздухе он казался ещё громче, так что удивил даже саму женщину. Мимолётная улыбка, промелькнувшая на её губах, сменилась прежней строгостью, и уже чуть тише она сказала:

– Мы тут с вами засиделись. До конечной точки, где будет портал, нам добираться минут сорок. Так что, если у вас ещё остались неоконченные дела в отеле, стоит поторопиться. Давайте девочки, хоп, хоп… – она похлопала в ладоши, глядя на то, как образуется привычная для неё шеренга.

– И не вздумайте расслабляться, – добавила мисс Готи. – Причину я вам уже пояснила. Я всех вижу, – и опять зачем–то строго посмотрела на Рут.

– Я так и не поняла, – переспросила Ника, обернувшись на ходу к Рут. – Что же со зданиями и деревьями?

– Со зданиями?.. – Рут опять задумалась. – А чёрт его знает. Нигде не видела, чтобы с ними что–то случалось. Моя идея такая, что порталы реагируют только на то, что пришло из нашего, трёхмерного мира и что там же было и произведено по трёхмерным технологиям.

– Хм… Логично. Похоже на то.

Плюсовой портал в комнате Ники располагался перед самым зеркалом (от пола почти до самого потолка), но почувствовать его иначе, как с противоположной стороны, было нельзя. К тому же это был необычный портал, а многослойный. Семь плюсов, наслоённые друг на друга, каждый из которых имел минус в тех точках туристического маршрута, которые были оговорены в путёвке. Времени до обнуления по возвращении с Ликийской тропы было ещё достаточно. Ника успела поужинать в кафе на первом этаже, потом они с Рут ещё сыграли партию в бильярд и искупались в бассейне. Перед обнулением рекомендовалось лечь в постель и расслабиться. Многим во время этого снились сны. Приснился сон и Нике. Будто они с Рут бегали по огромному полю, усеянному голубыми цветами, и сачками ловили шаровые молнии. На них совсем не было одежды, а сачки были двух цветов: у Рут жёлтый, а у Ники красный. И так это было здорово, забавно и легко. «Может и мне стать патрульной?» – подумала Ника. И открыла глаза.

Было новое утро вчерашнего дня. На часах 8:00. Это её первое обнуление. Ощущение странное: тело было воздушным, будто его и вовсе нет; в голове прекрасная пустота. Медленно наполняясь кровью и памятью о прошедшем дне, Ника зашла в душ, нажала на красную кнопку тёплой воды и подставила лицо под её нежные, щекочущие струи. Сегодня их с группой ждало новое путешествие в Луксор.

2. Ли

Ли знала намного больше, чем могла бы позволить себе при иных обстоятельствах. И знания эти совсем не были для неё необходимостью, но больше обузой, своего рода проклятием, перевернувшим её жизнь радикально и бесповоротно. И даже если бы она хотела обо всём позабыть, то никто не позволил бы ей этого сделать, по крайней мере до сегодняшнего дня.

Радость, которую испытала Ли, когда её, выпускницу Гонконгского политехнического университета, выбрали для первой миссии «Артемиды» в качестве биоинженера, совсем скоро переросла в отчаяние и страх. Главное событие, ставшее вектором перелома, запомнилось Ли меньше всего. Она помнила, как модуль удачно приземлился на тёмной стороне Луны, недалеко от терминатора. Помнила, как вступила на поверхность спутника вместе с ещё двумя астронавтами; как сделала несколько шагов… А потом была яркая вспышка…

Очнулась она уже на обратном пути, когда модуль пристыковался к носителю и её онемевшее тело перенесли в медицинский отсек. Все суетились вокруг неё, задавали вопросы, на которые у Ли не было ответов. Она сама хотела бы что–то узнать о том, что случилось, но на её собственные вопросы все только отводили глаза и говорили, что ей нельзя волноваться. Так длилось ещё несколько дней, даже после того, как уже на земле девушку поместили в одну из экспериментальных медицинских лабораторий в Балтиморе, в Университете Джона Хопкинса.

Дней через пять после пребывания Ли в этой лаборатории в палату к ней зашёл средних лет мужчина, не по возрасту седоволосый и с аккуратной, сохранившей ещё рыжий цвет бородкой. Заострёнными чертами лица и цепким взглядом он походил на Ван Гога, портрет которого висел когда–то в кабинете директора университета. Так Ли и прозвала его про себя – Ван Гог.

– Как вы себя чувствуете? – приятным, мягким басом проговорил он.

Ли уже не терпелось съязвить, и она почти выпалила на одном дыхании:

– Чувствовала бы лучше, если бы мне объяснили хоть что–нибудь!

Мужчина улыбнулся:

– Вы же должны понимать, что «Артемида» – на восемьдесят процентов миссия засекреченная. А уж после того, что там случилось, так и на все сто. Улаживание секретных протоколов – дело не быстрое.

Мужчина сделал паузу, на секунду нахмурился и продолжил:

– Я расскажу вам то, что знаю сам. И я уверен, что больше, чем я, вам уже вряд ли кто–то расскажет. Имейте в виду, что наш разговор записывается, и по выходе из нашего центра вам придётся, разумеется, подписать соответствующие документы.

– Я понимаю, – сказала Ли, с нетерпением ожидая продолжения.

– При высадке на Луну ваша команда попала под негативное влияние неких существ… – «Ван Гог» закашлялся, видимо, с трудом пытаясь подобрать правильные слова. – Мы называем их «тёмные»…

– Что? – это вырвалось из уст Ли непроизвольно, и она поспешила извиниться. – Нет, нет, продолжайте. Это я просто от неожиданности.

– Понимаю, – снова заулыбался доктор. – Возможно, последнее, что вы запомнили, было яркой вспышкой. Так всегда происходит. Происходило раньше… С одной только разницей. После этой вспышки никто к жизни, в отличие от вас, не возвращался. Но это не было случайностью или провидением. Вас спасли другие существа, которых мы называем «светлые». До банального логично… – как бы сам себе сказал мужчина, коротко рассмеялся и замолчал, ожидая от девушки каких–то вопросов.

Ли только пожала плечами, не находя подходящих слов.

– Но тут главное не в самом факте спасенья, – продолжил доктор, – что для вас, разумеется, важно. Главное в том, КАК вас спасли. Главное в том, ЧТО теперь из себя представляет ваше тело.

– В смысле? – заговорила наконец Ли. – Что с моим телом?

– В плане функционирования и самоощущения ничего. Но… Видите ли… Теперь вы наполовину существо синтетическое. Вы же биоинженер по специальности, поэтому должны понять это правильно.

Ли всё это время сидела на краю кровати, одетая в тонкий белый больничный халатик. После этих слов она не на шутку испугалась, вскочила, подбежала к зеркалу и распахнула одежду. Тело её было прежним. Никаких шрамов, никаких странностей. Разве только грудь стала более подтянутой, и кожа на животе казалась глаже обычного.

– Я не понимаю, – выговорила она, полуобернувшись в сторону доктора.

– Не волнуйтесь, – успокоил её мужчина. – Внешних признаков вы тоже не обнаружите. Позже я принесу все отчёты с исследованиями относительно вашего «обновлённого» тела. Уверен, что вы разберётесь что к чему. Вам ещё предстоит объехать не один исследовательский институт, поскольку технологии, заложенные в вашем теле, имеют теперь особую ценность для человечества. К тому же, будучи биоинженером, вы сами станете одновременно и объектом исследований и их субъектом… Если, конечно, захотите. Простите, что не представился вам. Это всё по той же причине: я лишь незримый оттенок в вашей жизни. Представляете, сколько интересного вас теперь ждёт?!

После слов об «оттенке» доктор ещё более «овангогился» в представлении Ли. Непонятно, зачем он вообще об этом сказал. Неужели на секунду позавидовал девушке?

– Да, вот ещё что, – напоследок добавил доктор. – Скоро вы заметите отсутствие менструальных циклов. Но не беспокойтесь. Во всём остальном по женской части у вас полный порядок.

Вот так началось это медленное падение в бездну. Даже почти с плясками и присвистыванием в душе от чувства избранности и от предвкушения открывающихся человечеству перспектив. Целый год после описанного выше диалога вместе со своей командой Ли колесила по миру. Все светочи биоинженерии были теперь в постоянном контакте с ней. Кто бы мог подумать, что когда–то предметом её исследований будет она сама! Через год Ли даже защитила кандидатскую по одной из побочных тем, не подпадавших под гриф секретности. И как раз тогда по военному ведомству пошли первые эксперименты с Петлёй. В Петле был создан исследовательский институт, куда Ли со всеми лучшими специалистами была перемещена. Согласитесь, что куда практичнее исследовать за один бесконечный день то, что при земных условиях заняло бы многие годы. В конце концов все точки над «i» были расставлены, и технология приобрела промышленные масштабы. Правда, для избранных. Для среднего класса и чуть повыше предлагались полностью синтезированные организмы: для помощи по дому, для ухода за больными в госпиталях, для некоторых чисто военных миссий, ну и – как же без этого – для сексуальных утех.

Когда военные передали Петлю гражданским, то центр по производству «синтетических организмов» переместился в обычный земной бельгийский городок Синт–Никлас. Так этих полностью синтезированных людей и стали называть «синтами» (и в честь самой технологии, и в честь городка). Когда все исследования были прикрыты, Ли оказалась не у дел. Все былые связи постепенно растаяли. А в душе накапливалось какое–то вселенское разочарование от вихря того безумия, которое породила череда последних открытий. Возможно, немалую часть начавшейся дистимии занимало необъяснимое нежелание Ли заниматься сексом. Ей было всего лишь двадцать пять лет, а чувствовала она себя в плане сексуальности на все шестьдесят. Одну маленькую аномалию во внутренней области гениталий, на которую когда–то указал ей ещё «Ван Гог», не удалось расшифровать до конца никому. Впрочем, её посчитали не столь существенной, поскольку она имелась только у Ли, и в новых, созданных на основе её те́ла технологиях, не передавалась никаким другим моделям. Поначалу Ли списывала свою асексуальность на действие Петли, но и в течение целого года, проведённого на Земле, ничего не менялось. И было в этом что–то странное: где–то глубоко в душе она хотела найти друга, хотела страстно, но… Повсюду ей попадались какие–то странные парни, отталкивающие от себя при одной только мысли о близком с ними контакте. Она даже подумала, не сменилась ли её ориентация после лунных манипуляций с её телом. Но на поверку и это оказалось не так. Всё это время, занятое поисками своего пропавшего вдруг либидо, словно бы скомкалось в одну бесформенную субстанцию, внутри которой потерялись следствия и причины. Ли уволилась из гонконгского политехнического, где по инерции ещё продолжала преподавать, и почувствовала, что и к науке её интерес увял. От этого становилось ещё обиднее. Круглосуточные слежки, которые были неизменным атрибутом её жизни, тоже внезапно прекратились. Ведь она знала слишком много о миссии «Артемиды», и не только её молчание было важно для служб безопасности, но и её сохранность от враждебных интересантов. Вездесущие «люди в чёрном» раньше прямо–таки лезли в глаза, так что хотелось уже дать им по морде. Но теперь и они пропали, поскольку посвящённых в секретную информацию и помимо неё становилось всё больше в результате масштабности технологического прогресса. И даже это Ли раздражало. Она почти никому не была теперь интересна. Ни в какой роли. Родителей своих она не знала, потому что росла в детдоме. В десять лет была отдана в спецшколу для одарённых детей. Потом учёба, учёба, учёба…

Однажды в объявлении Ли прочитала, что в Петлю требуются отчаянные люди для контроля за блуждающими порталами. Работа была опасная. В патруле должно было быть четыре синта и один старший наблюдатель–человек. Ли это показалось заманчивым, и она без труда прошла отбор и на два года переместилась в Петлю. Это было славное время. Общаться с синтами было куда приятнее. Они не задавали лишних вопросов, исправно исполняли свои обязанности и адекватно реагировали на настроения окружающих их людей. Синты оказались настолько естественны в своём поведении, что Ли часто забывала о том, что они не люди. Однако она и сама наполовину не была человеком, что странным образом повышало её самооценку. На «выходные» она возвращалась в Гонконг, в вечер того же дня, в который отправлялась на предыдущую смену. Но и здесь случилось непредвиденное.

Кто знает, кому и зачем это понадобилось, – человек существо непредсказуемое в своих желаниях – но синты стали уже столь совершенны, что некоторые люди заключали с ними брак. Как следствие, появилась потребность в том, чтобы синты смогли и рожать. А спрос, как известно, рождает предложение. Если раньше человеку пересаживали синтетические органы и ткани, то теперь синту стали имплантировать человеческие. Первые синты–роженицы не сходили с новостных лент в течение месяца. Мир усложнялся. Когнитивный диссонанс человечества медленно перетекал в неостановимое отрицание всего и вся. Намечался некий социальный регресс. Большинству уже хотелось вернуть прежние времена, когда мир казался более–менее простым. Крепло протестное движение по любому поводу. Иногда погромы устраивались и вовсе на пустом месте. Не остались в стороне и защитники традиционных семейных ценностей, хотя семья уже несколько лет как перестала быть привычной ячейкой общества. Сам институт брака переживал тяжелейший кризис. Никто не хотел возлагать на себя обязательства, если они превышали уровень удовольствия. Власть всё это понимала, но прогресс остановить уже не могла. Приходилось идти навстречу общественным капризам как одних, так и других, даже если первые были прямо перпендикулярны вторым. С синтами поступили так: постановили, что процент «человечности» не должен у них превышать уровень 60. Фабрики, ещё полгода назад не успевающие за спросом, одна за другой разорялись. Когда–то по разумности равные человеку, роботы стали превращаться в машины для охраны, для уборки или для санитарных услуг в обсерваторах при разгуле очередной вирусной пандемии. Буйным цветом расцвёл чёрный рынок услуг по защите синтов «старого образца» от перепрограммирования. Разумеется, и сексуальные услуги этого «старого образца» тоже переместились в теневой сектор. В воздухе витал дух революции, совершенно невозможный при теперешнем уровне контроля и от этого делавшийся ещё более терпким.

Поначалу Ли просто расстраивалась, когда одного за другим из её патрульной бригады забирали на перепрошивку синтов. Но потом забеспокоилась и о самой себе. По большому счёту, её мозг на девяносто процентов был синтетическим, потому как лунный инцидент в первую очередь повредил его. Всю технологию синтетической нейронной модели копировали именно с Ли. В этом смысле она была синтом почти в чистом виде. Да и многие из обновлённых команд в секретных ведомствах были бы не прочь «перепрошить» мозг Ли, в особенности ту его часть, в которой хранилась память. Ходило множество слухов о том, что объединённое правительство Конфедерации заключило сделку с «тёмными». В чём была суть этой сделки, не знал никто из непосвящённых, но Ли отчасти всё же была посвящена в некоторые немаловажные детали, отчего её страх за свою жизнь день ото дня делался всё сильнее.

Ей повезло. Её начальник – главный над всеми патрулями – был мужиком что надо. Он ещё помнил узкоколейки, по которым носились механические дрезины с оборудованием для установки порталов. Пожалуй, это был в Петле единственный, кому Ли доверяла и кого уважала буквально за всё. Чувствуя это, босс платил ей той же монетой. Сегодня голос босса по рации показался Ли чересчур тревожным. Он просил зайти её после смены в офис для «очень серьёзного разговора». Когда смена закончилась и с предчувствием беды она постучала в дверь кабинета, дверь ей открыл сам начальник.

– Давай заходи, – с опаской заглядывая в коридор, тихим голосом произнёс он. – Садись… Будешь текилу?

Ли вопросительно на него посмотрела. Она ни разу не видела его столь встревоженным и уж тем более предлагающим ей текилу.

– А… – махнул рукой мужчина, – поверь мне, тебе надо прежде выпить. Так что будешь.

Он направился к бару, достал из него початую бутылку «Эсполона» и разлил по рюмкам, расплёскивая по столу капли драгоценного алкоголя.

– В общем, – даже не чокнувшись, он одним глотком опустошил рюмку, – в общем, дело такое… Штат у нас, как ты видишь, становится весьма специфическим. Кризис на рынке синтов создал много проблем. Многие из них теперь не находят себе применения. А штука эта дорогущая, чтобы прямо вот так взять и утилизировать её с концами. Давай ещё по одной…

Босс наполнил свою и долил Ли. Она выпила только половину. Мужчина вынул из кармана чуть помятый листок бумаги, совсем небольшой и испещрённый наспех написанным текстом, и пододвинул его к Ли вместе с её рюмкой. При этом он приложил палец к губам, чтобы Ли по этому поводу не задавала ему вопросов.

– Мне очень жаль тебе говорить об этом, – продолжил между тем он, – но и твоё место со следующей недели займёт синт. Вот как–то так… Ты была очень хорошим патрульным. Ты даже не представляешь, как жаль мне будет с тобой расстаться… Но времена теперь такие… Прости…

Он вынул из ящика пепельницу, поставил её на стол и закурил.

– Ты не куришь? – спросил он, глядя, как меняется в лице Ли, читая написанные на листе слова.

«Завтра же, когда будешь в Гонконге, позвони по этому телефону – А 673FS15447. Звони по одноразовому, при этом постарайся уйти от слежки и подальше от своего дома, чтобы тебя не смогли локализовать. Тебе объяснят, что нужно делать далее. Поверь, это ради твоей безопасности. А она сейчас под очень большой угрозой. Прощай. Думаю, что мы уже не увидимся. И надеюсь, что ты доверишься мне и теперь, как доверяла всегда раньше».

– Курю, – стараясь быть спокойной, произнесла Ли.

Мужчина протянул ей сигарету и чиркнул зажигалкой. Когда сигарета затлела, он положил прочитанную Ли записку в пепельницу и той же зажигалкой предал её огню. На секунду Ли показалось, что скелеты, изображенные на бутылке текилы, ожили и готовы сорваться с этикетки прямо к ним в кабинет.

– Я всё понимаю, босс, – затянувшись, выдохнула Ли. – Я и сама планировала вернуться домой и поискать другую работу. Так что не беспокойтесь за меня. Думаю, у меня всё получится.

3. Калеб

Калеб Эдвардс жил в маленьком городке Лейктаун, в двух километрах от Большого Залива, где на диких песчаных пляжах ещё встречались чудаковатые барригоны. Не знаю как сейчас, но раньше здесь проживало около сорока тысяч человек. В таких провинциальных уголках редко случается что–нибудь выдающееся. Обычный среднестатистический муравейник: люди рождались, учились, становились бухгалтерами или дантистами, как Калеб; потом, если возникало желание, создавали семьи, растили новых благодарных судьбе жителей и в конце концов, ни о чём особо не сожалея, мирно покидали этот мир, окружённые заботой девушек–волонтёров в приюте, расположенном в конце Питтсбург Авеню на скалистом берегу с видами на закат. При этом у каждого была своя тайна, никем не понятая да и предназначенная для других целей. В этой тайне и состояла вся утончённая прелесть такой захолустной жизни; эта видимая обыденность выплёвывала, как шелуху, тех, кто рвался покорять столичные небоскрёбы; в этой умеренности призраками проносились те, кто, не помышляя войти в историю, удерживал на плечах, подобно Атланту, хрупкий человеческий мир. Калебу был по душе аромат этого городка.

Он стоял у окна, залитый восходящим солнцем. На лице его застыла улыбка, которая стороннему наблюдателю могла показаться весьма странной. Но искушённые люди предположили бы, что этот парень, скорее всего, влюблён. И они бы не ошиблись. В закоулках его разума песней звучало слово «Принцесса». Это было название отеля, километрах в трёх к юго–западу от его дома. «Принцесса» – лучше и не опишешь ту цель, ради которой он стал тайным членом клуба «13». Как именно он вышел на сайт отеля и как с его страницы попал на портал клуба, Калеб уже не помнил. За неделю до этого он расстался со своей девушкой, с которой дружил все годы своей учёбы в медицинской академии. Они даже планировали скорую свадьбу, как это и водится обыкновенно в Лейктауне. Но девушка повела себя весьма странно – сначала оттягивала помолвку, потом и вовсе выразила сомнения по поводу их возможного союза. С каждым днём она делалась всё холоднее. Их встречи случались реже, пока окончательно не оборвались после её неожиданного звонка. Тысячу раз извинившись, она сообщила, что переехала в другой город, и что теперь у неё новая жизнь и новый приятель. Сказать, что это было для Калеба больно – не сказать ничего. Не в силах оставаться один, бессмысленно перебирая в памяти всё то лучшее, что совсем недавно сулило этой паре счастливый союз, он на несколько дней уехал к родителям. И не для того, чтобы выплакаться (о разлуке с девушкой он не сказал ни слова), а лишь затем, чтобы почувствовать на своём плече уверенную руку отца, а на лице своём бескорыстную материнскую любовь. По закону старого доброго Архимеда, тёплый воздух вытесняется вверх. Вот так и здесь – тепло родительского гнезда выветрило всю стужу из головы. Наверно, именно это душевное состояние – нечто среднее между почти ушедшей тревогой и ещё не до конца осознанным желанием новизны – и привело его на вышеупомянутый сайт. Это было что–то вроде знакомств. Среди ищущих себе пару по переписке были и синты. Пары подбирались по характеру ответов на тринадцать вопросов. Калебу досталась она. Ли.

Они общались почти месяц. Каждый день помногу часов. А однажды Калеб просидел до утра, забывшись сном только перед самой работой. В далёкие планы его входило заняться исключительно частной практикой, но пока, за неимением достаточных средств, приходилось работать, что называется, «на дядю» в государственной клинике для ветеранов. В конце концов непреодолимое желание встретиться с Ли в реальной жизни заставило его совершить эту роковую ошибку. Когда он предложил это Ли и спросил, каким образом можно это осуществить, она пропала на два дня. Эти два дня он провёл словно в бреду, то ругая себя за эту глупость, то воспламеняя сердце чем–то уже походившим на любовь. Но на третий день Ли вышла на связь и попросила Калеба подойти к «Принцессе» и сказать синту–портье при входе кодовое слово «тринадцать». Так он и сделал. На что портье, подумав секунд пять, протянул ему карточку, которая останавливала лифт на тринадцатом этаже. Единственный в Лейктауне отель и немногочисленные высотки, имея физически тринадцатые этажи, старались делать их нежилыми, и лифты на этих этажах никогда не открывались. Но «несчастливый» этаж «Принцессы» был вполне себе функционирующим для избранных и доставлял им, вопреки суевериям, только радость и удовольствие. Это был не какой–то там банальный бордель. За последние десять лет в Конфедераци отношение к такого рода услугам полностью утратило негативный смысл, всё больше облекаясь в романтику солоновского диктериона. И «живые» девушки, и синты старого образца, нашедшие за стенами отеля надёжное для себя убежище, выбирали клиентов сами, как в последствии узнал Калеб. Псевдоинтеллектуальный подбор партнёра по анкете в основном и служил для того, чтобы выбирать могла только девушка. Сердце Калеба неистово колотилось в груди от предвкушения встречи с Ли. Но к этому чувству примешивался и страх. Страх попасть в тюремную Петлю, потому как «близкий контакт с синтом» в новом Кодексе значился как преступление NCS‑001300. А что? Петля оказалась настолько универсальной штукой, что не осталось, пожалуй, ни одной области социальной жизни, которой бы она не коснулась. Физических тюрем более не существовало; какие–то из них превратили в музеи, не особенно, правда, популярные у туристов; другие же переделали под больницы. Для преступника внутри Петли срок заключения ощущался вполне реальным. А для его родственников и друзей это занимало всего тринадцать часов. Ещё жертвы не успевали забыть про свои обиды или залечить раны, если преступление было тяжким, – а преступник уже к вечеру, как ни в чём не бывало, смотрел новости, попивая у себя в гостиной кальвадос. Было и так, что в новостях как раз говорили о его задержании, которое для него самого было уже событием туманной юности. Такое несоответствие между психическим состоянием отбывшего наказание преступника и не успевшей ещё опомниться жертвой вынудило власти пойти на создание специальной программы для реабилитации жертв преступлений. Собиралась специальная комиссия из психологов и юристов и, в случае необходимости, когда объект преступления не мог примириться со столь быстрым с точки зрения реального времени возвращением преступника, отправляла бедолагу в специальный экскурсионный тур сроком на один или два года в Петлю. Финансировалось это наполовину корпорациями, владеющими локациями Петли, и наполовину правительством Конфедерации. Для жертвы, разумеется, всё было бесплатно. Нда… Сами понимаете, что желающих стать «пострадавшими» стало куда больше, чем желающих провести несколько лет за стенами в дне сурка. «Си пи» (crime provocation), ставшее на пару лет чуть ли не повальным явлением, жёстко было пресечено. Статью о «провокации к совершению преступления» никто не отменял. Теперь преступник легко становился жертвой, и наоборот. Сотни уголовных дел, прогремевших по всей Конфедерации, охладили пыл любителей подобной халявы.

Конечно, клуб гарантировал полную анонимность и защиту от вездесущего ока спецслужб. Но всё же… Страх был не последним чувством, которое в тот день пережил Калеб. Студенческие будни вовсе не означали, что он был ботаником. В Академии имелась военная кафедра, так что на старших курсах выдался случай полгода побывать бригадным врачом, часто в полевых условиях и в ситуациях иногда даже опасных для жизни. Однажды пришлось оперировать командира в минуты, когда мало кто надеялся выжить при очередной вражеской контратаке. Калеб не любил оружие, не любил насилие ни в каком виде, и лишь поэтому, а вовсе не из боязни, как могли подумать его сокурсники, выбрал в итоге специализацию самого заурядного дантиста.

При близком общении Ли оказалась именно такой, какой он себе её и представлял. И даже более того: её чуть раскосые глаза оказались пронзительно зелёного цвета, так что при первой же встрече у него подкосились ноги. Наверняка Ли понимала всю силу такого контраста и умело пользовалась им, когда хотела сразить кавалера. Калеб ничего не знал о том, кем на самом деле была Ли. Он считал её синтом. Да и Ли не особенно желала раскрывать Калебу все свои тайны. После того разговора с боссом она сделала всё так, как было указано в записке. Пришлось покинуть Гонконг, свой дом, свою страну и обустроиться здесь, потому как угроза её жизни (а точнее, её личности) существовала серьёзная. Что–то она рассказывала Калебу о своём прошлом, делилась какими–то интересами и планами, которые имела на будущее, но сдерживала себя, чтобы не сказать больше, хотя сделать это с каждым днём подрывало всё сильнее. Они пили вино, курили, шутили и просто дурачились, как это бывает с теми, кто за долгие совместные вечера уже исчерпал лимит того, чего можно было ещё стесняться.

– Знаешь, – сказал Калеб, когда они допили по последнему бокалу «Барберы», – а ведь если бы не мой прапрадед, то я бы мог и не оказаться сейчас здесь.

– Это как? – промолвила Ли, пытаясь по виду Калеба угадать, шутка это сейчас с его стороны или уже настоящая история.

– Нет, кроме шуток. У нас в семье сохранилось много его писем, которые он писал моей прапрабабке в ту пору, когда они были в разлуке. Он у меня военным медиком до самой смерти служил. Да и в поэзии был силён. Я часто читал их, когда гостил у родителей. И вот одно запомнилось мне. Там он размышлял о природе числа 13. Интересно так размышлял. И даже подумывал организовать некий клуб «13», чтобы бороться с предрассудками, касающимися этого числа. Прапрабабка, конечно, всячески его отговаривала. Суеверная была. И вот когда на сайте я увидел приглашение, то первым делом и вспомнил о том письме и даже подумал, что, может, клуб этот всё же удалось организовать. Ну… Когда понял, что ошибся, то было уже поздно.

Они рассмеялись.

– Да в каком–то смысле, – заметила Ли, – этот этаж в меру своих возможностей борется с этим суеверием. Для Лейктауна это прям чудо. Никогда нигде не встречала пустующих тринадцатых этажей. Обычно их просто называют по–другому, к примеру там, 12B или уж сразу 14. А здесь в каждом доме все тринадцатые этажи пустые. Серьёзно все двинулись на этой теме. Откуда здесь такое?

– Да тут и домов–то выше двенадцатого этажа всего три штуки, включая этот отель. Так что не нагнета–а–й, – Калеб, изображая зомби, обнял Ли и потянулся зубами к её шее.

Впервые за многие годы Ли захотелось физической близости с парнем. Она предчувствовала это ещё на стадии их общения в интернете. Рационального объяснения этому предчувствию не было. Организм просто дал сигнал – и Ли этому сигналу совершенно не хотела противиться. Кроме того, ей стали открываться какие–то странные вещи, о которых она до того не подозревала. Словно мозг её прежде работал лишь на девяносто процентов, но после знакомства с Калебом включил оставшиеся десять. И в этих десяти как бы оказалась вся суть её последующей жизни, её главная цель и, пусть не прозвучит пафосно, её миссия на данном этапе. Она сама неосознанно подстрекала Калеба к свиданию, это было ключевым звеном тех событий, которые начались на Луне. Не больше и не меньше. Так ей казалось. Да что там… Она была в этом уверена. Жар томил её тело, страсть заволакивала рассудок. Их первая ночь выдалась такой же чудесной, неописуемо восхитительной и искренней, какой она бывает только у по–настоящему влюблённых друг в друга людей…

Наутро он уже не застал в номере Ли. Счастье переполняло его. В окно, полуприкрытое тонкой занавеской, пробивались лучи солнца. Он смотрел на них и улыбался. Потом уткнулся лицом в подушку, на которой ночью спала Ли. От подушки пахло лавандой. Это запах её волос. Теперь он навек запомнится ему как запах любви. Он посмотрел на часы, вмонтированные в стену над входной дверью. Боже! Он же опаздывал на работу! «Ладно, – подумал Калеб, – спишемся вечером в интернете. Надеюсь, не обидится, если не застанет меня в постели». Он ещё раз вдохнул аромат лаванды и, наспех одевшись, выбежал в коридор.

* **

Эту ночь Калеб вспоминал ещё долго, часами бессмысленно бродя по тюремным дворам. Утром, когда он вернулся домой из «Принцессы», его уже ждал наряд полиции и адвокат, – всё как полагается в таких случаях. Адвокат объяснил, что был анонимный звонок и видеодоказательство. Каким образом? Зачем? Почему? Дальнейшее всплывало в памяти, будто недорисованные местами картинки: бесконечные вопросы дознавателя о том, кто такая Ли и что он о ней знает; толстое, лоснящееся лицо прокурора, безучастный взгляд судьи, стук молотка… Кажется, он ничего не рассказал на следствии о Ли. Представил её как случайную знакомую, с которой провёл ночь в каком–то не оставшимся в памяти мотеле. Ему хотелось защитить её. Ни о чём другом он в моменты допроса не беспокоился, кроме, разумеется, родителей, которые наверняка будут переживать. Успокаивало лишь то, что их переживания продлятся только тринадцать часов. Для него же четыреста дней в Петле – довольно жестокое наказание за одну ночь любви.

Тюрьма представляла из себя стандартное строение старого образца, годов этак пятидесятых двадцатого века: красный, мрачного вида кирпич, увитый всевозможными проводами и трубами. Отличие было лишь в том, что никто здесь не закрывал дверей камер, и вообще из наблюдателей было только трое синтов, безучастных ко всему и говорящих в случае необходимости чётко прописанными инструкциями. В столовой каждые тринадцать часов сама по себе возобновлялась вчерашняя пища; покалеченные в драках зэки обнулялись снова свеженькими и без единой царапины. Вся территория тюремного комплекса была, в сущности, сплошным минусовым порталом. Знающие люди говорили, что его силовой контур закопан глубоко под землёй, а у каждого заключённого под сердцем вживлён блокатор перехода, отключавшийся только по окончании срока наказания. Кроме того, у всех на руке имелся таймер, на котором было показано, сколько циклов осталось до освобождения и сколько времени занимал каждый цикл. Вот эта вторая цифра была куда интереснее первой. Тринадцатичасовой цикл мог уменьшаться в случае, если по каким–то причинам человек умирал. Умирал он как бы условно, потому как при обнулении воскресал в прежнем своём виде, но эта условность не отменяла всей реальности тех чувств, которые испытывает обычный человек в момент смерти. Если заключённый совершал самоубийство, то уменьшение времени цикла компенсировалось увеличением количества самих циклов в первой строчке таймера. Ведь самоубийство – это, по тюремному Кодексу, тоже преступление, значившееся как SK‑400673. Но теоретически – а математика в этих унылых лабиринтах, надо сказать, была в широком употреблении, – теоретически при продолжительности цикла, равной нулю, автоматически превращался в ноль и первый показатель. Впрочем, искусство быть осторожным и проверять теории на других было развито в этой среде куда больше математики. Именно по этой причине на спортивной площадке главного двора каждое утро в 10:14 по местному времени собиралась большая толпа людей посмотреть на главное действо, бывшее здесь развлечением уже почти месяц.

Среди осуждённых (а их числилось сорок три человека) был некто по прозвищу Лимбо. По истине несчастное существо. Был он наркоманом, по наркотической статье и залетевшим на 1300 циклов, и перед отправкой в Петлю находился в страшнейшей ломке. И вот представьте себе, каково каждое утро просыпаться от чувства, что твоё тело разрывают на части. Некоторое время он ещё пытался произвести из всевозможного дерьма какие–то наркообразные суррогаты, но успехов в этом не добился, продолжая день за днём испытывать адские муки. И вот в один прекрасный день просто разбежался изо всех сил и разбил свою голову об грязную кирпичную стену. Обнулившись на следующее утро, он заметил, что время его цикла сократилось. Он повторил всю операцию снова – цикл продолжал сокращаться. По тюрьме пошли оживлённые философские рассуждения о природе времени и пространства. Их и раньше было предостаточно, но всё больше практического направления, в узких, так сказать, рамках. Например, давно было замечено, что, хотя отбывший наказание возвращался на землю лишь с тринадцатичасовой разницей относительно момента отправки в тюрьму, возвращался–то он в прошлое (относительно тех, кто прибыл в ту же тюрьму месяцем, например, позже). Вновь прибывающие сюда всегда называли даты из будущего, как если бы количество проведённых здесь дней синхронизировалось с временем на земле. Но каждый лично возвращался в то время, из которого приходил. Информация о будущем сделалась особенно ценной, когда люди смекнули, что так можно по возвращении разбогатеть, играя в тотализатор. Появились «ходоки», которых специально посылали криминальные группировки исключительно с целью разведки будущего. Властям как–то приходилось с этим бороться, но как именно, никто точно не знал. Но в случае с Лимбо философия была исключительно общей и даже с подбором умных слов вроде бодрийяровских симулякров. Но если сорок два человека корпели только над теоретической частью, то Лимбо на практике доказывал призрачную возможность досрочной свободы. Сегодня же было особенное утро…

– Ну, как думаешь? Свобода? – спросил Калеба Микки, молодой парнишка, который уже сегодня, через несколько минут, должен был выйти на «точку искупления», то есть закончить последний цикл и для всех наблюдающих просто раствориться в воздухе.

– Ну это вряд ли, – слегка усмехнулся Калеб. – Не верю, что система могла допустить такой лаг в алгоритме.

– Да, да, да, – протараторил Микки, нервно теребя сигарету и постукивая по земле пяткой.

– Давай, Лимбо, давай! – закричал он, подхваченный хором мужских голосов. Он посматривал на таймер. Ему хотелось успеть увидеть, чем закончится эта авантюра с самоубийствами. Сегодня циклы Лимбо должны были достичь нуля.

На лице Лимбо застыло то ли удовольствие от такого внимания к его персоне, то ли судорога ставшей почти привычной боли. Двадцать метров от баскетбольного щита до стены склада спортивного инвентаря – он изучил эту дистанцию до миллиметра, до каждого камушка, до молекулы. В душе он надеялся лишь на освобождение от страданий. Каким образом будет это освобождение выглядеть, ему было уже всё равно; даже в аду, полагал он, мучения не будут столь жестоки. Под мерные «раз, два, три», раздавшиеся из толпы, он покачал корпусом и разбежался…

Дальнейшее вряд ли можно описать легко понятными образами. Все уже привыкли к разбитой голове Лимбо, вид крови никого в этом заведении не пугал. Но через секунду привычная картина стала у всех на глазах меняться… Это был уже не Лимбо. И даже не человек. Это было месиво из тускло светящихся волокон, внутри которых то ли бегали огоньки, то ли ползали черви. Это перевоплощение выглядело как убыстренная съёмка распускающегося цветка, только здесь вместо цветка рождалось чудовище. Каким–то непостижимым образом то там, то тут вырисовывалось лицо Лимбо, полное мук и отчаяния. Он ничего не мог говорить внятно, что–то мямлил, то ли умолял, то ли проклинал, то ли пытался поведать только одному ему известную тайну. Такого не ожидал никто. Все сидели, раскрыв рты и в полной тишине. Калеб посмотрел на Микки. На его таймере до исчезновения оставалось четыре секунды, но даже об этом Микки уже не помнил. В левой руке у него тлела наполовину выкуренная сигарета. Калеб внимательно смотрел на циферблат и считал про себя: «Четыре… Три… Два… Один… Поехали!» В воздухе осталась висеть на какое–то мгновение сигарета. Микки испарился. Калеб успел схватить сигарету прежде, чем та упала. Трясущимися от нахлынувшего волнения руками он поднёс её к губам и глубоко затянулся. Повсюду зажглись прожекторы, раздался вой сирены, и голос из огромного монитора, висевшего над центральным входом в здание тюрьмы, стал увещевать монотонно, чтобы заключённые соблюдали порядок и расходились по своим камерам. Трое синтов, пребывавших по обыкновению в скуке, засуетились, выкатили из ангара подъёмник, поместили бесформенную массу Лимбо на платформу и снова заехали с этим грузом в ангар. Несколько минут в ангаре что–то скрипело и громыхало, словно открывались огромные двери на заржавелых петлях. Потом всё затихло. Заключённые с необычайной покорностью, молча, один за другим стали покидать двор, следуя инструкциям из громкоговорителя. Никто старался не смотреть друг другу в глаза. Калеб тоже поймал себя на нежелании это делать и нашёл тому объяснение: ведь это было крушение их надежд! Надежд, столько циклов питавших их воспалённые умы. Все только делали вид, будто им безразличен исход этого эксперимента, но в глубине души каждый надеялся, что Лимбо пробьёт брешь в этой адской машине. Возможно, Калеб тоже обманывал себя, стараясь выглядеть пессимистом. Он снова вспомнил о Ли и о той ночи, полной неподдельной любви. И от этих воспоминаний ему сделалось на минуту легче.

4. Гаэль

Если бы мистический разум, вдруг проснувшийся в ком–либо, смог заглянуть в глубины души Гаэля, то он обнаружил бы там чёрную пустоту и вряд ли смог бы понять, что эта пустота и есть главное содержание души этого человека. Пустота обрела в нём форму, стала субъектом и одновременно маской, очень оригинальной в своей кажущейся беспредметности. Да и человек ли то был? Да разве мог бы человек придумать что–то вроде Петли? Разве мог бы человек убедить миллиарды разумных существ примерять на себя эту новую чудовищную реальность, и не только примерять, но и жаждать этого до потери рассудка, до преступления, до оправдания самых отвратительных своих мотивов? Тюрьмы, туристические забавы, закоулки для всякого рода сексуальных извращений, – это была одна сотая от того, чем занималась Петля. Её функции поглощали всё то, что тысячелетиями томилось в подсознании человечества, ожидая случая вырваться на свободу и уже более никогда не вернуться в прежнее состояние комы. Все тёмные стороны Петли прятались от широкого освещения; все же, на первый взгляд, её преимущества выпячивались наружу, подхваченные сотнями журналистов, купленных или искренне верящих в спасительную миссию Габриэля Гаэля. Чего стоили только города–хосписы для «обречённых». В народе их прозвали именно так. Здесь, в реальности, узнав свой смертельный диагноз, они получали шанс продлить своё существование в Петле столь долго, сколь велик был их банковский счёт. Это ли не победа над смертью?! Как и в былые времена, люди скидывались по центу, чтобы спасать таких же «обречённых», но не имеющих своих средств несчастных детей, даже не пытаясь понять главного. А главное было в том, что, пока Петля приносила немыслимую прибыль, никто не вкладывал никаких усилий в то, чтобы излечить наконец первопричины всех тех недугов, которые не оставляли ребёнку шансов. Ведь можно было построить исследовательский центр в Петле для разработки вакцин и технологий, и в реальном времени эти медицинские технологии появились бы уже через тринадцать часов. Но странным образом никто не задавался такой целью, потому как подобная цель не принесла бы ничего, кроме убытков.

Гаэль понимал всё это ещё до того, как обнародовал своё дьявольское изобретение. От самого себя он никогда не прятал истинных чувств, которые обуревали его. Он видел себя новой инкарнацией вавилонского жреца культа Нергала, который когда–то, тысячелетия назад, сумел сотворить новое четырёхмерное пространство для нечеловеческой расы. Созданная Гаэлем лаборатория стала его Эрехом, но сам он мнил себя выше этого безымянного мага, поскольку для воплощения своего плана ему не потребовалась помощь ни демонов ада, ни Лилит. Он сделал это сам, в одиночку! Он так думал, потому что не помнил, как ночами сидел с открытыми глазами в своём кабинете в состоянии летаргии. Ему всегда казалось, что он заработался и в очередной раз уснул за столом. Эээ! Нет. Если бы кто–нибудь мог видеть его в эти ночи, то воистину ужаснулся бы этой картиной. Габриэль походил на восковую фигуру, под бледной прозрачной поверхностью которой носились красные искры. Глаза его были черны и бездонны, а на лице блуждала сатанинская улыбка, словно от предвкушения близкого всепоглощающего его эго счастья. Вовсе не Петля была его основной целью. Пусть так думают те, кто ограничил свой ум пустыми мечтами о триумфе научной мысли. Он–то знал, что на самом деле стояло за формулами и чертежами, он знал, какие законы лежали в основе фантастических открытий. Он знал, чья воля образовала симбиоз с волей его собственной и управляла всей этой не подвластной одинокому уму махиной. Управляла, пока он позволял ей управлять, – так он решил для себя сам. Его интересовало другое. Его взгляд упирался в земные дали. Здесь, а не там, лежали его истинные намерения. И никто, как он думал, не догадывался о них, даже «тот», чьё присутствие внутри себя он ощущал. Объединить наконец человечество в единую однородную массу и стать хозяином и творцом ЭТОГО мира. Петля была сладкой конфетой, наркотиком, ради которого люди пойдут на всё, лишь бы не вернуться назад, в унылую пору банальных аналоговых предметов. Оставь он Петлю в руках военных – и не миновать было бы третьей мировой войны. Но передать её технологии в свободный доступ значило обречь свой план на крах ради слюнявой теории всеобщего благоденствия. «Фьюче Энерджи» была единственным вариантом. Кроме того, он был обязан своему старому другу из НАСА, упомянутому мной раньше; обязан больше, чем кто–либо мог себе представить. Этот человек был его биологическим отцом, о чём, правда, никто, кроме них двоих, не догадывался. Гаэль родился в Перу, в совершенно непригодных условиях для того, чтобы стать тем, кем от сейчас был. Это была нищая деревушка, единственной возможностью заработать в которой было то, что дети водили любопытных туристов по тропам, которые они никогда не увидели бы с официальной экскурсией. Мать родила его ещё будучи шестнадцатилетней девушкой, когда сама подрабатывала «чёрным гидом» на развалинах инкских сооружений. Прямо там, на жертвеннике, поросшем папоротником и плющом, она отдалась будущему отцу Гаэля, которого занесло сюда банальное любопытство. Мать больше никогда не встречалась с ним, да и вряд ли могла быть уверена в том, что именно этот заблудившийся турист есть отец её мальчика. Но отец всегда помнил о той встрече. Почему это было для него так важно – он не знал. Когда мать умерла (на тот момент Гаэлю исполнилось семь лет), в деревню приехали трое мужчин в чёрных костюмах и, ничего никому не объясняя, увезли ребёнка в неизвестном направлении. Габриэля поместили в лучшую закрытую правительственную школу, а отец время от времени наведывался к нему, постепенно открывая завесу тайны, которая окутала его новую жизнь. Перед ним одним Гаэль странным образом ощущал некое подобие робости, причину которой не мог себе объяснить. Возможно, это напоминало ему о том, что он, как и все на этой планете, лишь далёкий потомок обезьяны, а его гениальность – только следствие воздействия на него странного предмета, который Гаэль держал в руках в детстве, когда отец взял его с собой на работу и дал поиграться с безделушкой, привезённой астронавтами «Артемиды» и год как пылившейся у него на рабочем столе. Это был идеально круглый, сантиметров пять в диаметре шарик, блестящий и всегда тёплый. Тогда Гаэлю показалось, что шарик этот начал делаться прозрачным в его руке и стал издавать негромкий шум, похожий на шёпот. Отец в это время отошёл к окну, разговаривая по телефону, и не видел происходившего. Гаэль поднёс шарик к уху – и в ту же секунду его словно ударило током. Он потерял сознание, а когда очнулся, то ничего не стал рассказывать отцу о странном поведении предмета. Просто пожаловался на усталость и головную боль. Голова и правда болела потом несколько дней. Что–то внутри сдержало его сказать о блестящем шаре. Пусть это будет только его, Габриэля, тайна. У всех вокруг были тайны. Он тоже хотел иметь свою. С того же самого времени его гениальность начала проявляться во всём, чем бы он ни занялся. В футболе он был лучшим, в конных соревнованиях занимал только призовые места, экстерном сдал все предметы на два года вперёд. Поначалу он упивался этим, но вовремя сообразил, что необходимо сосредоточиться на чём–то одном, и желательно на том, что не вызывало бы на время вокруг его персоны такого ажиотажа. Он выбрал главным направлением кибернетику, похудел, одел очки, хотя прекрасно видел без них. Словом, сделал всё для того, чтобы до поры до времени оставаться в тени, углубляясь в науке до рубежей, за которыми уже кончались накопленные человечеством знания.

После смерти отца Гаэль всё реже возвращался памятью к событию с шариком. Да и вообще вздохнул облегчённо, ибо единственная нелепость, делавшая его робким, сама по себе отпала. Словно развязался последний узел, сковывавший его свободу. Гаэль ушёл из проекта Петли, оставив всё хозяйство на своего преемника, в чьей преданности ни секунды не сомневался. Он даже пожертвовал всё своё состояние на бесплатный детский реабилитационный лагерь в одной из лучших локаций Петли и начал делать карьеру в Конфедерации, в которой уже состояло 217 государств. Деньги ему были теперь не нужны, поскольку он планировал владеть миром и имел для этого главный козырь – в одну секунду мог отключить все порталы, соединяющие планету с Петлёй. Кто бы мог подумать, что эта «красная кнопка» находится у него в голове. Поднимаясь по карьерной лестнице всё выше и выше, Габриэль достиг наконец того намеченного пункта, когда пришло время воспользоваться своим козырем.

21 марта 2041 года все порталы закрылись. Силовые поля продолжали удерживать их на месте, но ни войти, ни выйти было уже нельзя. К тому времени Гаэль работал помощником самого президента Конфедерации. Его уже почти никто не ассоциировал с Петлёй. Планета пришла в хаос. Участившиеся и без того массовые протесты стали походить на безумие. Словно наркоманы, которых лишили дозы, люди заполонили улицы всех больших городов. Их распалённые умы требовали от властей немедленных действий. Но что могли сделать власти? Они были такими же заложниками неизученных до конца технологий. Гаэль всё чаще появлялся на публике, от имени президента разговаривал с протестующими. Он ждал, когда именно на него, как на спасителя, устремятся взоры всего человечества. Годами сдерживая своё желание быть в центре внимания, он наконец мог упиваться публичностью. Старому президенту объявили импичмент и назначили новые выборы, на которые Гаэль баллотировался в качестве безальтернативного кандидата. Он обещал вернуть Петлю в исключительную собственность Конфедерации и расширить её благотворительные функции. Здесь он, конечно же, рисковал и вполне осознавал риски. Пару раз он даже сознательно подставился под пули, хотя служба безопасности предупреждала его о серии готовящихся покушений. Его гениальный ум ясно ухватывал каждую деталь происходящего вокруг, словно замедляя в нужный момент время. Гаэль даже мог рассчитать траекторию летевшей в него пули и успеть подставить под неё плечо вместо головы. Он читал мысли стрелявшего, чувствовал запах его подмышек за триста метров. Под этим соусом собственной безопасности он инициировал создание целой армии из синтов, которой надлежало его охранять. Он даже начал строить новую столицу в Альпах, где в безопасности, по его словам, должны были заседать все рабочие группы по выводу Конфедерации из кризиса. Люди верили каждому его слову, потому что знали, что ради них, простых людей, Гаэль когда–то пожертвовал всем своим состоянием и ради них же передал гражданским все технологии Петли. Это было его триумфом. Промежуточным, конечно, но всё же триумфом. Его планы простирались столь далеко, что ни одно живое сознание на земле не смогло бы их правильно понять и осмыслить. «Красная кнопка» в его голове не спешила всё возвращать на место. Нужно было успокоить бунты, нужно было сплотить в нерушимый монолит всех людей вокруг самого себя, нужно было достроить новую цитадель его предстоящего могущества. И он ждал, испытывая лишь ему одному понятное наслаждение. И бесконечно обещал и обещал прильнувшим к экранам телевизоров миллиардам скорый прекрасный рай.

– Дорогие мои, – говорил он, – я знаю, сколь глубоки ваши страхи и переживания за тех, кто остался по ту сторону реальности. Сегодня уже готовы списки всех, кто застрял в Петле. Мы просим Всевышнего, чтобы Он сохранил их до того дня, когда порталы откроются. Но не только молитвами заняты наши лучшие умы, те, кто без сна и отдыха восстанавливают механизмы порталов. Я скажу Вам… Один миллион триста пятьдесят тысяч шестьсот восемьдесят шесть человек заперты сейчас в Петле. Имя каждого мы знаем. И каждый из них будет возвращён в семью. Максимум, что нам сейчас нужно, это ваше терпение и месяц времени. Я сам лично контролирую эту работу и потому являюсь гарантом её успеха. Я лично несу все издержки и ответственность за то, чтобы всё у нас с вами получилось. Ваша задача сейчас – постараться сохранить себя и друг друга, чтобы ваши сёстры, братья, дочери, сыновья и друзья, вернувшись домой, застали вас в ясном уме и добром здравии. Вот о чём я более всего прошу вас – защищайте друг друга, делайте жизнь вокруг себя лучше. Перестаньте бессмысленные бунты – они никак не помогут в решении проблем. Хватит разрушений – пора начинать строить! Хватит слёз и отчаяния – пора извлечь правильные уроки из нашей общей ошибки и начать движение к свету!

В этот момент к Гаэлю подлетела бабочка с мерцающими на солнце тёмно–синими крыльями. Это умилило взволнованную толпу и придало словам его почти символический смысл. Гаэль чуть заметно улыбнулся, посмотрел куда–то в гущу людей и показал в этом направлении пальцем. Вряд ли кто понял этот его жест. И вряд ли кто догадывался о том, как слова «свет» и «Всевышний» коробили тёмные покровы его души.

5. Ника в зеркалах

Выйдя из душа, Ника высушила волосы феном – длинные, русые, с редкими мягкими локонами – и прошла в комнату, чтобы одеться. Но, проходя мимо зеркала, служившего в нужный момент плюсовым порталом, она остановилась. Было раннее утро, луна заходила на западе и глядела в чуть приоткрытое окно. Здесь, в Петле, луна была раз в двадцать больше в диаметре, так что можно было при желании рассмотреть все её кратеры. Её бледно–жёлтый свет врывался в комнату сказочной позолотой и делал все предметы особенно наполненными жизнью. И сама себе в отражении Ника показалась существом волшебным, с рассыпанными по плечам волосами, с тонкой талией и эльфийской грацией в лёгкой поступи стройных ног. Эта сказка, на секунду овладевшая ей, напомнила одну ночь в деревне у бабушки. Это было в далёкой России, в январе, в святки. На улице пятый день стояли трескучие морозы, заняться особо было нечем (у бабушки сломался телевизор, а в такую непогоду даже сотовая связь перестала работать). Вот бабушка и предложила Нике погадать на суженого. Девочке тогда исполнилось только шесть, но суженый её очень заинтересовал. Русский язык она знала не очень хорошо, поэтому само слово ассоциировалось у Ники и с человеком, которого зачем–то сузили, и с тем, кто прямо с ужина должен выйти к ним из зеркала. К этому примешивалась ещё и «стужа», о которой все вокруг постоянно твердили. Когда бабушка объяснила, что суженый это жених, то Ника твёрдо решила, что вот как только тот покажется в зеркале, так сразу же она его пошлёт к «чёрту на кулички». Больно вот он ей нужен, суженный со всех сторон да ещё и обжора.

Как только стемнело, они с бабушкой пошли в баню. До этого баню хорошо протопили, повсюду стоял горячий духмяный запах; стены снаружи пугающе трещали, придавая атмосфере с зеркалом и свечами дополнительную тревожность. Ника разделась и села перед небольшим круглым зеркалом. Под ложечкой засосало. Она испуганно посмотрела на бабушку. Но та стояла рядом спокойная, слегка улыбаясь и поглаживая Нику по плечу. «Суженый, ряженый, приди ко мне ужинать». Ника повторила это несколько раз, изо всех сил напрягая своё внимание. Свеча вздрогнула, словно кто–то невидимый дунул на неё, и погасла…

Воспоминания, вероломно ворвавшиеся из прошлого, обдали тело будто бы холодком той зимы. Бабушка умерла на следующий год после странного гадания в бане, и с тех пор Ника о ней ни разу не вспоминала. Даже забыла как называлась та российская деревня. Что–то от слова «дуло»… То ли Дулово, то ли Дулино… А может не от «дула», а от «дули»? Вместо свечи теперь горела луна, а зеркало и впрямь было самым что ни на есть порталом. И ведь оттуда действительно мог выйти сейчас кто–то…

– Суженый, ряженый, приди ко мне ужинать, – чуть слышно прошептала Ника, словно боясь, что её кто–то услышит и сочтёт сумасшедшей. Странно, что так легко ей удалось вспомнить это заклинание и произнести почти без заминки.

Постояла ещё минуту, с гордой осанкой, распустив волосы по нежным изгибам груди, завлекая из зазеркалья свою судьбу. Расфокусировала глаза, так что зеркало превратилось в туманное пятно; представила бескрайнюю снежную равнину, и по тропе навстречу ей шёл мужчина в пушистой меховой шапке. На усах и бороде его намёрзли сосульки, метель то заволакивала его фигуру, то снова приоткрывала. Колкие снежинки уже щипали Нике кожу, мужчина всё ближе и ближе. Он не смотрит на Нику, не поднимает глаз, точно намеревается пройти сквозь неё…

«Дуляево», – вспомнила Ника название бабушкиной деревни.

Она усмехнулась и этой своей фантазии, и названию деревни. Втиснула большой палец правой руки между средним и указательным и показала зеркалу дулю…

* **

Тем временем Калеб, выйдя из своей камеры на поднявшийся вокруг шум, обнаружил, что все бегут из здания во двор. Громкоговоритель зловеще молчал, хотя картина походила на бунт. Пытаясь прокрутить в голове все возможные варианты происходящего, Калеб не смог придумать ничего вразумительного, и потому оставалось сделать лишь одно – вместе со всеми двигаться прочь из здания.

– Давай, парень, давай, – хлопнул его по плечу пробегавший мимо Буру. Это был здоровенный детина, попавший сюда прямо с конопляных плантаций. Дикой даггой называли на его земле коноплю, а имя его переводилось как Бык.

Калеб последовал за ним.

Всё на той же спортивной площадке, где вчера Лимбо превратился в огромного слизня, собралась толпа. Но даже на поверхностный взгляд было видно, что людей меньше, чем сорок два.

– Все здесь? – хриплым зычным голосом спросил Джеро. Он был здесь кем–то вроде главного среди зэков. А прозвище придумал ему Буру, сказав, что в переводе это «жестокий». Джеро понравилось.

– Кажись все.

– Короче, – продолжил Джеро, – у нас с вами, похоже, случилась жопа.

В толпе раздался гул. Мужчина знаком руки попросил тишины.

– Я в камере живу не один, как вы знаете. Сегодня кореш мой должен был откинуться… это… полчаса назад. Так, Филипп?

– Так, – подтвердил щуплого вида мужичок, представлявший из себя ходячую галерею татуировок.

– Но что–то пошло не так. Мы хотели выяснить у «синих», но тех и след простыл. Нет никого. А потом… Расскажешь, Буру?

– Да, – подхватил тот. – Знаете, я всех раньше выхожу во двор, ещё до завтрака, пока все блины на штанге свободны. Так вот… Иду я, значит, по коридору мимо будки охранников и слышу там возню. Как будто дрались там или мышь ловили… Ха… Да откуда здесь мыши… Я, значит, так осторожно подкрадываюсь, чтобы в окошко к ним заглянуть. И смотрю. Там их двое было, и такое чувство, что они бегали от третьего. Но третий был словно бы невидимый. Вот они смотрят с перекошенными лицами в пустоту и мечутся по комнате, пытаясь подобраться поближе к двери. А тот, третий, невидимый типа, словно им не даёт этого сделать. Одному из «синих» показалось, – это я так думаю – что проход на секунду освободился, и он туда ломанулся. И вот… Исчез. Ну то есть пропал вообще, как если бы его и не было в будке до этого. Второй съёжился весь и замер от страха. Вот я не думал, что синты могут бояться. Но натурально, прям передёрнуло его от страха. Да я сам–то чуть было не обосрался. Короче, секунд через пять исчез и этот второй. Точно так же, как будто и не было никогда. Я так думаю, что и третий, если он был с ними, тоже туда же. Ну я не знаю куда. Джеро вам скажет.

– В общем, – снова заговорил Джеро, – разные люди здесь побывали, многие из них знали, что да как устроено с этой Петлёй. Вывод здесь только один: там, по другую сторону, что–то случилось. Портал на выход не работает. Возможно, на вход тоже. Защитный контур, который не давал «блуждающим» проникнуть на территорию, тоже приказал долго жить. Это я точно вам говорю. Эти блуждающие порталы и проглотили «синих». Следовательно, они могут быть где–то рядом. Посмотрите, сколько нас здесь осталось. Сколько, Филипп?

– Тридцать шесть.

– Тридцать шесть. Это, значит, шестерых уже нет. И это только за утро. Я не знаю, что грозит нам, окажись мы сожранными порталом, но точно знаю, что там, за этими стенами, нас ждёт хоть какая–то да свобода. Мне ещё больше тысячи циклов протирать нары. И уже тысячу я здесь. И лично я этот шанс не упущу. Возможно, на той стороне уже вовсю чинят поломку, поэтому времени у нас мало на то, чтобы выйти отсюда. И это не наша вина. Мы спасаем свои жизни. Правда на нашей стороне.

После такого спича все, словно единый организм, ринулись к складу с тяжёлой техникой. Буру самым большим блином с одного удара сорвал с ангара замок. Внутри оказался знакомый уже подъёмник с двумя острыми стальными рогами и экскаватор. Посередине склада в полу была ещё одна дверь. Она–то, видимо, и скрипела, когда прятали «тело» Лимбо. Но на эту дверь времени уже не было, все спешили, да к тому же и никакого видимого замка дверь не имела.

Под одобрительное улюлюканье дело пошло быстро. По всему периметру тюремной территории возвышался семиметровый забор, сверху ещё сдобренный мотками колючей проволоки. Сама тюрьма была всего в два этажа, так что рассмотреть толком что там, за забором, никто не мог. С крыши можно было увидеть только далёкие горы, покрытые густым лесом. Пробивать решили западную стену. Может, луна, повисшая над западным горизонтом, бессознательно сыграла роль путеводной звезды. Работа заняла минут сорок. Стена оказалась толщиной метра полтора. Напихав в мешки воды и пищи из столовой, люди стали выползать, один за другим, на свободу. Буру пришлось труднее всего, не позволяла комплекция. Но всё же и он вылез, виновато улыбнулся, повернувшись в сторону оставшихся за забором и… исчез…

Все, не сговариваясь, перекрестились и вопросительно переглянулись друг с другом. Была очередь Филиппа на выход. Но он медлил, даже боясь прикоснуться к стене.

– А что если к вечеру починят поломку? – оглянувшись на Калеба, спросил он с детской наивностью и с таким же, неожиданным для татуированного рецидивиста растерянным взглядом. Если бы поломку починили, то он оказался бы на настоящей свободе. Замешательство его всем было понятно.

– Это маловероятно, – сказал ему Калеб.

– Да, – пытаясь убедить себя, повторил он и сделал шаг в проём.

И тоже исчез…

Их осталось шестеро. Калеб был следующим. Уже всем было очевидно, что блуждающий портал решил поиграться с их нервами, примостившись у проёма в стене. Словно он был разумен и к тому же шутник. Но Калебу было, в принципе, всё равно где теперь оказаться. Если не в Лейктауне, не на тринадцатом этаже в комнате с Ли, то какая разница. В любом случае, бегай не бегай, а обнуление через тринадцать часов произойдёт в районе того портала, который был последним при переходе. Здесь все знали даже о таких мелочах. Перспектива снова обнулиться в своей камере вряд ли кого устраивала. Но помнил ли сейчас об этом кто–то, кроме Калеба? Не факт. Калеб даже не взял с собой ни еды, ни воды, посчитав это глупостью. Решительно шагнув вперёд, он оказался за стеной. Оглянулся. К дыре прильнуло пять пар глаз.

Все выдохнули с облегчением и, расталкивая друг друга, засуетились. Как оказалось, вся территория тюрьмы стояла на холме, довольно высоком, потому с крыши и не было видно ничего, кроме далёких гор. Западная сторона холма покатым травянистым склоном упиралась в обочину асфальтированной дороги. Видно было небольшую её часть; остальное поворачивало и терялось за елями. Всем понравилось именно это направление, наверное, из–за того, что по ровной дороге идти было бы легче. Калеб не спешил с выбором. Он спокойно наблюдал за устремившимися вниз людьми, замечая, как повсюду в небе летают шары и вспыхивают непонятные розовые обручи, издавая при этом треск. Наконец он принял решение – оказаться подальше от своих бывших спутников. Не то чтобы он как–то недолюбливал их или опасался. Просто страстно захотелось одиночества, чтобы никто не чавкал, не охал и не ахал… Чтобы не исчезал у него на глазах и не задавал глупых вопросов, на которые не существовало ответов. Попрощавшись про себя и пожелав им удачи, он двинулся на северо–запад. Ну, как двинулся… Сделал один шаг – и очутился в незнакомой комнате. Напротив него стояла обнажённая девушка и показывала ему фигу…

6. Предчувствие Ли

Экклезиаст утверждал: что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Но вот согласно Закону Старджона, ничто не может быть всё время абсолютно таким же. И тогда поди разберись, кто из них прав.

Ли сидела на краю кровати и смотрела на спящего Калеба. Впервые за последние годы она была удовлетворена полностью. Как телесно, так и душевно. Однако, вглядываясь в лицо Калеба, она поймала себя на мысли, что видит его чужим. Оно показалось ей грубым. Этот греческий профиль с носом, продолжающим линию лба и с относительно тяжёлым волевым подбородком. Всё это могло бы восхитить древнего эллина, но ей виделось слишком скульптурным, не предназначенным для живого. Мраморный Давид на площади Синьории, наверно, ещё восхищал флорентийцев и в шестнадцатом веке. Но неужели вкусы не поменялись за пять веков? Впрочем, вся эта её пристрастность могла быть следствием того, что она сама была большей частью уже не настоящей. Ей хотелось неправильности, асимметрии, наконец, какой–нибудь бородавки на самом заметном месте. Сейчас она вполне понимала тех синтогонителей, которые добились того, чтобы их «человечность» убавили до уровня 60. Люди не хотели отдавать им свои неровности, свои родинки в потаённых местах, свои слабые звенья, укрытые показной силой. Она переставала быть человеком. Она это чувствовала. Каждый день она замечала какие–то маленькие молекулярные сдвиги в своём организме; её живой прежде ум превращался в машинный код, выстраивающий бесконечные строки из букв и цифр. «Hello world» – это было заманчивое начало. Но теперь игра кончилась. Цифры стали вторгаться в неположенную для них область, в область её чувств. Неужели и Калеб был просто частью этого кода? 1111000111001101… Строчка в шестнадцать бит.

Она испугалась, что этот ставший вдруг чужим мужчина проснётся и увидит её холодный оценивающий взгляд. Отвела глаза, тихонечко встала с кровати и подошла к окну, за которым кипела обычная ночная жизнь. Хоть городок был и маленький, но в этой своей части он не засыпал ни на минуту. Сновали туда–сюда машины; люди, подсвеченные фонарями, бродили по тротуарам. Всё выглядело красивым, бессмысленным и бесцельным. Ли достала из пачки сигарету и хотела было закурить, но пламя зажигалки застыло в сантиметре от цели. Ей не хотелось курить. Она сунула сигарету обратно, потом помедлила секунду и уверенно смяла всю пачку. Внезапно заболела голова и зазвенело в ушах. Ли всё также крадучись проследовала в ванную, открыла кран с холодной водой и подставила под него лицо. Боль не утихла, а звон и вовсе оказался самым настоящим. Словно зазвонил телефон у неё в голове. Всё чётче осознавая реальность происходящего, Ли вцепилась пальцами в умывальник и с ужасом стала вглядываться в собственное отражение в зеркале. Да она же и сама себе стала чужой! Будто бы собранное из разных, несостыкующихся друг с другом деталей, лицо её являло собой воплощение чистой эклектики. На голубую строму накладывается липофусцин. При электрическом освещении зелёный цвет глаз делался изумрудным. Глаза, хоть слегка и раскосые, были довольно большими, на их фоне терялся маленький нос, а милая ямка на подбородке – словно след от утягивающей нити, которая где–то там, внутри, обратным концом была привязана к переносице. «Нет уж, – подумала Ли, – иметь греческий профиль было бы куда лучше». В голове не переставало звенеть. Вернее, уже не звенеть, а звонить. Именно так. Не хватало только «Лунной сонаты».

– Слушаю, – неожиданно для самой себя вслух прошептала Ли.

Звон прекратился. Ли ещё больше насторожилась.

– Ли, – послышалось в её голове так явственно, словно это говорили с другой стороны зеркала. – Не бойся. Не подумай, что ты сошла с ума. Пришло время всё тебе объяснить.

– Кто ты? – разговаривая с собственным отражением, всё так же тихо спросила девушка.

– Я тот, кто спас тебя на Луне. Моё имя Сиит.

– Если я действительно не сошла с ума и ты существуешь, то ты должен знать, что я не считаю себя спасённой. Это больше похоже на наказание.

– Я понимаю твои чувства, – спокойно продолжал голос. – Часто трудные миссии выглядят именно так.

– Миссии?!

– Именно так, – повторил голос.

– Ясно. Посттравматический синдром, мания величия. Потом дистимия, агорафобия и шизофрения. Не думаю, что ты меня убедил в обратном.

– Через минуту твоя глубинная память проснётся. Ты успокоишься. Всё встанет на свои места. Я говорю с тобой, чтобы предупредить: всё то, что ты вспомнишь, есть истинная реальность. Боль пройдёт, останется только свет.

– Свет… – зачем–то повторила Ли. И от этого слова ей действительно сделалось так легко, как не было никогда в жизни. Она стала будто руслом реки, по которому потекли сияющие воды восторга. Со скоростью света её жизнь стала прокручиваться назад, но при этом Ли успевала прочувствовать каждое из её мгновений. Всплыло лицо мамы, которого она и не помнила никогда раньше. Так живо, так трогательно. Мама улыбалась, а потом целовала её в лицо. И Ли превращалась в газанию, в огромный тёмно–рыжий цветок, и радовалась, как и он, солнцу. Солнце становилось всё больше и больше, пока Ли не начала различать даже его протуберанцы. Они не жгли её. Напротив, они ласкали и щекотали. И из газании она уже вылетала колибри. Жёлто–сине–зелёная, с тёмным брюшком и розовым хвостом. С её клюва капал сладкий нектар, который подхватывали золотистые пчёлы. А она устремлялась дальше, в холодный космос, который тоже не казался теперь холодным. Он был населён мириадами тёплых живых существ. Все они приветствовали её, вспыхивали всеми цветами радуги, рассыпали у неё на пути звёздные конфетти. Раздались звуки божественного оркестра, шум водопадов, омывающих живою водой каждый закоулок вселенной. Потом всё вокруг закружилось спиралью, образовав в центре манящую белую точку. Эта точка стала её целью. Колибри уже сама превратилась в поток света и должна была слиться воедино с этою белизной, отдать ей все остатки нектара. От скорости перехватило дух, и её сознание не справилось и отключилось…

Очнувшись на мягком коврике, постеленном на кафельном полу ванной, Ли ничему не удивилась. Она вспомнила всё. ВСЁ! И это не сумасшествие. Даже не пришлось искать никаких аргументов, чтобы убеждать себя в этом. Просто ничего более очевидного, чем само осознание, не существовало в природе человеческого ума. Пустоты больше не было. Была безукоризненная наполненность. И внутри и снаружи. Всё имело свой смысл, всё имело свою цену и своё настоящее место. Лёгким уверенным шагом она прошла в комнату, где в постели оставался лежать Калеб. Он спал всё тем же безмятежным сном, ничего не подозревая о случившихся переменах. Нежные чувства к нему снова вернулись к Ли. Только они стали глубже, насыщеннее, не так, как это бывает между женщиной и мужчиной при обычных обстоятельствах. Наверное, те же эллины назвали бы это агапе. Да, эллины понимали куда больше нашего.

Ли склонилась над Калебом, нежно поцеловала его в лоб и провела ладонью по небритой щеке. Он улыбнулся во сне. Ли улыбнулась ему в ответ.

– Прости, Калеб, – прошептала она и снова поцеловала его, уже в губы.

Затем она встала с кровати, переоделась в свою обычную выходную одежду, взяла сумочку и вышла из номера. Спустившись из отеля на улицу, она пробежала несколько переулков и открыла дверь маленького интернет–кафе со странным для такого заведения названием «Мериме». Там выбрала себе свободный столик, заказала лёгкий салат и включила компьютер. Выйдя на сайт полицейского участка Лейктауна, она сделала официальное заявление о том, что некто Калеб Эдвардс совершил преступление, вступив в близкий контакт с синтом по имени Юйлань Ли. Потом она скачала видео со своего телефона, записанное этой ночью в номере на тринадцатом этаже, и приложила его в качестве доказательства к заявлению. Спокойно доев салат и вытерев салфеткой губы, Ли нажала кнопку «отправить», оставила телефон на столике, вынув из него симку, и через минуту покинула кафе, двинувшись в направлении Полярной звезды.

7. Первая встреча

Калеб побледнел от неожиданного поворота событий. Потом покраснел от смущения. И снова побледнел, не находя своему появлению здесь никаких вразумительных объяснений, если бы таковых, как ему думалось, потребовала девушка.

Ника тоже зарделась румянцем и спрятала за спиной фигу. Потом резко отвернулась, глядя на незнакомца через плечо. Заметив, что взгляд мужчины опускается всё ниже и ниже, она наконец опомнилась, схватила с тумбочки одежду и скрылась за дверью в ванной.

Вся эта бессловесная игра любопытства и смущения заняла считанные секунды. Но Калебу его новое положение понравилось куда больше того, которое осталось там, за порталом. Он сделал шаг вперёд и оглянулся. Увидел в зеркале своё отражение и подумал, что будет, если Филипп или Буру войдут в эту комнату вслед за ним? С Буру он, пожалуй, не справится, если того станут обуревать страсти, а вот Филиппа он наверняка усмирит без проблем. Впрочем, Буру ведь исчез в другом портале. Да и Филипп тоже. А оставшиеся ушли вниз по дороге. Вряд ли минусовой портал отправился им вдогонку. Что ей сказать? Да и надо ли вообще что–то говорить? Вон дверь. Просто выйти из номера, судя по обстановке, гостиничного. Зачем ему вообще объясняться перед этой незнакомкой? Перед глазами проплыла картина Крамского – женщина горделиво и осуждающе смотрела из брички на Калеба. Что–то не давало сдвинуться ему с места. Внизу живота заныло, будто вот–вот должно случиться что–то неизбежное и в то же время заманчивое. Так бывало у него лет в десять или одиннадцать. Да и картина та называлась вовсе не так. «Неизвестная» – вот настоящее её название. А «незнакомкой» она стала по вине Блока, которого одолевали призрачные фантазии, навеянные тёмными инспирациями луны. Просто взять и выйти. Но что вообще за мысли такие странные? Откуда взялся Крамской? Он видел его знаменитую работу, может, лишь раз в жизни. Но так ясно она всплыла в памяти. И чувства странным образом обострились. Влияние перехода через портал? Да, да… Наверняка это оно.

Наверное, долго ещё простоял бы в таком состоянии Калеб, если бы дверь в номер внезапно не отворилась и на пороге не появилась Рут.

– Оу, – не ожидая увидеть в комнате подруги парня, воскликнула Рут.

Она оценила его быстро, можно сказать, молниеносно, как случается это у женщин с чрезмерно развитой интуицией. Улыбка, едва промелькнувшая на её губах, обнадёживала – Калеб ей понравился.

– Здрасьте, – чуть кивнув, сказала она.

– Здрасьте, – не придумав ничего другого, ответил Калеб.

– Здрасьте, – подытожила Ника, в это время вышедшая из ванной. Она была уже в топе и шортах.

– Я так понимаю, – быстро заговорила Рут, обращаясь к Калебу, – вы вывалились из портала?

Вот ведь. Он так упорно искал слова объяснений, а и надо–то было всего лишь сказать: «простите, что так бесцеремонно вываливаюсь к вам из портала; если позволите мне пройти, я более вас не задержу».

– Да, – подтвердил он. – И на всякий случай, меня зовут Калеб.

– А я Рут, – девушка сделала несколько шагов навстречу и протянула мужчине руку.

Калеб несильно пожал мягкую, узкую ладонь девушки. Она оказалось сухой и прохладной, несмотря на начинавшуюся летнюю духоту. Ли была последней женщиной, до которой он дотрагивался, потому это прикосновение Калеб как–то особо для себя выделил.

– А это Ника, – склонив голову набок и указывая в сторону подруги ладонью, закончила маленькое представление Рут. – Очень приятно, Калеб. Я вижу, Ника ещё не в курсе того, что тут теперь творится.

Ника пожала плечами, вопросительно глядя то на Калеба, то на Рут.

– Если вы готовы, то нам нужно идти. Там, у главного портала на выходе, столпился народ. Там такиие интересные вещи рассказывают. Короче… Всё поломалось к чёртовой матери. Мы теперь заложники в этом отеле. Йес! – Рут радостно вздёрнула руки вверх.

Потом ещё раз внимательно осмотрела Калеба и добавила:

– А вы что, тюремщик? Я видела по телику, они все в такой одежде.

Калебу стало неловко, хотя отчего бы это. Не хватало ещё отчитываться сейчас перед какой–то девчонкой. Но всё же он решил соврать, сам не зная зачем:

– Я… Электрик.

«Едрить–колотить. Чего ляпнул? Какой электрик». Электричество, благодаря всё тем же порталам, в Петле передавалось без проводов, через минипорталы. Электрики, какими он помнил их раньше, давно канули в лету.

– Ага, – иронично проронила Рут. – И вы наверняка пришли починить розетку…

Ей и самой стало неудобно от своего вопроса, поэтому она поспешила замять бессмысленный диалог:

– Пошли давай скорей, – схватив Нику за локоть, поторопила она. На секунду задержалась в дверном проёме, оглянулась на нового знакомца. – Вы с нами, Калеб?

– Да пошли уже, – одёрнула её Ника. И они убежали, оставив Калеба в одиночестве.

Побродив по коридору в поисках лифта, Калеб наконец вышел из здания отеля. Это было довольно высокое строение, этажей этак в шестнадцать, загнутое по бокам под небольшим углом. Посередине образовавшегося таким образом пространства расположились аккуратной линией персиковые пальмы, а дальше к центру – бассейн, буквально облепленный со всех сторон пустыми шезлонгами; между пальмами и бассейном – автоматы с мороженым и газировкой. Боже! Как бы сейчас не помешало разбежаться и плюхнуться в эту прохладу! Да никто бы даже не обратил внимания на сумасшедшего в тюремной робе, потому что все вокруг возбуждённо суетились и не обращали друг на друга внимания. Только одна женщина двигалась навстречу всеобщему течению, таща за руку плачущего ребёнка, видимо, не желавшего уходить от воды; остальные, кто шагом, кто трусцой, шли вдоль бассейна, скрываясь за правым крылом здания, где, судя по всему, и находился главный портал, о котором говорила Рут. В целом Калеб уже знал всё необходимое о случившемся. Его больше интересовала локация, в которой он оказался. Персиковые пальмы он раньше встречал во время военной практики. Это было в Колумбии. Говорили, что такие пальмы можно найти, помимо Южной Америки, только в Индии или на Филиппинах. Для Индии климат был слишком мягким… Впрочем, это же не совсем настоящий мир. Что толку гадать. Но всё же для себя Калеб решил, что отель этот находится на южноамериканском континенте. Судя по отсутствию розовых обручей в небе и исчезающих на глазах людей, блуждающие порталы здесь либо совсем не водились – тогда надо выяснить почему! – либо, что вероятнее, комплекс построили в более зачищенном для гостей месте, нежели тюрьму. Во втором случае следовало проявить осторожность, потому что какой–нибудь из порталов рано или поздно всё равно навестит и эту область.

Калеб не спеша проследовал до места, где собралась толпа. Человек сто там точно можно было бы насчитать. Его глаза изучали каждого из них, пытаясь выцепить, нет ли среди испуганных и любопытных человека в такой же одежде, как у него. Вроде нет, если тот не успел переодеться. Где–то в душе́ это место Калеб считал уже своим, и ни с кем из бывших приятелей делить его не хотелось. Но, пробираясь между суетящимися, мокрыми от пота телами, он наткнулся на своих новых знакомых. Рут его тоже заметила и тайком от Ники помахала ему ладошкой. Калеб кивнул ей в ответ и изобразил нечто вроде улыбки. Рут стала что–то оживлённо шептать Нике на ухо. Та чуть обернулась в сторону Калеба, сверкнула на него глазами и, прикрыв губы пальцами, таким же шепотом ответила Рут. Её подружка брызнула задорным смехом, на который обернулся толстый мужчина лет пятидесяти и осуждающе посмотрел на не к месту весёлых дам. Между тем всё внимание толпы было приковано к голосу женщины, которая вещала о случившемся где–то на одном из туристических маршрутов, бывших в ведомстве этого оператора. Женщиной оказалась уже известная нам мисс Готи, планы которой на сегодняшнее путешествие с группой в Луксор были бесцеремонно сорваны каким–то «недоумком на той стороне».

– Мы связались с другими операторами, – говорила мисс Готи. – Положение таково: порталы на вход сюда с земли и на выход отсюда на землю не работают. Надеюсь, поломку устранят в ближайшее время…

«Не дай Бог, – подумал Калеб. – Объявят охоту на беглецов. Придётся прятаться по хрен знает каким задворкам Петли. А потом ещё дополнительно впаяют циклов шестьсот».

– Но… – в своей обычной манере мисс Готи подняла указательный палец вверх. – Порталы внутри Петли в рабочем состоянии. Кроме, может быть, одного… Возможно, и не одного. Наверняка в данный момент неизвестно.

– Пусть возмещают за неудобства, – выкрикнул уже знакомый толстяк. – И хватит занимать наше время. Давай по существу. Это нам чем–то грозит? Или всё продолжится по прежней программе, за которую мы заплатили немалые деньги?

– Боюсь, – продолжила мисс Готи, переключив громкость своего голоса на второй уровень, – что программы временно будут остановлены. И не сомневаюсь, что «Фьюче Энерджи» или кто там ещё из кураторов возместят вам всё в надлежащем размере. Я в таком же положении, как и вы. Вот, людям сегодня было пора возвращаться на землю, а теперь они застряли здесь на неопределённое время.

– Да мы и не против, – вырвалось из толпы. – Не возьмут же с нас денег за лишние дни?

Раздался дружный смех нескольких человек.

– Так это… – сбилась с мысли мисс Готи. – А… Я о том портале, на который упал прогулочный самолёт. Тихо, тихо… Да, самолёт. Причём адрес приписки этого самолёта совершенно в другой локации. К сожалению, погибли люди. Ну… Завтра они обнулятся, конечно, в районе своего нового плюса. Но… Если это произойдёт на высоте в пару сотен метров… Я к тому, что упавшим самолётом разрушило силовое поле, которое удерживало сотни две минусовых порталов. Все эти порталы разлетелись какой куда. Чёрт их теперь разберёт. Все они стали блуждающими. Но это всё случилось в районе Фудзиямы. Теперь там застряла одна немецкая группа. Вот кому можно посочувствовать. Если доберутся до вершины, то там есть синтоистский храм, почтовое отделение и эта… метеостанция. На почте, само собой, ни души, как и на станции. Но в храме ещё есть люди. Надеюсь, они помогут немцам хотя бы молитвой. То есть, что хочу я сказать… Будьте бдительны. Блуждающие порталы теперь легко могут проникать на территорию отеля, поскольку и сдерживающие их поля тоже накрылись. Местность эту довольно хорошо зачищают патрули, но сейчас у них работы будет непочатый край, да и не думаю, что на все порталы хватит ловушек. Не дай Бог, конечно.

«Вот же встряли немцы, – подумал Калеб. – У нас в тюрьме хотя бы еды было навалом. За тринадцать часов с голода, конечно, не умрёшь, но приятного всё равно мало, если на протяжении сотни циклов глотать одни слюни. А портальчик–то с Фудзи, судя по всему, и привёл меня сюда. И что удивляться скорости, с которой он оказался за тысячу километров от Японии? Он же продукт четырёхмерного мира. Ему наша геометрия как слону дробина».

Картина масштабов случившегося почти полностью прояснилась. Неизвестными оставались две вещи: сколь долго это продлится и куда вообще двигаться дальше. В идеале Калебу хотелось бы вернуться, конечно, в Лейктаун, хотя бы и виртуальный, если Петля его воспроизвела. Но это вряд ли. Что делать туристам в Лейктауне? Никто бы и не посмотрел в эту сторону на карте туристических маршрутов. А если не в Лейктаун, то куда? И зачем? Под словом Лейктаун Калеб, конечно же, подразумевал имя Ли. Если её арестовали, то наверняка перепрошили, как это всегда делалось с нарушившими закон синтами. В тюрьмы их не сажали. А если так, то она уже и не вспомнит никакого Калеба. «Здравствуйте, – скажет, – чем я могу вам помочь…» Сердце ёкнуло от такой мысли.

Люди стали расходиться, шумя и чертыхаясь на услышанное от мисс Готи. Калеб продолжал стоять в задумчивости на месте. Когда толпа изрядно поредела, он заметил, что на месте остались стоять и Рут с Никой. Они внимательно рассматривали его.

– Вы странный, – протяжно проговорила Рут. – Вы с нами или так, сами по себе?

Калеб сделал какой–то уклончивый знак всем своим телом, из которого девушкам стало понятно, что он ещё не определился. Они молча двинулись в сторону отеля, изредка оглядываясь на него и тыча пальцами друг другу в бока. Ника старалась идти нарочито грациозно. В светло–зелёном топе, едва прикрывавшем её грудь, и коротких, такого–же цвета, обтягивающих шортах. Она то и дело забирала распущенные волосы в ладонь и роняла их на слегка тронутую загаром спину. Калеб не мог ею не залюбоваться. Ничего прекраснее, если не считать Ли, он ещё никогда не видел. Он вспомнил рассказы Буру. Тот по молодости ещё был вполне законопослушным гражданином, из довольно обеспеченной семьи. Это потом, вдрызг разругавшись с отцом, он сбежал из–под его опеки и оказался на плантации. А до этого ему даже посчастливилось побывать в Петле в роли туриста. Такие родительские подарки стали обычны, когда детям исполнялось восемнадцать. Так вот он рассказывал, какие странные картины приходилось видеть ему в здании главного входного портала. Дело в том, что в какой одежде человек заходил в плюс, в такой же он каждые тринадцать часов и обнулялся каждое утро. В номерах отеля обычно эти обнуления заставали «проснувшегося» в постели. Поэтому туристы старались выбирать себе оптимальные утренние наряды. Кто–то был в купальнике, кто–то (исключительно мужчины) в трусах, а кто–то – для них был выделен отдельный проход – просто голышом. Как правило, эти коридоры предпочитали молодые пары, пожелавшие провести медовый месяц в Петле. Наверное, им не хотелось тратить лишнее время по утрам на раздевание… К чему же он об этом вдруг вспомнил? Мысль просто не успевала озвучить его бессознательные мотивы. Если он не станет сегодня жертвой блуждающего портала, то вполне себе, и даже наверняка, завтрашним утром при обнулении окажется в одной постели с Никой…

8. Сона́м

Сонам стоял у самого входа в Дрепунг и завороженно смотрел на Кайлас, северная сторона которого отсюда была видна. Могло показаться, что он ждал кого–то с той стороны либо мысленно взывал, чтобы этот кто–то услышал его внутренний голос. В конце концов, молитвенно сложив руки, он слегка поклонился и неспешным шагом направился в здание монастыря, минуя узкие переулки и чувствуя, как свежий вечерний ветер кусает его за щиколотки. Для Сонама всё вокруг было усеяно знаками. И в этом он тоже увидел просьбу поторопиться к одинокой вечерней молитве. Изредка навстречу ему попадались монахи, приветствующие поклоном. Он был для них большим авторитетом, а в университете, вновь возродившемся в полную силу десять лет назад, послушники–студенты просто боготворили Сонама. Впрочем, десятилетнее благоденствие, дарованное Китаем Лхасе, судя по всему, подходило к концу, потому как Конфедерация имела на Дрепунг какие–то свои, непонятные для непосвящённых планы. Но Сонам был в курсе всего, и тревога не покидала его сердце. Помимо монахов, на улицах он всё чаще замечал людей, маскирующихся под любопытных туристов. За долгие годы, проведённые в монастырских стенах, можно было легко научиться отличать эти подделки. Вот и сейчас по пути к храму он наткнулся на такую. Неприятные у них лица, безжизненные, как инородные тела в атмосфере, призванной источать любовь.

Длинная узкая комната, устланная ковром и по сторонам заставленная буддийскими атрибутами, заканчивалась статуей сидящего Будды. Повсюду горели свечи и лампады, запах благовоний умиротворял и обнажал душу. Сонам сел напротив Будды и стал медитировать. Медитация была его сегодняшним подношением и предназначалась Майтрейе. Так, бессловесно, он просидел около получаса, наполняя комнату светом своей любви. Потом открыл глаза, произнёс «Ом Будда Майтри Мем Соха» и насторожился, словно пытаясь уловить что–то едва слышное. В комнате, за его спиной, и правда было что услышать и даже увидеть. Осторожно ступая по мягкому ковру, медленным шагом к Сонаму приближалась большая тёмно–серая пума. Сонам встал, развернулся навстречу пуме и, поклонившись, посмотрел ей в глаза. Пума, казалось, тоже чуть склонила перед ним голову, благосклонно принимая его взгляд.

– Летар, ты можешь стать человеком, – уверенно произнёс монах.

В то же мгновение пума вжалась в пол и превратилась в вихрь из сияющих точек, которые, покружившись, обрели вид такого же, как Сонам, монаха в оранжевом одеянии. Это был довольно молодой человек с правильными чертами лица, среднего роста и с гладким лицом, на котором особенно выделялись глаза; они были словно две маленькие луны в ночь Сага Дава.

– Я пришёл на твой зов, – сказал он.

– Я благодарен тебе, Летар.

Сонам зна́ком предложил сесть.

– Твоё время настало, Летар. Пора браться за дело.

– Майтрейя уже пришёл?

– Не совсем так. Но я уже слышу его шаги.

Глаза Летара сделались ещё ярче.

– Я готов, – сказал он.

– Не спеши, Летар. Всё не совсем так, как ты думаешь. Без твоей помощи нам не обойтись. Но знай – тебя ждёт вовсе не то, что представлялось твоему уму все эти долгие годы.

– Как это понимать?

– Ты поймёшь это за секунду до Исполнения.

– Хорошо, – спокойно согласился Летар. – Кто препятствие?

– Гаэль. Едва ли у тебя были враги сильнее, чем он. Я прошу, оцени его по достоинству.

– Я услышал тебя, Сонам.

Летар был далёким потомком тех существ, которые восемьсот тысяч лет назад вынуждены были остаться на Земле, потому что их дом, на Луне, утратил с ними последнюю связь. В то время по нашей планете бродил в поисках смыслов «человек предшествующий» (Homo antecessor). Селениты построили десятки своих баз, исследуя Землю и отправляя на Луну необходимые ископаемые: то было золото, платина, ртуть и особенно серебро. В жизнь «человека предшествующего» они старались не вмешиваться, не особенно отличая его от других животных. Они ещё долго надеялись, что связь с Луной восстановится. Но надежды их таяли, и век спустя Верховный Круг Магов возвестил печальную весть: лунная цивилизация исчезла из физического слоя, разделившись в более тонком мире на два враждующих лагеря. Теперь им нужно было выживать в чуждой среде. Нужно было строить новую жизнь, стараясь не навредить жизни исконной, которая медленно выдвигала человека на передний план эволюции. Они обратились за помощью к друзьям с Ориона. Те, как могли, подсказали, что нужно делать и выразили надежду, что однажды, может даже через миллион лет, но селениты вернут себе свой собственный дом. Тем временем Верховный Круг Магов редел, а новые духовидцы не были столь сильны, как раньше. Пришлось строить усилители по всей планете в пригодных для такой цели местах. Через Пирамиды сигналы из тонкого мира Ориона могли доходить до воспринимающего разума селенитов, но всё равно они были недостаточно сильны, обрывочны и малопригодны. Помощь пришла с неожиданной стороны. Оказалось, что человек способен воспринимать эти инспирации куда лучше самих селенитов. Пришлось слегка нарушить закон, запрещающий вмешательство в ход чужой эволюции. Это вызвало неоднозначную реакцию среди «светлых» цивилизаций, но вот «тёмных» со всех концов вселенной это весьма заинтересовало. Приходилось бесконечно интриговать, придумывая обходные пути и отговорки – так сильно хотелось селенитам вернуть свой собственный дом. В конце концов все «светлые» отказались от активного участия в их судьбе. Селениты сами сделали свой выбор, встав между тьмой и светом. С веками всё только усложнялось. Мало того, что теперь приходилось прятать свои базы под горами и на дне океанов, чтобы свести до минимума контакт с человечеством, так ещё и самих селенитов по численности становилось всё меньше. Они физически не могли скрещиваться с людьми, хотя многие из них и ценили дружбу с человеком выше дружбы внутривидовой. Обладая способностью принимать любые живые формы (таковыми они были ещё и дома, на Луне), селениты легко могли вписаться в любой социальный ландшафт, а иногда даже свести с ума жителей какой–нибудь деревни, которые заставали их в момент перевоплощения. Уверяю вас, нашлось бы много душещипательных историй о любви и злодействе, в которых тем или иным образом был замешан оборотень–селенит. Всякое случалось и у них. Были свои предатели, свои герои и свои сумасшедшие. Вспомнить хотя бы Жеводанского зверя, которого, в конце концов, смог выследить и убить такой же селенит в облике человека (по крайней мере, так полагали достаточно осведомлённые люди).

Издревле под горой Кайлас располагалась одна из баз лунного человечества. Монастырь Дрепунг уже в пятнадцатом веке имел прочные связи с этой базой, для того и был, собственно говоря, построен на склонах священной горы Гьяпелри. Избранные из числа монахов общались с избранными с той стороны, решали важные вопросы, касающиеся их общей глобальной безопасности. Сонам и Летар являлись именно такими людьми. С некоторых пор было установлено незыблемое правило, что человеческий облик селенит может принять лишь по просьбе другого человека. По собственному усмотрению они могли быть животными, реальными или фантастическими, но человеком – только по желанию человека, либо в очень редких случаях, оговоренных отдельно. Тема оборотничества ушла постепенно в фольклор и буйным цветом расцвела на страницах фэнтезийных романов.

Сонам дружил с Летаром ещё с детства, так что их с виду деловая беседа вовсе не означала, что их связывали исключительно деловые отношения. В другое время они могли бы часами шутить, попивая из деревянных стаканчиков чанг, любимый напиток йети. Но сейчас всё было иначе. Сам князь тьмы пожаловал на Землю, и имя ему было Гаэль. Все ждали Майтрейю, который избавит мир от антихриста и возведёт Новое Царство, обещанное ещё Христом.

Они вышли из комнаты на плохо освещённый двор, спокойные и сосредоточенные. Уже вечер вступил в права, обдавая их тела лёгким ознобом. Летар взмахнул рукой, и над головами у них вспыхнул рой светлячков. Любой селенит мог проделать такой трюк, разделяя себя на сколько угодно частей. Правда, сознание могло пребывать при этом только в какой–то одной части. Местность вокруг монахов осветилась прилично, так что видно было, как с большого валуна на скале одобряюще смотрит на них нарисованный Гаруда. Всё это заставило улыбнуться Сонама. Этого, впрочем, и добивался Летар.

– Это последний вечер? – спросил он. – Больше не будет встреч?

Сонам вздрогнул от такого неожиданного вопроса.

– Кто знает… – неуверенно промолвил вполголоса. – Всё может измениться в любой момент. Ты знаешь об этом не хуже моего. Но было бы лучше… – он остановился, не в силах закончить фразу.

– Было бы лучше, – продолжил за него Летар, – чтобы всё произошло так, как и было задумано провидением.

Сонам чуть заметно кивнул головой.

– Ты ещё можешь переходить в Петлю? – спросил он.

– Могу. Но она сопротивляется всё сильнее.

– Тогда будь там завтра в полдень в долине реки Ла Чу. Встретишь путников – отдашь им вот это.

Сонам вложил в руку Летару два рубиновых амулета в виде сердец на плетёных зейлоновых шнурках. Изнутри они тускло мерцали.

– Что это?

– Блокатор порталов. Тех, которые не ведут к истине. Надеюсь, путников будет двое, по–отдельности амулеты не работают.

– Мне нужно знать их имена?

– Ты не встретишь, кроме них, никого.

– Хорошо.

Они ещё молча постояли, ёжась на вечерней прохладе. Где–то внизу, вдоль многочисленных улиц, стали зажигаться жёлтые фонари.

– Тогда прощай, друг, – в голосе Летара слышалась неподдельная горечь. – А что же ты?

– Завтра утром отправляюсь в Сарнатх. Оттуда по следам Ашоки стану творить молитвы в помощь тебе и тем, кто сопричастен приходу Майтрейи.

– Да будет так, – заключил Летар, сгрёб обратно в ладонь светлячков, обернулся пумой и скрылся во тьме, чуть слышно шурша на тропе галькой.

9. План побега

Проходя мимо бассейна, Калеб заметил, как засуетилась охрана отеля. Это были, скорее всего, синты. Теперь их, после перепрошивки, можно было довольно легко отличить от людей по отточенности движений и неспособности отвлекаться на не относящиеся к делу мелочи. В основном они были заняты огораживанием подходов к минусовым порталам, которые открывали туристические маршруты. Без специального кода вплотную к ним подойти и так было невозможно, но на всякий случай всю припортальную территорию обмотали жёлто–чёрной лентой. Наверняка охрана уже в курсе того, что тюрьмы по всей Петле разблокированы, и у них имеются на этот счёт какие–нибудь инструкции. После недолгого размышления Калеб пришёл к выводу, что агентство не могло не просчитать такого варианта, когда потребовалось бы задержать кого–то, нарушившего закон в отеле. Ведь возможно же такое? Возможно. Значит, есть минус, ведущий в какой–нибудь изолятор. Наверняка есть. Возвращаться в отель, следовательно, было не вариантом – перехватят уже у входа. Выдавала, собственно, только одежда – тёмно–серый комбинезон с рядом пуговиц до пояса и с двумя косыми карманами на молниях на груди. Хорошо хоть не оранжевый, как было раньше. Просто снять его было нельзя, поскольку под ним другой одежды никакой не имелось. Если бы хоть трусы, то сделал бы вид любителя поплавать в одиночестве в бассейне. Но с трусами не повезло. Калеб пошарил по кабинкам для переодевания – никто ничего не забыл, даже задрипанного полотенца. В одной из кабинок он задержался. Прижавшись спиной к стенке, похлопал по карманам. Слава Богу, в одном из них осталась пачка сигарет. Открыл. Три штуки. Нормально. Достал одну, с силой затянулся – сигарета затлела. Это был специальный, самовозгорающийся сорт. Кажется, он нашёл его на кухне сегодня за завтраком. Нужно было просто создать сильную струю воздуха – и сигарета вспыхивала. Химия, конечно. Но удобно. Что же теперь делать? Посмотрел на таймер: 180 циклов до освобождения, 4 часа до обнуления. Так, так, так… Чёрт… Ничего в голову не лезло. Какая–то вялость и в теле, и в мозгу. Никотин только ещё больше подогрел тормозные процессы. Душно. Калеб спустил комбинезон до пояса и сел на землю, продолжая прижиматься спиной к стенке кабины. Он не знал, что ему делать дальше. Выбраться за территорию отеля и отдаться на волю случайных блуждающих порталов? От одного к другому, от одного к другому, пока не повезёт с местом, где можно будет в безопасности и одиночестве всё хорошенько обдумать. Да. Наверное, это единственный вариант. Сейчас бы на тринадцатый этаж в «Принцессу» и снова уснуть в объятиях Ли. Она бы рассказала что делать. Сон накатил неудержимой волной. Где–то ещё одна искорка воли пыталась ему противиться, но какое там.

Ли…

Ли…

Ли…

* **

Своё второе обнуление Ника встретила под глухие стуки, доносящиеся из–под её кровати. Вчера всезнайка Рут, конечно же, до чёртиков напугала её предположением, что «электрик» сегодняшним утром непременно окажется у неё в постели. Хоть у Ники и возникла было мысль обратиться к администратору и рассказать о случившемся, но она быстро отказалась от такого развития событий. Ну, во–первых, она ничего не знала о новом знакомом. Возможно, ему была нужна помощь, и человеком, может быть, он был хорошим. Во–вторых, вроде как даже и противно «стучать» без всякой объективной причины. Если бы ей было лет сорок, или парень этот оказался пятидесятилетним пузатым уродом, то другое дело. Но Калеб был молод, не намного старше её, и весьма симпатичен. А может, просто сыграли роль её русские корни. У Рут, разумеется, даже и мысли о стукачестве не возникло. Всё самое непонятное, хаотичное, опасное, да и симпатичное к тому же, было её стихией.

Ника выскочила из постели, приподняла матрац, оказавшийся довольно тяжёлым, и увидела в коробе, который представлял из себя низ кровати, Калеба, испуганно и недоумённо смотрящего на неё. Она улыбнулась. Парень был похож на котёнка, которого ей когда–то принёс в коробке из–под торта отец. Это случилось на её восьмой день рожденья.

– Хрень собачья! – выругался Калеб, злясь на своё комичное положение.

– И ещё раз доброе утро, – проговорила Ника. – Вылезай давай, я долго не удержу.

Калеб выбрался из своей западни, удивляясь тому, что мог проспать вчера в кабине целых четыре часа.

– Извини, – сказал он. – Я вовсе не планировал снова оказаться здесь. Уснул вчера.

Он помог ей водрузить матрац на место и даже зачем–то разгладил простынь. Ника отошла чуть в сторону, сомкнула у себя за спиной руки и несколько замялась, не зная что делать дальше.

– Я уйду сейчас, – сказал Калеб. – Постараюсь больше тебя не беспокоить. Только мне бы выбраться за территорию отеля.

Ника пожала плечами, с интересом рассматривая его лицо.

– Ты правда электрик? Или это…

– Скорее «это»… Но объяснять долго.

– Понятно.

Как и вчера, сложную ситуацию снова разрядила Рут. Всё так же бесцеремонно, без стука, она ворвалась в номер и потрясла перед собой пакетом, в котором была сложена мужская одежда.

– Я тут что подумала, – сказала она. – Костюм «электрика» – это сейчас не модно. Вот. Тут одежда моего отца. Он в Петле работает в какой–то ландшафтной компании, хотел сегодня к нам с мамой в гости телепортироваться. Но раз такое дело…

– А разве ты тут с мамой? – удивлённо спросила Ника.

– Ну да. А что… Я не говорила?

– Нет.

– Хм… Ну, в общем, какой у нас план?

– У нас? – удивился в свою очередь Калеб, вытаскивая из пакета джинсы и чёрную футболку, на которой стразами было написано «Reality Matters». Он вопросительно посмотрел на Рут.

– Что? У меня папа приколист.

– Крууть, – протянула издевательски Ника.

– Так и будете пялиться на футболку? – поторопила Калеба Рут.

Калеб шагнул в направлении ванной. Но девушки заняли весь проём и, сделав нарочито серьёзные лица, словно старались преградить ему путь. Калеб нахмурился. Они рассмеялись и, отбежав от проёма, плюхнулись на кровать. «Какие же они ещё дети», – подумал Калеб. Но на сердце стало светло от этой атмосферы непосредственности и искреннего их желания сделать для него что–то хорошее. В ванной он наконец переоделся. Размер оказался в пору, но выглядел он, конечно, полным идиотом. Вынув из пачки три сигареты, он поискал куда бы их сунуть. Сунуть было некуда, на джинсах почему–то не оказалось карманов. Тогда он втиснул за оба уха по сигарете и с грустью констатировал, что придётся экономить ещё больше. Тут же, при девушках, курить не решился. Проверил, пахнет ли у него изо рта. Скорее машинально, потому что никогда раньше при обнулениях не пахло. Вроде всё. Теперь план…

– Спасибо за одежду, – поблагодарил Калеб.

На этот раз девушки сидели серьёзные, ожидая что он ещё скажет. Но Калеб молчал.

– Что будете делать? – прервала паузу Рут.

– Попробую выбраться за забор.

– Но там блуждающие порталы. Мисс Готи говорит, что можно оказаться в такой заднице, что хуже тюрьмы. Представьте себя в этом наряде в Антарктиде.

– Знаю. Но нужно в более спокойное место, где можно всё хорошенько обдумать.

– Да, там как раз со спокойствием всё норм. Даже пингвинов не завезли.

Калеб ожидал, что сейчас они опять рассмеются, но, на удивление, девушки продолжали оставаться серьёзными.

– Я знаю что делать, – внезапно воодушевилась Рут. – Надо поговорить с мисс Готи. У неё есть коды от экскурсионных порталов. Мы выберем самый подходящий и отправим вас туда. А?! Как вам идейка?

– Ну да, – возразила ей Ника. – Как раз не хватает ещё одного «электрика» по распределению. Это же наверняка преступление. С чего это вдруг мисс Готи станет помогать незнакомому беглому… человеку?

– Это да, – Рут потёрла себе нос и поправила очки. – Да и не нравлюсь я ей.

– Я тоже заметила.

– А что из себя представляют эти коды? – спросил Калеб.

– Ну… такие как брелки. Там набираешь комбинацию – и… фить! Нужный портал становится пропускным. Это… Даже если получится выкрасть, то мы не знаем ни последовательности, ни даже количества цифр в коде. А мисс Готи, она даже под пытками ничего не скажет.

Тут уж девушки не удержались от смеха. Ника хлопнула ладошей Рут по бедру.

– Ай, – вскрикнула та. – Да ладно. Не будем никого пытать. Придумаем что–нибудь.

Калеб чувствовал себя странно. Всё больше проникаясь к девушкам благодарностью, он поймал себя на мысли, что вообще предпочёл бы остаться с ними. Они такие классные. Однако он понимал, что это только сейчас, пока витает в воздухе дух приключений, пока этот милый кружок заговорщиков не начнут терзать сомнения и страхи, обиды и желание вернуться домой, к нормальной жизни. Нужно исчезнуть, чтобы остаться в их сердцах приятным воспоминанием, а не проблемой, которую он им может в конце концов устроить. Но в одиночку, как ни крути, у него всё равно ничего не выйдет.

– Наверняка все коды хранятся где–то здесь, – заговорил Калеб, – на компьютере у охраны. Предполагаю, что их каждое утро меняют и сообщают гидам. Допустим, их скидывают им на телефон. И допустим, что я как–то смогу к этому телефону получить доступ. Останется только раздобыть модуль. Плюс нужно изучить карту с маршрутами, где там и что. За тринадцать часов это маловыполнимая задача. И слишком много переменных «допустим».

– Вот, – воскликнула Рут. – Я же говорила, что он красавчик. Вот так и выглядят настоящие планы. Приключения начинаются! – она опять вздёрнула руки вверх.

Ника схватилась за лицо.

– Подробная карта с маршрутами висит в холле, – сказала она. – Одну проблему, считай, решили. Я могу взять на себя мисс Готи. Ты, Рут, отвлечёшь охранника. Выбирай того, кто больше других похож на человека, от синта ты вряд ли чего добьёшься. А тут есть среди них один, с пузиком такой. Усатый. Наверняка он над ними начальник, имеет отдельный кабинет и, соответственно, другого уровня доступ. Ну а ты, – Ника посмотрела на Калеба, – скачивай всю базу с компа. На отдельном телефоне данных слишком мало, не из чего будет выбрать. Пожертвую тебе свой жёсткий диск с фильмами.

Такой решительности и многословности от Ники явно никто не ожидал. Калеб и Рут удивлённо переглянулись.

10. Бегство в портал

Это не было результатом внезапно возникшего вдохновения. План Ники стал плодом её вчерашних вечерних фантазий. Она придумывала это «на всякий случай», предполагая, что Калебу так быстро не удастся покинуть территорию отеля. По крайней мере, ей хотелось ещё раз его увидеть. Она даже заранее очистила жёсткий диск от фильмов, которые планировала при случае посмотреть. И более того, заранее выследила того самого охранника, имеющего свой кабинет. Она отметила, что дверь этого кабинета открывается по отпечатку пальца. Способов взломать такую систему в природе не существовало, хотя в кино она это видела не один раз. Какой–то институт пытался создать искусственные отпечатки, да и то лишь затем, чтобы сделать биометрические сканеры ещё совершенней. Тут нужно было что–то простое. К примеру скотч. Не тот, что пьют в барах, а тот, что берут с собой даже в космос. Или что–то типа того, поскольку Петля всё же не космос, и скотча с собой Ника не прихватила. Сгодился бы лейкопластырь. Его Ника взяла по настоянию мамы. Мама молодец! Всё же иногда родители бывают кстати со своей неуёмной опекой. Лейкопластырь следовало прилепить на магнит, который закрывал дверь. Они с друзьями часто так делали, когда забывали ключ от подъезда. Если Рут хорошо отвлечёт начальника охраны, тот может и не заметить, что сработала лампочка оповещения о незакрытой двери. Очень много в этой операции зависело от таких мелочей. Но другого пути не было. Действовать нужно было быстро.

Рут, вооружившись кусочком лейкопластыря (и не только), отправилась с Калебом на второй этаж, где находился кабинет начальника. Второй этаж вообще весь состоял из офисов, которые сейчас были пусты, потому что все занимались наведением порядка на территории.

Сама же Ника спустилась в главный холл первого этажа, где на большом сенсорном экране были подробнейшим образом расписаны все маршруты, доступные из этой локации. Наиболее популярные и загруженные отмечались красными кружками; менее загруженные – от оранжевого до жёлтого. Рядом стояла цифра, означавшая их рейтинг. В настоящее время почти все локации были жёлтыми; видимо, это те экскурсии, которые не успели вернуться. Но один кружок бросался в глаза сразу. Это было «Путешествие на Кайлас». Кружок был вообще белым и с рейтингом «ноль». То ли он ещё не открылся, то ли буддисты не спешили в Дарчен. На всякий случай Ника уточнила у администратора про этот маршрут. Та сказала, что локацию открыли всего неделю назад и толком ещё не давали рекламу.

– В Дарчене есть прекрасный отель, не хуже этого, но с тибетским колоритом, – добавила администратор. – Когда все неполадки устранят, вы сможете заказать себе эту экскурсию дополнительно. Будут большие скидки, до восьмидесяти процентов.

– Отлично, – обрадовалась Ника, – это как раз то, что нам нужно.

Минусовой портал к Кайласу располагался на тринадцатой платформе. Далековато, почти километр от отеля. Но можно воспользоваться электроскутером. Здесь они стояли повсюду, причём бесплатно. Заводились, если приложить к сенсору свою карточку гостя (это был световой штрих на правом запястье), и при условии, что гостю исполнилось восемнадцать. С этим всё ясно. Осталось только достать модуль и узнать, как дела у Калеба с Рут.

Между тем, Калеб плёлся за Рут метрах в десяти от неё, по пустому круглому коридору второго этажа. В этой девушке сейчас трудно было узнать Рут. Врождённый дух романтических приключений навёл её на мысль, что в этой операции она должна выбрать роль роковой женщины. Она забрала волосы в чудаковатую причёску, сделала яркий макияж и надела чёрное укороченное вечернее платье с глубоким вырезом на спине. Несмотря на кажущуюся подростковость, в свои семнадцать на довольно высоких каблуках она выглядела сногсшибательно. Кто бы мог подумать… Очки она оставила в номере, и, будучи близорукой, шла слегка неровной походкой, отчего всё время чертыхалась и крутила в воздухе руками. Всё это казалось Калебу чересчур, потому он и плёлся такой угрюмый, в предчувствии скорого их провала. Возражать Рут по этому поводу было бесполезно.

Однако Калеб оказался не прав. Он стоял, спрятавшись за выпуклостью круглой стены и наблюдал за действиями Рут. Дверь в офис оказалась открытой; наверно, кондиционера внутри было недостаточно в нарастающей духоте. Рут уперлась обеими руками в дверной проём, нагнулась телом вперёд и мило отвела назад ножку, перехваченную лентой чёрной бархатной туфли. Даже сам Калеб отвлёкся на её игривую позу, не заметив, как ловко она приклеила лейкопластырь на магнит. Он был того же цвета, что и проём.

– Здравствуйте, – улыбнувшись (это Калеб мог только представить), сказала Рут, обращаясь к уставившемуся на неё мужчине. – Вы начальник охраны?

– Я, – ответил тот, – оглядывая её с ног до головы. – Вы что–то хотели? Если по вопросу аварии, то гиды всё знают, спросите у них. Сейчас, – он вытер платочком пот со лба, – у нас тут такой хаос. Времени нет на мелочи.

– Простите, – Рут постаралась сказать это как можно жалобней. – Может, это, конечно, и глупости… Но тут у меня в ванной кое–что странное произошло. Вы должны это увидеть.

– В ванной? – переспросил мужчина и ещё сильнее стал покрываться потом. – Что такое могло случиться у вас в ванной, что потребовалась помощь начальника охраны? Попробуйте отыскать слесаря.

– Просто прошу вас, вы должны взглянуть. Меня это пугает. Там странная одежда появилась, похожая на те, что носят преступники в тюрьмах.

– Что?

– Ну, я так подумала, если порталы поломались, то из тюрем могла сбежать куча народу. Что если один из маньяков здесь, в моей комнате? Я на секунду забежала, у меня сегодня день рождения, мы сидели в кафе с друзьями. Представляете? Две недели подряд я могу праздновать свой день рожденья! Ну вот… Забежала я – а там эта одежда… Я из ванной прямо к вам, никому не успела ничего сказать. Прошу вас. Посмотрите, успокойте меня.

Начальнику явно не хотелось вылезать из своего кресла. Но очарование Рут попало в точку, да к тому же и дело могло оказаться и впрямь серьёзное, если это не какой–нибудь розыгрыш. Он крякнул от чрезмерной решимости, встал с места и направился к выходу. Компьютер не выключил. Это хорошо. Показал рукой Рут на выход. Та сделала шаг, оступилась и упала на одно колено. Сломался каблук на левой туфле.

– Чёрт, – выругалась она.

Охранник поспешил помочь ей подняться, одной рукой придерживая за спину.

– Каблук, – расстроенным голосом произнесла Рут.

– Каблук, – повторил охранник.

– Это на двенадцатом этаже. Поможете дойти мне до лифта?

– Да-да, конечно, – разволновался начальник, убрал стопор с двери и, обхватив за талию Рут, направился в сторону лифта, лишь краем глаза проследив за тем, что дверь начала закрываться.

Калеб подождал, пока сладкая парочка скроется за поворотом; подбежал к офису. Сработало! Лампочка мигала, предупреждая о неисправном замке. Калеб отодрал лейкопластырь, зашёл внутрь и закрыл за собой дверь. Подсоединил жёсткий диск к блоку, открыл вкладку «Мой компьютер». Только «С», ничего лишнего. И данных не так много. Скачивание заняло минут пять, но тянулись они долго. Рут с охранником уже наверняка в её ванной. Впрочем, его прежняя одежда действительно лежала в душевой кабинке в номере Рут. Пока они там разберутся… Скорее всего, и система безопасности сработала где–нибудь на утечку данных, да и на камере в кабинете он уже засветился. Весь план был рассчитан на быстроту исполнения, поэтому о лишних маскировках не парились. Вынул диск, включил на нём функцию Bluetooth. Это была уже седьмая серия, радиус действия три километра. Как только Ника достанет модуль, она включит его на приём, и он автоматически найдёт в сети открывающие порталы коды. Эту подробность она тоже знала уже вчера вечером.

Задачка у Ники была не легче. В отличие от подруги, она ничего не поменяла в своём внешнем виде. После осмотра карты и выбора в пользу Дарчена девушка направилась в крыло, где жила гостиничная обслуга, в том числе и все гиды. Гидов было одиннадцать человек, все женщины. И одной из них была мисс Готи. С Никой у них сложились в первый день хорошие отношения, к тому же мама Ники ещё на земле сумела подружиться с этой женщиной, долго беседуя перед главным порталом. Её мама умела налаживать связи и обременять малознакомых людей дополнительными заботами о своей дочери. Ника постучалась в дверь номера мисс Готи.

– Да-да, войдите, – послышался знакомый громкий голос.

Ника открыла дверь и вошла.

– Ника?

– Доброе утро, мисс Готи.

Та посмотрела на часы:

– Да уже почти полдень. Что–то случилось?

– Нет. Я просто тут карту смотрела с маршрутами. Подумала, если аварию устранят, то могла бы я поменять одну из экскурсий, вот, например, Луксор, на другую?

– И какую же?

– На Кайлас.

Женщина округлила глаза. Контакт состоялся.

– Да там ничего интересного ещё. Да и народа ноль. И прохладно там по сравнению с Египтом.

– Да, я понимаю. Но очень хочется увидеть Тибет.

Ника рыскала глазами по комнате, пытаясь отыскать модуль. Где могла хранить его мисс Готи? На себе? В каком–нибудь ящичке? Так дело не пойдёт. Нужно как–то вынудить предусмотрительную женщину продемонстрировать эту штуку. Прикинуться глупенькой девочкой? Вполне может сработать.

– Мисс Готи, – извиняющимся тоном начала Ника. – Понимаете… Моя мама иногда окружает меня чрезмерной заботой. Знаете, считает меня глупой. А мне ведь восемнадцать уже. Я говорю ей, мама, хочу увидеть Кайлас. А она такая, да ты что, там же то, там же сё. Вот как вы… И холодно, и голодно, и дикие звери… Ну какие звери, мисс Готи?

– Ну да, никаких, – пытаясь что–то сообразить, согласилась женщина.

– Вот. И я ей говорю, никаких там зверей. Только монахи. Ну разве монахи могут меня как–то обидеть? У них на уме одна только нирвана. А то, что холодно… Я что, успею простудиться за тринадцать часов?

– Да и монахов там раз–два и обчёлся. Они там странные все, не такие, как в настоящих буддийских монастырях. У них там типа зарождается новая вера. Но не опаснее мыльных пузырей, это точно, – мисс Готи, видимо, отчаялась что–то сообразить и потеряла терзавшую её мысль.

– Вот, – продолжила Ника, всем тоном показывая женщине, что та куда лучше разбирается в реалиях, нежели её мама. – Я знаю, что моя мама вас просила особо обо мне позаботиться. Ну это у неё характер такой. Поэтому я решила именно с вами об этом поговорить.

– Аа, – воскликнула женщина. – Я понимаю. Ты хочешь, чтобы я тебя сопроводила на Кайлас отдельно от всех, типа индивидуальным маршрутом?

– Ну да, – подхватила Ника. – Мы быстренько, я только взгляну на Кайлас одним глазком, и мы сразу обратно.

– То есть ты хочешь сделать это прямо сейчас?

– Ну конечно. Пока там всё чинят. Мы никому не помешаем. Незаметненько проскользнём. И маме не скажем.

– Хм, – растерянный до этого вид мисс Готи принял привычный для неё вид строгого гида. На это и рассчитывала Ника. – Я, конечно, понимаю твоё желание, но сделать этого не могу.

– Почему?

– Как ты себе это представляешь? Такие вещи следует согласовывать с начальством. Да и кто же в этой ситуации вообще будет меня слушать?! Кругом такой бардак…

– Вот именно, – согласилась Ника. – Бардак. Мы им и воспользуемся. Туда – и сразу обратно…

– Нет, нет, нет, девочка, – закачала головой мисс Готи.

– А если…

– И никаких «если». Прости уж меня.

– Ну а всё же… Если вы мне дадите эту штуку, которая открывает порталы…

– Модуль? – мисс Готи сунула руку в карман своих вместительных шорт и – вот он! Yes! Стало быть, всегда при себе.

– Да.

– Ты в своём уме? Как я могу его тебе дать?

– Ну… в случае чего, скажете, что я у вас его стырила.

– Да что ж это за глупости?

Мисс Готи в бессилии опустилась на диван, возле которого происходила вся эта сцена.

– Ты понимаешь, – потрясая в воздухе модулем, разгорячилась она, – да меня за такое дело…

Она с силой опустила модуль на журнальный столик.

– Меня за такое дело, – переходя, в её понимании, на шёпот, продолжала она, – уволят. Да мало того, ещё и это…

Она покрутила в воздухе пальцем.

– Не возьмут больше в туристический бизнес, – закончила свою фразу.

Ника исчерпала весь лимит глупостей, который можно было нагородить. Её уже подрывало просто схватить модуль и убежать. Он же так близко… Но незаметно сделать это было нельзя. Неужели провал? Может, конечно, и Калеб с Рут тоже не справились со своей частью. Но если справились, то ей будет стыдно. И обидно. И вообще… Вся эта игра в шпионов начинала её захватывать.

В этот момент со стороны коридора раздался сигнал тревоги. Вперемежку с ним мужской голос настойчиво стал предлагать всем постояльцам закрыться в своих номерах и ждать дальнейших распоряжений. От неожиданности мисс Готи подпрыгнула на диване. Вскочила, выбежала в коридор, потом вернулась и, взяв Нику за плечи, стала подталкивать её к двери. В эти короткие секунды Ника улучила долгожданный момент, смахнула со столика модуль и сунула к себе в шорты. Боже! Как же кстати эта тревога! Видимо, Калеба уже ищут повсюду. Надо бежать.

– Давай, девочка, в номер. И о нашем разговоре забудем.

Ника рванула изо всех сил, по дороге неловко доставая из шорт драгоценный модуль. Так… Нажать вот на эту кнопку. Ага! Передача данных пошла. Побежали по табло циферки. А это значило, что миссия Калеба тоже была успешной. Они договорились встретиться у входа в отель. Ника оказалась там первой. Поискала глазами электроскутер, выбрала первый попавшийся, активировала, одела шлем. Где же Калеб? Синты уже косо на неё смотрят. Ну а что? Может, она из другого гостиничного комплекса. Их здесь три. Вот он. В дурацкой футболке со стразами она его сразу заметила.

– Калеб, – крикнула в его сторону и для пущей узнаваемости приоткрыла визор на шлеме.

Калеб подбежал к скутеру, уселся сзади.

– Получилось? – спросил.

– А то! – бойко ответила ему Ника. – Держи модуль. Пока едем, выбери там в меню Кайлас или Дарчен. Что первое попадётся.

– Хорошо.

Скутер огрызнулся и плавно стал набирать ход. До нужной платформы добрались быстро. Но возле неё дежурили двое синтов. Сколько же вас тут?! Надо было прорваться сквозь них поближе к порталу – стрелять вряд ли посмеют, – а там уже сбросить Калеба и уж что–нибудь придумать, когда он исчезнет, ну, типа, он взял её в заложницы. Да хрен его знает. Ника даже не нажала на тормоз, мысленно ища подходящий для этого момент. Синты разбежались. Ага! Чувство самосохранения не перепрошили.

– Жми! – крикнула девушка. – Зелёная кнопка.

Калеб нажал. Перед глазами пронеслась цифра «13». Номер платформы. Это немного смешало его мысли, так что он даже не сразу осознал, что в минус они с Никой въехали вместе. У Ники просто не сработали тормоза.

11. Лета́р

До недавнего времени Икитос считался единственным городом в мире, не имеющим сухопутного сообщения с другими городами. Никто не знает, когда и кем он был основан на западном берегу Амазонки, посреди тропических дождевых лесов. Шестьдесят миллионов лет здесь кипела жизнь, шестьдесят миллионов лет чистейшие воды перуанских Анд отдавали себя этой великой реке и уносились на восток, за полторы тысячи миль, чтобы встретиться с океаном. И по всему этому пути не было ни дюйма, который оказался бы мёртв. Только исполинская сила жизни. Словно перетянутая струна Будды, эта жизнь готова была лопнуть, озаряя новыми смыслами каждого, кто её услышит. Но кто слышал её сейчас, кроме Летара?

Летар напрягал слух, стараясь уловить знакомые ноты в шуме ночного города, распростёртого у его лап. Он сидел наверху, где холмы плавно переходили в дикие джунгли, а там, внизу, плавились электрические огни полумиллионного города. Острым зрением пумы он мог различить рисовые поля в поймах Наная, крытые пальмой домики рыбаков. Но даже там знакомых нот почти не было. Он помнил эти места другими. Так уж устроена коллективная память селенитов, что знания предков становятся личными сразу после особой инициации. В этом – благо и одновременно печаль. Много тёмного врывается в круг сознания, много скорбного завладевает рассудком. Здесь нужно особенно любить жизнь, чтобы за секунду не превратиться в дряхлого старика, потерявшего последнюю из своих надежд. Но Летар любил этот мир. Даже таким, почти утратившим связь с самим собой. Сонам научил его этой любви. Ему, а не своим собратьям, обязан Летар той верой, которая питала его. Несмотря ни на что, люди достойны спасения, потому что доброе в них укрыто, как чёрный тинаму в безлунную ночь, и столь же беззащитно, как эта редкая птица. Летар и раньше любил смотреть на Икитос с этих холмов. Просто приходил сюда по ночам, слушал, как передвигаются стрелки часов на кафедральном соборе; как качается лодка на одиноком причале, отбивая бортом мелодию по бамбуковым сваям. Но сегодня была особая ночь. Сегодня путь его лежал далеко на северо–запад, туда, где когда–то была зачата жизнь Габриэля Гаэля.

Быстро и бесшумно передвигался Летар по одному ему ведомым тропам. Его безупречный нюх служил главным поводырём, его глаза, как две маленькие луны, примечали каждую мелочь, бывшую опасностью или ориентиром. А опасность теперь повсюду. Гаэль и впрямь оказался трудной целью, каких не было в жизни Летара никогда раньше. Десятки обличий сменял Летар, выслеживая Гаэля в его пути. Был он кондором и летучей мышью, маисовым полозом и гекконом, бродячей собакой и добродушной пандой. Повсюду, куда бы ни направился Гаэль со своими предвыборными речами, Летар преследовал его, изучая его повадки, манеры, привычки и маленькие, никому не заметные слабости. Но и Гаэль всякий раз, когда встречался с ним взглядом, будто понимал, кто он на самом деле. Душа Летара вздрагивала и холодела. Неужели и вправду он видел его истинную природу? Этот вопрос с каждым днём становился всё более похожим на утверждение. Такого врага не повергнуть примитивным оружием. Здесь необходимо что–то особенное, почти магическое, состоящее из непредсказуемых ингредиентов. Вот за этим он рассекал джунгли, впитывая невыразимый словами дух тропической ночи.

Зыбкое утро наполнило лес туманом. Джунгли просыпались, с каждой минутой всё смелее оглашая окрестности симфонией голосов. Летар ни разу не замедлил свой бег, упорно продвигаясь в глубь сельвы между цекропий и шоколадных деревьев. Наконец он достиг садов дьявола – первая остановка в его пути. В таких местах древние поклонялись демону Чуятаки. Но не помощи лесного духа искал Летар, а колонию лимонных муравьёв, кислота которых была первой в формуле задуманного Летаром оружия. Эти леса назвали дьявольскими, потому что здесь могли выжить деревья только одного вида; все конкурирующие виды уничтожали лимонные муравьи, образуя с этими деревьями симбиоз. Муравьи сами нашли его и расползлись по всему телу, жаля куда попало. Летар сидел недвижно, мысленно высчитывая необходимое количество яда. Это ещё можно перетерпеть. Он рыкнул чуть слышно, стряхнул с себя лишнее и побежал дальше.

Нужно было спешить. День в этих краях стремительно набирает силу. Просыпаются никогда не виданные цивилизованным человеком дикие деревушки. Весёлые люди с блестящими нагими телами, ловко взбирающиеся на деревья высотой в двадцать пять метров. Они называют их азукар уайо и собирают смолу, листья и насыщенные крахмалом плоды. Из листьев они варят чай, а смола служит им благовонием. По вечерам они поют песни, их тягучие голоса сливаются с детским смехом и оглашают округу надеждой на новый день. Это хорошие люди. Летар мог появляться перед ними без опасений. Помня неписаные заветы своих предков, они молча уступали ему дорогу. Здесь можно было найти розовый куст олеандра, второй компонент. Однажды солдаты Наполеона развели костёр из его веток, чтобы сготовить ужин. Наутро многие из них не проснулись.

И ещё дальше, в сторону гор, туда, где растут яблоки, которые нельзя съесть. Это манцинелла, самое ядовитое дерево на планете. Arbol de la muerte называли его испанцы, которым удалось выжить после того, как они прятались от дождя под его кроной. Все части дерева ядовиты, даже птицы и звери стараются обойти его стороной. Это нужно растворить у себя в крови уже сейчас, чтобы рассчитать силы до конца пути. Это компонент номер три.

А потом ещё ягоды белладонны – волшебные капли для средневековых красавиц. И фиолетовый аконит – убийца пчёл, крадущих его нектар. И белый цветок дурмана, несущий безумие незнающему и прозрение колдуну. И наконец главная нота во всём этом букете – ядовитый плющ. Тот самый жертвенник, который окропила кровь матери Гаэля. Летар до сих пор чувствовал её запах. Эту кровь впитали в себя корни и породили нового монстра леса. Это особенный плющ, не такой, как все его собратья вокруг. Даже они гибли на подступах к жертвенному камню, образуя вокруг него мёртвую землю. Это чудовище убивало всё, что к нему приближалось. Уже не с той грациозностью, какая была ещё утром, Летар сделал прыжок и всем телом прижался к холодному алтарю. В его венах бурлил яд, сознание начинало тускнеть. Но всё было продумано тысячу раз, всё рассчитано. В этом можно не сомневаться. Ещё пять минут – и в Петлю, встретить путников, за которых просил Сонам.

* **

По тропе, которая поворачивала на север в долине реки Ла Чу, навстречу Летару шёл человек. Это был молодой мужчина, и, судя по всему, он был ранен. Он едва ступал на правую ногу, через каждые пять шагов делая передышку, а на чёрной футболке с местами сохранившимися на ней стразами были заметны следы запёкшейся крови. Он не сразу заметил идущую по тропе пуму. Когда расстояние между ними значительно сократилось, мужчина наконец увидел Летара, осунулся, сел на землю и безучастно стал ждать, видимо, думая о своей смерти. Летар тоже хромал на правую лапу. Яд, особенно после усилий, затраченных на переход в Петлю, ещё продолжал путать его мысли и судорогой сводил мышцы. Путник был только один. Возможно, надежды Сонама не оправдались. Но Летар не мог уже позволить никаких сожалений. Он должен исполнить просьбу своего друга и двигаться дальше, к главной своей цели. Он спокойно подошёл к человеку и положил у его ног два рубиновых амулета, которые до этого нёс в зубах. Они вспыхнули на фоне серых камней. Кто знает, чего стоило Сонаму наделить их волшебной силой. Может быть, он тоже блуждал где–нибудь среди бенгальских болот, охотясь на таинственные блуждающие огни? Или собирал гигантскую паутину среди мангров? Если так, то раненый путник не случайное звено в этой сложной цепи событий. Выживет. Это же Петля. Летар вгляделся в его глаза внимательней. Было в них что–то неуловимо похожее на то, что он замечал в Сонаме. Искра глубокой истины, запрятанная от посторонних, а часто и от себя самого. Разгорится ли? Осветит ли путь слепым? Жизнь рассудит, расставит всё по своим местам. Только бы не погасла…

Летар развернулся и побрёл по тропе обратно, в сторону снежных склонов Кайласа.

12. Такое себе кино

Калеб и в самом деле подумал о смерти, когда увидел, как навстречу ему движется огромная пума. Не то чтобы он сразу опустил руки. Просто в сложившейся ситуации даже такой расклад не вызвал бы в нём большего замешательства, чем уже было. Когда скутер со всей дури въехал в портал, на другой его стороне оказался гостиничный номер, немного похожий на тот, в котором жила Ника: такое же зеркало, широкая кровать с массивной деревянной спинкой у изголовья, и лишь капельку тибетского колорита. Хотя переход отчасти и сгладил инерцию, но силы её оказалось достаточно, чтобы разнести в хлам всё, что попалось им на пути. От удара о противоположную стену Калеб потерял сознание. А когда очнулся, обнаружил рядом с собой бездыханное тело Ники. Шлем её не спас, потому что вся сила удара и вес Калеба, сидящего сзади, пришлись на её хрупкие кости. Всё похолодело внутри у Калеба. Он не сразу сообразил, что они в Петле, и какое–то время сидел, раскачиваясь всем телом, и старался собрать в кучу остатки мыслей. Но это же Петля! Всё будет хорошо. Завтра Ника обнулится живой и здоровой. Вопрос – в какой локации… Если за ними вдогонку уже собирают группу захвата, то скоро синты явятся в этот номер. Заберут Нику, и к утру она будет вспоминать случившееся, как забавное приключение. Представит картину так, что Калеб сделал её заложницей; скажем, грозил увести с собой в блуждающие порталы подружку Рут, если Ника не согласится достать для него модуль. Поверят. Иначе с какой стати рисковать своей жизнью ради незнакомого человека да ещё и с репутацией зэка? Если он успеет вовремя смотаться из номера, то именно так всё и будет выглядеть. Оставаясь здесь, он только усложнит для всех ситуацию. Нику его присутствие не воскресит, но вот успешная операция с бегством может оказаться провальной. А сейчас хэппи энд. Можно идти.

Калеб старался не смотреть в сторону Ники – не хотел запомнить её такой, беспомощной и с переломанной шеей. Попытался встать на ноги – правое бедро пронзила резкая боль. Едва сдержав крик, разжал ладони. Из руки что–то выпало и упрыгало под кровать. Снова пришлось сесть на пол. Пошарил рукой – модуль. Да, как без модуля. Модуль ему нужен на случай, если придётся бежать дальше, используя все возможные локации и порталы.

Только выйдя уже из гостиницы и хромая по тропе в поисках следующего портала, Калеб подумал, а что если никто ни за кем не погонится? Это, конечно, маловероятно, но вдруг? Ника проснётся утром в полном одиночестве, без модуля, брошенная тем, ради кого ввязалась в безумную авантюру. С этой внезапной мыслью он и повстречал Летара. Амулеты, бережно уложенные перед ним пумой, ещё больше укоренили страхи относительно судьбы Ники. Если пума может появиться там, где её не должно быть… Да ещё со странными амулетами, предназначенными именно им, двоим… Неужели отсутствие погони может удивить больше? А что если он тоже умер, и всё это просто сон? Калеб попытался согнуть ногу – и опять скорчился от боли. Нет, похоже, это не сон. Даже призрачная мысль о том, что он может оказаться предателем, причиняла ему куда больше страданий, чем сломанное бедро. Нужно было вернуться обратно.

И он вернулся. До обнуления оставалось около трёх часов. Калеб снял шлем с головы Ники, надел на девушку амулет. Даже мелькнула мысль – а вдруг оживёт прямо сейчас? Лицо её было умиротворённым. Вряд ли она успела почувствовать боль. Надел амулет и на себя. В воздухе чуть слышно раздался звон, будто мотылёк ударился о хрусталь; между их амулетами промелькнула яркая искра, а зеркало, маскирующее портал, неожиданно треснуло, расколовшись вертикально напополам. Замерло на секунду и с грохотом обрушилось на пол. «Всё правильно», – пронеслось у Калеба в голове.

* **

– Жми! – закричала Ника. – Тормоза! Тормоза!

Калеб подскочил на кровати, ничего не понимая. Тупая боль пульсировала в левом виске. Справа от него, на той же кровати, сидела Ника, вполне себе живая, и крутила головой, пытаясь, видимо, таким образом избавиться от шлема.

– Тише, тише, – Калеб взял её за руки. – Всё нормально. Всё получилось.

Ника сбросила шлем, тряхнула волосами и уставилась на Калеба.

– Чёрт! Ну это… Блин… Просто чума!

В номере всё было чистенько, сломанные вчера предметы целы. Даже скутер стоял, тарахтя мотором, чуть в стороне от кровати. Только две вещи оставались прежними: зеркало было разбито, а на груди у Калеба и у Ники сверкали рубиновые амулеты.

Вкратце Калеб рассказал о случившемся вчера. Больше всего в этой истории Нике понравились амулеты. Её даже не смутило то, что она несколько часов была мертва и что теперь её обнуления станут происходить на пятнадцать минут раньше. Пора было ей возвращаться обратно, в старый добрый отель, к Рут; просить прощения у мисс Готи и объясняться с охраной.

Они вытащили скутер на улицу, думая сократить время пути до минусового портала, возвращающего экскурсии в личные номера гостиниц. Проехать нужно было пятьдесят километров. Но уже на втором километре сел аккумулятор. Пришлось двигаться пешком. Да и прохладно было Нике рассекать на скорости просторы Тибета в одном топе и шортах. Она вся покрылась мурашками и тряслась, постукивая зубами.

– Говориила мисс Гооти, – язык у неё заплетался, – не ходите, девочки, на Кайлас. Ха–ха…

Калеб снял футболку с целёхонькими стразами и одел на Нику.

– Спасиибо.

Они ускорили шаг.

– Между основными должны быть промежуточные порталы, – чуть отогревшись, начала соображать Ника. – Так мы сокращали путь на Ликийской тропе.

Вдалеке на дороге показались очертания небольшого строения, похожего на часовню.

– Я думаю, это оно, – уверенно сказала девушка. – Да. На карте это значилось как Врата Пути. Начало входа в новую жизнь.

– Что?

– Так было написано на карте. Врата Пути, символизируют начало входа в новую жизнь.

Подойдя вплотную к строению, они остановились. Это была прямоугольная по периметру арка, сверху украшенная ступенчатой пирамидой.

– Может, возьмёмся за руки? – предложила Ника. – Мало ли что.

Крепко сцепившись пальцами, они сделали шаг под арку. Потом ещё один… Потом ещё шаг…

В воздухе что–то засвистело. Пейзаж вокруг неузнаваемо изменился. Они оказались за полуразрушенной стеной какого–то дома. На Калеба, словно желая обняться, свалился мужчина с прострелянной головой. Ника взвизгнула, отбежала в сторону и присела, прикрыв руками затылок. В их сторону явно стреляли из автомата.

– Мрази! Мрази! Попрятались, жалкие свиньи, – доносился снаружи, метрах в сорока от них, грубый мужской голос. – Аааа! Мелкие ублюдки! Я вас всё равно достану.

– Какого, мать его… – тоже пригнувшись, проговорил Калеб. – Это короткий путь?

– А я что? – отозвалась Ника. – Почём мне знать? Это явно не монахи. И кажется, это уже не Тибет.

Мёртвое тело незнакомого мужчины с таким же удивлением смотрело на них с земли.

– Эй, – Калеб чуть высунулся из–за стены, когда выстрелы на секунду прекратились. – Не стреляй. Мы сдаёмся.

– Ты что, сдурел? – прошептала в его сторону Ника.

– Чё? – стрелявший мужчина, вроде как уже собиравшийся отступить, снова повернулся в их сторону и сделал ещё один выстрел, не целясь, даже вроде с некоторой неохотой.

Калеб отшатнулся и сморщился от боли. Пуля прострелила ему плечо. Сквозное.

– Стоп! – раздалось снаружи громко, как из рупора. – Снято! И какого хрена там делают эти двое?!

Из–за угла соседнего дома, поднимая столб пыли, выехал красный «Рэнглер», набитый людьми. Когда он подкатил вплотную к Калебу, из него выскочил среднего роста мужчина в такой же красной, как и автомобиль, кепке с козырьком назад.

– Вы кто? – недовольно спросил он. – Из массовки? Что, портал открылся? Или это… Постойте, постойте…

Он нагнулся, уперев руки в колени, потом выпрямился и хлопнул в ладоши.

– Блуждающие порталы, так? – тыча в сторону Калеба указательным пальцем, воодушевился он.

– Похоже на то, – согласился Калеб, держась за плечо, из которого обильно сочилась кровь. Вдаваться в подробности желания у него не было.

– Роман, – свистнул мужчина, обращаясь к кому–то из своей группы, наблюдавшей за всем из внедорожника с открытым верхом. – Давай быстренько забери парня в больничку. Варе скажи, чтобы перевязала. И этого, – уить! – обезболивающего. Давай, давай!

Высокий худой парень подбежал к Калебу, желая ему помочь.

– Да я сам, – отстранился Калеб и пошёл к машине. – Девушка со мной. Пойдём, Ника. Будь рядом. И это… Там ещё труп.

– А, – отмахнулся худой парень. – Завтра очухается у своей бабы.

Ника выбралась из укрытия и молча проследовала за Калебом.

Мужчина в красной кепке, причмокивая и кивая головой, проводил её заинтересованным взглядом. Но, столкнувшись со взглядом Калеба, отвёл глаза и тоже залез в машину. Хлопнул по раме.

– Погнали.

«Рэнглер» развернулся на месте и, свистя колёсами, полетел по переулкам, большей частью представлявшим из себя постапокалиптическую картину.

* **

Всё оказалось до смешного просто. Ну, это если не считать того, что ни о каком Кайласе и речи уже не шло. Это был огромный павильон на открытом воздухе, созданный для съёмок особо кровавых актов. Тут можно было разрушать сколько душе влезет и разрывать людей хоть на части, не нуждаясь в услугах 3D художников. Всё разрушенное само отстраивало себя заново, все мертвецы воскресали. В общем, все были довольны и состязались друг с другом в придумывании наиболее эффектных сцен. Но эта группа застряла здесь, как и все в Петле. Но не сдавалась. Каждый день отснимали одни и те же кадры, которые вместе с плёнками обнулялись. Запала, чтобы не сдаваться, пока хватало. К тому же в итоге всё можно было довести до полного совершенства, учтя все предыдущие недочёты.

Калебу в медпункте всё сделали более–менее прилично (это он оценил как бывший военный врач), вкололи лидокаин и направили в столовую есть пирожки и пить гранатовый сок.

Это он делал с удовольствием, потому что последний раз вкус пищи помнил только с тюрьмы. Ника сидела напротив и щипала французскую булку. Аппетита у неё не было.

Неожиданно в столовую ворвалась толпа весёлых людей. Можно было и не оглядываться, чтобы понять, что это их новые шумные знакомые. Увидев Нику с Калебом, к ним подошёл тот, что в кепке.

– Смотрю, тебя залатали. Как дела?

– Полегче, – допив сок, ответил ему Калеб.

– Тут, за дверью, есть отдельный маленький зальчик. Эта столовка для массовки. Присоединяйтесь к нам. Там есть не только гранатовый сок. И кстати, меня зовут Том. Том Краусс.

Он протянул Калебу руку. Калеб ответил ему рукопожатием и тоже назвал своё имя. Всё равно же ведь не оставит в покое. Да и надо узнавать, как отсюда им выбираться. Нику необходимо вернуть в отель.

– Мадам, – обратился Том к Нике, почтенно склонив корпус.

– Ника, – улыбнувшись, ответила она.

– Вперёд, господа.

Весёлая толпа, прихватив с собой новых гостей, двинулась дальше, гремя стульями и чертыхаясь.

Другая комната оказалась куда меньше столовой, с барной стойкой, с мягким розовым светом и едва слышной французской музыкой из старого музыкального аппарата.

– Прошу вас за этот столик, – пригласил Том. – Что будем пить?

– Не откажусь от джина, – сказал Калеб.

Том взглянул на Нику.

Ника посмотрела на Калеба, не зная что заказать. Никогда раньше она не пробовала спиртного, но сказать «а мне только тоник» было бы как–то по–детски. А ей не хотелось, чтобы все вокруг, и особенно Калеб, общались с ней, как с ребёнком. Калеб словно уловил это её смятение и поспешил на помощь:

– Ей тоже. И тоника, если можно. Не люблю неразбавленный.

– Понял. Сделаем.

Вскоре Том вернулся с двумя бутылками джина и маленькой баночкой тоника.

– Только баночный тоник, – на всякий случай сказал он. – Сейчас закусь организуют. Ну, – он потёр ладоши, – за знакомство!

Разговор заладился сразу. Умел Том, главный режиссёр, он же сценарист и он же продюсер, располагать к себе людей и заставлять их выслушивать свои длинные речи. Калеб решил рассказать ему всё без утайки. Ника осветила произошедшее со своей стороны. Слушая Калеба, она смеялась над сценой, которую устроила Рут у кабинета охраны; Калеб же, в свою очередь, хохотал над мисс Готи. Хотя женщине, наверно, сейчас не сладко… Том же только ахал и охал, слушая их обоих.

– Я непременно должен внести это в сценарий, – говорил он. – Вот это поворот. Ну вы даёте! А не хотите завтра сняться в роли самих себя? Ну, прямо начиная со сцены обстрела? Всё равно вам предстоит там обнулиться. Скажу Сутулому, чтобы вас не задел. А?

Ника вроде как даже загорелась этой идеей, но, вспомнив, где они находятся, быстро остыла. Ей тоже, как и Калебу, хотелось поскорее найти правильный отсюда портал.

– Нет, прости, Том, – Калеб уже слегка опьянел. – Нам надо валить. Нужен портал, ну типа легальный, не блуждающий. Здесь есть такие?

– Жаль, жаль, – Том покрутил на столе свою пустую рюмку. – Есть один. Но там барахло всякое, типа склады и всё такое. Оборудование на случай поломок. Он как бы внутренний, между павильонами, не сохраняет в наличии того, с чем вы туда прошли. Мы уже пробовали сохранить так отснятую плёнку. Шиш.

– А за забором что? – спросила Ника.

– Ну… Голливуд, само собой, – ответил Том. – Что же ещё?

– Оо, – протянула Ника. – Класс.

– И блуждающие порталы, – добавил Том. – Много блуждающих порталов. Двое моих из массовки уже того, тю–тю… Третьего прямо здесь унесло, звукооператора. Хорошо, успел выбросить держатель с микрофоном, а то пришлось бы тратить время на поиски другого на складе. Ну, в смысле, этого, микрофона. Стараемся особо не расслабляться, но и по углам не шарахаемся, как есть тут некоторые, – Том неопределённо кивнул головой в сторону барной стойки.

В этот момент официантка Варя, она же до этого медсестра, принесла им закуску.

Том снова воодушевился:

– Ну-с, друзья, давайте за удачу в ваших будущих приключениях!

– А что вообще за кино вы снимаете? О чём? – Ника, хотя выпила за всё это время меньше рюмки (даже не стала разбавлять тоником), разрумянилась и готова была продолжить беседу. Калебу это не очень понравилось. Но время ещё было, да и обижать гостеприимного Тома не хотелось.

– Ээ, – глаза Тома загорелись. – Ты правда хочешь узнать, о чём мой сценарий?

– Почему нет, – уверенно подтвердила Ника.

– Ну, тогда ещё по одной.

Том крякнул от удовольствия, сосредоточился и заговорил:

– Представь такую картину… Вечер. Тёмная комната, в которой два человека, мужик и девка, сидят, прижавшись к стене у окна. Видно, что они чего–то боятся. За окном, на улице, слышны выстрелы и крики людей. Что происходит? Откуда в их глазах столько страха?

– Я уже догадалась, – перебила Ника.

– Ээ… Ты не знаешь всей подоплёки. Тут всё, как и на самом деле, с Петлёй. Только попадают сюда исключительно преступники и их жертвы. Нет никакой «Фьюче Энерджи». Всё в руках Конфедерации. Никаких толстосумов с их «островами фантазий». Преступник и жертва. И всё. Нет сроков. Есть только задача – жертва должна простить своего убийцу… Ну, или кого там ещё. В общем, злодея… Прощён значит освобождён.

– А жертвы–то в чём виноваты? Они и без Петли уже пострадали, – опять вклинилась в монолог Ника.

– Такая, мой друг, философия. Но это что… Тут это не главное. Тут главное в том, что Петля пумс! – и ломается. Может, конечно, это такое изощрённое наказание, но многие полагают, что она сломалась. Прямо вот как сейчас. Но никаких блуждающих порталов. Всё это сложно для зрителя. Он не хочет думать. Что–то попроще. Каждому даётся своя локация, в которой он может существовать. Понимаешь? Как в игре. Туман войны. Знаешь такое?

– Неет, – протянула, мотая головой, Ника.

– Ну… Туман войны. Вы что? Калеб?

– Что–то такое было в детстве, – сказал Калеб.

– Ты играл в компьютерные игры? – усмехнулась Ника. – Уу. Какой же ты древний.

Калеба это ни чуть не задело. Плечо продолжало ныть, несмотря на укол.

– Ну вот, – продолжал Том. – Эта локация одна для преступника и его жертвы. Они могут перемещаться только в ней, хотя видят всё, что их окружает. Сошёл – выталкивает обратно. Можно открывать новые пространства, но для этого надо совершить преступление, которое свяжет с новой жертвой. Да хотя бы украсть шоколадный батончик в магазине. Ну здесь типа тоже воровство наказуемо, хотя продавцов нет. И так всё шире и шире, дальше и дальше. Но время цикла так же, как и после смерти, каждый раз уменьшается. Тут нужно следить, чтобы не стало так, что не успел поссать – и снова в завтрашний день. О! Простите, мадам. Не удивительно, что у кого–то начинает сносить крышу. И тут – ту–туун! – на сцену выходит Джокер.

– Джокер?

– Джокер.

– Тот самый?

– Да нет. Просто первое, что пришло на ум. В этот вечер он главная карта в колоде. Он обвешан с ног до головы оружием. Ходит по городу и шурует из М4 во всё, что ещё живо. Город в страхе. В панике. Никто не знает, что с этим делать. Ну, вы знаете. На себе ощутили, когда свалились прямо в сцену обстрела. Обнуление это одно. Но страх и боль всё же реальны. Плечо всё ещё болит?

– Терпимо.

– Очевидно, Джокер попал сюда за убийство вместе со своей жертвой. Но жертва не хотела его прощать, и он превратился в ещё более жестокого убийцу. Даже те, кого прощали, не могут вырваться из Петли. Так и задумано или кроме прощения нужно что–то ещё? Вопросы, вопросы, вопросы… Кто–то должен на них ответить. И вот появляется Базука…

– Ба… Что?

– Это имя такое. Так зовут его – Базука. Потому что ему надоело терпеть выходки этого маньяка. У этого Базуки в квартире оказался целый оружейный арсенал, главной достопримечательностью которого и была самая что ни на есть базука. Нет, нет, нет… Не спрашивайте, откуда у новичка–арестанта вдруг сразу базука. Это легко объяснить. Нет на земле суда, всё происходит автоматически в момент совершения преступления. Украл – и мигом в Петлю. Без суда и следствия. Набил морду ни в чём не повинному человеку – и в том же месте в то же самое время ты здесь, в Петле… Ну… И тот, собственно, с разбитым лицом который, тут же, рядышком, весь в слезах. Ну а что? Философия. Наверняка найдётся в какой–нибудь хитрой книжке объяснение тому, что жертвы тоже в чём–то да виноваты. Пусть критики думают. За то им и заплачено, чтобы там, где полная жопа, они находили тайные смыслы.

– Виктимблейминг, – выпалила Ника.

– О! Красава! В точку! Едем дальше… Первый раз он вышел на улицу только после того, как запустил ракету в окно соседнего дома, в квартиру, в которой на четыре минуты позже обнулялся тот самый Джокер.

– А почему позже?

– Ну вот опять ты… Да хрен его знает… Чтоб интереснее было.

– Тебе не кажется, что слишком много в сценарии «хрен его знает»? – Нике понравилось возражать.

– Ты думаешь, зрителю это важно? Ему нужно зрелище, оно оправдает любой ляп. Пусть хейтеры получат свою кость. Чем больше хая, тем шире охват. Ну вот… И так он делает каждое утро в течение двух недель, перед тем как пойти в кафе за чашечкой утреннего латте. За вас, милая дама, – Том быстрым движением выпил ещё одну рюмку, наверно, уже десятую по счёту. – По прошествии же этих недель решает проверить, не одумался ли Джокер и не принял ли в результате четырнадцати не самых приятных смертей нрав агнца. Ведь минуты убавлялись не только у преступника, но и у его жертвы. А потому время его успело иссякнуть практически до нуля. Победа! Тот умоляет. Стой, стой. Больше не буду. И уже не успевает даже выйти из дома, как снова оказывается в постели.

Том замолчал. Округлил глаза, поджал губы и с видом победителя откинулся на спинку стула.

– Это всё? – спросила Ника.

– Ну что ты. Это я рассказал ту сцену, которую вы застали. Если хотите, могу рассказать вам про Ворона. Обычно мы снимаем его сразу после взрыва в квартире Джокера.

– Валяй, – одобрительно кивнул Калеб и сделал глоток. От обезболивающего он не чувствовал вкус спиртного.

Том нахмурился и постарался сделаться грустным:

– Раньше, до появления Петли, Ворон был известным садистом в Городе Бродячих Собак.

Ника не удержалась и в буквальном смысле брызнула джином, который только что попыталась допить.

– Простите, – извинилась она.

Том посмотрел на неё осуждающе. Вошёл в образ.

– Раньше, до появления Петли, – повторил он, – Ворон был известным садистом в Городе Бродячих Собак. Полжизни он промотал по тюрьмам и публичным домам. Но когда появилась Петля, да и сам он стал уже не тем, кого можно было бояться, он осел в дряхлом, как и сам он, домишке на границе залива, да так и жил, ни с кем не общаясь долгие годы. Но однажды этого Ворона парализовало. В одно утро он просто взял и превратился в трухлявое бревно, голодное и ходящее под себя. Никому и в голову не могло придти хоть чем–то ему помочь. Все знали, кто он таков в прошлом, и все держали язык за зубами, не обращаясь в социальные службы, словно мстя старику за те обиды, которые в этом городишке не миновали по его прихоти никого, кто ещё помнил старые доконфедеративные времена. По бандитской своей привычке Ворон всегда держал под рукой беретту. Сколько дней он пролежал, нюхая собственные испражнения, никто точно сказать не мог, но однажды ночью он пустил себе в висок пулю. Вот так и попал в Петлю. Самоубийство значилось в Кодексе под номером SK‑400673. Отныне каждое утро Ворон просыпается в 6:30 в своей лачуге, а в 6:33 раздаётся выстрел. Изо дня в день… изо дня в день…

– Грустная история, – уже вполне серьёзно сказала Ника.

– Да, – согласился Калеб. – А я знал одного парня, судьба которого немного похожа на Ворона. Только он не был убийцей. Бедолага.

– Расскажешь?

И Калеб рассказал ту самую историю с Лимбо. И о том, чем всё это заканчивается на самом деле, он тоже поведал. Трудно сказать, кому его история была интересней, Тому или Нике. Оба слушали не моргая. Когда Калеб закончил, Том снова откинулся на спинку стула и, раздув щёки, застучал пальцами по столу.

– А вот где ты был раньше, Калеб? И почему я не знал о том, – закричал он уже на весь бар, обращаясь к помощникам, – что происходит с циклами, равными нулю?!

Все дружно обернулись в его сторону. На секунду воцарилась тишина, на фоне которой «Un prince charmant» в старой записи Франс Галль показалась зловещей.

– Завтра будем переснимать всё по новому сценарию. Графики потом поработают над сценами с жёлтой слизью. Это надо запомнить: «месиво из тускло светящихся волокон, внутри которых то ли бегали огоньки, то ли ползали черви» То ли ползали черви… Если, конечно, мы когда–нибудь выберемся из этой задницы.

13. Остров Фантазий

После недолгих прощаний и безрезультатных уговоров Тома остаться для завтрашней съёмки, Ника и Калеб направились в Беверли–Хиллз, двигаясь прямиком по Бульвару Санта–Моника. Семь с половиной километров, если никуда не сворачивать.

Было бы большим упущением не превратить эту витрину роскошной жизни в мекку для желающих пожить в просторном особняке Кэмерон Диаз или милом, тонущем в зелени домике Джессики Симпсон. Однако даже Кейджу три дня в его собственной вилле стоили бы ощутимых для него денег, поэтому туристы здесь были особой касты. Это–то и показалось Калебу важным, поскольку защита для таких гостей ставилась самая передовая, на военном уровне. Нике же просто хотелось взглянуть на дом Тома Круза или пройтись по Аллее Звёзд (если уж ничего другого не остаётся). Они шли, взявшись за руки. Справа показался прокат автомобилей. Людей не было, но идею воспользоваться техникой они отклонили, помня свои злоключения со скутером. Впрочем, пооткрывать дверцы, проверить удобство кресел и понажимать на педаль газа в самых красивых из выставленных на прокат автомобилей они не отказались. Где ещё представится такая возможность? Здесь были и «Бентли», и «Ламборджини», и чудаковатый «Порше» RUF CTR 3, ещё в 2008 году разгонявшийся до 380 километров в час. Нике больше всего понравился чёрный «Брабус», на взгляд Калеба довольно серенький со своим квадратным дизайном на фоне других красавцев. «Зато надёжный», – сказала Ника. Калебу же приглянулась «Кобра» с мощностью 1100 лошадиных сил; в далёком 2006 году их выпустили всего, кажется, пятнадцать штук. В его формах было понамешано всё: и мощь, и детская непосредственность, и почти бессознательная тоска по шестидесятым прошлого века, и неожиданные повороты в деталях дизайна. «Ну ты даёшь», – только и сказала на это Ника.

За таким увлекательным занятием они провели минут сорок, поэтому, продолжив путь, немного ускорили шаг. Наверняка в Беверли–Хиллз имелись минусовые порталы, ведущие в большинство первичных гостиничных комплексов, и потому была надежда, что какой–нибудь код на модуле мисс Готи сработает и Ника вернётся к себе в номер.

За разговорами дорога не казалась им долгой.

– Может, всё–таки стоило остаться хотя бы до завтра? – неуверенно спросила Ника.

– Да времени предостаточно. Я думаю, в любом тамошнем особняке найдётся и плюс и минус. Да и что переживать? Если не успеем, всё равно окажемся за той разрушенной стеной.

– Да уж, – усмехнулась Ника. – Сейчас смешно. А утром было не до смеха.

Плечо Калеба снова заныло. Действие обезболивающего закончилось. Ника видела это и старалась, как могла, подбодрить Калеба разговором.

– А как тебе сценарий Тома?

– А ты знаешь, зачем вообще нужны все эти второсортные фильмы? – вопросом на вопрос ответил Калеб.

– Нет.

– Чтобы за всем этим низкопробным хаосом хорошенько запрятать что–нибудь действительно стоящее.

– Для чего?

– Для того чтобы у рекламщиков всегда имелась работа.

– Ты думаешь, что без их услуг хорошая вещь не сможет себе пробить дорогу?

– Ха. Вот ты помнишь такой фильм – «Начало»?

– Это фантастика с Ди Каприо? Там, где внедряют в голову чужую идею?

– Ага. Кристофер Нолан десять лет шлифовал сценарий. Всё было снято на высоте. Музыка Ханса Циммера. Шедевр. Пересматривал его уже раз десять. Вот как ты думаешь, если бы ты сняла этот фильм при всех тех же составляющих, – актёры, художники, композитор – много ли в мире людей смогли бы его увидеть?

– Нуу… Полагаю, немало.

– Наивная.

– Сам такой.

– Если бы шедевральность сама по себе гарантировала успех, то скажи, зачем нужно было тратить на рекламную кампанию сто миллионов долларов?!

– Сто? Миллионов?

– Именно. Можно было бы купить сто «Брабусов». Оцени масштаб.

– Выглядит внушительно.

– Не раскошелься Нолан – не видать ему было бы ни пяти Оскаров, ни трёх премий Британской академии.

– Рекламщики рулят миром?

– А ты сомневаешься? Вспомни, зачем ты вообще попёрлась в эту Петлю. Ах, хочу в Эшампле… Ах, отправьте меня в Мескиту… – стараясь передразнить интонацию Ники, пошутил Калеб.

– Ах ты… – толкнув Калеба в бок, возмутилась Ника – электрик недоделанный. Всё было не так. Это сюрприз от родителей.

Они расхохотались и стали дурачиться, бегая друг за другом по пустому шоссе. Даже плечо перестало ныть.

Но уже в районе Гарденс они поняли, что Беверли–Хиллз вряд ли встретит их хлебом и солью. Над всем центром города висела туча из розовых обручей. Повсюду летали яркие шары, и треск от этой вакханалии разносился далеко по округе. Если там когда–то и стояла супер защита, то теперь её точно уже нет. Да и людей тоже. Трудно представить, что кто–то мог бы укрыться от сотен разбушевавшихся порталов.

– Может, на Оквуд–авеню? Там тоже домики, – почти прошептала Ника.

– Пожалуй, – согласился Калеб.

Они развернулись, как по команде «кругом», снова взялись за руки и двинулись по северной Беверли Драйв, в сторону финансового центра. В этот момент их амулеты вспыхнули, словно внутри них зажглись маленькие лампочки, и между ними пробежала искра.

– Ты видел? – изумлённо спросила Ника. – Это что?

Но Калеб уже не успел ответить на её вопрос, потому что Голливуд кончился, а они стояли на берегу моря, на длинном песчаном пляже. Слева – бескрайняя голубая гладь, справа – густая пальмовая роща. Шагах в десяти от них играли в песке двое маленьких детей. Увидев невесть откуда взявшихся взрослых, они молча уставились на них, щурясь от склонившегося на запад солнца. Это были мальчик и девочка. Мальчик держал в руках совок, а девочка игрушечное ведёрко, наполненное водой. Одежды на них не было.

Калеб и Ника со стороны, наверное, ничем не отличались от них – так же непонимающе хлопали глазами и пытались хоть что–то сообразить. Калеб первым нарушил немую сцену.

– Дети, что это за место? – спросил он.

Мальчик сморщил нос и посмотрел на подружку. Та улыбнулась.

– Это Рай, – чуть картавя, ответила она.

Бросив совок и ведёрко, они громко рассмеялись и кинулись бежать вдоль берега прочь. Потом резко завернули направо и скрылись в пальмах. Видимо, там имелся проём.

Ника посмотрела на Калеба.

– А что, – с обескураженным видом сказал он. – Это уже успех.

* **

Они сидели под навесом в окружении восьми человек. Все, как и дети на берегу, не имели одежды, были подтянуты и стройны. Трудно было определить их возраст, но точно старше пятидесяти лет среди них никого не было. Впрочем, даже и это число можно было назвать с большим допущением. Самым старшим из них был тот, кто вышел навстречу, когда они направились вслед за детьми. Он представился как Амадо и пригласил их в лагерь. А это был именно лагерь. В радиусе ста метров на каменистом плато, посыпанном белым песком, были разбросаны такие же точно навесы, вокруг которых собирались группы людей. Между пальмами, которые попадались тут реже, чем на берегу пляжа, были натянуты гамаки. Раем называли это место сами обитатели, а вообще это был тот самый Остров Фантазий, о котором Нике рассказывала когда–то Рут.

– Блуждающих порталов можете здесь не опасаться, – сказал Амадо, выслушав от Калеба историю о розовой буре над Беверли–Хиллз и краткий пересказ всех их последних перемещений. – За то время, что нам пришлось их наблюдать, мы сделали вполне очевидный вывод: эти порталы разумны. Это не какие–то артефакты четвёртого измерения, как нам внушали агентства. Возможно, логика их поведения и не ясна до конца, но то, что они сами выбирают, что и куда, по их мнению, нужно поместить, это факт. Мы чужаки в их мире. Мы не изобретали Петлю, мы просто её открыли, как когда–то Америку.

– Раза два меня посещала мысль, – согласился Калеб, – что, как минимум, они любят пошутить и нагнать страха.

– Да, есть такое, – усмехнулся Амадо. – А защиту ненавидят лютой ненавистью. Я думаю, потому они так и разбушевались в Холмах, что там защита держалась дольше всего, поскольку была автономной. Пока не сели аккумуляторы. Ещё они любят держаться группами, как и мы, люди. Странно, что вас так далеко уносит всё время. Обычно плюсовые шарятся где–то поблизости. Они словно в пинбол играют. Только вместо шарика у них мы.

– Ух ты! – воскликнула Ника. – Как вы точно заметили.

– Вот только не знаю, почему мы им не интересны. Да и знать не хочу, пока всё обстоит именно так. Не посещают они наш лагерь. Вы первые, кого сюда занесло. Мы считаем, что божественная сила Рати защищает нас.

– Это кто? – спросила Ника.

– Богиня любовной страсти. Если коротко.

– Я представлял себе Остров Фантазий иначе, – промолвил Калеб.

– Могу предположить, – улыбнулся Амадо, – в каких красках он тебе рисовался. Наверно, таким он и был сначала – пристанищем извращенцев любых мастей. Отчасти он и сейчас сохранил эти язвы, – мужчина указал рукой на запад.

– За тем холмом строение одно есть, – продолжил он. – Мы называем его Чёрный Дом. Там, собственно, все плюсовые порталы, связанные до поломки с землёй. И минусовых внутренних уйма, ведущих в разнообразные комнаты со всем необходимым… Ну… Сам понимаешь. Здесь – рай. А там – ад. Отсюда это и пошло. Люди, понимающие чистую природу влечений, долго там не задерживались, понемногу перемещаясь сюда. Секс не здесь, – Амадо показал на живот, – а здесь, – и приставил палец к своему лбу.

– А дети откуда? – спросил Калеб.

– Эти дети были зачаты здесь три года назад Беллой и Габриэлем. Они там, у другого очага. Каждый год они возвращаются сюда и берут с собой своих детей. Вообще, это запрещено. Но с тех пор, как остров уже официально разделился на две части, для этого лагеря иногда делают исключение.

– А ваше обнуление происходит там или…?

– Самая неприятная часть нашего утра, – перебил Калеба Амадо. – Просыпаешься словно в своём старом грехе. И бежишь на солнце, к морю, чтобы ни молекулы этого смрадного воздуха не осталось в лёгких. А тебе ещё улюлюкают и глядят с презрением. После поломки они вообще сделались агрессивными, поэтому по одиночке мы уже стараемся не ходить. В целом нас больше, но осторожность не помешает.

Солнце уже коснулось моря, окрасив всё вокруг в розовые тона. Молчаливые люди тянули загорелые руки к огню, который успели развести в выдолбленном большом камне. Слишком много событий для сегодняшнего дня. Калебу хотелось побыстрее проснуться уже завтра, с зажившим плечом и тринадцатью часами в запасе. А Ника просто не могла вместить в себя весь объём ощущений. За последние двадцать часов она первый раз совершила кражу, первый раз умерла, первый раз выпила рюмку джина и первый раз вживую, а не на картинке, увидела кучу обнажённых мужчин. Было непонятно, чего сейчас больше всего хотелось ей.

* **

Проснулись они там же, где оказались после Беверли–Хиллз. Каким–то образом всё те же самые дети успели присыпать их песком, так что открытыми оставались только их головы. С задорным смехом и визгами шалуны опять убежали в сторону лагеря. Плечо Калеба было в норме. Отряхнувшись от песка, они тоже отправились в лагерь. Люди небольшими группами стекались туда со стороны запада; кто–то бежал сразу к морю, как и рассказывал Амадо, а кто–то, у кого нервы были покрепче или комнаты, напоминающие о старом грехе, попроще, разбредался по гамакам. Они договорились с Беллой, чтобы та проводила их до Чёрного Дома, где была единственная возможность попробовать отыскать легальный портал. К центральному входу этого здания вела широкая аллея, украшенная скульптурами всевозможных любвеобильных божков: там был и рогатый Пан, играющий на сиринге; и Тласотеотль, пожирающая плотские грехи, «обнуляя» их совершивших; и египетская Кетеш, стоящая на тигре, с лотосом в одной руке и змеёй в другой. И ещё множество, вспоминать имена которых ни у Калеба, ни у Ники времени и желания уже не было. Белла остановилась перед аллеей, не желая идти дальше, и просто показала рукой на вход.

В вестибюле этого круглого, в шесть этажей строения их встретил мужчина неопределённого возраста, в маске, весь татуированный, с кольцами и булавками, пронзающими самые болезненные места, но хорошо, что хотя бы в стрингах, правда, весьма условных. Было непонятно, хочет он заговорить или просто так смотрит на незваных гостей. С особенным любопытством рассматривал он Нику, отчего она сжимала руку Калеба всё сильнее.

– Девочка что надо, – заговорил наконец татуированный. – А тебе не помешало бы поменять одёжку, – бесцеремонно обратился уже к Калебу. – Что за дурацкая тряпка со стразами?

– Мы не по этой части, – уверенным голосом ответил ему Калеб и, разжав ладонь, обнял Нику за плечо.

– Да я в курсе, – ответил мужчина. – Амадо мне всё рассказал с утра. Только… – мужчина сделал кислую физиономию и почесал затылок. – Только вам следует узнать некоторые нюансы, касающиеся порталов, и боюсь, что вам это не очень понравится.

– Мы готовы рискнуть, – сказал Калеб.

– Тогда идите за мной.

Они сели в лифт, поднялись на третий этаж и вышли в просторную круглую комнату, всю обтянутую гранатового цвета бархатом. По периметру комнаты имелось множество дверей, количество которых сразу было не сосчитать. Редкие бра обволакивали помещение неярким томным светом, отчего гранатовый казался уже кармином. Посередине комнаты стоял такой же круглый стол с мягкими креслами, соединёнными единым каркасом и служащими дополнительно чем–то вроде карусели. Их количество, надо думать, соответствовало количеству дверей в комнате.

– Присядьте, – жестом показал мужчина на кресла. – Не беспокойтесь. Никаких фокусов. Это мы иногда играем в рулетку, кому в какую комнату заходить. И с кем. Боюсь, Амадо обрисовал нас злодеями. Но, поверьте, все мы пока что в своём уме. Скорее, стоит бояться за них. Добрые дела порождают жестоких монстров. Они превратили свой пляж в сборище хиппи. Любовь–морковь. Только не хватает лилии в волосах.

Он рассмеялся, отчего зазвенели многочисленные кольца на его лице.

Ника и Калеб сели на соседние кресла. Мужчина разместился напротив, на другой стороне стола.

– И про порталы, наверное, наплёл кучу сказочной ерунды? Говорил, что порталы разумны?

– А это не так? – спросила Ника.

– Возможно, что они как–то и реагируют на чуждую природу предметов из нашего трёхмерного мира. И на тела наши, само собой. Но не более того. Приписывать им какой–то разум… Ну, знаешь ли, тут самому надо иметь мышление дикаря. Вообще, всю эту Петлю никто никогда не строил. И даже не открывал. Всё уже было так, как вы видели. Изначально. Человек лишь насытил новые земли своим старым дерьмом.

– Что значит не строил и не открывал? – заинтересовался Калеб.

– А то и значит… С людей дерут бабки, объясняя это затратами на строительство. Но ты видел тут хотя бы одну стройку? Никто не видел. Устанавливают только защитные периметры и впихивают в силовые поля порталы. Потому что ничего и не строится. А ещё и мусора натаскали. Никогда не видели мусорные полигоны?

– Нет.

– То ещё зрелище. Эвересты. Какой–нибудь ботинок, забытый гражданином в отеле и перемещённый на полигон, падает в эту секунду на голову ничего не подозревающего кретина.

– Значит, из–за этого нельзя брать с собой больше десяти вещей? – спросила Ника.

– При переходе с земли в Петлю все предметы уже навсегда ассоциируются со своим владельцем. Сами по себе или с кем–то другим обратно они уже вернуться не могут.

– Откуда такие познания? – с некоторым недоверием спросил Калеб.

– Вы не обязаны мне верить. А я не обязан вам ничего доказывать. А что касается открытия Петли… Так её открыл ещё Никола Тесла. А Гаэль всего лишь довёл эксперименты Теслы до глобальных масштабов. Вы знали о том, что Тесла в 1943 году встречался с Сальвадором Дали?

Ника с Калебом только пожали плечами.

– У меня в коллекции есть его знаменитая «китайская скрипка», которую многие полагали вымыслом. Ну, про скрипку Дали вы точно ничего не знаете. Через длинный гибкий переходник вибрации корпуса передаются специальной насадке. Скрипач, а лучше скрипачка, помещает эту насадку себе…

– Стоп, стоп, стоп, – перебил его Калеб. – Достаточно. Не пойму при чём тут Петля и Тесла.

Ника вся вжалась в кресло, испугавшись подробностей о «китайской скрипке».

– Ах, ну да, Тесла… – пытаясь вернуть нить беседы, сказал мужчина. – Вы бывали в музее Сальвадора Дали в Фигерасе?.. Полагаю, что нет. Но вам бы стоило туда съездить, особенно после того, как я расскажу вам о «Королевском сердце». В Петле этого экспоната нет. Сделано оно было Дали по проекту Теслы в тысяча девятьсот пятьдесят третьем. Сорок шесть рубинов, сорок два бриллианта и четыре изумруда бьются, обрамлённые золотым сердцем. Всем говорят, что это какой–то хитрый механизм, даже называют модель мотора с точными его характеристиками… Ну да, ну да… Только это на копии стоял такой механизм, когда оригинал отправили в лабораторию Гаэля. Это была первая в мире микро Петля с циклом в один такт и пространством величиной с грецкий орех.

– Мы обязательно съездим в этот музей, – сказал Калеб. – Только для этого было бы неплохо выбраться хотя бы с этого острова.

– Я понимаю, – нахмурился мужчина, – вы спешите, и всё такое… Не скажу, что вижу в ваших поисках хоть какой–то смысл. Дело ваше. Амадо я уважаю, хоть он и мудак. Он просил помочь вам. И я помогу. Точка. Выбирайте любую из этих дверей, – и он очертил рукой круг у себя над головой.

– Но ты хотел рассказать о нюансах, – напомнил ему Калеб.

– Уфф… – вздохнул мужчина. – Да. Нюансы. Шагнув в тёмную комнату, вы попадёте в портал. А у каждой из этих комнат своя специфика, своя, так сказать, эротическая харизма. Вы давно знакомы друг с другом?

– Пять дней, – выпалила Ника, пока Калеб пытался сосчитать.

– И вы ещё, я вижу, не переспали, – предположил мужчина.

У Ники от неожиданности такого вопроса сердце быстро заколотилось.

– Это так важно? – спросил Калеб, тоже стараясь унять вдруг нахлынувшую на него волну жара.

– Да нет, – спокойно продолжил татуированный. – Мне и так всё понятно. Большинство комнат в этом случае вам просто не подойдут, потому как внесут скорее разлад между вами, а не укрепят пятидневное знакомство. Ваши чувства ещё нежны для таких испытаний. Так вот… Портал в другие локации есть только внутри этих комнат, так что избежать их не получится. Там и плюсы и минусы, не как в обычных отелях. В эту круглую залу выходят не все гости, а только если захотят пройтись по пляжу, поболтать или поиграть в рулетку. Поменяться, так сказать, комнатами. Амадо со своей компанией выползают из этих дверей по утрам. И все видят, у кого в прошлом какие грешки. Надеюсь, им неприятно, – снова усмехнулся мужчина и поправил съехавшую на лоб маску.

– И в какую комнату нам? – голос Ники слегка охрип.

– Вот я и думаю… Бондаж вы не осилите, так и застрянете в комнате на века, пытаясь развязать верёвки. От «глори хоул» вы потом полдня будете друг на друга дуться, пытаясь убедить себя, что это было не интересно. О фейссит… Ну нет… Так, так, так… Нет… И это нет… Ээ… Не, не, не… Вот! Самое то!

– Что? – синхронно, в два голоса спросили Ника и Калеб.

– Спящая. Просто девушка, пройдя через дверь, засыпает на час. Вы окажетесь оба в постели. Ну и… Это уж на усмотрение мужчины.

– И почему спящая сразу девушка? – возмутилась Ника. – А наоборот нельзя?

– Ну почему же. Можно и наоборот. При входе в портал кто слева, тот и спит. Это уж вы сами решайте.

Ника посмотрела на Калеба.

– Как скажешь, – сказал тот.

– И куда мы оттуда сможем попасть? – после некоторой паузы спросил Калеб.

– А тут у нас кругом рулетка. Модули работали только на выход, на землю. Во всех остальных случаях – на удачу. Мы народ азартный, не любим предсказуемые маршруты. Вариантов десятки. А там дальше смотрите по обстоятельствам. Никаких больше насильственных положений. Можете оказаться в Кхаджурахо. Ну или в японском «хихокане». Или в Неаполе, в музее эротического искусства. Всех вариантов не перечислить. Правда, после поломки Петли никто ещё не рисковал воспользоваться порталом в этих комнатах. Если модуль не давал зелёный – возвращались по своим номерам, которые с комнатами связаны внутренним лифтом. Персоны свои палить никто не хочет. Сами понимаете каких людей можно здесь встретить. В общем, зайдёте на свой страх и риск. Гарантий я никаких не даю.

– Хорошо, – согласился Калеб. – Другого пути у нас нет.

– Странно, что вы не хотите остаться на острове. Не разумею, что вас гонит не пойми куда не пойми зачем. Скоро Петлю починят, и всё встанет на свои места.

Калеб и сам уже не вполне понимал, что заставляет двигаться их вперёд. Просто внутренняя убеждённость и желание вернуть Нику в отель. Правда, он пока не спрашивал, хочет ли возвращаться туда Ника. Ника тоже ловила себя на похожей мысли. Только эта мысль была как бы укутана лёгкой дымкой, и вроде как разгонять туман не очень–то и хотелось. Ей было хорошо с Калебом. И пока не починили Петлю, какая разница в том, где сейчас находиться. Конечно, копилась психическая усталость. Но всё новое, что она узнавала, стоило этой усталости. Тоска по дому, по родителям тоже постепенно росла. Но возможности вернуться домой всё равно не было, а разделить эту тоску лучше с Калебом, чем переваривать её внутри себя. Рут всё равно не смогла бы этого понять, она–то была в отеле с мамой.

Татуированный, который за всё время разговора так и не представился, подвёл своих гостей к одной из дверей и, даже не попрощавшись, направился к лифту. Калеб посмотрел на номер комнаты. Тринадцать. Что за наваждение с этим числом? Всё важное вокруг всегда под номером тринадцать. Впрочем, теперь это даже усилило его уверенность в том, что они с Никой идут верной дорогой. Снова взялись за руки. Ника не забыла встать справа от Калеба. Их кулоны уже ожидаемо вспыхнули и стали искрить. Ника толкнула дверь рукой, и они ступили в кромешную темноту.

14. Бабочка

Это был большой город. Очень большой. Настолько большой, что никто из живущих в нём не мог объять его ни своим умом, ни своим сердцем. Как и полагается всякому мегаполису, он делился внутри себя на десятки обширных и сотни маленьких территорий, условных для официальных властей и реальных для тех, кто был сопричастен им изнутри. Никто не управлял этим целым, хотя странным образом оно жило, дышало, пульсировало и огрызалось как единый, осознающий себя организм. Китайские, еврейские, русские и итальянские кварталы возникали, как чернильные пятна на когда–то идеально продуманном полотне, и расползались по тонким волокнам улиц, по заброшенным стройкам, по разрисованным переходам полупустых станций метро. Здесь было легко затеряться, стать тенью, сделаться невидимым для бредущих по тротуарам тел. Но для этого нужно было стать человеком.

Прижимаясь к обветшалым стенам старых домов и изогнутым облезлым заборам, Летар привычной трусцой двигался к последней точке в своём длинном маршруте. Поздний вечер уже растопил над городом мёд манящих огней, редкие звёзды едва просачивались сквозь этот томный муар, непрошеные, бледные и неуместные в предстоящей ночной жизни. Его кошачьи глаза, как и тогда, в джунглях, старались подметить всё: каждый блик, каждую каплю, падающую с вспотевших крыш. Люди, загнанные в силки баров и магазинов, выглядели за стёклами витрин утратившими связь с внешним миром. Даже если бы на улицу высыпала толпа зомби, никто внутри этих заведений не обратил бы на них внимания. Они были заняты поиском удовольствий, таким уже привычным, ставшим почти ритуальным в эти вечерние часы перед выходными.

Пробегая мимо закрытого на ремонт кинотеатра, едва освещённого со стороны фасада, Летар лицом к лицу столкнулся с примостившимся в тёмном углу у служебного входа человеком. Это был мужчина с растрёпанной бородой, неопрятно одетый и со стаканом в руке, из которого он вот–вот хотел было отпить дешёвого виски (это Летар понял по запаху). На этот запах он и бежал, почуяв его ещё за километр, так что встреча не была для него случайной. Человек, уже округливший, словно для поцелуя, губы, замер, скосив глаза на пуму. Рука с до краёв наполненным стаканом чуть задрожала. Мужчина медленно поставил стакан на асфальт, вытер о бороду облитую виски руку и неожиданно для Летара улыбнулся.

– Хех. Вот так дела, – чуть слышно промолвил он. – Видывал я таких кошек в Чили. Но чтобы здесь, в городе… Ты чьих будешь, брат?

Летар сел напротив, давая понять, что настроен не агрессивно. Мужчина, судя по всему, быстро пришёл в себя и не собирался бояться. Что–то другое было в его дрожи.

– Я, с твоего позволения, всё же позволю себе, – сказал он и закончил начатое минуту назад, одним глотком опустошив содержимое стакана. – Ты не подумай, я тут не бомжую. У меня квартирка в миле отсюда. Ну так себе квартирка, четыре на три. С женой разбежались тому назад полгода, выперла меня из нашей старой. Та побольше была конечно и, что самое главное, в личной собственности. А эту я снимаю. Так и сжимает меня тисками, веришь–нет, того и гляди кости затрещат и голова лопнет. Я тут свободой дышу, воздух ночной он такой пряный, в нём столько ещё предвкушения. А давай, брат, за встречу? И за знакомство. Зови меня Харди. Меня так в отряде звали, – мужчина снова наполнил до краёв свой стакан. – Ну, Командир, я, если позволишь, буду звать тебя так… Давай…

Летар невольно издал рык, словно хотел поддержать и ответить «а давай, брат».

Харди так и понял его.

– Тогда, в Чили, выслеживали мы банду контрабандистов. Приторговывали они редким зверьём. Ну, и до кучи галлюциногенами всякими. Насильничали над местным населением, которое попадалось. Даже детей не щадили. Размах был уже такой, что пришлось вмешиваться военным. Вышли мы на их лагерь, завязался бой. Часа полтора возились. Двое из наших убиты, один раненый. Мне шею задело. Вот, видишь? – Харди показал Летару шею. – Я вообще этого не заметил. Пустяки, знаешь… Приказ был в живых никого не оставлять. Там исключительно отморозки, даже Петлю не хотелось ими загаживать. Шлёпнули всех. Четырнадцать засранцев. Рожи нечеловеческие. Вот знаю, Командир, чёрное это дело – убивать. И есть грехи незамолимые на моей совести. Но этих ублюдков я даже не то что за людей – за животных не принимал. Освободили нескольких женщин. До деревни их доставили. Там мужчин пять человек только и осталось, которые во время той беды на охоте были. И ребёнку одному спрятаться удалось, пока эти скоты резню учиняли. Зверьё выпустили из клеток, которое пулями случайными не задело. А вот пуме не повезло. Остался малыш у неё, с ней в клетке жил, молоко ещё сосал. Совсем крохотный. Может, тут, в клетке, и родила. Не знаю.

Харди замолчал и задумался. Потом снова налил в стакан остатки виски.

– У меня, знаешь ли, – глаза его заслезились, – тоже сынок был. Как раз вот в то самое время и был. Два годика, Командир. Прихворал сильно, ни жена, ни доктор не усмотрели, поздно уже было. Вот после этого у нас с супругой и пошли размолвки. Ты не подумай, я её ни в чём не винил. Себя всё корил, потому как дома почти не бывал. Служба. Это же понимать нужно. Пить начал, в угол себя загнал. Из отряда пришлось уйти. Ну и пошло–поехало… Помянем малыша моего, Командир.

Харди выпил. Поморщился. По щеке поползла скупая слеза и утонула в густой бороде.

– В общем, – продолжил он, – тогда я детёныша этой пумы с собой взял. Выкормил. Пока ещё мыкались по джунглям, и потом, в отряде на базе. Может, та шальная пуля, которая убила его мамашу, моею была. Я вот так всё думал. Багирой его назвали. Стал всеобщим любимцем. Славный такой. Быстро рос. А силищи в нём было… Ты что. Играючи валил с ног любого. Потом базу нашу свернули. Ну не вечно же ей там быть. Командировка моя закончилась. Да весть такая ещё из дома пришла. Понятное дело, Багиру никто с базы забирать не разрешил. Ну то и понятно. Что ж ей в цивилизации делать? Зоопарков уже нет. Цирки только в серую работают. Ну так неуж я им Багиру отдам? Чем они лучше торговцев? Эх же и расплакался я, когда в вертушку уже прыгать. Сильно привязался. Да и вообще такое расстройство нервов было. Багира долго глядел в небо на нас, всё пыталcя на задние лапы встать, тянулся… Вот, Командир, увидел тебя… Ты думаешь, от страха у меня рука затряслась? Нет. Будто Багиру увидел. Это от радости.

Харди снова замолчал. Закурил, прижался спиной к стене, выпустил облако дыма. Потом посмотрел на Летара помутневшими глазами, словно не совсем его узнавая.

– А теперь, брат, – произнёс он, – будь человеком… Хочу один посидеть. Просто надышаться хочу.

Летар буквально исполнил его просьбу. Этого он и ждал. Но Харди уже забылся тяжёлым сном и не видел, как вместо пумы перед ним предстал уже молодой парень в серой толстовке с накинутым на голову капюшоном. Летар опустил ладонь ему на затылок и так, сосредоточенный, постоял недолго. Это была его благодарность за услугу, которую, сам того не осознавая, Харди ему оказал. С завтрашнего дня жизнь его наладится. По крайней мере, пить он теперь точно не будет. Летар вздохнул облегчённо и двинулся дальше, ближе к городскому центру.

У магазинчика на Гладис Роуд он свернул к ночному клубу на Бель Эйв. Через подземные переходы, наполненные музыкантами и торговцами марихуаной, он вышел к парикмахерской Джо Тиля, которая по ночам превращалась в тату–салон. А дальше, мимо булочной миссис Брокли, на центральный проспект, тонущий в шуме разноцветных автомобилей. Этот проспект выходил на площадь, которую уже с вечера десятки рабочих начали готовить к завтрашнему приёму высокого гостя. Работа не прекращалась и ночью. Монтировались выдвижные отбойники; плотники конструировали трибуну и ложи для особых персон. Повсюду стояли полицейские патрули и сновали люди в штатском, по всем атрибутам – из бывших военных. Летар постарался пройти как можно дальше от них, лишь одним взглядом оценив все достоинства и недостатки строящихся конструкций. Люди этого города давно ждали приезда к ним Габриэля Гаэля. Уже сейчас они начинали кружиться вокруг оцепления, как пчёлы, заранее выискивая удобные для себя места. Кто–то даже пытался разбить палатку рядом с площадью. Полиция пока ещё вела себя вежливо, смельчаков просто выпроводили на тротуар, а палатку на всякий случай конфисковали. Единственное кафе в районе этой стройки было полно народу. Столики вынесли на улицу, соорудили навес, и официанты уже едва успевали с заказами. Спиртные напитки были запрещены в ночное время, поэтому люди, решившие дождаться Гаэля здесь, с удвоенным аппетитом поедали всё, что оставалось в меню.

Летар тоже нашёл свободное место за столиком и с интересом вслушивался и вглядывался во всё, что происходило вокруг. Его соседями по столику оказались две девушки, оживлённо обсуждавшие перемены, которые хотел сделать Гаэль в политике использования Петли, когда её смогут наконец починить.

– Ну, слушай, это вообще беспредел, – говорила одна, – ценник неподъёмный совсем. Надеюсь, что когда вернут всех на землю, то суды завалят исками. Слышала вчера в новостях, что на безопасности сэкономили за три года два триллиона. Ты представляешь?! Ну то есть попросту спёрли. А народ дурят рекламой.

– Да, – отвечала другая. – И находятся же дураки.

– Ну если, как Гаэль обещает, социальные программы запустят, то я не против в Петлю.

– Да фу!

– А чего фу? Я с парнем своим хочу. На Остров Фантазий. Он военный. Месяцами пропадает в командировках. Встречаемся почти набегу. А военным уже вроде как обещали бесплатные семейные туры два раза в год, каждый по две недели. Когда бы мы в реале смогли себе это позволить?

– А ты что, типа это… замуж что ли собралась?

– Ну… Блин. Вот же проговорилась. Хотела рассказать тебе, когда ближе к делу. Не сглазить бы. Тьфу, тьфу, тьфу.

Девушка три раза постучала по столу.

Как приятно было слушать Летару эти бессмысленные речи двух незнакомых ему людей. Как же им хорошо – ничего не знать о том, что на самом деле происходит вокруг; вставать утром, пить свой привычный кофе, долго думать какие надеть туфли, потом выйти из дома, забыв телефон, и вспомнить об этом только уже в офисе, и расстроиться так, словно забытой оказалась целая жизнь. И даже миссию свою исполнить, не подозревая об этом. Вот как Харди. Он будет гордиться спасённой им пумой. Но ни краешком ума не поймёт, что главным в его жизни был сегодняшний вечер, когда он произнёс всего лишь два слова. Во многом знании много печали. Желающие постичь смысл позна́ют большую скорбь. Мысль его улетала всё дальше от этих девушек, от этого кафе, от этого города… Он был уже в Сарнатхе и следовал за Сонамом. Где–то там, двигаясь по пыльным тропам и опаляя голову зноем, тот творил свои молитвы и за него, и за этих простых людей.

В этой медитации он пробыл до самого утра. Девушек уже не было рядом. Молчаливые официанты с красными от усталости глазами уносили грязные скатерти и расставляли по столам стулья, чтобы уборщики смогли беспрепятственно привести в порядок заваленный окурками и салфетками тротуар. Скоро придёт другая смена, и обслуга завертится с новой силой. Люди понемногу заполняли всю площадь. Трибуна с ложами была готова. Вот–вот уже начнут собираться кортежи. Нужно было занимать своё место и сливаться с толпой. Летар встал и, пройдя через рамку металлодетектора, постарался втиснуться поближе к трибуне, но не так чтобы бросаться в глаза, потому что к передним рядам наверняка будет повышенное внимание охраны. В небе закружились беспилотники. Стали подтягиваться кареты скорой помощи и пожарные. Черные фургоны с тонированными стёклами выставили на своих крышах глушилки. Гул нарастал, пока наконец не взорвался оглушительными аплодисментами. На трибуну с приветственно поднятой вверх рукою поднялся долгожданный Гаэль.

Летар не думал, что напряжение будет таким сильным. Оно мешало настроиться на нужную волну. Хорошо, что речь Гаэля была длинной. Он не слушал её, понимая, что она не имеет смысла, и всё сказанное этим чудовищем есть от первого и до последнего слова ложь. Силой своего духа он собирал всю отравленную ядом кровь в области сердца, чтобы одним толчком направить её в ладонь, из которой явится бабочка с тёмно–синими крыльями. Красивое создание, должное вонзить своё жало в шею Гаэля. Этого яда хватило бы и на весь город. Летар ждал, когда речь Гаэля достигнет своего апогея, чтобы тщеславие говорящего не могло заподозрить подвоха в этом крошечном существе, доверчиво усевшемся на его плече. Так он и поступил. Никто не заметил этого его жеста, все были слишком увлечены речью. Но только не тот, кто смотрел теперь прямо ему в глаза. Сознанием пребывая ещё в бабочке, Летар почувствовал что–то неладное; неодолимая сила снова вернула его в человеческое тело. Так вот что это за сила! Гаэль указывал на него пальцем. В небе взвизгнул беспилотник, и серебряная пуля беззвучно прошила Летару сердце. Он пошатнулся, удивлённо посмотрел на улыбающегося Гаэля, подумал, что это какая–то невозможная нелепость, которой никак не могло случиться.

– Мужчина, вам плохо? – раздался слева от него голос.

– Нет, нет, – промолвил Гаэль, пытаясь найти выход из этой толпы, – всё нормально, всё хорошо.

Едва добравшись до знакомого уже кафе, он сел за самый дальний свободный столик. Откинулся на спинку стула. Посмотрел в небо. Не это ли имел в виду Сонам, говоря, что он поймёт всё только в самый последний момент? Неужели миссия его не в том, чтобы убить Гаэля? А в чём? В том, чтобы отвлечь на себя его внимание? Вспомнился хромой парень в Дарчене и два рубиновых амулета. О, как же тяжело было его другу, Сонаму! Он знал, что видит Летара в последний раз. «Сонам, Сонам, друг мой… Помолись в Сарнатхе и за мою душу…»

15. Город Обречённых

Калебу снились крики чаек и шум машин, снующих по близлежащей дороге. В открытые настежь окна задувал утренний ветерок и, как шаловливый первоклассник, дёргал Нику за рассыпанные по его груди локоны. Они щекотали кожу, и это было так приятно, что не хотелось и просыпаться. Но грань реальности пульсировала где–то совсем рядом, тревожно, настойчиво, как будильник. И Калеб проснулся. Впервые за долгое время он не сразу сообразил, где находится. Вслушался в тишину – ни чаек, ни звука автомобилей. И ни одного окна. Сердце неистово заколотилось, когда наконец он понял, что рядом с ним действительно Ника, а сам он всё тот же заложник пришедшего в хаос мира. Это хрупкое создание, прильнувшее к его груди, было столь контрастно всему остальному, – грубому, непредсказуемому, враждебному, – что казалось почти чудом. Это самое лучшее, что случалось с ним в Петле. Подарок судьбы, дар богов, благословение небес… Калеб про себя придумывал эпитеты, но находил их слишком общими и блеклыми, чтобы ими описать ту степень благодарности, которую он сейчас испытывал к Нике.

– Это всё про меня? – раздался вдруг тихий голос Ники.

Калеб не заметил, как перечисление эпитетов, видимо, от избытка чувств перешло из умственного занятия в негромкое бормотание. Всё это время Ника с закрытыми глазами слушала заклинания Калеба, пряча улыбку за прядью укрывших губы волос. Калеб чертыхнулся, пойманный, как мальчишка, оставивший открытым свой секретный дневник.

– Ладно, не парься, – Ника бойко приподнялась в постели на одной руке и поправила волосы, наслаждаясь растерянным видом Калеба. Ямочки на её щеках были сейчас особенно хороши. Озорство наполнило всё её существо; лёгкий топ, надетый на голое тело, кокетливо сполз с правого плеча, на секунду обнажив грудь. Быстрым движением она вернула его на место, села Калебу на живот и, похлопав, как по барабану, по стразам на его футболке, громко и ритмично продекламировала:

– Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей,

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей.

Она захохотала, откинулась всем телом назад, расставив руки и изображая что–то среднее между детским восторгом и цыганским танцем. Калеб боялся, что она спиной заденет другое доказательство его внезапной симпатии к ней. Но Ника была деликатна, словно и сама понимала, что дальнейшее разоблачение будет в это утро излишним.

Она спрыгнула с кровати и закружилась в воображаемом вальсе.

Калеб был бы не против, если бы это утро продлилось вечно. Ника, надо полагать, тоже была на это готова. Но одна мысль одновременно пришла им в голову и вернула в реальность. Всё–таки это было не то место, где им хотелось бы эту игру продолжить. Ника протянула Калебу руку, выдёргивая его из тёплой постели:

– Пошли. Надо двигаться дальше. Я бы ещё приняла душ, но, наверное, он есть только вверху, в номере.

– А на каком языке ты мне сейчас стихи читала? – поинтересовался Калеб.

– На русском. Это Пушкин. Помню ещё с детства.

– Откуда такие познания?

– Русские корни.

В ду́ше не было никакой необходимости. К тому же Калебу было приятно, что его футболка теперь пахнет Никой – мягкий, волнующий аромат розовых персиковых садов; за него он готов был повторить битву при Геттисберге.

– Пошли, – согласился он.

Взявшись за руки, они вздохнули, переглянулись друг с другом и уже привычно сделали шаг в новое приключение.

* **

Они оказались посреди большого скопления народа. Люди оживлённо обсуждали что–то, глядя на восточную часть неба, где восходящее солнце накрыла гряда зловещих свинцовых туч. Все толкались, беспорядочно перемещаясь в толпе и увлекая их за собой в разные стороны. Ника беспомощно смотрела на Калеба, пытаясь двигаться против течения, пока вовсе не пропала из поля зрения.

– И как это понимать? – спрашивали люди друг друга. – Петлю починили? Время сдвинулось с места?

– Что происходит?

– Откуда тучи?

Калеб никогда не видел в Петле туч. Во всех посещённых им локациях погода была приблизительно одинаковой – плюс двадцать–двадцать четыре, чистое небо и временами несильный ветер. Судя по всему, и здесь всё было до этой минуты так же. Это и заставило людей так волноваться. Калеб пытался понять, что это вообще за место. Поверх людских голов виднелись невысокие постройки. Какие–то из них были хозяйственного назначения, с вывесками – бургерная, кафе «По–домашнему», пожарная часть (старая, ещё с каланчой), – а какие–то выглядели как обычные жилые дома. Со стороны юга открывался, судя по всему, парк развлечений, потому что там крутилось колесо обозрения и были видны изгибы американских горок. Ничего, что бы указывало на принадлежность этого места к туристической зоне, на глаза не попалось. Всё это он оценил и прокрутил в голове за считанные секунды.

Неожиданно на каланче трижды раздался звон колокола.

– Орчер! – закричали в толпе. И вся эта людская масса в едином порыве кинулась на северо–запад.

Калеб не двинулся вслед за ней, стараясь выбраться на освободившийся пятачок. Ему это, хоть и не без труда, удалось. Метрах в десяти от него оказалась Ника, тоже, видимо, решившая остаться на месте. Она подбежала к нему, схватила за плечи и прижалась всем своим телом.

– Я испугалась, – сказала она. – Какие–то сумасшедшие.

– Эй! – крикнул им пожилой мужчина, отставший от бегущей толпы. – Вы чего!? Бегом на Орчер!

Ника с Калебом посмотрели в его сторону без интереса. Мужчина махнул рукой и бросился догонять остальных.

В этот момент их кулоны «включились». Ника и Калеб вжались друг в друга, готовясь к какому–нибудь новому сюрпризу. Но ничего не произошло. Искрить перестало. В воздухе запахло озоном. С каланчи, свесившись через ограждение, на них смотрел человек.

– Бегите сюда! – крикнул он им. – Давайте.

В этот раз они решили внять уговору и пошли в сторону пожарной части.

На пороге их встретил мужчина лет тридцати, в лёгкой косоворотке на славянский манер и в потёртых джинсах. В руках у него было что–то вроде компьютерного планшета.

– Привет, – сказал он. – Я Мельник.

Он каждому протянул руку.

– Ника.

– Калеб.

– А мельник, – спросила Ника, – это имя?

– Ну да. Так все меня здесь зовут. Так–то я Руслан. Но лучше Мельник. Уже привык.

Он внимательно разглядывал их амулеты, логично предполагая, что именно они защитили их от блуждающего портала, который прополз прямо по тому месту, где они обнимались. Он показал пальцем на амулеты:

– Где взяли?

Калеб слегка замешкался.

– Пума принесла, – ответил как есть.

– Шутка? – не поверил Мельник.

– Если бы, – с серьёзным видом ответил Калеб. – Долгая история. Да и всё равно, наверное, не поверишь.

– А вы откуда свалились сюда к нам? Вы ведь не местные. Я тут всех знаю.

– Прямиком с Острова Фантазий, – ответила Ника.

– Неужели там так скучно?

– Мы такие, – попыталась отшутиться Ника. – Нам подавай всё новое да повеселее.

– Уж поверь, веселее, чем у нас, больше нигде не будет, – видимо, приняв всерьёз её шутку, сказал Мельник.

– А что это за место?

– Город Обречённых, если официально. А так, если по–нашему, то Бест Поинт, Лучшее Место.

– А почему все кричали Орчер?

– Это улица. Туда все и побежали. Я тут слежу за перемещениями порталов, – Мельник показал на планшет. – Так–то я к мельницам отношения не имею. Бывший патрульный. Вот осталась программка отслеживания магнитных аномалий. По ней научился предсказывать траекторию движения порталов. Три удара колокола – все бегут на Орчер; два удара – на Палм Стрит. Ну и так далее. Чем тебе не веселье? Не часто, конечно, у нас тут такие пляски, но бывает.

– А туча откуда?

– Сам бы хотел знать, – пожал плечами мужчина. – А вы к нам случайно, или конкретное что–то ищете?

– Да теперь уже точно и не знаем, – глядя на Нику, ответил Калеб. – Хотелось бы как–то уже на землю.

– Ну, – улыбнулся Мельник, – тут вы точно понимания не найдёте. Для многих возвращение на землю означает мучение и скорую смерть. Когда сломалась Петля, все были этому только рады. Жизнь здесь сильно бьёт по карману. Отсюда путь был только один, в Швейцарию, где ещё не запретили эвтаназию.

– Значит, тоже не работает?

– Нет, – ответил Мельник. При этом какая–то неуверенность послышалась Нике в его словах. Интуитивно она почувствовала, что он что–то хотел добавить, но передумал. Что–то важное.

В планшете у него запикало. Он посмотрел на замигавший красным кружок на экране, попросил его извинить и бегом понёсся вверх по винтовой лестнице. Вскоре по округе раздались четыре удара колокола. Где–то вдалеке послышался хор голосов, провозглашающий новую цель движения. Но названия улицы Ника и Калеб не разобрали. Не став дожидаться возвращения Мельника, они вышли на улицу и направились в сторону Орчер, откуда люди кинулись в направлении колеса обозрения. Теперь они понимали, что защищены от незваных порталов, однако возбуждать к своим спасительным амулетам излишнее внимание им не хотелось. На Орчер на глаза попалось что–то вроде гостиницы с баром на первом этаже. К тому же номер дома – тринадцать – ясно указывал Калебу, что это то, что им сейчас нужно.

– Согласна, – сказала Ника. – Последний раз я ела только у Тома.

Зайдя внутрь, они обнаружили там только одного человека. В свете происходящего это показалось им странным. Почему он не побежал с остальными? Мужчина средних лет в кожаной мотоциклетной куртке и таких же штанах доедал из тарелки копчёную индейку, обильно сдобренную густым тёмным соусом. Он был сосредоточен, хмур и безразличен к вошедшим в бар посетителям. Почти все столики были завалены посудой с остатками еды, которую бросили второпях покинувшие бар люди. Возник закономерный вопрос – прилично ли в этом заведении бесцеремонно вломиться на кухню в поисках пропитания. Опыта такого ни у Ники, ни у Калеба в Петле не было.

– Простите, – обратилась к жующему мужчине Ника, – может, мой вопрос прозвучит глупо, но не подскажете, где здесь можно достать еды?

Мужчина словно очнулся, посмотрел на Нику, достал длинным ногтем мизинца застрявший в зубе кусок индейки и произнёс:

– Ничего глупее давно не слышал.

Пришлось действовать на авось. Калеб зашёл за стойку и оттуда направился на кухню, даже с дверью угадал с первого раза. Ника поспешила за ним, побоявшись остаться наедине с этим типом. Когда они вышли обратно, мужчина стоял уже в центре зала, явно ожидая их возвращения.

– Слушай, – произнёс он, глядя на Калеба. – Смотрю, у тебя таймер на руке тюремный. Мне по фиг что там да как у тебя было с законом. Можешь хоть табличку на грудь повесить. Предложение простое: ты мне таймер, я тебе «жёлтого»… на двоих.

Калеб ничего не понял, кроме того, что тип этот не так прост и вовсе не «сам в себе», как им показалось, подметить он успел всё.

– Ну так что? – настаивал тип. – Идёт?

– Мне было бы проще ответить, – сказал Калеб, – если бы я знал, кто такой «жёлтый».

Тип тяжело вздохнул. Хотел было развернуться и уйти, но желание обладать таймером (ещё более непонятное Калебу), судя по всему, удержало его на месте. Он показал рукой в сторону свободного столика, предлагая сесть. Ника с Калебом были не против, потому как стояли с тарелками, полными еды. Картофельное пюре с гуляшом и макароны с вегетарианской тефтелей.

Ника ничего, кроме французской булки и джина, не ела со времён отеля, поэтому на макароны она накинулась с аппетитом. Калеб же готовился к предстоящим объяснениям и торгам.

– Ясно теперь, – сказал тип. – Вы заброшки.

– А попонятней?

– Забросило вас блуждающим плюсом. Я такое пару раз наблюдал. Не здесь. Там, – он показал в неопределённом направлении. – Я «химик». Хожу туда–сюда. В основном добываю «жёлтый».

Он приподнял куртку. На поясе у него висел патронташ. Но вместо патронов в ячейках были шприцы с жёлто–зелёной жидкостью. Он вынул два и спросил:

– Не видел такого?

– Цвет знакомый, – начал догадываться Калеб. – Парня одного знал, который стал вот как раз такого цвета.

– Вижу, в теме, – обрадовался назвавший себя химиком тип. – Меньше объяснять придётся. Там на западе кое–что происходит. С месяц уже как. Эти лунатики что–то строят.

– Так… – жестом остановил его Калеб. – Какие ещё лунатики?

– Люди лунные. Э, брат. Ну что ты, ей богу. «Артемида», Петля, синты… А теперь ещё эта ловушка… Сечёшь? Ты думаешь, это всё мы придумали? Ну, всё это, – «химик» обвёл вокруг себя пальцем. – Это всё их план. Строят здесь свою базу. Купол соорудили. Прозрачный. Бегают там, на жуков похожи. А тех, кто вот в это превращается, – он потряс перед тарелкой Калеба шприцами, – наши же поставляют прямиком к ним, под купол. Под землёй тоннели есть скоростные. Ими я и пользуюсь. Беру «Ямаху» и заглядываю к ним в гости. Они, разумеется, мне не рады. Приходится очень сильно стараться, чтобы они не превратили меня в жижу. Но за то нас, химиков, и ценят. Приношу «обречённым» «жёлтых» в обмен на всякие артефакты. Теперь понятно?

– А лунным жижа эта зачем?

– Это их источник энергии. С электричеством они, я так понимаю, не дружат. Предпочитают психическую энергию. Знаешь… Страдание, боль, отчаяние, обида, отверженная любовь… Ну, про последнее не уверен. Они этих несчастных, у которых кончились циклы, укладывают в специальные ячейки. Получается что–то вроде аккумулятора. Я в шприцы набираю это дерьмо прямо из их задниц. Не в буквальном смысле конечно.

– И что за толк от этого «жёлтого»?

– Вкалываешь – и не обнуляешься тридцать семь часов. Все соскучились по ночной жизни. Чтобы звёзды, понимаешь? Чтобы фонари настоящие, карусели с огнями… Ты знаешь какая ночью луна в зените? Да и этим чтоб хрен досталось… Те одиннадцать часов из наших суток – это их процент от нашей непрожитой жизни. Тоже своего рода энергия. Они её в особых красных капсулах держат. Есть, правда, у «жёлтого» побочный эффект. Вполне себе понятный. Раз не обнуляешься, значит не обновляется тело. А для «обречённых», сам понимаешь, это может трагически закончится. Но многие идут на такой риск. Тут тебе целая философия жизни. Если чья–то болезнь начинает прогрессировать, так что уже и радости никакой нет, то они обращаются к Мельнику. Чтобы тварям этим желтопузым не доставаться. Мельник знает что делать. Но об этом вы уж у него лучше спроси́те.

– А на землю из Купола нет пути? – спросил Калеб.

– Из Купола нет, – ответил «химик». Сделал паузу и добавил: – Вам точно к Мельнику надо. Ну так что на счёт таймера?

– Хорошо, – согласился Калеб и снял с руки давно бесполезную для себя вещь. Посмотрел на цифры: 176 циклов до несостоявшегося освобождения.

– А он не вернётся опять ко мне? – вдруг пришло ему на ум.

– Нет. Я не обнуляюсь никогда. Берегу запасы «жёлтого». Я не «обречённый». Время меня не пугает. Я, как и Мельник, из бывших патрульных. Одолжение нам такое сделали, когда синтами начали заменять, разрешили остаться в городе на три месяца. Вот мы и застряли. Синты забили на инструкции и смешались с людьми, когда ловушки пришли в негодность. Многие из них тоже химиками стали. Можете потом к ним за «жёлтым» обратиться, если меня не найдёте. Ночью здесь жизнь совсем другая.

«Химик» поднялся со стула, посмотрел в окно и покрутил таймером, уже красовавшимся на его руке. Положил на стол шприцы и сказал напоследок:

– Что ж… Мне пора. Хорошая сделка. Хобби – вещь пуще необходимости.

Калеб держал перед собой шприц, прокручивая в голове информацию, которой с ними поделился новый знакомый.

– Кажется, – сказал он Нике, – теперь мы знаем почти всё. Ниточки сходятся к одному.

– Выходит, на земле власти изначально знали об этом?

– И думаю, что не было никакой поломки, – добавил Калеб. – Это всего лишь часть чьего–то кошмарного плана. «Фьюче Энерджи»…

– Что «Фьюче Энерджи»?

– «Энергия Будущего». Да они названием своим уже издевательски объявили об этом плане. У всех просто отключились мозги от предвкушения выгод и удовольствий.

– Надо поговорить с Мельником.

– Прямо сейчас и пойдём. Теперь только земля. Никакие отели нас уже не спасут.

16. Последний портал

Мельника в пожарной части они не обнаружили. Судя по всему, блуждающие порталы уже покинули черту города. Люди вели себя спокойно, лишь изредка с опаской поглядывая на восток, где туча становилась с каждым часом всё больше. Свет огромной луны на западе разгорался сильнее, заменяя собой солнечный, отчего всё вокруг выглядело оранжевым и немного таинственным.

– Вы Мельника ищете? – спросила женщина, пытавшаяся надеть на место слетевшую со звёздочки цепь на велосипеде.

– Да, – ответила Ника.

– Он к Назарио пошёл, – она указала рукой на северо–восток, где начинался лесной массив. – К Ручьям.

– Это далеко? – уточнила Ника.

– Там в лес одна дорога идёт. По ней с километр пройдёте, там и наткнётесь на его дом. Но лучше дождитесь тут. Всё равно Мельнику, думаю, не до вас. Назарио совсем плох.

– Спасибо, – сказала Ника.

Калеб помог женщине с цепью. Та его поблагодарила, села на велосипед и уехала в сторону Орчер.

Посоветовавшись друг с другом, они всё же решили пойти к Ручьям. Кто знает, сколько времени им предстоит провести в Городе Обречённых. Нужно было изучить все его уголки, так, на всякий случай.

Дом Назарио, действительно, найти удалось легко. Это был просторный одноэтажный дом в старом итальянском стиле, с терракотовой черепицей на крыше, с открытой верандой, с милым фонтанчиком в уютном дворе, с оливковыми деревьями в саду и с многочисленными аксессуарами деревенской жизни, служащими больше в качестве декораций. На веранде одиноко сидела пожилая женщина в длинном чёрном платье. Она смотрела на свои руки, которые сжимали мокрый от слёз кружевной платок. Заметив новых гостей, она подняла голову, осмотрела с ног до головы Нику и неожиданно низким голосом произнесла, обращаясь, видимо, к ней:

– Devi essere quello di cui parla Nazario¹.

Итальянского ни Ника, ни Калеб не знали. Они замялись, не понимая, что имеет в виду женщина. Ника даже подумала, что замечание женщины относится к её чересчур фривольной одежде.

Женщина, заметив их смятение, отрицательно покачала головой и добавила почти раздражённо:

– No, no. Vieni in casa², – жестом показывая, чтобы они прошли в дом.

В доме было ещё пять человек. Сам Назарио – пожилой, совсем высохший от болезни мужчина, – лежал на широком диване, рядом с которым сидел Мельник, иногда говоривший с ним по–итальянски. Чуть поодаль, за круглым столиком, на котором красовалась большая ваза с жёлтыми тюльпанами, сидела ещё одна женщина, молодая, но тоже грустная. В противоположной от дивана стороне, у камина, тихо беседовали двое мужчин, один из которых курил, изредка бросая взгляд на сидящую за столом женщину.

Первым вошедших заметил, как ни странно, сам Назарио. Взглянув на Нику, он (так показалось Нике) воодушевился, с силой сжал руку Мельника и что–то ему сказал. Даже нечто похожее на улыбку промелькнуло на его лице. Мельник обернулся. В его взгляде было удивление.

– Вы зачем здесь? – спросил Мельник.

– Мы к тебе, – ответила ему Ника, не отрывая глаз от Назарио. – Химик сказал, что ты нам можешь помочь.

Мельник отвернулся. Посмотрел на старика. Тот утвердительно кивнул ему головой. Мельник нахмурил лоб, встал со стула и немного отошёл в сторону от дивана.

– Мария, – неожиданно обратился Назарио к Нике. – Подойди. Позволь мне прикоснуться к твоей руке.

Ника неуверенно подошла к Назарио.

– Меня Ника зовут, – поправила она.

Из глаз старика выкатилась крупная слеза, поползла по щеке и глухо ударилась о подушку. Всё в комнате в этот момент затихло. Он протянул к Нике сморщенную дрожащую руку. Ника вложила в неё свою ладонь. Рука Назарио была горячая и сухая. Губы его задрожали. Он закрыл глаза, отвернул лицо и почти шёпотом, запинаясь и собирая силы для вдоха, что–то забормотал. Если бы Ника знала этот язык, то смогла бы разобрать лишь несколько слов:

– … e benedetto è il frutto³…

Возможно, это была молитва.

Вскоре рука Назарио ослабла. Он последний раз глубоко вздохнул и обмяк. На лице его осталась едва уловимая улыбка.

Ника стояла в полном замешательстве, не зная что думать и что делать. Она не сразу поняла, что Назарио умер, ожидая от него каких–то ещё слов. На помощь ей поспешил Мельник. Осторожно освободил её ладонь из руки Назарио, взял за плечи и подвёл к Калебу.

– Что он сказал? Что он сказал? – повторяла чуть слышно Ника, по–прежнему не отводя глаз от тела Назарио.

– Я не знаю, – ответил Мельник. – Очевидно, он уже бредил. Не бери в голову. Вам лучше выйти на улицу. Подождите меня там.

Обескураженные, Ника и Калеб покинули дом. Женщины в чёрном на веранде уже не было. Они спустились с веранды во двор и стали ждать, когда появится Мельник.

* **

До обнуления оставался ещё час (без таймера периодически приходилось спрашивать время). Туча с востока заволокла уже половину неба, словно загоняя солнце на запад. Багровый закат ощетинивался, пытаясь её отпугнуть, но силы его таяли с каждой минутой. В зените, сквозь эту свинцовую толщ ещё пытался пробиться лик луны, но делался от этого только зловещим, похожим на бледный свет жёлтого фонаря в густом тумане. Становилось темно.

Мельник шёл быстрым шагом, подгоняя Нику и Калеба. Подойдя к старому складу с большими деревянными воротами на скрипучих петлях, они остановились.

– Я по дороге вам всё расскажу, – сказал Мельник, открыл ворота и выкатил оттуда облезлый чёрный «Ниссан» с открытым кузовом. – Садитесь.

Они двинулись в сторону Ручьёв. Там остановились, не доезжая немного до уже знакомого дома.

– Подождём до десяти, пока все не уснут или не разбегутся по ночным клубам. Вам придётся применить «жёлтый». Он у вас с собой?

– Да, – ответила Ника, пошарив рукой по шортам у себя на спине.

Она хранила шприцы в шлёвках. Своего рода тоже патронташ. Очень удобно. Единственный маленький карман был занят под модуль.

– Итак, – начал Мельник. – Я не знаю, почему Назарио настаивал на том, чтобы я вам помог. Но это был очень уважаемый человек в Бест Поинте. Он проповедовал в маленькой церкви на Палм Стрит. Сам считал себя бенедиктинцем, родом был из Клюни́. Ora et labora, говорил он. Молись и работай. Орден собрал средства, когда ему диагностировали рак, и отправил сюда. Он и по ночам проповедовал, за тем только и был ему нужен «жёлтый». Старику верили. Слушали его советы. Это вообще необычно, если кто–то вдруг поступает наперекор своим убеждениям. В большинстве случаев всё сводится к тому, что самое простое заблуждение делается более сложным, скрываясь за какими угодно словами. Человек будет биться головой о стену, укоряя себя, а потом, когда успокоится, подумает, что он был, в сущности, прав, просто нужно добавить недостающее звено, которое вот теперь, в эту вот самую секунду, он наконец обрёл. Человек неодолим в своём саморазрушении.

Мельник достал из бардачка шприц, закатал рукав на косоворотке, с силой сжал кулак и ввёл содержимое цилиндра себе в вену.

– Поспешите, – поторопил он. – Могу помочь, если не умеете.

– Я врач, – сказал Калеб. – Справимся.

– Иногда мне кажется, – продолжал Мельник, – что слова придуманы лишь затем, чтобы защищать своё собственное безумие.

Нике было непонятно, восхищается Мельник Назарио или, напротив, пытается внутренне с ним поспорить.

После инъекции голова немного закружилась и закололо в пятках. Мельник посмотрел на свои часы. 22:01. Он завёл мотор и, не включая фар, заехал во двор дома. В большой зале, где они побывали днём, горел тусклый свет. Не было заметно никакого движения.

– Пошли, Калеб, – сказал Мельник и вышел из машины. – Ника, жди нас здесь. Мы быстро, не волнуйся.

Сердце Ники билось, отдаваясь в животе тревожными и одновременно сладкими нотами. Всё случившееся сегодня было таким странным. И эта наступившая ночь. Она давно не видела ночи. Воздух стал довольно прохладным, огромное пятно тусклого света посередине неба делало всё вокруг сказочно–мрачным.

Мужчины и правда долго не задержались в доме. Ника видела, как они вынесли мёртвое тело Назарио и аккуратно уложили его в кузов. На секунду в окне, со стороны веранды, показался силуэт женщины в чёрном. Она, словно заметив, что Ника на неё смотрит, быстро задёрнула занавеску и отошла в глубину комнаты. Свет в доме погас. Негромко рыкнул мотор, «Ниссан» медленно покатился обратно в сторону склада.

– Наша патрульная группа, – неожиданно нарушил молчание Мельник, – работала здесь с самого начала, когда тут не было ещё ни одного «обречённого». Химик тоже из нашей группы. Первый портал на землю был для нас вроде первого космического корабля. Мощь разума, победа инженерной мысли. Наш единственный билет обратно, домой. Задача состояла в том, чтобы вернувшиеся не могли помнить о том, что с ними было в Петле. Не знаю какому извращенцу могла придти в голову эта мысль. Ну, мы всё сделали как полагается. Первые добровольцы – пять человек – испытали переход на себе. И тут возникла проблемка. Двое из ни не смогли вспомнить не только события Петли, но и свои собственные имена. Так–то. Полная амнезия. Личность стиралась, оставались только навыки… ну, там… писать, читать, говорить…

Они подъехали к складу. Снова скрипнули петли на воротах. Мельник с Калебом погрузили тело Назарио на небольшую механическую дрезину, стоявшую тут же, на узкоколейке, которая из склада тянулась в сторону леса. Все движения Мельника были отточены. Стало ясно, что он делает подобное не впервые. Жестом предложив Калебу садиться на переднее сиденье, он помог забраться и Нике. Ей пришлось сесть сзади. Деревянная лавка была холодной и влажной, а по соседству лежал Назарио, безучастный ко всему происходящему. Нику охватила дрожь. У передних сидений не было спинок, поэтому она обняла Калеба и всем телом прижалась к нему. Спереди по краям дрезины имелись два рычага, приводящие нехитрый транспорт в движенье. Мужчины с силой навалились на рычаги – дрезина нехотя сдвинулась с места, застонала и покатила вперёд.

– Проект пришлось закрыть, – снова продолжил свой рассказ Мельник. – Портал пока оставили в надежде, что когда–нибудь смогут поправить. Но тут кипиш такой поднялся. Всё руководство проекта как метлой смело. Понаехали новые люди с новыми идеями и технологиями. Начали всё с нуля. Да так хорошо, что уже через месяц смогли запустить туристов. О Городе Обречённых речи тогда не шло. Сделали парк аттракционов. Вы, наверно, ещё не были там. Это особенные аттракционы. В реале вы не нашли бы таких. За пятнадцать секунд до обнуления можно было вытворять что угодно. Например, разогнаться на американских горках и улететь в каньон. Адреналина столько, что жилы трещат. Люди обнулялись, ещё не успев расшибиться о камни. Ну, и всякое вот в таком роде. Стоп!

В тусклом свете единственной фары Ника увидела, что узкоколейка разделилась на две линии. Мельник спрыгнул с дрезины, подбежал к переводному механизму, поставил остряк в нужное положение, проверил – закладка в правильном положении. Снова навалились на рычаги. Поехали дальше.

– Ну вот, – Мельник не терял нить разговора. – Потом аттракционы поднадоели. Конкурировать с виртуальным «Диснеем» было бы глупо, а городок сам по себе туристического интереса не вызывал. Так и превратили его в Город Обречённых. А «обречённые» были и рады, всё равно что вернулись в старый аналоговый мир с мороженым и колесом обозрения. Здесь и дети, и старики, – всё как в обычной жизни. Никакого гламура, только по ночам начинается особая жизнь, которую «обречённые» открыли для себя позже. Благодаря химикам. О первом портале все благополучно забыли. О нём теперь знаем только я и Стив. Ну, тот химик, у которого вы «жёлтый» взяли. Он чувак надёжный. Я же взялся втайне от посторонних глаз перевозить к порталу тех, кто исчерпал циклы, но ещё не успел превратиться в монстра. Силовой контур никогда не обесточивали. Там отдельная линия на него шла. Обычная, по проводам. Я следил за её сохранностью, сам не знаю зачем. Вот типа тайна была такая. Моя тайна. Потом пригодилось. Стоп!

На пути появилась ещё одна стрелка. Мельник повторил весь свой ритуал и снова запрыгнул в дрезину. Но в этот момент послышался громкий шум, похожий на хлопанье птичьих крыльев. Узкоколейка плотно была зажата лесом с обеих сторон, так что иногда даже ветки задевали Нику по волосам. Шум шёл с левой от них стороны и с каждой секундой нарастал.

– Ээ, – воскликнул Мельник, когда в промежутке неба над ними пронеслись тени больших птиц. – Это что ещё за чёрт?! Вы видели?

– Видели, – не на шутку перепугалась Ника. – Так не бывает.

– Конечно не бывает, – согласился Мельник. – Что–то не то творится с Петлёй. Сначала эта туча, теперь птицы. Ведь это точно птицы были?

– Точно, – подтвердила Ника. – Я хорошо успела рассмотреть. Что–то типа больших уток.

– Ну ладно хоть не птеродактили, – пытаясь сам себя успокоить, сказал Мельник и взялся за рычаг.

Ника продолжала обнимать Калеба, закрыв глаза и чувствуя, как напрягаются мускулы на его теле. Это успокаивало и наполняло её теплом. Её неудержимо тянуло поцеловать Калеба в шею, но она не решалась. На пути встретилось ещё несколько развилок, которые она постаралась запомнить. Конструировала в уме систему. Один мнемонический фокус идеально здесь подходил – «хороший ямщик доставит амфибию в Анапу». Так учили их в школе на уроке литературы, чтобы запомнить стихотворные размеры. Хорей – «хороший», ударение на первом слоге из двух (первую стрелку перевести, следующую пропустить); ямб – «ямщик», ударение на втором из двух (первую пропустить, следующую перевести). Ну и так далее, до анапеста – «Анапы», где ударение было на третьем из трёх слоге.

Как ни странно, именно на «Анапе» Мельник последний раз произнёс «стоп». Но это была уже не развилка, а тупик. Рельсы уходили в скалу, круглый вход в которую закрывала металлическая дверь, для которой теперь понадобился ключ.

– Ну вот. То, что вы хотели, – открыв дверь, сказал Мельник, указывая рукой в темноту, зияющую в проёме. – Там метров пять пройти – и портал.

Калеб с Никой молча смотрели перед собой, не зная что и сказать.

Мельник снова уселся в дрезину, немного её разогнал и соскочил перед тем, как она успела нырнуть в дыру. Через секунду шум колёс по рельсам затих.

– Con Dio, Nazario⁴, – промолвил Мельник перекрестившись. – Не беспокойтесь. Я просто показал вам место. Можете подумать до завтрашней ночи. Действия «жёлтого» хватит. Оставлю пещеру открытой. Как на счёт амулетов? Договорились?

– Договорились, – сказал Калеб.

Они ещё днём, во дворе дома Назарио так решили. Уважение к просьбе старика – это одно, а выгоду свою упускать Мельник всё–таки не хотел. Тем более, что, если Ника с Калебом решатся зайти в портал, то амулеты им уже ни к чему.

– Мы оставим их у входа, – сказала Ника. – Дай нам сутки.

– Надеюсь, – заключил Мельник, – что Назарио в вас не ошибся.

* **

Думать об этом было невыносимо. Вернуться на землю ценой потери памяти обо всём, что с ними здесь приключилось. Как такое возможно?! А что если они потеряют всю память? Это не тот портал, который они искали. Двое из пяти, двое из пяти. Может, этими двоими и станут они? Неужели нет никакого другого пути?! Какие ещё варианты? Остаться навсегда в Городе Обречённых? Стать химиками или просто прокутить годы в слабой надежде на чудо? Дальше пойти мотаться по локациям? Зачем? Вот он, этот выход. Он был первым, а теперь и единственным, благодаря стараниям Мельника. Да и в Петле что–то стало происходить. Будет ли она вообще существовать через пару циклов? Превратиться в жёлтого монстра – это разве лучше, чем просто потерять память? Все эти вопросы, все эти доводы… Всё это было не то. Потерять друг друга – вот чего они боялись больше всего. Эта какая–то незаконченность, словно полёт бабочки, только что выбравшейся из кокона, прерванный на первом взмахе крыла. Непростительное упущение, поворот не туда.

– Мы должны это сделать, – сказал Калеб. – Есть надежда, что мы найдём друг друга там, на земле.

Ника встрепенулась от его слов.

– Ты правда этого хочешь? – спросила она.

– Ну конечно хочу, – сказал Калеб, погладив её по волосам. – А как же иначе.

Они стояли на пёстро освещённой площади посреди аттракционов. Они сами не понимали, что потянуло их сюда после возвращения от пещеры. Обратно шли пешком до первой развилки. На вторых путях оказалась запасная дрезина. Мельник использовал её для возвращения. Времени было всего лишь два часа ночи.

– Пошли, – сказала Ника и потянула Калеба с площади в сторону опустевших кварталов.

Внезапная мысль посетила её. Даже не мысль, а что–то среднее между смутной догадкой и страстным желанием. Калеб не сопротивлялся, послушно за ней следуя. Они только смеялись, кругами ходили вокруг друг друга, меняя руки. Долгий странный танец длиной в два квартала. Казалось, время вообще остановилось для них. Пропали слова, достаточно было взглядов. Тела шуршали, словно песок, касаясь друг друга; губы становились всё ближе, ближе, ближе… Палм Стрит… Орчер… дом номер 13… комната на втором этаже. Футболка со стразами медленно сползла с ночника… топ застрял между стеной и изголовьем кровати… шорты заискрили по загорелым ногам, вздыбливая на них лёгкий дымный пушок. Это был полёт над каньоном, за пятнадцать секунд до смерти. Да не важно уже. Ничего не важно. Это был их портал, самый главный. И они нашли его здесь. Сейчас.

В себя они пришли только к шести часам утра. Уже став другими. Не было страха. И не было никаких препятствий на их пути. Всё было сказано и всё было решено за эти двести сорок минут. Они оделись, раз за разом отвлекаясь на поцелуй. В это время должно было уже светать. Но на улице стоял мрак. Туча перекрыла всё небо. Вокруг не было ни души. То и дело занимались зарницы на востоке. Воздух был тёплым и влажным, несмотря на раннюю пору. Почти бегом они направились в сторону склада. Уселись в дрезину. Хороший ямщик доставит амфибию в Анапу. Вот бы там, по ту сторону, придумать подобный фокус, чтобы вспомнить друг друга. Доехали за час. Поставили дрезину в развилке, там, где взяли вчера. Всю дорогу летали над ними птицы. Много птиц. Лес шумел. Трещали деревья, будто кто–то большой и сильный торил себе там тропу. Пришли на место. Перевели дух. Молния до самой земли метнулась уже где–то совсем близко. Треск грома заложил уши. На мгновение всё затихло – и хлынул ливень. Сильный, тёплый. Захлестал по лицу и плечам, словно подгоняя эту странную парочку зайти внутрь пещеры. Они держались за руки и смеялись. Не понятно, чего было больше в их смехе – отчаяния или надежды. Сняв с себя амулеты, они повесили их на дужку замка, чтобы не унесло дождём. Почти теряя сознание, сделали свои последние пять шагов и…

17. Ника и Калеб

– Ни–ка! Ни–ка! Ни–ка! Ни–ка! – скандировала группа молодых людей, расположившаяся в кафе «Спарта», что на пересечении улиц Мюррей и Фронт Стрит. Только что закончился выпускной вечер в их школе, и они, поскольку бала им оказалось недостаточно, решили продолжить чествовать своё освобождение здесь. И не только поэтому… Хотя их и связывали долгие годы совместного обучения, но более крепкими узами они были обязаны клубу под названием «13 обезьян» – собственное их детище ещё со второго класса. В негласном уставе клуба значился только один пункт: 1. чуднее – громче – страшнее. А из этого следовало, что они не ходили в обычные походы, не устраивали обычные состязания, не писали обычные статьи в школьную газету и даже на выпускной бал явились в костюмах, из–за которых и были благополучно выдворены на улицу через чёрный ход. Всё они старались сделать шиворот–навыворот, либо выбирали самое сложное, на что не решались другие школьные клубы. Однако успеваемость у них была одной из самых высоких (это тоже пунктик в их стиле), поэтому руководство относилось к затеям клуба весьма снисходительно.

Уже второй человек из этих тринадцати достигал совершеннолетия. Первым был Смит. Две недели назад ему стукнуло восемнадцать. И вот настала очередь Ники. Через пару дней ей тоже предстояло вступить во взрослую жизнь. Родители на сей счёт приготовили ей сюрприз. Но об этом она сегодня не вспоминала. Ребята придумали очередной прикол, что–то вроде инициации. За сутки до дня рождения нужно было совершить какое–нибудь маленькое преступление. Ни больше, ни меньше. По условию это не должно причинить никому особенного вреда, максимум только незаметные неудобства. Смиту, например, пришлось слить весь бензин из машины директора школы, так что тот добирался до дома на такси. Нике же предстояло дело посерьёзней – проникновение и кража. Вообще, при обычных обстоятельствах за такое могли упечь на восемьсот циклов в Петлю. Но несовершеннолетним Петля не грозила, их просто отдавали на пару месяцев на перевоспитание в специальный колледж. Не то чтобы это как–то успокаивало, поскольку репутация теперь стоила дороже денег и открывала двери для дальнейшей карьеры, но это было последним юридическим преимуществом, которым стоило воспользоваться первый и последний раз в жизни. Да и кражей это посчитали почти условной. Во–первых, квартира была опечатана полицией, потому что жил в ней тоже преступник, которого не сегодня–завтра должны отправить в Петлю; а во–вторых, ключ от этой квартиры был у Чарли, поскольку его родители сдавали её в аренду. Чарли не был членом их клуба, и вводить его в курс дела никто и не собирался. Просто Моника, пользуясь авторитетом особого рода в его глазах, сделала дубликат ключа. Это ей даже зачлось в счёт собственной инициации, которая в скором времени и ей предстояла. Да и самой Нике всё это нравилось. В клубе она всегда была инициатором самых безрассудных проектов. И ещё хотелось утереть нос Смиту, показав, что его история с бензином лишь детская шалость по сравнению с тем, на что решилась она. Всё–таки квартира была опечатана и находилась на особом учёте. Кто знает, может, за ней следили. Последние два года в школе Смит довольно настойчиво ухаживал за Никой, чем постоянно возмущал её тонкую натуру, спрятанную под маской авантюризма. Хотелось уже отшить его раз и навсегда.

Ника заплела волосы в косу, надела серую шапку с чёрным помпоном, митенки (для гламура) и в 23:10 по местному лейктаунскому времени осторожно сре́зала лезвием жёлтые ленты с двери квартиры номер сорок девять. Камера на площадке подъезда была предусмотрительно заклеена жевательной резинкой, а на глазок соседней двери прикреплен листок с надписью «здесь была обезьяна».

Ключ, хотя и с некоторым трудом, успешно открыл дверь. Ника чувствовала лёгкую дрожь в руках. Зашла в квартиру. Остановилась, прислушиваясь и всматриваясь в темноту – не пикнет ли где–нибудь сработавшая сигнализация и не замигают ли неуместные в эту минуту огоньки. Всё было тихо и однородно темно. Включив маленький фонарик, она прошла в общую комнату. Обстановка в комнате оказалась скромной, ничего лишнего: стеллаж с тремя десятками книг и стопкой старых DVD дисков с фильмами (диски она просмотрела, отметив про себя, что вкусы у них с бывшим жильцом во многом сошлись); угловой столик с компьютером, плазменная панель напротив простецкого дивана, сервант с почти отсутствующей посудой, пара фотографий на стене. На одной – улыбающийся парень с дипломом в руках; на другой – он же с симпатичной девушкой, наставившей ему рожки. Девушка ей не понравилась. «Наверно, – подумала Ника, – крутит уже роман с другим». А вот парень был клёвый. Она даже приблизила фонарь, чтобы лучше его рассмотреть. Тут же рядом висел в рамочке и диплом, который был в руках у парня на первом фото. «Калеб Эдвардс» – прочитала она. И улыбнулась. Имя ей тоже понравилось. Медицинская академия. Дантист первой категории. Это хорошо, что первой. И отчего это дантист умудрился угодить в Петлю? Незаконно продавал веселящий газ? Ника улыбнулась показавшейся смешной мысли и вынула бумажный диплом из рамки. Нужна была любая вещь из квартиры, доказывающая, что инициация прошла без обмана. «Когда–нибудь верну ему, – подумала Ника. – Может, заодно и познакомимся». Вторая часть мысли понравилась ей больше первой.

В этот момент за окном послышался нарастающий вой сирен. Сквозь занавеску пробились синие всполохи полицейских мигалок. Что за чёрт! Где она просчиталась? Ей вдруг вспомнилось странное выражение лица Смита, когда друзья за час до этой «операции» давали ей последние наставления. Неужели Смит? Но сейчас это было уже не важно. Необходимо что–то быстро решать. Ника выключила фонарь и осторожно заглянула за штору – две машины остановились у подъезда. Женщина–полицейский что–то уточняла по рации, разглядывая окна. Так… Третий этаж. Через дверь и наверх? Технический наверняка закрыт. Угловая квартира. Вторая комната должна выходить окном на боковую часть дома. Здание это довольно старой постройки. Могли ещё остаться пожарные лестницы. Ника забежала в другую комнату. Так и есть. Прямо за окном – площадка, лестничным каскадом уходящая вниз. Странно, что полиция этого не учла. Ника открыла окно. Резинки, слипшиеся с пластиком, захлюпали и зашуршали (он что, никогда не открывал окно в спальне? или всё время ночевал у той дуры?). Ловко перепрыгнула через подоконник – и вниз, гремя кроссовками по ржавым железным ступенькам. На самой нижней площадке беспомощно болтался сломанный лестничный пролёт. Пришлось прыгать. И высота–то метра три, не больше. Но приземлилась неудачно и подвернула ногу. В руке Ника продолжала держать диплом, сама не зная зачем. Ведь он был, в случае чего, неопровержимой уликой. Но выбрасывать его не хотела; словно уже договорилась с этим дантистом о встрече, а диплом был входным билетом на это будущее свиданье. Она бросилась вправо, думая на перекрёстке свернуть в сторону парка и затеряться среди отдыхающих или пришедших для вечерней пробежки. Но прямо на середине проезжей части у неё выпал из кармана фонарик и покатился к обочине. Ника наклонилась, пытаясь до него дотянуться. И в эту секунду прямо перед ней выскочил чёрный автомобиль с выключенными фарами. Диплом выскользнул у неё из руки, покружился немного над тротуаром и исчез за решёткой ливнёвки. На имени «Калеб» остались капельки её крови.

Фары на автомобиле включились, осветив девушку. Она не двигалась. Тут же из–за поворота вынырнула полицейская «Тойота». Всё та же женщина–коп с пистолетом в одной руке и с фонарём в другой приблизилась к чёрному автомобилю и крикнула:

– Медленно выйдите из машины и положите руки на капот!

Из салона вышел высокий мужчина в дорогом костюме и со спокойным видом выполнил её указания. Заметив Нику, женщина подбежала к ней, положила пальцы на её шею, пытаясь нащупать пульс. Пульса не было. По рации она вызвала скорую. Подъехала вторая машина. Мужчину в костюме обыскали и спросили документы. Он вынул из кармана что–то похожее на полицейский жетон и тихим голосом произнёс несколько фраз. Стражи порядка только переглянулись друг с другом и покивали головами. Мужчина сел обратно в свой автомобиль и исчез так же внезапно, как и появился до этого.

* **

Выйдя из номера и почти уже закрыв за собой дверь, Калеб подумал, что всё–таки следовало бы ему оставить записку для Ли. Может, и не получится сейчас добраться до компьютера, а до вечера ждать слишком долго. Он вернулся, поискал глазами хоть что–нибудь похожее на бумагу. Но ничего не нашёл. На тумбочке рядом с кроватью стоял открытый ноутбук. Он только сейчас это заметил. Вчера вечером здесь его не стояло. Зачем Ли пользовалась им с утра? Он вывел ноутбук из спящего режима, два раза кликнул по «Блокноту» и написал: «Ли, прости, не дождался тебя, спешу на работу. Вечером спишемся». По инерции свернул его на панель задач. Понял, что сделал какую–то глупость. Поискал «Блокнот» на панели. Рядом с ним мигал значок оповещения почты. Застыв на секунду в нерешительности, нажал на него. Может, тут крылась причина ухода Ли? На письме обратным адресатом значился главный полицейский участок Лейктауна. Ого! Что–то случилось? Прочитать? Или не стоит? Вдруг сейчас войдёт Ли? Что она подумает? Он роется в её компе и читает её письма? Ну да. Именно этим он сейчас и занимается. Тревога делалась всё сильнее. А вдруг что–то важное и требуется его помощь? Внутри боролись противоречивые чувства. Калеб снова посмотрел на часы. На работу точно уже опоздает. Чёрт! И он открыл письмо.

«Ваш телефон синхронизирован с этим устройством. Переадресация. Re: Благодарим Вас за содействие. Ваша информация будет проверена и будут приняты все необходимые меры. История переписки: Прошу принять меры по факту нарушения закона, а именно статьи NCS‑001300 Кодекса Конфедерации. Нарушитель – Калеб Эдвардс. Партнёр – синт Юйлань Ли. Видеодоказательство прилагается».

Заявление в истории переписки было подписано Ли. Калеб сидел как каменный, не в силах связать воедино то, что он прочитал, и то, что было между ним и Ли этой ночью. Это какой–то бред. На клавиатуру упала капля пота, скатившаяся с его лба. Он закрыл компьютер. Встал. Ноги словно прилипли к ковру. Развод? Полицейская операция? Может, такая особенная шутка, типа какая–нибудь проверка от клуба? Каждая следующая его мысль была бредовее предыдущей. Просто он не мог поверить, что так можно сымитировать любовную страсть. В этом случае у Ли должен был быть уже «Оскар».

В этот момент в номер постучались. Полиция? Ну нет. Стали бы копы стучаться. Становилось всё интересней. Калеб подошёл к двери. Открыл. За порогом стоял статный мужчина, чуть старше его, в аккуратно пригнанном тёмно–синем твидовом костюме. Он ничего не говорил, только как будто пытался оценить душевное состояние Калеба, с хитрым прищуром глядя ему в глаза. Потом ловким движением достал из–под полы пиджака пистолет с длинным глушителем, приставил его к голове Калеба и нажал на курок.

16

Шестнадцать благостных минут —

И стен облезлых жгучий холод.

Где рай – там демоны снуют.

Где город был – там страх и голод.

Шестнадцать медленных минут…

Вся жизнь – бессвязных дел гербарий.

Где сердце – там теперь приют

Для никому ненужных тварей.

Взошедший серп, как бритва, остр,

Висит над безголовым телом.

Не страшен он. Мы сами – монстр.

Повелеваем светом белым.

В пустых глазницах бред и блуд.

В костлявых пальцах – пыль вселенных.

Лишь эта тысяча секунд —

Последний знак благословенных.

15

Пятнадцать – это лик под маской чисел,

Безумия ещё один глоток.

Блуждают тени в жёлто–чёрной выси,

Набрасывая саван на восток.

Пятнадцать – это ты в своей постели

Зубами рвёшь, как пёс, объедки сна.

Пятнадцать – это ком в распухшем теле,

И крылья крыш из дальнего окна.

Не вздрогнет ночь. Придёт по расписанью,

Дневных забот бессмысля шелуху.

И все заплатят неизбежной данью

За шанс предаться тайному греху.

За девять тьмы дают пятнадцать света,

В огне теряясь в миг, как береста.

Свеча в окне не догорит до лета:

Не то окно, и сторона не та.

14

Когда ты спишь и жизнь почти угасла —

Напрасно задавать тебе вопрос.

В гудящей бездне, может, родило́сь

Уже чудовище. И цель его ужасна.

И больше не придётся выбирать

Ничьих сторон. И не придётся плакать.

Снега сойдут, и расползётся слякоть,

В потоки тьмы смыкая злую рать.

Я камнем чёрным тоже упаду

В рычащий зев неукротимой стаи.

И, как снежинка в пламени, растаю

В четырнадцатом с севера ряду.

И буду тень – и никаких имён,

И буду пыль – и никакой надежды

Четырнадцать безвременных времён

Под слоем терракотовой одежды.

13

Мысли мои, друг мой, в последнее время всё больше философические. Дня три тому назад был в гостях у капитана Родса, умнейшего, уверяю тебя, человека. Там же и супруга его была, Сесилия, барышня вполне себе образованная. Так вот, разговор у нас зашёл о работе Леонардо Да Винчи «Тайная вечеря». Обсуждали мы скрытые значения всего, в чём эти значения можно было бы хоть как–нибудь усмотреть. А я вдруг возьми да и выкинь такую штуку: «Посмотрите, – говорю им, – в комнате тринадцать человек. Так?» «Так,» – говорят. «И как вы думаете, – спрашиваю, – кто из них тринадцатым будет?» Они говорят: «Иуда». «А почему не Христос?» – возражаю я им. «Ну… – замялись они, – по логике должен быть Иуда». «А в чём логика?» «В свойствах, – отвечают они, – числа 13». Ты, друг мой, знаешь, что этой темой я увлекался в своё время и кое–что возразить имею. Вот и говорю им: «Что же не так с его свойствами? Число 13 в нумерологии есть энергия, стремящаяся к любви. А возьмите, – говорю, – христианство. Вы думаете, что греки стали бы записывать имя Христа тринадцатью буквами, если бы это число было таким «плохим»?»

12

В голове ничьей не уместится,

И никто не найдёт ответ.

Существует ли где–то лестница,

Что направит из тьмы на свет.

Был ли Яков таким, как писано, —

Светоч людям и Богу брат.

Или бредил он в роще тисовой

Под чарующий смех наяд.

Не проверить на прочность скрытое,

Не измерить чертоги снов.

Не вписать в дневники забытое.

Не желая, не снять оков.

Не любя, не вспорхнуть синицею

В молчаливые небеса.

И двенадцать ступеней с лицами

Не увидеть, закрыв глаза.

11

Паучьи лапы лезут мне под чёлку,

Машу руками, словно ненормальный.

Сползаю вниз, как капля слёз по шёлку,

Вино разбавить мрачностью опальной.

И пьют меня на чердаках и в ложах,

И в тихих кельях разделяют с Богом.

И второпях разносят по прихожим,

Внезапным одержимые пороком.

В паучьих лапах все сомкнулись нити.

Резвятся куклы, заплетаясь в кокон.

Из этих комнат им уже не выйти

И солнца не узреть из этих окон.

И я теряю суть в огне угара.

Я не слеза. Я просто хмель и хмара.

Вот–вот застынут стрелки на часах…

Одиннадцать… И станет прахом прах.

10

Белым мраком окутает город.

Чёрных улиц стальные ножи

Разольют нескончаемый голод

По задворкам соблазнов и лжи.

Десять демонов злых и порочных,

Десять слуг на пиру палача

Растворятся в тенях полуночных,

В бесполезные окна стуча.

Распахнутся тяжёлые двери,

Изогнутся в ночи фонари.

И закружатся люди и звери

В бледном свете кровавой зари.

9 – 8 – 7

Волю уму дай.

Не можешь дать – сотвори.

Это ли твой рай?

Глаза открой и смотри.

Стелет лиловый дым

По тропам морок и тать.

Сбросила скрепы схим

Удами крепкая рать.

Чистых испить вод

Уже не сыщешь окрест.

Чёрным огнём жжёт

Любовь порочных невест.

Будто бы скрежет льдин

Их пьяный шёпот в ночи.

Где же ты,

Господи?!

Услышь меня!

Не молчи!

Всем! Всем! Всем!

Времени тает ход!

Девять…

восемь…

семь…

Вот оно, близко. Вот!

Но страхом сковал мозг

Зловещий хрип палача.

Капает в бездну воск,

И чахнет всуе свеча.

6

И снился ангелу сон…

В земле далёкой и скудной явилось миру дитя, должно которому было отвести великое зло.

И радости исполнилось сердце ангела, и слезами светлыми очи его. Но недолгой была радость…

Когда минула шестая луна, пришли странные люди и завернули младенца в шесть покрывал. И числом их было шесть. И не было у них лиц.

И было сказано ангелу:

– Отверни очи свои и закрой уста, ибо нет спасения этому миру. Князь уже здесь.

И покинула землю вера. И иссушилась надежда.

И билось сердце ангела.

Но не знал никто его сердца.

5

Ровно дышать… ждать…

Где–то трепещет свет,

Из давних детских видений

Чей–то знакомый след.

Может, Пятая авеню?..

Ночь… рекламный муар…

И я, к стене прижавшись, стою,

Задумчивый ягуар.

Я знал об этом всегда.

Я был ответом на свой вопрос.

Машин гирлянды туда–сюда,

А я в эту стену врос.

И ровно дышал… ждал…

Всего каких–то полвека лет.

Но вот и запахи! Помнишь, да?

Привет, ягуар…

Привет.

4

Четыре буквы в имени твоём…

Я слышу в них предвестие разлуки.

Мы в сотый раз сплетаем наши руки,

Но всё напрасно. Нам не быть вдвоём.

Мы всё забудем: терпкий вкус вина

И шелест утра в персиковой роще.

Проснёмся вдруг – и снова станем проще,

Свои не помня больше имена.

И словно ночь над городом висит.

Вот – мы проходим, не узнав друг друга.

В пределах нам очерченного круга

Нет тех, кто нашу память воскресит.

Лишь вспыхнет день – и упадёт углём

В далёкой мгле, заваленной снегами.

Моря и горы лягут между нами,

И мы уже друг друга не найдём.

3

Закрой глаза – и не заметишь боли,

По горьким травам ночь рассыплет мёд.

И пчёлы золотые в диком поле

Туманы разогнав, начнут полёт.

Из райских кущ польются птичьи трели,

Из дальних храмов – колокольный звон.

И ты в своей полуночной постели

Увидишь самый лучший в жизни сон.

С усталых плеч лазоревые брызги

Стряхнут в песок заботы и тоску.

Ты будешь третьей в этом длинном списке

Проснувшихся на лунном берегу.

2

Время не знает ни света, ни тьмы.

Всё исчезает. Исчезнем и мы.

Туча исчезнет, исчезнет сверчок,

В тёмном чулане исчезнет крючок.

Кот растворится, как призрак, в ночи.

В правом кармане исчезнут ключи.

Там, за холмами, исчезнет река.

Друг мой уйдёт и не скажет «пока».

Радуги ленты растают вдали.

Утром в туман уплывут корабли.

Смолкнет будильник, погаснет свеча.

Дождик в окно перестанет стучать.

Грустно. Обидно. Печаль на лице…

Но посмотри: на обратном конце —

Вечер закатный пригнал корабли,

Те, что у нас потерялись в дали;

В небе сиреневом вспыхнул пожар;

Ветер восточный сверчков нарожал;

В томной прохладе запели сычи;

В мокрой траве отыскались ключи.

Жаркие искры пылят над костром.

C другом сидим,

И с рекой,

И с котом.

1. Экзистенция

Долгими вечерами я сижу на берегу нашего озера и не могу надышаться. Светло–зелёный полосатый шезлонг, кремовый круглый столик, украшенный бокалом с «Шато Ле Жубер» и серебристой коробочкой с «Макинтошем». Я выкуриваю сигарету, жду, когда развеется дым, и закрываю глаза. В бескрайней палитре запахов перебираю их имена. Вот весёлый, тёплый анис, свидетель уходящего дня; вот таинственный бергамот, вносящий нотку мистики в этот прекрасный вечер; вот терпкий, свежий иссоп, в иных местах именуемый синим зверобоем; вот туя, тяжёлая, горьковатая, похожая чем–то на дымный кедр; а вот лиметта – если бы вечерняя мгла могла иметь запах, то это непременно запах лиметты; фруктовый аромат мирта, словно ребёнок, врывается в толпу взрослых; её останавливает холодная, тонкая лаванда, и они вместе тают, оставляя за собой шлейф чудесных воспоминаний…

Всё это придумала Кира. Моя жена. Решила, что ароматы должны вернуть нам утраченную память. Да-да… Утраченную память. Вы знаете, сколько в мире за год пропадает людей? Более миллиона! Конечно, бо́льшую часть этих людей находят. Кого–то рано, кого–то поздно… Кого–то живым, а кого–то… Существует даже Международный день пропавших без вести. Тридцатого августа каждого года. И среди нашедшихся встречаются люди, потерявшие память. Поинтересуйтесь историей Бенджамина Кайла. Это весьма забавно. Но наша с Кирой история куда интересней…

Шесть дней, не помня ни своего имени, ни дома, я скитался по грязным портам Бизерты. За гроши на пару недель меня наняли грузчиком в доке, а потом по рекомендации одного хорошего человека я смог устроиться разделщиком рыбы в ресторане «Эль Ксиба». Там я тоже задержался недолго. Не из–за того, что плохо работал, а из–за участившихся внезапно проверок. Полиция шастала по всему городу, что–то выискивая. Возможно, они искали как раз меня. Кто знает, кто я такой. Идти к копам за ответами на этот вопрос мне как–то не очень хотелось. Да и кроме меня самого, мой статус вряд ли кого беспокоил. Вокруг были люди хоть и с памятью, но с репутацией едва ли лучшей, чем у гипотетического меня. Возможно, полиция искала и кого–то из них. Роль вышибалы подходила мне больше. Поэтому с кухни меня перевели на охрану вип–зала. Не сказать, что я был внушающих почтение габаритов, но что–то в моём взгляде было отрезвляющее для тех, кто решался мне возражать. Будучи незнакомцем и самому себе, я это подмечал по утрам, стоя перед зеркалом в ванной. Вся эта цепочка перемещений, от бомжа до рыбного цеха, едва ли заняла месяц. Наверно, отсутствие памяти, денег и смыслов упрощало жизнь, и я стал менее придирчив к тому, что предлагала судьба. Свой первый выбор мне пришлось сделать через три дня после моего нового назначения, когда в ресторан, уже ближе к закрытию, нагрянула компания из молодых, обдолбанных в хлам парней. Их было пятеро, и ещё девушка, очень красивая, лет восемнадцати или чуть постарше. Самый развязный из этой компании, плечистый, с длинными волосами и эспаньолкой, называл её Кира. Было заметно, что девушке не нравится здесь ничего, включая и этого парня. Иногда я ловил на себе её умоляющие взгляды. Она словно просила – ну избавь меня, ради Бога, от этих обезьян, переломай им что ли ноги и увези меня в Порто–Пало. Но обезьяны оказались не так просты. Даже сам шеф пару раз прибегал к ним и, выслушивая услужливо их просьбы, отдавал поварам приказы. Рано или поздно всё и должно было закончиться потасовкой. Яблоком раздора стала как раз Кира. Патлатый приревновал её к своему приятелю, завязалась драка, в которую мне пришлось ввязаться, успокаивая и того и другого. Пока все были увлечены этим событием, Кира выбежала из зала, и после её уже никто не смог отыскать. Компания разъехалась только с рассветом, в четвёртом часу утра. Все были утомлены и подавлены. Шеф сидел в кабинете угрюмый, повара сгребали в пакеты салаты из не пригодившихся крабов..

Не спрашиваясь, я молча переоделся и вышел на улицу. Вьё Пор заволокло туманом. Туман клубился даже по тротуарам, и только верхушки фонарей торчали из–под него, похожие на изогнутые гвозди с жёлтыми виноградинами на острие. Не было видно ни зги. Слева от меня, перед самым выходом для персонала, кто–то закашлял.

– Это я, Кира, – раздался голос. Через секунду появилась и его обладательница. Она стояла, одной рукой поддерживая за локоть другую, в которой тлела тонкая сигарета.

– Где ты живёшь? – не дождавшись от меня никакой реакции, спросила она.

– Да собственно, – замялся смущённо я, – где придётся.

– Вот как? – мой ответ её как будто обрадовал.

– Ты не будешь против, – предложила она, – если сегодня тебе придётся переночевать у меня?

Потом было ещё много ночей. Кира оказалась тоже из тех, кто потерял память. Очнулась она на Сицилии. Но, в отличие от меня, долго мыкаться ей не пришлось, потому что испуганная бедняжка быстро нашла приют на ранчо местного богатого винодела. Хоть он был стар и похотлив, но надо отдать ему должное – он и впрямь воспылал к Кире чисто отцовским чувством и окружил её теплом и заботой. Он выправил для неё документы. Она сама выбрала себе имя – Кира Лисконти. На фамилии всё же настоял её спаситель. К тому же это было вполне официальное удочерение. Старик явно спешил, предчувствуя свою скорую смерть. Хотелось ему под конец сделать что–то хорошее. Искупило ли это то зло, которому он хотел это противопоставить – кто знает… Тут же из Туниса, прознав про удочерение, приехал его никчёмный сынок. Ох как не хотелось единственному наследнику виноградников делиться хоть чем–то с невесть откуда свалившейся сестрёнкой. Он всё время был пьян. В кабинете отца каждый день случались разборки. Крики, ругань, проклятия… Наконец сердце старика не выдержало. Тот день был единственным, когда Кира видела своего сводного брата трезвым. Похороны прошли тихо, по семейному. Адвокат усталым голосом огласил завещание. Луи (так звали сына) доставался весь бизнес, а Кире – приличная (даже очень) сумма денег и две квартиры, одна в Тунисе (с секретным адресом) и другая в Сен–Мало на улице Воборель, недалеко от городского парка на набережной Динан. Благодарность Киры была безмерна. В маленькой часовне, примыкавшей к Стада Провинциале, она упросила Господа простить покойному все грехи, если таковые имелись. Думаю, Господь услышал её.

Все эти события отделяли друг от друга всего лишь тридцать шесть дней. Словно спешил весь мир, опаздывая к какой–то очень значимой дате. На Сицилии Кире делать было уже нечего. Брат предложил сопроводить её до Туниса, поскольку и у него там остались незаконченные дела. В свои планы он Киру не посвящал, да и вёл себя большей частью похабно, давая понять, что братская любовь к девушке – это не то, что он от неё ожидает. Долгие часы в самолёте и алкоголь распаляли его всё больше. И только присутствие стюардессы и пилота сдерживали его животный порыв. В Табарке, где они наконец приземлились, их встретил лимузин, битком набитый приятелями Луи. Все восемьдесят миль до Бизерты оргия продолжалась. В пьяных речах мешались английский, французский и итальянский, но и из этой какофонии Кира могла понять, что ничего хорошего ей не светит, если она при первом же возможном случае не сбежит от этих придурков. Такой случай как раз и представился ей в «Эль Ксибе». Ну, дальше вы знаете…

Два долгих месяца на секретной квартире пролетели как один день. Сначала я продолжал работать, каждое утро прогуливаясь по набережной до ресторана. Кира, хоть и потеряла память, но оказалась весьма ловкой в обращении с деньгами и в налаживании нужных связей. Скоро она выправила мне документы. Отныне меня звали Тайлер Клебо. Имя, разумеется, выбирала опять Кира. Помимо всего прочего, она закончила курсы регрессивного гипноза, надеясь восстановить свою и мою память. Но, хотя с другими людьми её гипноз работал, на меня это не действовало ровным счётом никак. Событие, заставившее нас покинуть Тунис, было столь же радостным, сколь и сыгравшим в нашей жизни странную роль. Кира вот уже три месяца как была беременна. Радостным был сам факт появления новой жизни, а странным то, что последовало за этим. В Сен–Мало, климат которого мы посчитали более подходящим для Киры, мы провели ещё полгода, и только уже в роддоме столкнулись с обстоятельствами, что называется, непреодолимой силы. По протоколу нас оповестили, что отцом ребёнка был я, но добавили, что в ДНК новорождённой обнаружились непонятные аномалии. Это была девочка. Мы уже давно знали об этом и заранее выбрали для неё имя – Тинат. Нас уверяли, что девочка абсолютно здорова по всем показателям, что нам не о чем волноваться. Но для консультаций по поводу обнаруженных аномалий вызвали из Парижа маститого академика, профессора Доминика Дигара. Кроме того, из центрального архива запросили все наши медицинские данные, чтобы проследить возможные звенья той цепи, которые привели к мутациям ДНК Тинат. Понятное дело, что сотворить свою легенду в таких масштабах мы не могли. Вместо Дигара в клинику явились пять человек в штатском, вежливо попросили Киру собрать вещи, переодеться и следовать за ними в чёрный «Пежо», в котором уже сидел я, перехваченный вежливыми людьми в вестибюле. Такая неожиданная разлука с ребёнком ввергла Киру в отчаяние. То, что у нас отсутствовала память, не было преступлением. Но даже в подделке документов нам обвинений не выдвигали. Просто возили по разным инстанциям, по бесконечным кабинетам. Задавали одни и те же вопросы, что–то записывали в маленькие блокноты. Но всё было весьма деликатно, даже, мне казалось, с некоторым уважением. На наши вопросы о судьбе ребёнка нам отвечали коротко:

– Не беспокойтесь. С девочкой всё хорошо. Вы увидите её в ближайшее время.

Если бы не Тинат, то мы уже давно воспользовались бы возможностью смыться. Но тогда связь с нею была бы оборвана навсегда. Наверняка её уже не было в Сен–Мало, и единственной ниточкой, могущей привести нас к ней, оставались эти странные люди, задающие нам вопросы. Дней через десять хождений по кабинетам нас посадили на самолёт, и через два часа мы приземлились непонятно где. Аккуратный новенький домик, зависший над озером в окружении красных клёнов. Нас предупредили, что это место строго охраняется, чтобы избавить от соблазна уходить слишком далеко в лес. Обнадёжили, что Тинат рано или поздно присоединится к нам. Нам ничего не оставалось, как поверить им. Но шли недели. Потом месяцы. И вот уже год, как мы ничего не знаем о судьбе нашей девочки. Кира рассаживает цветы, посвящая каждый сорт месяцам и веря, что они вернут нашу память. В конце концов я согласился с ней. Разгадка всего произошедшего таилась внутри нас. Нужно было лишь вспомнить. Вспомнить…

Вот мелисса, которая пахла как весеннее утро, это ещё не её время; вот с лёгкой горчинкой фенхель, пузатые клубни которого походили на доброго тролля; а вот терпкий чабрец, его мы привыкли заваривать вместо чая… И вдруг снова лаванда… Я уже посчитал её раньше. Почему она опять вмешалась в этот букет?

Я открыл глаза. На противоположном берегу озера стояли две фигуры. Одна была женская, стройная, с тёмными волосами, а другая – девочка, которая обнимала перед собой руками какой–то пузырь. Озеро было не так уж мало, чтобы я мог различить детали. Внезапно фигура девочки двинулась вперёд, шагая прямо по глади воды. Я отчётливо осознавал, что не сплю, что это всё происходит в реальности. Да, понятное дело, что никто по воде не ходит. Но девочка шла. Уверенно, прямиком на меня. Когда она уже ступила на мой берег, я разглядел наконец, что пузырь в её руках – это круглый аквариум, в котором плавала одна–единственная маленькая рыбка.

– Здравствуйте, – совершенно буднично сказала она, поравнявшись с моим шезлонгом. – Меня зовут Натали. Я ищу Калеба Эдвардса. А это, – она показала на рыбку, – Рони. Вам будет интересно его послушать.

Я молча продолжал смотреть на всю эту фантасмагорию.

– Так вы Калеб Эдвардс? – настаивала девочка.

– Не думаю, – едва находя слова, произнёс я.

– Ну так вы и не думайте. Вы просто пока знайте – вас зовут Калеб. А вашу подружку – Ника. Вам это имя о чём–нибудь говорит?

– Нет.

– И правильно, – рассудительно заключила девочка. – Потому что имена не разговаривают.

Она аккуратно поставила аквариум на землю и достала из сумочки, которая висела у неё на поясе, две небольшие коробки.

– Это для вас подарок. От меня и вот особенно от той женщины на том берегу. – Натали на всякий случай показала на женщину пальцем. – Правда ведь лаванда очень хорошо пахнет?

– Правда, – словно начиная что–то припоминать, согласился я.

– Ли, – сказала девочка, протягивая мне коробки. – Так зовут эту женщину. Ли. Я не уверена, что вы ещё встретитесь с ней. Но вы наверняка её вспомните. Не сегодня, так завтра. Откройте подарки.

Я открыл коробки. Внутри оказались одинакового вида часы. Простые часы.

– Это не простые часы, – словно услышав мои мысли, поправила меня Натали. – Теперь вы должны слушать меня внимательно. Понимаете? Иначе ничего не получится. Скажите, что вы меня понимаете.

– Ну… Да… Понимаю.

Натали подняла палец вверх:

– Нота бене!

– Ясно, – стараясь быть убедительным, произнёс я.

– Сегодня, вот прямо когда я уйду, вы с Никой… Ну то есть пока вы думаете, что она Кира. Так вот… Вы с Кирой оденете эти часы. Ровно в ноль часов ноль минут и ноль секунд вы должны быть на пропускном пункте в конце этой дороги. – Натали опять для наглядности показала пальцем в сторону единственной дороги, которая действительно вела к пропускному пункту. – В этот момент вы должны сказать охраннику кодовое слово «ноль». Что бы он ни делал или ни говорил перед этим, вы просто скажите ему «ноль». Он выпустит вас. Можете не сомневаться. Там вас встретит автомобиль. Он будет там один, не перепутаете. Молча сядете в него, и Александр отвезёт вас в назначенное место. Скажите Кире, что там она увидит Тинат. Это правда. Это не для того, чтобы она поверила вам. Всё.

Натали с той же аккуратностью подняла на руки аквариум с рыбкой; чуть нахмурившись, посмотрела на меня, надеясь убедиться, правильно ли я всё понял.

– Время пришло, Калеб, – добавила она напоследок. – Это конец твоего пути.

Часть вторая. Книга ответов

«Тогда же это случилось в пятнадцатый

день Луны, в день, когда Луна полная,

когда завершился месяц Тобе».

Первая Книга ПИСТИС СОФИИ

(Пер. – А. Мома.)

0. Клод Курель

Иран. Округ Мехриз. Провинция Йезд. Деревня Тезенж. 18 марта 2041 года.

Клод Курель лежал на круглой каменной площадке, в центре которой зиял чёрный провал, и смотрел в ночное небо, усыпанное миллионами звёзд. Это была Башня Молчания, в пятидесяти километрах юго–восточнее деревни, в которой он с группой помощников проводил археологические раскопки. Ему казалось, будто он слышит хлопанье больших крыльев, то приближающееся, то снова тонущее в оглушительной тишине. Грифы не охотятся по ночам. Да если бы и охотились… Их давно уже никто не видел в этих краях. В Тезенже остались две семьи зороастрийцев, но и те не помнили, когда в последний раз их предки относили умерших на эту башню. Так было положено по древним традициям. Бездыханного тела не могли касаться чистые стихии – ни огонь, ни земля, ни вода, ни воздух. Грифы должны были поглотить их плоть, а истлевшие кости следовало спихнуть в яму, в ту самую, что замечал краешком глаза Курель в центре. Она пугала его даже больше, чем крылья несуществующих грифов. Сегодня первый день новолуния, и ничего, кроме звёзд, не освещало окрестность. Пустыня успела остыть и бледно мерцала, каждой своей песчинкой отражая холодное ночное небо. Воздух был настолько прозрачен, что даже далёкая деревня угадывалась по лёгкой, похожей на призрак, дымке. Показалось на секунду, что у противоположной стены стоит чёрный человек и смотрит на него. Ерунда… Кто, кроме него, решился бы на такую безумную вылазку посреди ночи… С этой высокой площадки, открытой для бесконечного неба, всё представлялось таким неважным, мелким, почти бессмысленным… Песок и камни. Там, где когда–то кипела жизнь и разгорались жаркие битвы. И та жизнь канула в лету, и те причины, из–за которых было погублено столько невинных душ.

Две маленькие глиняные таблички, найденные им вчера в шурфе, оставили скромное упоминание об одном из событий, свидетельства которому профессор искал бо̀льшую часть своей жизни. Этим вечером он смог их расшифровать и прочесть. Его обуяли противоречивые чувства. Казалось бы, вот она – его личная победа, пощёчина тем, кто считал его безумцем от археологии. Казалось бы… Но он уже знал цену этой победы. «Безумцы», подобные Клоду Курелю, не раз пытались открыть миру глаза. Но глаза у мира не открывались. На всякого Хавьера Кабреру и Вальдемара Юльсруда всегда находился свой Ди Песо и сотни бравых парней, готовых всучить собирателям десятки тысяч подделок. Научные круги воротили нос, а предприимчивые люди делали лёгкие деньги. Знал Курель и о существовании мастерских, курируемых самыми высокими чинами секретных служб Конфедерации. Такая практика повелась ещё со времён Египетского похода Наполеона и продо̀лжилась Картером, когда он пять лет то откапывал, то снова закапывал гробницу Тутанхамона. Если вспомнить дальнейшие судьбы лорда Карнарвона с супругой или Вестбурнов (отца и сына), то столь нервное поведение Картера вполне объяснимо. Курель сомневался в целесообразности обнародования своей находки. Как бы ни хотелось ему избавиться от образа учёного–фрика, всё же здравый смысл подсказывал ему не торопиться с отчётами. Текст, прочитанный им, согрел душу, и последние сомнения обратились в прах вот на этих самых камнях, и мысленно профессор сбрасывал их в зловещую яму.

«Да восторжествует Аша! Да свершится Фрашо–Керети! Два саошьянта подали свои знаки. Третий стоит на пороге.

Семь семей праведных вознеслись этим утром, умножив мою уверенность в том, что это время настало. Вчера пять, и сегодня семь. Итого двенадцать. В деревне нас осталось четыре семьи и ещё трое, семей не имеющих: я, друг мой Кавех и одна женщина, потерявшая своих из–за хвори, – Анатис. Мы молим Ахура–Мазду не забыть и наши мятежные души, когда свершится последний поворот колесницы».

Курель улыбнулся, в сотый раз повторяя про себя эти строки. Филипп Кало, его старый приятель, знаток египетской эпохи религиозных реформ Эхнатона, сейчас улыбнулся бы вместе с ним. Бедный Филипп. Последнее его сообщение, довольно сумбурное, касалось почти такой же находки, обнаруженной им возле Амарны. Там тоже возносились люди, и все ожидали конца света. Больше он с Кало не встречался. Его постигла судьба упомянутого выше лорда. Ох уж эти москиты… Никакой информации об открытиях, сделанных Филиппом, не упоминалось ни в одном из научных журналов.

– Профессор, – послышался снизу негромкий мужской голос.

Может, мерещится?

– Профессор! – уже увереннее и чуть громче.

Курель поднялся на ноги, подошёл к полуразрушенной невысокой стене, ограждавшей по периметру площадку, и посмотрел вниз. На первых ступеньках лестницы, ведущей ко входу, стоял Паскаль, его молодой помощник.

– Ты чего, Паскаль? – удивлённо спросил Курель.

– Спускайтесь, профессор, – парень продолжал говорить тихо, словно чего–то боялся. – Не буду же я кричать. Дело важное. Спускайтесь.

Курель медленно стал сходить по ступенькам вниз, пытаясь угадать, что такого важного могло произойти посреди ночи. Пропали таблички? Так о их содержании пока никому, кроме него, не было ничего известно. За неделю раскопок отыскались куда более ценные с точки зрения продавца вещи. У профессора слегка закружилась голова.

– Ну что стряслось, Паскаль? – нетерпеливо спросил Курель, поздоровавшись за руку с молодым человеком.

– Приехал какой–то тип из министерства и потребовал найти вас сейчас же.

– Что за тип?

– Думается мне, что министерство его к археологии никакого отношения не имеет. Из секретных он. Точно вам говорю.

– С чего вдруг? – начиная подозревать неладное, о котором вспоминал буквально минуту назад, поинтересовался Курель.

– Да рожа у него такая. Вот сами увидите. Точно вам говорю.

– А что ты всё шёпотом, Паскаль? Не спит же никто.

Парень нервно усмехнулся:

– Да разговоры тут всякие ходят про эти башни.

– Какие разговоры? – профессору действительно сделалось интересно.

– Ну… Не знаю. Для учёного это, конечно, всё ерунда. Но вот посмотришь вокруг – и как–то учёность вся испаряется. Неуютно здесь.

– Да хватит мне про учёность. Ты о разговорах давай.

– Ходит типа легенда… Однажды в одной из таких башен появилось сразу множество мёртвых тел, которые никто из близлежащих поселений не приносил. Такое событие взбаламутило всю округу. Приходили разные люди, пытались опознать в покойниках кого–нибудь из своих. Но всё напрасно. Никто при жизни этих людей не знал. Зловоние стояло окрест такое, что многие поспешили вообще покинуть деревню, перебравшись подальше к своим родственникам. При этом мертвецы не были обглоданы ни собаками, ни грифами. Даже мухи не отложили в них личинок. Больше того – яма в центре башни, та, что предназначена для костей, была полна крови. Для такого количества крови нужно было бы перебить и выпотрошить всю деревню. Какой–то не сильно умный парнишка случайно что–то уронил в эту яму, то ли камень, то ли обломок кости. Кровь закипела и будто взорвалась, окатив всех присутствующих. Само собой, после того никто уже не смел приближаться к башне. А к утру у всех, на кого попали брызги крови, началась лихорадка, и они стали сходить с ума, неся какую–то чушь. Их отвезли в больницу, в ближайший город, поместили на карантин. Слух дошёл до властей. Они снарядили санитарную бригаду в ту злополучную деревню. Всё как положено, в защитных комбинезонах. Но те, приехав на место, ни трупов, ни крови уже не обнаружили. А когда вновь решили опросить пострадавших в больнице, то никого из них в живых уже не нашли. Вот такая история, профессор.

– Что–то с трудом верится, – усмехнулся Курель.

– Верится не верится, а я бы вот так, как вы, на башню один ночью ни за что бы не полез.

– Хорошо, что я узнал эту историю только сейчас, – сказал профессор. – А то бы, может, и не полез.

– И что вы там делали?

– На звёзды смотрел.

По 82-й трассе через Мехриз они добрались до деревни за полчаса. Рядом с домом, в котором обосновался профессор, они обнаружили чёрный автомобиль. На секунду фары их джипа выхватили его из темноты. На месте водителя сидел мужчина в чёрном костюме и словно без лица (так показалось профессору).

– Вот этот тип, – снова шёпотом произнёс Паскаль. – Видели его рожу? Как бы и есть, а как бы и нет. Словно блин какой. Сказал, что подождёт вас в своей машине.

– Хорошо, – промолвил Курель. – Я узнаю что ему нужно.

Профессор вышел из джипа, нарочито громко захлопнув дверь. Паскаль внутри аж подпрыгнул. Поравнявшись с чёрным автомобилем, он через стекло попытался разглядеть водителя. Казалось, гость его совершенно не замечает. Курель постучал в дверь. Мужчина в машине повернулся, словно включили какую–то кнопку.

«Что? Синт?» – пронеслось у профессора в голове.

Незнакомец опустил стекло, секунду помедлил, вглядываясь в Куреля, затем движением головы показал в сторону задних сидений:

– Забирайтесь, профессор. Прошу вас.

Курель сел, оставив дверь приоткрытой. Ему показалось, что незнакомец слегка усмехнулся, заметив это.

– Меня прислали из министерства, – начал он монотонно, без всякого интереса. – Все бумаги сзади, справа от вас. – Он включил свет в салоне. – Прочтите и подпишите.

Курель пробежался по бумагам. Вот это номер! Приказ остановить раскопки, всё опечатать и вернуться в Марсель завтрашним же рейсом из Йезда! Какого дьявола?!

– Билеты уже оформлены, – всё так же безучастно заговорил гость. – Копии всех приказов и документов найдёте у себя в электронном виде. Мне вопросы задавать не имеет смысла. Вы уже нашли их?

– Кого? – Курель вздрогнул от неожиданного поворота беседы, подозревая, что странный гость имеет в виду вовсе не документы.

– Значит, нашли, – уверенно заключил мужчина, заметив в глазах профессора лёгкую панику. – Сумели прочесть?

Отпираться было бессмысленно и противно.

– Сумел.

– Хорошо, – спокойствие и холодность этого типа начинали раздражать. – Завтра приедут люди. Всё опечатают. Надеюсь, за оставшиеся шесть часов до вылета вы не наделаете глупостей. Бумаги оставьте себе. Прощайте.

Курель вышел. Чёрная машина почти беззвучно завелась и медленно покатила в сторону трассы, так и не включив фары.

– Ну что? – ещё тише, чем возле башни, спросил Паскаль, выйдя из джипа. – Как вам типчик, профессор?

– Чёрный человек.

– Хуже, профессор. Подозреваю, что денег он вам не предложил. Что он сказал?

– Сворачиваемся, Паскаль. И возвращаемся в Марсель.

1. Джерод

Странным гостем был Фредерик Белл. Или Уильям Грин. Или Джед Мирто. Или… Среди десятка имён было одно, которое нравилось ему самому больше других. Джерод. Во–первых, так его звали на самом деле, а во–вторых, однажды кто–то сказал, что Джерод значит «правитель копья» (проверять правда ли это он побоялся). Если бы существовало на свете копьё правосудия, то оно непременно должно было принадлежать ему. Так он думал. Долго думал. Ещё с детства. Лет, наверное, с десяти. Целая вечность минула с той эпохи. Совсем другая жизнь. Отец по роду своей работы (о которой никогда не распространялся) постоянно мотался по всему миру. Его супруга умерла, когда Джероду не исполнилось и шести, поэтому приходилось таскать за собой и сына, хотя отправить его в какой–нибудь интернат не было никакой проблемы. Не обладавший ни мягким характером, ни способностью хоть как–то выразить свои чувства, отец казался Джероду в большей степени загадочным покровителем. Он никогда не обращался к нему «папа»; даже в разговорах с одноклассниками, которые постоянно менялись от школы к школе, старался заменить упоминания о нём исключительно местоимениями. Это было несложно. Рос он мальчиком умным, склонным к математическому складу мышления, если можно так выразиться. В уме мог перемножать четырёхзначные числа, извлекать сложные корни. Хорошо играл в шахматы, иногда без труда обыгрывая даже мастеров спорта. Но шахматы недолюбливал – слишком много в них было романтического и непредсказуемого. Но наличие строгих правил и деление на белое и чёрное ему нравилось, и он с удовольствием перенёс это на весь мир. Дэн Питри из дома номер шестнадцать по улице Меризье явно играл за чёрных: простенки в его подвале были забиты фальшивыми купюрами, которые ему по четвергам приносил разносчик пиццы, а по понедельникам забирали люди на коричневом «Понтиаке»; адвокатская контора в красивом строении, отделённом проспектом от железнодорожных путей, была вообще последним прибежищем для чёрных слонов и пешек, которым белые наступали на пятки. И как удобно расположилась невдалеке старая водонапорная башня, каменная, с маленькими круглыми окнами, похожими на бойницы. Никто ей давно уже не пользовался по назначению. А назначение у неё имелось. И о нём не догадывалась ни одна живая душа, кроме Джерода.

Из архитектурных строений провинциального городского ландшафта именно водонапорные башни привлекали его больше всего другого. Всякий раз, проходя мимо одной из них, он не мог сдержать свою фантазию, рисующую всегда одну и ту же картину: посреди ночи он забирается на её смотровую площадку, аккуратно раскладывает какой–нибудь пятикилограммовый «ремингтон» – и вот уже все злодеи в радиусе одного километра ждут своего вердикта. Он правитель копья. Он решает кому жить, а кому умереть. Иногда им с отцом приходилось надолго задерживаться в очередном городке. Тогда по вечерам, после школы, Джерод вооружался фотоаппаратом, незаметно забирался на башню и фотографировал оттуда окрестности. Затем несколько дней бродил по улицам и изучал жителей, попадающих в зону его воображаемого обстрела. С кем–то из них удавалось познакомиться даже довольно близко. Его цепкий ум умел подмечать всё. Любая мелочь могла рассказать ему о человеке больше, чем тот сам о себе знал. Он чертил на бумаге круг и расставлял на нём красные точки. Это были те, кого он приговорил: убийцы, насильники, педофилы, мошенники всех мастей, наркоманы, – никого из них полиция не могла вычислить годами. Его же «расследования» никогда не длились больше недели. Со временем красных точек в кругах становилось всё больше и больше; каждый новый город, куда они перебирались с отцом, бил рекорды предыдущего по количеству «приговоров». Мир, который Джерод делил на чёрные и белые клетки, постепенно превращался в чёрную доску, на которой оставалась только одна фигура – он, правитель копья, в одиночку борющийся с окружившим его злом. Но так не могло быть. Скорее всего, в его стройные цепочки умозаключений закралась какая–то ошибка. Возможно, эмоции взяли на себя чуть больше, чем им положено в таком деле. Джерод пытался вычислить эту ошибку. Но не мог. Всё было правильно. Почти все в чём–то виновны. Почти все представляют потенциальную угрозу друг другу. Последний свой круг – томограмма маленького городка Пинтаун – он полностью заштриховал красным. Было бы проще сбросить на него бомбу. Но он – правитель копья, а не штурман бомбардировщика. Свои бессильные попытки выявить изъян в этой конструкции он не оставлял ещё года три, уже не интересуясь ни башнями, ни тёмными сторонами соседей. Он отгородился стеной от мира, полностью погрузившись в себя. Поступил в колледж на философский факультет, дополнительно посещая лекции по теологии – пытался познать, как устроено зло изнутри, в своём первозданном виде, ещё не оформленном в преступный умысел или необратимый поступок. Но и здесь его поджидало разочарование: получалось так, что шахматная доска – серого цвета, и нет ни чёрного, ни белого, и фигуры меняют свой облик, превращаясь друг в друга и меняя правила по ходу игры. Нет! Однозначно нет! Одно он знал точно – чёрное всегда есть. А значит, есть и белое, пусть даже его и исчезающе ма̀ло.

К тому же в его жизни случилось чрезвычайное событие, заставившее ум взволноваться ещё сильнее. В колледже он довольно близко сошёлся с девушкой по имени Ида. И не просто сошёлся, а влюбился почти до потери всех своих математических способностей. Ида писала прекрасные стихи и смогла увлечь Джерода высокой литературой, о чём раньше он и помыслить себе не мог. Их нежная дружба была стремительна, как ночной полёт мотылька возле разгоревшегося костра. Даже крамольная мысль то и дело вспыхивала в воображении Джерода – а что если любовь позволяет увидеть вещи намного глубже, чем это может сделать сухой анализ?! Возможно, если бы судьба дала молодому человеку больше времени на эти новые откровения, то всё могло бы сложиться иначе. Но время словно сжалось в одну минуту – Ида скоропостижно скончалась от инсульта прямо посреди лекции об Омаре Хайяме. В руках она сжимала томик «Рубайят», раскрытый на последних страницах. Этот томик Джероду разрешили оставить себе, хотя это было довольно редкое издание. Он много раз перечитывал его от корки до корки, будто пытался найти там какой–то секретный ключ, который оставила для него Ида, и этот ключ мог бы её воскресить и превратить всё в глупую шутку или в детские прятки. Но если и был ключ, то только один – «Tamam Shud», именно этим словом заканчивалась книга Хайяма, и переводилось оно как «законченный» или «завершённый». Причин оставаться в колледже для Джерода больше не оставалось – ни философия, ни теология более не могли оправдать той несправедливости, которая отняла у него Иду. Отношения с отцом, и без того несколько лет бывшие довольно натянутыми (тот не понимал ни целей, ни мотивов Джерода), совсем испортились. Отец поставил ему ультиматум – либо он идёт в армию, либо на все четыре стороны. Джерод предпочёл армию. Правда, до призыва оставался ещё месяц, а поскольку отцу нужно было срочно отбыть в Австралию, то Джерод поехал с ним. Эта поездка стала прощальным подарком судьбы, поскольку город, где они поселились, назывался Аделаида. Ведь это было полное имя его Иды! Поселились они на Уилкинсон–авеню, в доме номер тринадцать с небольшим открытым бассейном и пляжем Сомертон в восьмидесяти метрах на запад. Весь этот месяц Джерод не отходил далеко от дома, полюбив только пляж в окрестностях «Брайтон Дюнс», воображая себя стариком, решившим провести свои последние дни в этом пансионате для престарелых. Его радовало отсутствие водонапорных башен в зоне видимости, ему хотелось думать, что город, носивший имя его любимой подруги, не может думать ни о чём злом и преступном. На этот месяц он отложил своё «копьё» и решил побыть простым человеком, в сердце которого не утихала боль от потери. Месяц пролетел быстро. День за днём его боль утихала, а гнев на несправедливый мир начинал разгораться с новою силой. Хватит ныть! Обратного пути уже нет!

Армия пришлась как никогда к месту. Там все трудности его задачи разрешились самым наипростейшим образом – его командиры знали, где чёрное, а где белое. Никто не отнимал у него копья, и даже на титул правителя посягать не пытался. Просто чертить круги, расставляя в них точки, отныне не было никакой необходимости. Это делали другие, те, кто, как полагал Джерод, знали больше, чем он. Ещё в колледже он считался лучшим в стрельбе из винтовки, стал даже чемпионом штата в юношеском чемпионате. Поэтому иного предназначения после трёх месяцев тренировок в лагере новобранцев никто из командиров в Джероде не увидел – он стал снайпером. Теперь уже не воображаемым, а самым что ни на есть настоящим. Начались секретные «командировки» по разным частям света: точка дислокации, цель, время – и обратно в расположение части. Это давалось ему легко, так что даже не успевало оформиться чувство исполненного им долга. Не было и никаких сомнений, никаких угрызений совести. Ему не снились кошмары. Его не посещали по ночам призраки тех, кого настигли его пули. Сам себе он виделся лёгкой тенью, простым посланником рока. Судьба всех этих людей в любом случае решилась бы и без его участия. В общем, на шахматную доску вернулись её прежние цвета и формы, и правила игры вновь приняли свою изначальную природу.

Всем был нужен такой человек – и карьера его быстро пошла вверх. Он получал новые звания (важности в этом он никакой не видел), а статус его работодателей становился всё выше, пока наконец не достиг своего предела – сам Гаэль, второе лицо в Конфедерации после президента, изъявил желание познакомиться с ним лично. Их беседа не заняла более десяти минут. Впрочем, и беседой это назвать было нельзя – девять из десяти минут они просто смотрели друг на друга, каждый стараясь найти что–то своё. И трудно сказать, кто из них заглянул глубже и нашёл больше: Джерод довольно быстро понял, с кем он отныне имеет дело; Гаэль, добравшись до самого дна этой души, уткнулся в густой туман, вязкий и жгучий, которого до этого не наблюдал ни у кого другого. Разумеется, это не могло напугать Гаэля (равного ему теперь не было на планете); напротив, он даже проникся некой симпатией, словно с Джеродом они были слеплены из одного теста где–то далеко в глубинах вселенной, много времён назад. И он решил держать этого человека как можно ближе к себе. В распоряжении Джерода была теперь не только винтовка. Отныне он мог действовать как угодно, любые способы устранения целей стали ему доступны, и более того, он мог даже решать – должна ли эта цель умереть или достаточно отправить её на какой–нибудь необитаемый остров в Петле.

Стоя на Башне Молчания, укутанный тьмой, он смотрел на распластавшегося Куреля и взвешивал на своих весах степень опасности этого человека. Если бы профессор остался сегодня в доме, склонённый над роковой находкой, то Джерод решил бы его судьбу однозначно. Но этот внезапный порыв Куреля отправиться в пустыню и забраться на дахму смутил Джерода, хотя он всё ещё продолжал сжимать в кулаке нож, вжавшись в дальнюю от Куреля стену. В последнее время такие сомнения всё чаще закрадывались в его ум. Ставшая на долгие годы безальтернативной схема снова давала сбой. Теперь доска начинала заметно белеть. И чем больше он работал на Гаэля, тем белее она становилась. Но до этого самого момента весы неумолимо склонялись только в одну сторону, если приходилось их применять. Сегодня же первый раз он сделал обратный выбор. Осторожно спустившись вниз, Джерод добрался до брошенного в полукилометре от башни автомобиля и, не включая фары, выехал на шоссе, чтобы вернуться в деревню, в которой уже до этого, никем не замеченный, успел побывать.

2. Любовный треугольник

– Ты помнишь, какой сегодня день? – спросил Мишель, уже изрядно подвыпивший и молчаливый последние пять минут.

Арман сидел напротив за небольшим столом, заставленным фруктами и бутылками из–под выпитого ими вина. Он хмурился и выглядел ещё более грустным.

– Конечно помню, – ответил Арман. – Странно, что ты не обмолвился об этом, как только вошёл сюда.

– Погода прямо как в тот первый день, – промолвил Мишель, показывая за окно. – Тогда было плюс семь, не больше.

– И дождь накрапывал, – добавил Арман. – С Утёса невозможно было рассмотреть океан внизу. Я прыгал как последний раз в жизни. Незабываемое чувство.

– Да, я тоже думал, что это последние секунды моей жизни. Мысленно даже успел со всеми проститься. Всё–таки мы были идиотами. Не думали ни о ком, кроме себя.

– А сейчас? – пристально поглядев на Мишеля, спросил Арман.

– А что сейчас?

– Мы думаем о ком–то, кроме себя?

Мишель слегка пожал плечами и залпом опустошил содержимое бокала:

– Сейчас дочь… Жена. Бизнес. Тысячи людей. Хочется или нет, а думать надо.

– Возможно, – с некоторым сомнением согласился Арман.

Это случилось сорок лет назад. Первого января две тысячи первого года. Им по одиннадцать лет – Мишелю и Арману. Их подружке, Амели, в феврале должно исполниться десять. Братья были по уши в неё влюблены и всячески старались ей понравиться. Будучи девочкой доброй, Амели любила их обоих, никому не выказывая особого предпочтения. Возможно, это была вовсе не доброта, а медленно созревающая в ней женщина, не желавшая лишать себя запасных вариантов. Братья были одинаково красивы (каждый по–своему), одинаково смелы, ловки и безрассудны в поступках. Между собой по этому поводу они никогда не ссорились. Просто придумывали друг другу испытания, как истинные джентльмены. Кто спасует – тот выбывает из игры и уступает место победителю. Тогда они ещё жили в Ницце, в одном из домиков у бульвара Гаруп. В январе здесь воздух мог прогреться довольно сильно, и температура воды достигала плюс четырнадцати. Но в тот год первое января выдалось прохладным. Кто из братьев придумал прыгнуть с двенадцатиметрового утёса, нависшего над маленьким каменистым заливом, они уже точно не помнили, словно эта мысль родилась сразу у них обоих. Сердце ушло в пятки, когда они посмотрели вниз. Даже в хорошую погоду прыжок с такой высоты не предвещал ничего хорошего для ребёнка, но в эту секунду это представлялось совершенным безумием. Мишель сосчитал до трёх – и они прыгнули. Ни на мгновение никто из них не засомневался, и никто в этот первый раз не стал проигравшим. Это сделалось с того дня традицией, нарушить которую никто не смел. Каждый год первого января они приходили на Утёс и совершали очередной прыжок. Даже когда в сентябре Армана призвали на полтора года в армию (хорошо, что ему не пришло в голову записаться в Иностранный легион и не спровоцировать на это Мишеля), он сумел взять отпуск на трое суток единственно с целью не пропустить затянувшуюся дуэль на Утёсе. Но на второй год службы приехать не удалось, и Мишель совершил прыжок в одиночестве. Теоретически это стало его победой, но фактически самым обычным предательством и первой трещинкой во взаимоотношениях с братом. Вторым предательством оказалась сыгранная без Армана свадьба, о которой он узнал только по прибытии со своей службы. Теперь их общение свелось лишь к деловым встречам после того, как они организовали в Париже своё туристическое агентство, постепенно выкупающее маршруты в Петле. При этом каждый жил своей жизнью: Мишель с Амели и маленькой дочкой в своём поместье, а Арман всё там же, в Ницце, в старом родительском доме.

Арману стоило большого мужества не высказаться ни разу о своей обиде на брата. Всем всё было понятно без слов. Что тут ещё можно добавить? Впрочем, при желании Арман кое–что добавить всё–таки мог, и это «кое–что» терзало его даже больше, чем поступок Мишеля. Об этом знали двое: он и Амели. Тот самый приезд из армии на побывку запомнился Арману не только Утёсом, но и встречей с Амели. Эта встреча и развернула историю любовного треугольника в направлении, которое рано или поздно не могло не закончиться трагедией для кого–то из троицы. Тогда случилась их первая и единственная ночь любви. Арман понимал, что поступает, возможно, нехорошо, но успокаивал себя мыслью, что, наверное, Амели не обделит своим вниманием и Мишеля, и это будет справедливо для всех. Может быть, такая же ночь досталась уже и брату? По улыбке Амели, по её движениям, по скупым словам Арман силился понять, был ли он избран сегодня первым. Но эти попытки бессильно тонули в жарких всполохах страсти. Вернувшись в отряд, он день за днём старался убедить себя в том, что Амели знала что делает, что она непременно рассудит их соперничество по–своему, по–женски, так чтобы ни у кого не возникло обиды. Но получилось как получилось. Если бы поступок Мишеля был таким однозначным, то братья уже давно даже не здоровались бы друг с другом. Согласие Армана на совместный бизнес Мишель воспринял как великодушие со стороны брата. Но здесь крылось другое. Тайная вина тлела не гаснущими углями в глубине сердца Армана.

Как–то первого января, в тот самый день, который они продолжали изредка вспоминать, Мишель сделал Арману необычный подарок. До того необычный, что Арман даже не удержался и искренне, со скупыми слезами на глазах обнял своего брата. Залив над Утёсом с некоторых пор огородили со стороны океана якобы затем, чтобы обезопасить зону под нависшей скалой. Арман не придал особенного значения продолжавшимся под Утёсом работам, пока его не ошеломил своим подарком Мишель. Как оказалось, ограждение перед заливом служило силовым полем для удержания над поверхностью воды портала. И вёл этот портал в Петлю на Каймановы острова. Сиганул с Утёса в Ницце – а вынырнул уже в бассейне у собственной виллы возле Рам Пойнт Бич. После этого отношения братьев вроде как стали налаживаться, пока в намечавшуюся идиллию не вмешалась Амели. Что подвигло её на это – кто знает. Но она объявила Мишелю, что их дочь, Каролин, не от него, а от Армана. Это стало новостью для обоих братьев. Но и тут ссориться они не стали, даже тест на отцовство делать отказались. Постепенно Арман отошёл от дел агентства и вообще почти не покидал Ниццу, ведя затворнический образ жизни. Однако такое относительное спокойствие в отношениях братьев виделось только со стороны. Нужно было знать Мишеля куда лучше, чтобы понять, что на самом деле творилось с его душой. Взрослые люди, считающие себя хоть в чём–нибудь состоявшимися (сумели создать семью, построили дом или пусть даже дерево посадили), становятся неодолимыми в спорах. Неодолимыми не в том смысле, что их аргументация безупречна, а в том, что они уже не хотят допустить никакой иной мысли, которая могла бы поколебать их кажущуюся состоятельность. Это страшная метаморфоза взросления. После неё уже не имеет смысла кого–либо в чём–либо разубеждать. Напрасная трата времени. Редкий человек может сохранить в себе ту детскую непосредственность в мышлении (не путайте с наивностью), которая помогает увидеть и понять новое. Хорошо, что есть бесшабашная юность. Без неё мы уже давно вымерли бы, как бесполезная биомасса, сидящая на сундуках с хламом. Именно таким неодолимым человеком и был Мишель. Выстраданная им (как он считал) убеждённость в правоте всех своих суждений не могла быть попрана никаким безрассудством. Безрассудством в буквальном смысле этого слова: действием, не укладывающимся в рамки рационального, рассудочного, единственно правильного для достижения поставленной цели. Иррациональна в нём была только любовь к Амели. Он объяснял это простой привязанностью, берущей начало в детстве, и требуемым обществом атрибутом – социальной ролью отца и мужа. Узнать о том, что Каролин не его дочь, было таким ударом, оправиться от которого не было никаких шансов. Эта мысль, словно пуля, застрявшая в голове, преследовала его повсюду. Он пытался придумать поступку жены какое–нибудь оправдание, но всё было напрасно. Отговорки были глупы, а объяснения выходили за привычные рамки, рискуя вляпаться в мистическую белиберду. За этими границами бродили в полубреду Дульсинеи, Джульетты и Беатриче, с которыми Мишелю было не по пути. Он знал только одно: женщины такие же Homo Sapiens, как и мужчины, с той лишь разницей, что у них есть матка; wombman – это womb+man = «человек с маткой», которое в современном английском утратило «mb» и превратилось в привычное woman. Это было, конечно, плодом народной этимологии, не имеющим под собой никакого научного обоснования. Но в таких исключительных случаях Мишель мог позволить себе не согласиться с наукой. Всё должно быть просто и каждому дураку понятно. Но понятней не становилось. Интуиция (а её он считал, разумеется, рудиментом) посылала сигналы из подсознания (придумка афериста и манипулятора Фрейда). Сигналы указывали на то, что есть ещё какая–то закавыка за пределами осязаемого мира. Ну уж нет! Это всего лишь шум. Белый, розовый… Какой там ещё бывает… Жизнь – это партия в шахматы, где проигрывает лишь тот, кто совершает ошибку, поддавшись желанию сделать необдуманный ход. Впрочем, тот факт, что его состоятельность была явным образом скомпрометирована, виделся ему очевидным. Это оскорбляло его чувства. ЧУВСТВА! И теперь с этим нужно было как–то жить. И Мишель жил, совершая глупости одну за другой. Именно подобные типы порой оказываются самыми иррациональными из людей.

1 января 2041 года Мишель решил навестить брата. Выпив три бутылки хорошего вина, они вспоминали своё детство и смотрели в окно на испортившуюся, как и тогда, погоду.

– Не знаю, понравится ли тебе моя мысль… – начал было Мишель.

– Я тоже об этом думаю, – прервал его Арман, уверенный, что знает, о чём заговорил брат.

– Вот как? – удивился тот. – Прыгнем?

– Прыгнем.

– Первый раз без всякого соперничества. Просто так. Вместе. Что было, то было.

– Согласен, – уверенно подтвердил Арман. – Только я давно уже выбросил в портал модуль.

– У меня есть другой. Пошли.

3. Частный детектив Пьер Ксавье

В шестнадцатом округе Парижа, на северной окраине заповедника Булонь, зажатый между авеню Махатмы Ганди, Мюэт а Нейи и бульваром Мариса Барреса, почти уже двести лет располагался Сад Аклиматасьон, о котором большинству в Конфедерации не было ничего известно. И уж тем более мало кто знал о маленьком павильончике у Оленьей скалы, где, окружённое дубами и каштанами, приютилось детективное агентство «Кристи» и сам его хозяин и единственный представитель – Пьер Ксавье, симпатичный мужчина тридцати шести лет, с грустным непроницаемым лицом и цепким взглядом, способным узреть суть вещей в первую же секунду. Это так казалось со стороны. Как оно обстояло на самом деле – кто ж его знает. Столь странное расположение агентства посреди аттракционов и маленьких оленят, периодически приходящих к Пьеру за угощением, имело вполне логическое объяснение и довольно интересную историю. Хотя и редко, но всё же люди терялись в этом парке, особенно дети, вдохновлённые аттракционом «Лесные приключения». Поначалу Пьер, нанятый Парком, просто отыскивал потеряшек. Потом и сам предложил своё собственное развлечение – «Поисковый отряд»: с группой детишек отыскивал условную пропажу, причём обустраивал это весьма интересно, с составлением карт и планов, с лабиринтами и тупиками, с преодолением препятствий и невзгод, уместных для такого рода занятий. Иногда условно пропавшим оказывался кто–то из самой группы, сам о том не подозревая. Дети были в восторге. Когда появилась Петля, подобного рода аттракционы утратили былую привлекательность. Посетителей стало на порядок меньше, и Парк, пытаясь хоть как–то спасти своё финансовое положение, стал сдавать в аренду некоторые из помещений. Пьеру нравилось это место, и он арендовал павильон на два года вперёд, истратив на это бóльшую часть своих сбережений. Получил лицензию частного детектива, дал рекламу в «Парисьен» и терпеливо принялся исполнять первые заказы, как правило, касающиеся супружеских измен, сбежавших из дома подростков и пропавших животных. Здесь главным было не то, насколько сложным или банальным оказывалось дело, а то, что Пьер постепенно обретал нужные связи в кругах официальных представителей власти. Иногда требовалась информация, которую иначе как через жандармерию достать было нельзя. Пьеру многие доверяли, то ли в силу его прямого и не вздорного характера, то ли по каким–то другим неведомым ему причинам. Так он познакомился с Даниэлем из информационного центра и с Бриджит из департамента общественных связей. Во многих раскрытых Пьером делах они были ключевыми помощниками. Пьер по мере необходимости отвечал им тем же, и не редко его помощь оказывалась весьма к месту. В общем, то было самое обычное начало для детектива.

День 20 марта 2041 года выдался в Париже на редкость тёплым. Температура к полудню поднялась до плюс девятнадцати, лужайки покрылись свежей травой, и зацвели магнолии. Пьер сидел на скамейке у входа в свой павильон и кормил кукурузой Робинзона. Робинзоном звался оленёнок–подросток, шустрый и смелый. Он один остался на Оленьей скале, когда умерла его мама Кристи (в честь которой Пьер и назвал своё агентство), а оставшихся животных увезли в другую часть заповедника, потому как Парк не справлялся с затратами на корма. Робинзон родился очень слабым; все думали, что он не переживёт переезда. Пьер взял его на своё попечение. И вы̀ходил. Робинзон гулял теперь где хотел, но чаще всё же предпочитал оставаться где–то поблизости от своего спасителя. Это были те редкие моменты, когда сторонний наблюдатель мог увидеть Пьера Ксавье улыбающимся. Возможно, дети и оленята располагали к себе сильнее, чем большинство взрослых людей. Так случилось, что в эту минуту таким сторонним наблюдателем оказалась немолодая женщина, которая разглядывала детектива из–за поворота, теряющегося в кустах жасмина. Непонятно, что заставило её затаиться – желание получше разглядеть Пьера или умиление от наблюдаемой сцены. Почувствовав на себе чей–то взгляд, Пьер посмотрел в её сторону. Улыбка исчезла с его лица. Робинзон тоже оглянулся и отбежал в сторону от павильона.

– Вы что–то хотели? – спросил Пьер.

Женщина вышла из–за кустов и направилась к детективу.

– Вы Пьер Ксавье? Детектив? – поравнявшись с ним, спросила она.

– Да. Он самый, – ответил мужчина и негромко хлопнул в ладони, давая Робинзону знак, что обед окончен. Оленёнок скрылся в деревьях.

– У меня к вам очень серьёзное дело. Мы могли бы с вами поговорить? Это крайне важно, – взволнованно сказала женщина.

– Пройдёмте в кабинет, – предложил Пьер и показал рукой в сторону павильона.

Кабинет его оказался совсем небольшим, но чистеньким, уютным и с видом на Зачарованную реку, делающую здесь поворот. Мягкие кресла, самый настоящий камин, шкаф, заставленный такими же настоящими книгами с потрёпанными корешками, массивный письменный стол «под дуб» с большим монитором от стационарного компьютера и даже проигрыватель для виниловых пластинок. Пьер расположился за столом, женщина – напротив в кресле. Одета она была в тёмно–серый кашемировый свитер и шерстяные брюки «от Валентино», а поверх свитера был накинут кожаный бомбер; в руках женщина теребила застёжку на чёрной сумочке–хобо. Такой гардероб, с виду хоть и весьма нелепый, выдавал в ней довольно состоятельного человека, что Пьер не без удовольствия для себя отметил. По правде говоря, он подумал, что к нему в очередной раз обратилась обманутая жена.

– Извините, я не представилась, – пытаясь сосредоточиться, начала женщина. – Меня зовут Амели Роббер. Мой муж, Мишель Роббер… Вам о чём–нибудь говорит это имя?

– Владелец туристического агентства «Увертюр», насколько я знаю, – ответил Пьер.

– Да, именно так. Бывший владелец. Он скончался пять дней тому назад, – женщина перекрестилась. – Не подумайте… Ничего такого… Обычный инсульт. Я не по поводу мужа. Вот… Когда появилась Петля, Мишель одним из первых в Париже выкупил право на туристические маршруты в той стороне. Но, помимо официальных, были и другие локации. Ну… Понимаете… Виноградные поля и всё такое… Частные тюрьмы. Наверняка вы слышали о частных тюрьмах, так что здесь я не открою для вас никаких секретов…

Женщина замолчала и внимательно поглядела на Пьера. Тот смотрел на неё с ещё бóльшим вниманием, внутренне укоряя себя за то, что поспешил с выводами относительно своего гостя. Видимо, это устроило женщину, и она продолжила:

– У нас ещё была дочь… Простите. Есть дочь. Надеюсь, что есть. К несчастью, непутёвая. В этом, конечно же, никто, кроме меня, не виноват. Её воспитанием мы толком не занимались. В Петле она проводила времени больше, чем с нами. А в последнее время я стала замечать на её руках следы от инъекций. Она утверждала, что это обычный анальгин и капельницы. Может, и мне самой так было удобнее думать. Я гнала мысли о наркотиках. И вот… За два дня до смерти Мишеля она пропала. А вчера мне сказали, что её… Её труп… Боже! Простите, – женщина вынула из сумочки платок и дрожащими руками стала вытирать слёзы. – Её труп обнаружили в Петле. Это всё очень странно, потому что, как всем известно, в Петле даже погибшие обнуляются живыми и здоровыми. Но моя Каролин… Это её имя, Каролин. Она не обнуляется вот уже два цикла. Что это вообще может значить, никто не в состоянии объяснить. Но мне сказали, что ещё какое–то время сохраняется надежда на восстановление её цикла, если найти причину отсутствия обнулений и устранить её. Я надеюсь, вы понимаете, о чём я говорю?

– Да, вполне, – спокойно ответил Пьер, налил в стакан воды и предложил его Амели. – Но почему вы решили обратиться ко мне, а не в официальные органы? Насколько я понимаю, дело тут очень серьёзное.

– Ну да, в том–то и дело, – сделав глоток, продолжила женщина. – Серьёзное. Дела «Увертюр» теперь должны перейти ко мне. Муж, конечно, ничего об этом не говорил, но мне кажется, что несколько дней перед его смертью кто–то шантажировал его. Возможно, жизнью дочери. Вполне вероятно, что он где–то мог её прятать в Петле в течение недели, стараясь таким образом её защитить. Какие–то крупные игроки на теневом рынке прибирают к рукам все серые локации, связанные с нелегальным бизнесом. Мне они тоже поставили условие: мне переходит только легальная часть бизнеса, им – всё остальное. Без Мишеля я не могу им никак противостоять. Я согласилась. Да мне бо́льшего и не надо. Сейчас меня беспокоит только Каролин. Сами понимаете, какие тут к чёрту официальные органы. Если они начнут копать… Да и действовать нужно быстро. Уже сейчас. Если, конечно, вы согласитесь взять это дело. В средствах нужды не будет.

Женщина положила мокрый от слёз платок обратно в сумочку и достала оттуда фотографию. Секунду смотрела на неё, потом протянула Пьеру.

– Вот, – сказала она, – это моя Каролин.

Детектив стал пристально вглядываться в лицо на фотографии. В этом лице было больше черт, выдававших южные корни – Корсика, может быть, даже Испания. Такие лица уже изначально кажутся решительными и строгими, что по факту может вовсе не означать наличия этих качеств у человека. Миндалевидные, правильно посаженные глаза, прямые линии чёрных бровей, полные, плотно сжатые губы. Однозначно можно было сказать только одно – девушка была с характером, яркая, склонная с авантюрам, особенно любовного плана. Такие всегда выглядят взрослее своих лет. Пьер прикидывал свои собственные риски и величину гонорара в случае успешного завершения дела. Риски были максимальны, успешный итог дела минимален. В любом случае расследование должно занять тринадцать часов земного времени. «Это нормально, – подумал он. – Робинзон пока обойдётся подножным кормом».

– Я возьмусь за ваше дело, – сказал Пьер, убирая фотографию во внутренний карман пиджака. – Только хотелось бы знать чуть больше подробностей.

Женщина облегчённо вздохнула.

– Я вам очень признательна. Я отвечу на все ваши вопросы по дороге. Ещё раз повторюсь, в средствах можете не стесняться. Если хотите, мы можем подписать контракт. Но…

– Это совсем не обязательно, – перебил Пьер. – Дело щекотливое для вас и небезопасное во всех отношениях для меня. Обойдёмся устной договорённостью.

– Это было бы хорошо, – подтвердила Амели и протянула Пьеру для пожатия руку.

Дорога заняла пару часов, в течение которых Пьер постарался уточнить интересующие его детали. Помимо всевозможных нюансов, выяснилось, что у Мишеля был родной брат, Арман, пропавший много лет назад в подаренной ему братом локации. Свой бизнес они с братом начали вместе, но уже через полгода сильно поссорились, и Арман исчез на какое–то время из поля зрения Амели. Ещё через три месяца Мишель рассказал ей о пропавшем Армане. С того дня они больше ни разу не разговаривали о брате, хотя никогда не забывали по особенным датам возложить цветы на его скромную могилу. Поместье семьи Роббер расположилось недалеко от Санлис, растянувшись на милю вдоль берега Рю Де Во, ради чего русло в этом месте углубили и расширили раза в четыре. Отсюда ещё был виден шпиль Нотр–Дама, и надо полагать, что возведение трёхэтажного особняка с аллеями, фонтанами и хозяйственными постройками на этой земле обошлось владельцу туристического агентства куда дороже, чем он мог себе позволить при честном ведении своих финансовых дел. На втором этаже, в особом зале, больше похожем на банковское хранилище с дверью класса «X», располагался личный минусовой портал. Это, пожалуй, стоило хозяину дороже, чем всё поместье.

– Этим порталом пользовался только муж, – сказала Амели. – Я с трудом отыскала модуль, позволяющий его активировать. Честно говоря, я не представляю, куда он может вести. Но последний раз я видела Каролин заходящей с Мишелем именно в этот секретный зал. Тогда я подумала, что муж хочет посвятить Каролин в какое–то из своих дел. Мы потом ещё поругались по этому поводу. Ну как поругались… Ругалась я, а супруг просто молча игнорировал мою истерику, попивая бурбон. Через день и его не стало. Теперь–то я понимаю, что вела себя как полная дура. Скорее всего Мишель пытался защитить Каролин в Петле, а мне из–за соображений безопасности ничего лишнего не рассказывал. Этот портал – единственная зацепка на сегодняшний день. Надеюсь, я не ошиблась.

Амели передала модуль Пьеру. Он стоял нахмурившись, понимая, что увязает в непредсказуемости всё глубже и глубже. Но всё же дело стоило предполагаемых рисков.

– Вот, возьмите все необходимые документы, которые могут пригодиться: пропуска, автоматически обновляющиеся коды… Здесь ограничений в десять вещей, как вы понимаете, нет… Если вам что–то ещё необходимо, скажи́те, – произнесла женщина, протягивая Пьеру блестящий диск с возможностью просмотра в голографическом виде фотографий и текстов. Такие диски появились сравнительно недавно, но были по карману только тем, у кого имелся хотя бы маленький домик в заповеднике Буассо. – Если понадобится что–то сфотографировать на диск, блестящей стороной направьте его на объект, а на матовой нарисуйте пальцем окружность. С текстами ещё проще – проведите диском по той области, которую необходимо скопировать.

– Понятно, – уверенно произнёс Пьер. – Всё необходимое у меня есть. Надеюсь, что портал ведёт не на арктическую станцию.

– Последние вести пришли ко мне из отеля в локации на Мартинике. Мы могли бы воспользоваться и обычным туристическим порталом, но не хочется привлекать к этому делу лишнего внимания. Каролин удалось попасть туда через этот портал; думаю, вы сможете повторить весь её путь. Но вы всё ещё в праве отказаться, если… – неуверенно начала Амели.

– Ну что вы, – перебил её Пьер, – Не вижу поводов для отказа.

– Тогда удачи вам, детектив. Буду ждать вас через тринадцать часов с хорошими вестями. В любом случае буду вас ждать. Спасибо вам огромное.

Пьер молча нажал на зелёную кнопку модуля и шагнул в портал.

4. Загадочный палец

На другой стороне Пьер был встречен весьма прохладно. Три парня атлетического телосложения направили на него дула своих автоматов, обыскали с ног до головы и молча провели через петляющие коридоры в кабинет за массивной стальной дверью. Кабинет скорее походил на что–то среднее между конференц–залом и баром. За барной стойкой расположился мужчина лет пятидесяти, с длинными седыми волосами и тонкой линией усов под сломанным носом. Заподозрить в нём бармена было бы весьма опрометчиво.

– Что предпочитаете? – неожиданно высоким голосом спросил он и пристально посмотрел на Пьера.

– С вашего позволения, предпочту сразу перейти к делу, – ответил Пьер без тени волнения.

– О! – воскликнул мужчина. – Я уже неделю не слышал ничего более конструктивного. Все только суетятся и бегают, как перепуганные тараканы.

Мужчина что–то сказал по–испански одному из парней, которые продолжали стоять за спиной у Пьера. Тот кинул ему диск, предварительно изъятый у незваного гостя. Мужчина активировал его и минуту разглядывал какие–то документы. Судя по всему, увиденное его вполне удовлетворило. Он вышел из–за стойки с бокалом, наполовину заполненным ромом, и, указав рукой на диван у противоположной ко входу стены, предложил Пьеру сесть. Парни покинули кабинет. Пьер и мужчина остались наедине.

– Значит, – начал мужчина, – вас зовут Пьер Ксавье. Вы частный детектив, и вас направила к нам Амели Роббер для того, чтобы вы смогли найти способ воскресить её дочь.

– Всё так, – ответил Пьер. – Только Амели не знала, куда ведёт этот портал. Собственно, и я сам не представляю, где теперь нахожусь и кто вы.

Мужчина усмехнулся.

– Положим, – произнёс он, – это даже очень хорошо, что вы не имеете об этом месте никакого представления. Для вас это будет удобнее во всех отношениях. А что касается меня, то моё имя Жан. Жан–Клод Дюруа. Я здесь заведую всеми делами. Что–то вроде босса.

За свою недолгую сыскную практику Пьеру довелось узнать много странных вещей относительно творящегося в Петле. Знал он и про частные тюрьмы, которые отличались от обычных наличием хорошей охраны и трудового режима для заключённых. В основном преступники работали там на конопляных и маковых полях или в лабораториях по синтезу всевозможных веществ вполне понятного назначения. Возможность мгновенной поставки через порталы наркотиков или оружия было для криминальных структур подарком судьбы. Возросшие масштабы производства в этих теневых сферах и круг вовлечённых в это людей трудно было бы переоценить. Судя по всему (а под «всем» Пьер в данном случае имел в виду единственно свою интуицию), это заведение как раз и было той самой тюрьмой, или, лучше сказать, «трудовым» лагерем. Да и имя «Жан–Клод» больше смахивало на ложь.

– Так что же насчёт Каролин? – спросил Пьер.

– Может, всё же желаете что–то выпить? – снова предложил мужчина, встав с дивана и направляясь к стойке. Было заметно, как всеми силами он пытается скрыть раздражение, вызванное неожиданным визитом Пьера.

– Нет. Спасибо.

– А что Каролин… – продолжил Жан, до краёв наполняя бокал. – Мишель отправлял её к нам периодически, когда нужно было снять абстинентный синдром. Барышня хорошо так подсела на героин. Мы держали её в особой палате по нескольку циклов, потом на время отправляли домой. Постепенно снижая дозу, приходили к некоторому компромиссу между жаждой ширнуться и адской ломкой. Так было несколько раз. Мать ничего не знала об этом. Да и не хотела, мне думается, знать. А последний раз Каролин почему–то не захотела возвращаться домой. Ну а мне что до неё за дело? Я связался с Мишелем, он дал добро. Не хочешь – не надо. У нас есть дела поважнее её капризов. Ну а потом… Мы узнали о смерти Мишеля. В игру вступили новые люди, с которыми лучше не ссориться раньше времени. Теоретически мы могли бы вернуться на землю в точку входа. Но не думаю, что кто–то рискнёт по собственной воле исправить течение дел в прошлом… Впрочем, это уже к вам никак не относится.

– Разумеется, – согласился Поль. – Меня интересует совсем другое. Куда направилась Каролин?

– Полагаю, что в гостиничный комплекс на Мартинике. Это своего рода коллектор, откуда строятся сотни туристических маршрутов. Отсюда есть минус в один из номеров в тамошнем отеле. Это номер Мишеля. Каролин, когда ещё не подсела на героин, иногда пользовалась этим порталом. Мои люди проводят вас. А там дальше действуйте по обстоятельствам. На всякий случай скажу вам, что это последняя услуга, которую я могу позволить со своей стороны в отношении Амели. Так ей и передайте… Если сможете вернуться на землю.

Последняя фраза прозвучала как угроза. Но Пьеру было понятно раздражение этого человека, потому как передел чёрного рынка – дело не из приятных.

– И не забудьте это, – добавил мужчина и протянул Пьеру диск.

– Спасибо за помощь, Жан–Клод, – сказал Поль, стараясь не сильно выказать свой сарказм, и направился к выходу.

Ещё некоторое время попетляв по коридору, Пьер наконец оказался в другом кабинете, уже в классическом стиле, без излишеств. Скорее всего, когда–то это был кабинет Мишеля. Один из сопровождавших нажал на кнопку модуля и указал Пьеру в направлении портала.

На другой стороне Поля ждал вполне себе уютный номер со всем полагающимся для класса «люкс». Поль внимательно полистал документы и записи на диске. На первом этаже, в правом крыле здания, располагался небольшой медицинский модуль. Там ему и следовало искать Каролин. В полдень его должен встретить там некий доктор Замир. Поль посмотрел на часы – 10:02. Сам Поль вошёл в Петлю в восемь утра, хотя на земле в это время было уже около двух часов пополудни. Мартиника оказалась жарковата для его костюма. Поль принял душ и прилёг на кровать, решив внимательнее просмотреть все данные с диска. Ничего особо интересного он там не нашёл. Какие выводы можно было сделать уже сейчас? Первое: Жан–Клод знает куда больше о причинах исчезновения Каролин, но вести́ какие–то закулисные дела он бы точно не решился, поэтому толку от него всё равно никакого; второе: прятать Каролин в отеле было бы глупо, значит оттуда был выход в какое–то тайное место, известное лишь Мишелю. Когда дела с «Увертюр» благополучно разрешились и опасность для девушки миновала, можно было возвращаться на землю. Но случилось нечто необъяснимое и лишённое в сложившихся обстоятельствах смысла. Должно быть ещё какое–то заинтересованное лицо, которому был резон помешать возвращению Каролин. Перемещать её в таком виде через портал было рискованно, поскольку мало того, что она вернётся в прошлое, в точку своего входа, где опасность ещё существовала, так ещё и привести её в нормальное физическое состояние кто–то должен в этом прошлом суметь. Учитывая все эти сложности, почти неразрешимые в теперешнем положении Амели Роббер, лишённой влияния на бывших подельников своего мужа, Пьеру необходимо было найти какие–то иные варианты выхода из этого лабиринта. Мысли словно свинцом сдавили его мозг. С каждым часом задача, поставленная перед ним, усложнялась в геометрической прогрессии. Организм Пьера не придумал ничего другого, как переключиться на сон. Диск выпал из рук, и по номеру разнёсся раскатистый храп.

Надо сказать, что никогда раньше такого с Пьером не происходило. Если он был в деле, то дело заполняло целиком все его мысли и чувства. Он не мог опоздать на встречу и уж тем более не мог проспать. Но сегодня это всё же случилось. Пьер Ксавье проспал впервые в своей жизни! Разбудил его громкий стук в дверь. Пьер вскочил, пытаясь сообразить где он и что он тут делает. Ага. Отель на Мартинике. Каролин. Ясно. Наспех одевшись, он открыл дверь. На пороге стоял невысокий мужчина арабской внешности. Со лба его скатывались крупные капли пота.

– Вы Пьер Ксавье? – спросил он по–французски.

– Да. Кто вы? И что случилось?

– Я доктор Замир. Вы должны были встретиться со мной сегодня в двенадцать.

– Да-да, простите, – извинился Пьер, предчувствуя, что ему придётся услышать какую–то не очень хорошую новость.

– Вам нужно пойти со мной. Я вам покажу. Пойдёмте.

Всю дорогу до медицинского модуля они прошли молча. Доктор каждую минуту вытирал лицо платком и с сожалением качал головой, чуть слышно причмокивая губами. Модуль представлял из себя довольно просторный зал для ожидающих приёма и три отдельных кабинета, в один из которых они и зашли. В помещении единственное окно было прикрыто плотным жалюзи, горел тусклый свет и стоял жуткий холод.

– Плюс три, – сказал Замир. – Старались сохранять тело.

– И где тело?

– Вот, – доктор показал на железную кушетку, обитую дерматином с подложкой. Сверху на неё была наброшена простынь, под которой, однако, не угадывалось ничего похожего на человеческое тело.

– И что это? – в недоумении произнёс Пьер.

– Позвольте, я покажу.

Доктор осторожно, будто не хотел этого делать, подошёл к кушетке и стянул с неё простынь. Под ней оказался средний женский палец, аккуратно отрезанный до первой фаланги. Однако крови нигде не было.

– Как это понимать? – спросил Пьер.

– Да я и сам бы хотел понять, – Замир перешёл почти на шёпот. – Вчера вечером всё было нормально. А сегодня с утра я обнаружил только вот это.

– И какие мысли по этому поводу?

– Никаких, – Замир начал слегка заикаться от холода, его тело пробирала мелкая дрожь. – Сегодня мне разрешили наконец вернуться на землю. Вы уж тут без меня разбирайтесь.

– А вы уверены, что это палец Каролин?

– Ну в этом–то нет сомнений. Я, пока вас ждал, сделал повторный анализ ДНК. Это принадлежит ей.

– Интересно, – сказал Пьер, поглядев на Замира. – Она могла сделать это сама?

– Девушка была мертва вот уже третьи сутки, – ответил тот, но всё же не без некоторого сомнения.

– И вам больше нечего добавить? – заметив неуверенность доктора, попытался надавить на него Пьер.

– Ну как вам сказать, – доктора трясло всё сильнее. – Смерти в полном смысле этого слова как бы и не было… Я даже не знаю… Это как будто кома, но вот прямо на самом краешке от последнего вздоха. Что–то поддерживало в теле жизнь, но что и каким образом, сказать не могу. В первый день, как появилось здесь тело, оставались следы от анестезии. Но одной только анестезией такого с человеком не сотворить.

– А кроме вас, у кого есть доступ в это помещение?

– Да кто ж его знает. У начальника охраны возможно. Но я не берусь утверждать. Я здесь человек маленький. Работы всегда с гулькин нос. Лично я не видел никого, кто в моём присутствии открывал эти двери.

– И конечно же вы не знаете, каким образом можно сделать так, чтобы человек не смог обнуляться?

– В Алжире я проходил курсы общей терапии. Этот вопрос вам нужно задать фармацевту. Может, уже придумали какой–нибудь химический способ. Я брал анализ крови. Ничего подозрительного в ней не было. Эритроцитоз. Но это обычное явление в первые дни у всех в Петле. А если человек к тому же курильщик… Меня удивило только то, что я не нашёл никаких следов наркотиков. Впрочем, она вполне могла воздерживаться дня три.

– А в этой комнате есть инструменты, с помощью которых можно сделать такое с пальцем?

– Нет. Здесь мы храним только лекарства. Это что–то вроде большого холодильника. Да и вообще, хирургия у нас тут не предусмотрена. Из всех инструментов лишь томограф да стетоскоп. У кого–то может обостриться хроническая болезнь. Таких мы раньше времени отправляем на землю. Ну, и вирусы, само собой… Тут они, как вы понимаете, тоже попадают в циклы, так что по сути неубиваемы. На земле перед поездкой сюда прежде необходимо исключить всякое вирусное заболевание. Но на сто процентов проследить это, разумеется, невозможно. Я вообще думаю, что рано или поздно вирусы уничтожат Петлю. Впрочем… Может, уже выйдем на улицу, – умоляюще произнёс доктор. – Замёрз, сил уже говорить нет.

– Да, пожалуй, – слегка поёжившись, согласился Пьер. – Здесь картина более–менее ясна. А вы вообще встречались с Каролин, пока она была жива?

– Нет. Никогда. Только на фотографиях видел. Нашёл её на этой кушетке уже мёртвой, когда утром вошёл за лекарством. Но я ещё по Алжиру был знаком с её мамой, с Амели. Она меня и устроила в этот отель. Через сменщика решил связаться с ней. Позже мне сообщили, что прибудете вы. Вот и всё, что я знаю об этом.

Сделав паузу и снова переходя на шёпот, Замир добавил:

– А что мне делать с пальцем?

– С пальцем? – Пьер слегка задумался. – Ну да… Пожалуй, мне придётся его забрать. И, когда будете на земле, не говорите Амели ничего о случившемся с телом её дочери. Не будем лишний раз её волновать, пока не выяснится что–нибудь более существенное. В конце концов, не исключено, хотя и выглядит фантастично, что она сама отрезала себе палец.

– Боже! – воскликнул Замир. – Что вы такое говорите. Зачем бы ей это?

– Я и говорю «фантастично», но теоретически не исключено. Вы знаете, что такое юбицумэ?

– Что?

– Юбицумэ, – повторил Пьер, – ритуал, принятый у якудзы. Человек отрезает себе фалангу пальца в знак преданности, обычно после того, как в чём–нибудь провинился.

– Господи Боже мой! Вы это серьёзно?

– Всякое может быть, – Пьер забеспокоился, видя как Замир от страха готов уже потерять сознание, и решил побыстрее закончить диалог. – У вас есть здесь хотя бы непрозрачный пакет?

– Найду, – сказал доктор, которого из озноба кинуло уже в жар, и вышел из комнаты.

Пьер на всякий случай сфотографировал всё помещение целиком, чтобы при необходимости рассмотреть детали. Дождался доктора. Упаковал палец и отправился в свой номер, чтобы обдумать случившееся.

Желание Пьера забрать себе палец могло бы показаться странным. Но в этом всё же был некий резон. Пьер должен был убедиться, что циклы Каролин не восстановились, а для этого нужно дождаться восьми утра, когда в Петле обнуляется всё, что в неё прибыло. Он предположил, что в случае, если Каролин «воскресла», то палец её, соответственно, должен вернуться к своему обладателю, и тогда пакет будет пустым. Шансов на это весьма мало, поскольку невозможно придумать причину, по которой человек станет отрезать себе что–то. А если это сделал кто–то другой, то кто? И зачем? Доктор Замир? Нет. Он по–настоящему был напуган, тут сомнений не возникало. Он, как и раздражённый Жан–Поль, знал больше, чем говорил, но пытаться выудить из него информацию было бы, пожалуй, напрасной тратой времени. Нужно быть невидимкой, чтобы проникнуть в медицинский модуль, а потом ещё вместе с трупом прогуляться по территории, не вызвав ни у кого подозрений. Такое можно провернуть только ночью, когда весь гостиничный комплекс вымирает и остаются одни синты. А следовательно… Вот чёрт! Следовательно, этот «хирург» – невидимка тоже не спит ночью! А значит, он либо синт, либо пользуется тем же самым средством, которое использовал для блокировки циклов Каролин. Но зачем оставлять палец? Хочет что–то сказать? Хочет начать какую–то свою игру? Кто он?

Зайдя в номер, Пьер сунул пакет с пальцем в холодильник, сел в кресло и вдруг заметил, что на его кровати лежит что–то вроде небольшого электронного планшета. Активировав его, он обнаружил там некое приглашение принять участие в любительской регате «Атлантида» на имя Каролин Роббер. Своё участие следовало подтвердить приложением среднего пальца правой руки к соответствующему чек–боксу. Какого чёрта? Ведь это должно было придти в голову Пьеру прежде всей этой ерунды о якудзе! Тоже мне детектив! Палец нужен для разблокировки – ясно как божий день. Вот тупица! Чрезмерная фантазия часто направляла Пьера по ложному следу и раньше, но чтобы вот сейчас так сглупить… Значит, всё–таки Каролин сама лишила себя фаланги лишь затем, чтобы Пьер смог… Что смог? Подтвердить участие в какой–то непонятной регате вместо неё? Пьер достал палец из холодильника и приложил его к экрану. Экран мигнул, и открылось новое окно с подробностями предстоящего маршрута; в левом верхнем углу замигала красная точка, предупреждавшая о важной заметке. Пьер нажал на неё. Появилось что–то вроде блокнота, в котором большими буквами было написано: «11 платформа, код 3641; планшет используйте как модуль, зелёная кнопка сбоку; увидимся на яхте».

5. Каролин

Ей безудержно захотелось выйти под дождь. Под тяжёлые, тёплые капли подставить запрокинутое лицо, чтобы почувствовать, как ливень смывает с тела всю накопившуюся усталость, как проникает уже внутрь, до самой души, раскалённой от боли и яростных сожалений о бездарно потраченной юности. И чтобы гром гремел и сверкали вокруг молнии, целясь, может быть, прямо в её сердце. Пусть. Она уже не боится смерти, она уже не дорожит собою настолько, чтобы подчиниться инстинктам. Теперь ей важны только смыслы, теперь она не думает о себе и всю жизнь свою готова отдать на волю провидения, лишь бы кому–нибудь это было во благо… И эта усталость… усталость… усталость… Это сердце, в любую секунду готовое остановиться… Да и не было никакого дождя. И не могло быть. В Петле вообще дождей не бывает.

Каролин расплакалась, уткнувшись в подушку. В такие минуты с ней всегда происходило одно и то же – вспоминались фрагменты из далёкого детства, когда она с отцом блуждала по бесчисленным фермам: оранжевым от апельсинов, жёлтым от лимонов, фиолетовым от грузных кистей сочного грасиано… На другие поля отец её никогда не брал. Она любила затеряться в лабиринтах деревьев, познакомиться с каким–нибудь сборщиком и долго доставать его вопросами и детскими рассуждениями. Впрочем, кому–то её беседы вовсе не докучали; иногда даже они затягивались до самого вечера, когда приезжал электрокар с огромной телегой и увозил все собранные богатства на склад, откуда они переправлялись через портал в Риоху, чтобы смешаться с легальными партиями винограда. Каролин никогда не задумывалась о том, что такие фокусы с «бесконечной» едой были бизнесом криминальным. Отец говорил, что рано или поздно всё это разрешат, поскольку человечества становится всё больше, а пригодных для засева земель меньше. Это было в представлении Каролин вполне логично. Впрочем, и в самом деле, ничего более логичного придумать было и невозможно. Однажды (кажется, ей было тогда лет двенадцать) она познакомилась с молодым парнишкой по имени Адиса. Красавец–мулат, родом, как сам он выразился, «с далёкого юга». В Париж Адиса приехал для поступления в консерваторию, и даже экзамены сдал отлично, но денег на учёбу со временем хватать перестало, и он погряз в таких долгах, из которых можно было выбраться только через такие вот фермы. День ото дня их отношения становились всё более доверительными. И в какой–то момент Каролин призналась Адисе, что она дочь хозяина всех этих плантаций. Только задним числом и самым краешком своего сознания она уверила себя в том, что заметила в ту секунду, как в глазах Адисы промелькнул чуждый их нежной дружбе огонёк, холодный и дикий. Красивый юноша, словно в двадцать пятом кадре, на неуловимый миг превратился в жестокого, не знающего пощады охотника. Но, возможно, она это придумала. Хотя отношения их с момента её признания и в самом деле стали меняться. Медленно, словно разрушительная болезнь, поедающая клетку за клеткой здоровый некогда организм. Каролин будто бы попала в капкан; рассуждения и поступки Адисы словно зомбировали её. Она внутренне была со многим не согласна из того, о чём говорил ей приятель, но не смела ему возражать. Её воля странным образом угасала, когда Адиса обрушивал на неё свои обиды, своё негативное отношение почти ко всему на свете. Чувство жалости смешивалось в её душе почти уже с отвращением, тягучим, ядовитым, перетекающим на всё, к чему она прикасалась. Психика молодой девушки дала трещину. И после нескольких безобидных косячков Адиса предложил попробовать героин. Один раз… Второй… Третий… Их отношения длились уже больше года. Каролин нравилось быть в Петле, она к ней привыкла. Здесь ей было спокойно и уютно, по крайней мере до того, как она познакомилась с Адисой. Формально будучи ещё подростком, по факту она давно уже могла бы встретить своё совершеннолетие, если бы сложила все свои циклы по земному времени. Это несоответствие между умом и телом угнетало её. Она всё чаще стала задумываться о том, чтобы навсегда избавить себя от Петли. Сдерживал её только Адиса – он не мог вернуться на землю раньше, чем выплатит все долги. И настал день, с которого у Каролин всё перевернулось вверх дном – день, когда она украла со счёта отца весьма крупную сумму денег. Она уже никогда не вспомнит, каким образом эта мысль вообще зародилась в её уме – то ли она хотела убежать от проблем, то ли это ей внушил сам Адиса. Тем не менее, это избавило её друга от долгов, и совсем скоро они уже вместе сорили оставшимися деньгами в самых дорогих и непристойных заведениях земного Парижа. Каролин теперь смутно помнила то время – дни превратились в бесформенную кучу событий, из которых невозможно было вычленить ничего, кроме тусовок, пьянок и наркотического угара. Сколько это длилось? Месяц? Полгода? Год? Она не знала. Это была адская сладость небытия в эпицентре самой жизни, которая кипела вокруг; это было возбуждающее чувство неуязвимости, когда даже смерть, казалось, не видит её. Но за всё приходилось платить, и Адиса снова залез в долги. В этот раз им пришлось протрезветь и пуститься в бега̀, потому как люди, которым задолжал Адиса, оказались куда круче его бывших кредиторов. Их бегство продолжалось недолго. Однажды, вернувшись в номер мотеля, который они сняли на две ночи, Каролин обнаружила своего приятеля с переломанными руками и свёрнутой шеей. Только в этот момент она наконец очнулась и решилась позвонить отцу. Мишель выслушал её, не проронив ни слова. Но через десять минут её уже усадили в чёрный лимузин и привезли домой. Историю с новым долгом Адисы удалось замять, а о воровстве дочери Мишель решил и вовсе не вспоминать. Дальше начались бесконечные поездки по клиникам в надежде исцелить Каролин. Но только лаборатория всё в той же теперь уже ненавистной Каролин Петле немного подлатала физиологию и укрепила нервы. Отцу это стоило седых волос и бесконечных препирательств с ничего не знающей о лечении супругой. С матерью отношения у Каролин не складывались даже в лучшие годы детства. Что уж тут говорить о настоящем.

По какой причине и когда именно пришла Каролин мысль о собственной клинике для помощи наркозависимым, она тоже не помнила. Может быть, эту мысль ей как–то заронил в голову дядя Арман? Смутно она припоминала такой разговор с ним в один из вечеров, когда они праздновали всей семьёй Рождество (явление почти невозможное, потому, наверное, и запомнившееся особо). Но эта мысль совсем скоро завладела ей целиком. И наверное, даже не столько из благородной любви к заблудшим человеческим душам, сколько из мистической потребности искупить собственные грехи. Она попросила отца найти ей место для своей будущей клиники, желательно, в Петле. И ещё… Ей хотелось сначала самой полностью и бесповоротно изгнать из себя этого демона. Она готова была ради этого даже рискнуть жизнью. Отец придумал гениальнейший план (так она ему и сказала). В одном из небольших городков далеко–далеко от Франции он выкупил целый этаж в гостинице, который до этого всегда пустовал, потому что был тринадцатым по счёту, а жители этого городка испытывали перед числом «13» необъяснимый в условиях современных реалий ужас. В реальном мире этот этаж продолжал оставаться простым отелем для тех, кто не из пугливых (а это были в основном любители интрижек на стороне и редкие гости из тех стран, где это число приносит удачу), но вот в Петле обладал всем необходимым для того, чтобы оказывать услуги не только в медицинском плане, но и в плане юридическом. Но это уже чуть позже, уже после того, как Каролин, проведя тринадцать долгих месяцев на этом этаже в одиночестве и без возможности получить доступ к порталу на выход, полностью изжила из себя тягу даже к самым лёгким стимуляторам. Зависимость чисто физиологическую ей удалось купировать ещё в старой лаборатории, но вот с психологией пришлось бороться здесь, и уже в полном одиночестве. Она не теряла времени даром: самолично расставляла мебель, красила стены, раскладывала по ящичкам инструменты, устанавливала защиту и программное обеспечение. Одно это уже делало её жизнь полноценной, наполняло смыслом, вливало неудержимую энергию и кучу идей, реализовать которые, ей казалось, невозможно даже за несколько жизней. Из особого отношения к числу тринадцать, Каролин сделала так, что этот номер даже на обычном этаже находился в Петле. Об этом даже отец не знал. Только одна она. В каком–то смысле это получилось случайно, но ей так понравилось, что она решила не исправлять пространство. Мишелю сообщать не стала – мало ли, ему мог и не понравиться этот «изъян». Секретность этого места отец ставил выше своих частных тюрем и фруктовых плантаций. Никто, кроме него, Каролин и нескольких «избранных» из числа укрывшихся здесь, ничего по существу об элементах и статусе локации не знали. Финансовые затраты оказались довольно большими. Необходимость хотя бы минимально окупать эту благотворительность вынудила Каролин открыть тот самый клуб «13», о котором читатель давно наслышан (опять же идея отца). Какие–никакие, но всё же деньги. Ведь клонировать их, подобно фруктам, не получилось бы ни в силу строгой учётности, ни в силу ставшего наконец вездесущим блокчейна. Довольно тесные отношения с Ли (она даже поселила её в том самом тринадцатом номере) позволили Каролин приоткрыть для себя завесу тайны, рядом с которой контрабанда отцовских фруктов блекла, больше похожая на детскую шалость. Но когда Ли исчезла из отеля, а за дверью её комнаты обнаружили труп мужчины (впрочем, благополучно обнулившегося к следующему утру), пришлось принять решение о закрытии портала на тринадцатый этаж и начать работу по устранению всех цифровых следов, так или иначе могущих привести ищеек в эту незаконную зону. Но возможности Каролин далеко не совпадали с возможностями тех, в чьём ведении было блюсти конфедеративный порядок. И если сам факт существования порталов удалось скрыть, то всем несчастным, кто лечился или прятался на тринадцатом этаже, пришлось спешно рассредоточиваться по всей планете, стараясь сохранить хотя бы уже просто свободу. Все контакты были утрачены, а саму Каролин отец отправил пока в отель, пообещав совсем скоро разрешить ситуацию наилучшим образом. Но информация поступала к Каролин не из приятных. Да что там говорить. Полный отстой. Её объявили в федеральный розыск. Пока, правда, как свидетеля по секретному делу. Но все в Конфедерации прекрасно понимали, что в девяноста процентах случаев статус свидетеля оборачивался обвинением и реальным сроком.

Воспоминания, перешедшие таким образом к мыслям о настоящем, слегка отрезвили Каролин. Она вытерла о подушку остатки слёз, перевернулась на спину и посмотрела в окно, в которое уже успела заглянуть оранжевая луна. Раз уж дождя не будет, нужно принять хотя бы душ. Обдумать всё ещё раз, взять себя в руки – и двигаться дальше. В эту секунду раздался негромкий стук в дверь. От неожиданности Каролин вздрогнула, задела ногтем колготки, так что на них образовалась дыра. Сердце бешено заколотилось в груди. «Не к добру всё это», – подумала она. Но всё же подошла к двери, прислушалась на секунду и слегка её приоткрыла.

– Папа? – изумлённо прошептала она, обнаружив за дверью мужчину в неброском сером костюме, с тростью и в затемнённых очках.

6. Чупакабра

Леонид Сорокин подошёл к зеркалу и наклонился, чтобы подобрать очередной лист бумаги, исписанный аккуратным мелким почерком. Каждый день новый лист вылетал из зеркала, словно это был принтер, и случалось это ровно в 8:00. Скопилась уже небольшая стопка, которой Леонид напрасно пытался придать структуру. Структура рушилась каждое утро при обнулении цикла, прибавляясь ещё на одну небрежную единицу. Он надевал очки, мельком пробегался по строкам. Скукота. Какой–то мужик в каком–то доме философствовал о каких–то странных вещах. Описывал, как он конопатил баню, по какому рецепту делал засолки, потом приплетал ко всему этому воспоминания из своей жизни и делал глубокомысленные замечания, которые Леониду казались уж совершенно не к месту. Куда интереснее было то, что перед ним два цикла тому назад открылось. Вот уж где не было места скуке! Самая что ни на есть суть, от миллионов скрытая за этими неприступными стенами секретного архива. В этот архив он попал по знакомству (по очень большому знакомству), пройдя предварительно жесточайший отбор из трёх десятков других претендентов. Зарплата была не столь велика, но это компенсировалось той значимостью, которую придавали всему, что имело отношение к секретным службам Конфедерации. Соседи стали побаиваться его, при встрече либо отводя глаза, либо здороваясь с подчёркнутой почтительностью; к детям в школе перестали приставать старшеклассники, и даже ужины, приготовленные женой, сделались вкуснее обычного. Первые полгода Леонида просто раздувало от гордости, но вскоре все положительные перемены, произошедшие вокруг него, он стал принимать как должное и, более того, как обязательное отныне и во веки веков.

Россия в составе Конфедерации занимала позицию неоднозначную, своего рода наблюдательную, что не позволяло ей иметь свои собственные локации в Петле и коммерческие структуры на земле, с этими локациями связанные. Однако это не мешало секретным службам завести собственные порталы, большей частью полулегальные с юридической точки зрения, со множеством оговорок и запретов и с пожизненным статусом «невыездного» для тех, кто этого хоть единожды коснулся по долгу своей службы. Секретный архив находился в Петле, а входным порталом в него служило то самое зеркало, из которого появлялись листы бумаги. Когда портал на выход перестал работать, Леонид два дня ходил между стеллажами, искушаемый желанием прочитать какое–нибудь досье из самых секретных. В обычное время даже сама мысль об этом, неаккуратно озвученная где–нибудь за фуршетом, каралась самым жестоким образом. Но теперь–то кто его поймает за руку, если она протянется вот хотя бы к этой не такой уж и толстой папке… Ээхх… Почему этой? Да уже не важно. Сесть прямо вот тут на табуреточке и быстренько пробежаться по пожелтевшим страницам. А может, ещё и вовсе не пожелтевшим. Но по пожелтевшим было бы приятнее. Рука дрожала. Со лба на располневшие щёки скатывались крупные капли пота. Ну если что, можно ведь придумать какую–нибудь отговорку. Например, сказать, что весь архив так тряхнуло, что дела с полок посыпались на пол. Собирал, собирал… Вот, последнюю папочку осталось положить на место… Чушь какая… Ну так и порталы отключились – не чушь ли тоже, скажи это ещё неделю назад? Пальцы сами собой вцепились в корешок папки. Леонид потянул её, увидел большими чёрными буквами надпись «ДЕЛО № 24а». Что скрывала в себе эта невзрачная папка с ничего не говорящими цифрами, обычными в любом делопроизводстве? Вот сейчас и посмотрим… Мужчина судорожно сглотнул накопившуюся во рту слюну, закашлялся и сел на приготовленную табуретку. Погладил чуть шершавую поверхность папки. Всё прошито ещё по–старинке. Всё аналоговое. Всё имеет специфический запах. Леонид втянул носом воздух. Да! Этот запах, равномерно распределённый по всему архиву и приглушённый вытяжными механизмами и увлажнителями, теперь стал острее, приобрёл объём, взбудоражил фантазию. Мужчина открыл папку и стал читать…

«СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

«Министерство Космической Обороны Конфедерации»

(МИНКОСМОБОРОНЫ КОНФЕДЕРАЦИИ)

Для служебного пользования

Экз. №_

Объединённое дело о пяти убийствах неподалёку от посёлка Карам и в районе озера Агджени в Иркутской области. Вторая часть (24б), касающаяся Лейктаунского дела, 22 марта 2041 года передана в ведомство Иностранного отдела Минкосмобороны.

НАЧАТО: 2039 г

ЗАКОНЧЕНО: _

Том № 1 * ** * ** * ** * ** * ** * ** * ** * ** * ** * ** * ** * ** **На 132 листах

Постановление.

23 агуста 2039 года* ** * ** * ** * ** * ** * ** * ** * ** * ** пос. Карам

Главный криминалист по Байкальскому округу полковник Сычёв Роберт Иванович, рассмотрев уголовное дело, возбуждённое по случаю гибели 5 (пяти) жителей посёлка Карам Казачинско–Ленского района Иркутской области, установил:

16 августа 2039 года группа охотников из посёлка Карам передвигалась по охотничьему маршруту от указанного населённого пункта в направлении озера Агджени, расположенного в 141 км севернее. В 50 км от озера группа решила устроить ночёвку.

В состав группы входили:

*Сумихин Валентин Егорович – ветврач из поселковой ветеринарной клиники;

*Пампа Алексей Богумилович – фермер;

*Заливко Иннокентий Петрович – начальник местного участка полиции, капитан;

*Каймыров Руслан Шамильевич – начальник водоканала;

*Сирский Вадим Андреевич – инженер, временно работающий в Иркутске (в посёлок приехал в отпуск).

Все участники имели лицензию на охотничье оружие и на охоту в этот сезон. Группа обладала необходимым опытом, имела вездеход «Лесник» 2025 года выпуска, шестиместную палатку военного образца и запас еды. В 17:35 по местному времени они установили палатку, а к 19:00 уже сидели у разведённого костра, готовя подстреленного ранее по пути кабана и распивая спиртное (4 бутылки водки по 0,5 л. каждая). В последующем, по результатам вскрытия единственного из оставленных у кострища трупов (это был Заливко И. П.) было установлено, что смерть его наступила между 20:00 и 20:40 по местному времени вследствие травмы горла (вырывания кадыка и дальнейшей потери крови). Второй труп был обнаружен в 20 метрах от южного берега озера Агджени. В силу больших повреждений кожных покровов, внутренних органов и костей (в ПАО г. Иркутска патологоанатом не смог объяснить причину таких повреждений) время смерти Сумихина В. Е. удалось установить приблизительно (между 22:00 16 августа и 7:00 17 августа). Протокол вскрытия прилагается ниже. Тот факт, что за четыре часа Сумихин никак не мог пройти по тайге ночью пятьдесят километров, смещает вероятность времени его смерти ближе к утру, если не предположить, что убийца каким–то образом с огромной скоростью переместил тело от непосредственного места совершения преступления к озеру. Остальные трое так и не были найдены поисковой группой и в посёлке в следующие два месяца не появлялись…»

У Леонида всё горело внутри. Сухие на первый взгляд фразы складывались в его уме в красочные картинки. Он уже чувствовал влажную прохладу ночной тайги, слышал как выстреливают угольки, посылая в небо снопы оранжевых искр. Вот сосед его кряхтит, разливая по железным стаканам спиртное. Возможно, это Заливко, которого все зовут просто Петрович. А сам Леонид уже словно ветврач Сумихин, чуть захмелевший после первых ста грамм и одобрительно смотрящий на довольного происходящим Петровича.

– Держи, Егорыч, – протягивает ему Заливко стакан. – Лёха! Вы там сами себе наполните, а то неудобно.

– Добро, Петрович, – раздаётся с другой стороны костра звонкий голос фермера Пампы. – Ты особо не торопись. Вся ночь впереди.

– Ну ты знаешь, между первой и второй… А там уже посмотрим по ходу.

Все дружно расхохотались. Сумихину сделалось ещё хмельнее и комфортней среди старых своих приятелей. Впереди их ждало целое приключение.

А дело в том, что ещё этой весной у Степана (в посёлке называли его не иначе как Дед) все кролики сдохли. Да не просто сдохли, а были совершенным образом обескровлены, хотя клетки, в которых они содержались, оставались запертыми и неповреждёнными. Степан был, конечно, дедом со странностями (а кто не без странностей в этой забытой цивилизацией глуши), но дом его находился аккурат в самом начале Колхозной улицы, так что до школы – всего каких–нибудь двести метров. Может оно, скажем, дед и придумал чего лишнего, но если допустить, что он ничего не приукрасил, то картина вырисовывалась таким образом, что опасность могла грозить детям, возвращавшимся из школы домой. И тогда необходимо предпринимать какие–то меры. Явился к деду сам начальник полиции Заливко, всё осмотрел, внимательнейшим образом выслушал деда и заключил – во всём виноват чупакабра. Как только имя этого диковинного и не известного науке зверя было произнесено, то сразу появились первые жертвы нападений и среди взрослых людей, особенно почему–то женщин. То тут, то там появлялся чупакабра то в образе клыкастого кенгуру, то лысой собаки с красными светящимися глазами. Люди показывали шрамы, оставленные после нападения этой твари, а баба Дуня даже портки свои обделанные выволокла на всеобщее обозрение – дескать, вот как душа ушла в пятки, – и для пущей наглядности прочертила пальцем прямую линию на своём животе. Другая женщина, вполне себе интеллигентная, учитель истории, недавно поселившаяся в доме на улице Молодёжной (кажется, Людмила Сергеевна), описывала нападение на неё посреди ночи так:

– В туалет пошла, невмоготу было. Вроде, думаю, ночь светлая, луна такая, что звёзды еле видать. Иду, иду… И тут как через прясло сиганёт прямо на меня! Такой… Ну… Как сказать… Мохнатый весь, чёрный, и вроде как шерсть–то на кончиках светло–зелёным таким отливает. Я‑то очеса этого, само собой, разглядывать особо не стала, поэтому больше сказать о нём ничего не могу такого, чтоб описать. Подол в руки – и давай тикать к дому. Кричать не могу, в горле как ком встал. А этот всё барагозит, за ноги мордой слюнявой своей тычет. И показалось даже, будто по–человечьи говорит что–то. Вот типа матерное какое–то, нехорошо так.

– Что именно матерное? – Заливко этот феномен заинтересовал почему–то больше всего.

– Ну, Петрович, – застеснялась учительница. – Сам знаешь чо там. Про причинное место моё, кажется, керкал.

– Керкал?

– Ну, типа как кашлял. Может, и действительно кашлял, а мне показалось. Страшно ведь. Всякое почудится.

– Это верно, – поправляя фуражку, согласился капитан. – Так-с… Созову мужиков своих, охотников. Устроим ночью засаду.

В собравшейся послушать капитана толпе раздался одобрительный гул. Заливко, довольный таким поворотом дел, кивнул как бы сразу всем и добавил:

– А я пошёл. Дела.

Дел никаких особенных у Заливко, само собой, не имелось. Но нужно было обдумать план засады да обзвонить приятелей. Охоту он любил больше, чем что–либо другое. Да и приятели его, он был уверен, не откажутся от таких приключений. В ту же ночь план был готов, наблюдательные пункты на краю посёлка сложены по всем правилам охотничьего искусства, и вот они уже втроём сидели, всматриваясь во мрак.

7. На яхте

В 15:00 Пьер Ксавье был уже на Мальте, в Меллиехе, возле Якорной Бухты, на берегу которой расположилась живописная деревушка Попай с пёстрыми причудливыми домиками, построенными когда–то для съёмок голливудского фильма. В Петле её обновили и стали использовать для сделавшейся в узких кругах знаменитой регаты. Каждый из домиков имел свой плюсовой портал. Сюда стекались яхтсмены всех мастей (от любителей до профессионалов) и мастера подводной охоты, для которых проводились зимой отдельные состязания с искусственными подводными мишенями. Сейчас в бухте красовались одиннадцать яхт гоночно–круизного класса. Уже на причале Пьер узнал, что на яхте он будет один, а управление станет осуществлять дистанционно сам хозяин яхты. Имя хозяина не разглашалось, только позывные: «попутный ветер». Если бы на борту оказался опытный спортсмен, то он мог бы взять управление на себя, но в девяноста процентах случаев вместо спортсмена на борту оказывался приглашённый гость, и удовольствие это для него стоило немаленьких денег. В задачу регаты входило отыскать в Средиземном море заранее установленные порталы (местонахождение их было известно только устроителям состязаний) и через них добраться в итоге до острова Сан–Мигел в Атлантическом океане. К порталу у Гибралтара нужно было успеть за четыре часа, иначе при обнулении яхта со всем своим содержимым рисковала оказаться снова в Якорной Бухте, что уже не гарантировало придти к финишу даже в числе первой пятёрки. Какого чёрта хотел от Поля «попутный ветер», было абсолютно не ясно. Если предположить, что яхтой управляет сама Каролин, то каким образом она сможет встретиться с ним на судне? А если это кто–то другой, а Каролин в данный момент прячется где–нибудь здесь, то зачем вообще ей нужен Пьер? Переодевшись в домике в надлежащий такому мероприятию костюм, Пьер, в одной руке с пакетом, где лежал палец, а в другой – со своей старой одеждой, зашёл на борт довольно просторного судна под названием «Горгона». Само название уже должно было настроить Поля на предчувствие катастрофы. Но всё же он умел контролировать свои эмоции, и потому постарался привести мысли в порядок. В конце концов, он не только впервые смог побывать в Петле (не истратив на это ни цента из своих средств), но ещё и маршрут у него выдался такой, что обычному человеку, пожалуй, о подобном даже не снилось. Яхта чуть ощутимо покачивалась в неглубокой бухте, солнце давно перевалило через зенит и медленно скатывалось на запад, ярко освещая прижавшуюся к отвесному берегу невысокого плато деревню. Не хватало лишь бакланов и чаек – единственного, что отличало Якорную Бухту Петли от настоящей.

Пьер спустился в каюту, бросил палец в ящик со льдом и устало плюхнулся на кожаный диван. Нужно было спокойно подумать. Часы в каюте показывали пять вечера. Оставалось четыре часа до обнуления. Пьер почувствовал, как судно медленно стало отчаливать, сделало разворот и набрало скорость. Начавшаяся качка не предвещала для неопытного матроса ничего хорошего. «Допустим, – думал Пьер, стараясь отвлечься от мыслей о качке, – Каролин хочет сообщить мне что–то важное. Каким образом она может это сделать, не привлекая к себе лишнего внимания? В отеле меня фиксируют сотни камер, любая встреча с кем бы то ни было вызовет подозрение у тех, кто ещё беспокоится о сделке с «Увертюр». В этом случае личная яхта и океан – вполне себе идеальный способ». Оставалось только ждать, когда хоть кто–нибудь выйдет на связь. В эту секунду Пьер услышал, как со стороны противоположной стены заиграла музыка. Он подскочил с дивана. Источником звука оказалась музыкальная шкатулка, стоявшая на пристенном откидном столике. Музыка, надо сказать, ещё больше навела на Пьера тревоги. Он подошёл к шкатулке. Под ней оказалась открытка с видом на узкий песчаный залив. Вдали на берегу стояла девушка и показывала фотографу средний палец правой руки. Под фотографией было подписано: остров Ракета. А сама девушка, хоть и рассмотреть её было весьма трудно, сильно походила на Каролин. К тому же это тот самый палец, который лежал теперь среди ледяных кубиков для напитков. Пьер перевернул открытку обратной стороной. Там уже от руки было написано: «Очевидно, Вы любите послушать Тима Минчина. Справа от столика есть отличная коллекция на виниле. Рекомендую его восхитительную «I’ll Take Lonely Tonight». Пьер присел на корточки. На полке действительно оказалась небольшая коллекция старых пластинок, среди которых он без труда отыскал указанную в открытке. Пьер пошарил глазами по каюте, нашёл проигрыватель. Им оказался Alive Audio VINTAGE в фиолетовом футляре. Детектив знал толк в таких вещах, у него самого на Оленьей скале имелся такой же, только тёмно–красный. Пьер установил пластинку, аккуратно опустил головку на край дорожки. Раздался приятный треск, и через секунду зазвучал женский голос. Разумеется, Пьер и не ожидал услышать никакой песни.

«Здравствуйте, Пьер. Меня зовут Каролин. Я полагаю, что моя мама рассказала вам достаточно и обо мне, и обо всём нашем семействе. Думаю, для вас станет большим сюрпризом узнать о том, что брат Мишеля, Арман, жив. И ещё… Именно он является моим биологическим отцом. Я сама узнала об этом совсем недавно. Отец решился рассказать мне об этом. Три дня назад пришёл ко мне в номер в том отеле, где я оставила для вас палец. Ха–ха. Простите, что выбрала такой нелепый способ заинтересовать вас всем этим делом. Возможно, это было и чересчур, но я боялась, что иначе вы просто не захотите зайти на борт этой яхты. На вашем месте, будь я детективом, мне пришлось бы крепко задуматься стоит ли продолжать поиск. Если бы я прямо сказала вам, что со мной всё в порядке, то ваши обязательства перед мамой были бы исполнены; мой бедный палец стал моим залогом и ключом не только к планшету, но и к порталу, о котором я расскажу чуть позже. К тому же, когда он исчезнет, вы точно будете знать, что мои циклы восстановились. Мне потребовалась уйма времени для подготовки всей этой странной операции; тринадцати часов было бы маловато, потому и потребовались небольшие хитрости, о которых я узнала в Городе Обречённых. К сожалению, у меня нет друзей, которым я могла бы доверить это дело и которых я решилась бы подвергнуть такому риску. Ещё раз прошу прощения и взываю к вашему профессионализму. Я не хочу копаться в чувствах отца, которые подвигли его отправить Армана в Клинику для душевнобольных в Петле, а на земле устроить спектакль с его пропажей на Каймановых островах. И в самой себе я подавляю любые оценочные суждения, которые могли бы возникнуть относительно моральной стороны его поступка. Слишком долго душа моя пребывала на краю ада, чтобы я смела кого–либо осуждать, кроме самой себя. Главное, что Арман жив. И его следует вытащить с того острова, откуда нет пути в наш реальный мир. Отец рассказал мне во всех подробностях о плане, который он разработал. Я же теперь поведаю о нём вам, потому что отца больше нет. Именно я должна была быть сейчас на вашем месте, на яхте. А он дистанционно должен был ею управлять, чтобы привести точно к тому порталу в океане, который переместит яхту на остров. В моторном отделении на дне судна есть стеклянный люк. Если его открыть и опуститься в воду, то вы снова окажетесь в отеле. Код на замке люка – мой палец (уверена, что он всё ещё с вами). Силовые поля питаются от небольшого генератора, заряда которого надолго не хватит. Это особые генераторы, запасных я просто не успела найти. Когда окажетесь на острове и найдёте Армана, действуйте быстро, не отвлекаясь на лишние разговоры. Если бы позволяло время, я успела бы пройти курсы управления яхтой, и ничья помощь мне бы тогда не потребовалась. Есть и ещё нюансы… Даже более весомые, потому что со временем в Петле, сами знаете, можно проделывать разные штуки. Но это уже очень долгая история, которая вам сейчас ни к чему. Если сказать четырьмя словами – я объявлена в федеральный розыск. Я не знаю что вы за человек, могу довериться лишь чутью мамы, которая вас выбирала. Как у детектива, у вас должно быть достаточно здравого смысла и профессионального интереса, но как у хорошего человека – а я верю, что это именно так – у вас, возможно, найдётся в арсенале и мужество, и желание придти на помощь нуждающемуся в ней человеку. Впрочем… Теперь вы можете просто забыть об этом деле и вернуться на землю в одиночестве. Вы же меня нашли. Я жива и здорова. Мама будет довольна. Спасение Армана в вашу миссию не входило. Боже… Я начинаю путаться, начинаю бояться. Простите. Кажется, я рассказала вам всё самое необходимое для того, чтобы вы приняли правильное решение. На том и прощаюсь. Каролин».

Час от часу не легче. Вернуться в отель прямо сейчас значило бы упасть в собственных глазах и как мужчине и как детективу. Пусть Пьер и не обладал какими–то выдающимися качествами, как Холмс или Пуаро, но работу свою любил. Тем более, кроме агентства не имел других возможностей заработать в этом сумасшедшем мире. Раз уж взялся – нужно идти до конца. Пьер спустился в моторное отделение. Осмотрелся. В полу действительно был прозрачный люк, о который то и дело билась тёмно–зелёная морская вода. Потом вернулся наверх и подошёл к навигационному дисплею, где отображалась карта маршрута. Красная метка медленно приближалась к Гибралтару. Это была «Горгона». Если нырять в какой–то непредусмотренный регатой портал, то сейчас самое время. Дальше уже океан, где было бы затруднительно Мишелю монтировать свой личный проход к брату. Как только Пьер об этом подумал, то сразу же ощутил несильный толчок. С пристенного столика упала шкатулка. По телу пробежала лёгкая волна, в одно мгновение устранив накопившуюся за день усталость. Это чувство было ему уже знакомо – тело прошло сквозь портал. Пьер ещё раз взглянул на карту. Да. Яхта перенеслась в Атлантический океан, почти в его середину между Африкой и Южной Америкой, аккурат к острову Асенсьон.

8. Охотники на привале

Три ночи подряд устраивали засаду, и потом через неделю ещё одну. Но толку никакого из этого не вышло. Лишь однажды удалось заметить некую тень, проскользнувшую совсем рядом и двигавшуюся вглубь леса со стороны посёлка. Но ни шума лап, ни рычания какого–нибудь никто не слышал. Решили, что померещилось. Но утром в отделение к Заливко явился завхоз Кудрявцев и сообщил, что у него в хлеву задрали козу, но корову при этом не тронули. Однако корова была заметно напугана, потому что в молоке с утренней дойки оказались кровяные прожилки.

– А у козы кровь на месте? – поинтересовался капитан.

– На месте. Не как у кроликов.

– Стало быть, лисица или волк.

– Ну я только сообщить, – сказал завхоз. – А то мало ли. Там уж сами решайте.

Тем временем инженер Сирский, на неделю отлучившийся по работе в Иркутск, рассказал о случившемся в Караме своему другу, редактору довольно серьёзной областной газеты. Тот написал заметку. И понеслось… В посёлок Сирский вернулся уже с группой телевизионщиков, решивших снять сюжет о подзабытой многими чупакабре. Сельчане рассказывали свои истории охотно. Развлечений в посёлке было не так много – телевизор, компьютер да оставшийся ещё с прошлого века Дворец культуры с хором бабушек и группой танцовщиц. Особенную красноречивость проявила баба Дуня, рассмешив целую область после выхода сюжета в передаче «Загадочные места Иркутска».

И только уже вот тут дело приобрело наисерьёзнейший оборот. Ни с того ни с сего, без всякого, мать его, уведомления, припёрся в Карам некто генерал Клыщанов с двумя своими, если так можно выразиться, адъютантами. Ему выделили апартаменты в виде целого дома, с недавних пор выставленного на продажу и пока пустующего. Быстренько натащили недостающую мебель, кто чего смог, и затаились. Не прошло и трёх часов после прибытия Клещанова, как Заливко вызвали к нему на беседу.

– Иннокентий Петрович… – Взгляд генерала был тяжёлым и холодным, так что капитан не отважился смотреть Клыщанову в глаза слишком долго. – Присядьте. Есть разговор. И очень серьёзный.

По спине Петровича пробежал недобрый ветерок. Он поёжился и сел за стол напротив собеседника.

– Это вы напрасно шум такой подняли, – продолжал с тем же видом Клыщанов. – С телевизионщиками переборщили. Нужно было доложить наверх и на том закончить. Дальше и без вас разобрались бы нужные люди. Не двадцатый век на дворе. Интернет даже в самой глухой тайге.

– Виноват, товарищ генерал, – на всякий случай повинился Заливко.

– Это само собой. – Генерал сморщился, отпил из гранёного стакана то ли чаю, то ли коньяку (от волнения Петрович даже запахи перестал чуять) и причмокнул.

– И вот что у нас получается, Иннокентий Петрович… Дам я вам сейчас бумажку, а вы её, будьте добры, подпишите. Это приказ о неразглашении. Так надо.

– Понял.

Генерал подвинул к Петровичу лист бумаги, строчки на котором сливались в глазах капитана в зловещее туманное пятно.

– Где? – чуть слышно спросил он.

– Здесь, – генерал уверенно ткнул мясистым пальцем в то место, где нужно было поставить подпись.

– Угу, – промолвил Петрович и накалякал, как сумел, что–то похожее на арабскую вязь. Изо всех сил сфокусировался и расшифровал рядом: «Заливако И. П.». Лишняя «а» вклинилась сюда словно сама собой. «Может, ничо, – подумал капитан, – и так сойдёт?» Всё это время генерал смотрел на него настороженно. Потом молча разорвал листок, достал из ящика письменного стола точно такой же и снова протянул капитану.

– Вы не волнуйтесь так, – уже как–то по–доброму, словно ребёнку или больному, сказал он. – Я же не чупакабра. Возьмите с собой, у себя в отделении подпишете. Завтра принесёте сюда.

– Слушаюсь, товарищ генерал. – От сердца у капитана отхлынуло.

– Перестаньте, Иннокентий Петрович. Мы с вами не на параде. Обращайтесь ко мне по имени. Владимир Вениаминович.

Заливко кивнул трижды, но на этот раз промолчал.

– Давайте пройдёмся до этого вашего Деда. Оценим, так сказать, радиус действия.

Кроликов всех давно уже схоронили, да и клетки после отъезда телевизионщиков были приведены в порядок. Ничего толкового Дед генералу не рассказал. Но это его вовсе не огорчало. Всё время он смотрел в сторону тайги, на краю которой совсем недавно капитан со товарищи устраивали засаду.

– А что там? – указывая на лес, спросил генерал.

– Тайга, Владимир Вениаминович.

– Да понятное дело, что не саванна. Что–нибудь из значительного: ну там посёлок какой, речка или же озеро?

– Посёлков более нет, в какую сторону ни иди. Но километрах в ста сорока Ханда в озеро втекает, не то чтобы сильно большое, но и не сказать, чтобы уж и маленькое совсем.

– Что за озеро?

– Агджени.

– Агджени, – с выражением повторил генерал и зачем–то почти пропел, – Агджени ты моя, Агджени. – Снова посмотрел на капитана холодным взглядом и подытожил: – Всё, пожалуй, примерно понятно. Деньков эдак через пять или шесть наведаются к вам ребята из этих, – он показал рукой вверх, – обрисуете им дорогу к озеру, если они посчитают нужным. Техника у вас какая имеется?

– Вездеход.

– Вот и хорошо. И чтобы без фокусов.

– Так что же, генерал, это такое было? – спросил стоявший всё время рядом Дед.

– Не чупакабра, уж это точно. Можете спать спокойно. Разберёмся.

– Да уж будьте добры.

Этим же вечером, проводив генерала до его дома, Заливко до безобразия напился. Весь следующий день промучился с головной болью, но к вечеру даже будто осмелел, побрился, проглотил три леденца и понёс подписанный приказ о неразглашении генералу. К счастью, на пороге его встретил один из лейтенантов, с которыми генерал приехал. Общаться с самим Клыщановым Заливко очень уж не хотелось. Отделавшись таким образом от неприятной встречи, Петрович направился к начальнику водоканала Каймырову. Уже завтра утром генерал со свитой должен был отчалить восвояси. До приезда «ребят из этих» времени было достаточно, и Заливко предложил Каймырову самим с товарищами прогуляться на вездеходе до озера. Больно уж загадочно смотрел на тайгу генерал. Конечно, затевался тем самым «фокус», от которого Клыщанов предостерегал. Но охотничий азарт в этот раз взял верх над страхом перед начальством. В конце концов, необходимо разведать дорогу (хоть она каждому охотнику и была знакома), чтобы встретить загадочных «ребят» во всеоружии. Каймыров согласился. А позже и ещё трое изъявили желание поучаствовать в авантюре. Так они и оказались у костра в тайге, в пятидесяти километрах от своей намеченной цели…

После третьих ста грамм Пампа встал и направился от костра в сторону кедров.

– Ты куда, Лёха? – спросил его Сирский.

– Надо отлить, – слегка пьяным голосом ответил фермер.

С Сирским у Заливко ещё утром произошла небольшая ссора из–за его длинного языка, который навёл на посёлок телевизионщиков. Но костёр (или что–то покрепче) уже отогрел их сердца, и все обиды забылись.

– Как думаешь, Вадик, – спросил у него капитан, – если о кроликах забеспокоились такие чины, что̀ за чебупеля нарисовалась у нас в посёлке? Генерал–то из космического подразделения.

– Из космического? С чего ты взял?

– Да на лацканах у него не было опознавательных значков. Только по две дырки на каждом. А две дырки могут остаться только от одного значка – от космического. Остальные все крепятся на одну заклёпку.

Зря, наверно, он ляпнул об этом своём наблюдении. Но то ли алкоголь, то ли желание вернуть таким доверием прежнее к себе отношение инженера, подначили его поделиться информацией.

– Хм, – только и смог вымолвить Вадим. – Наблюдательный ты однако. Я слышал много странного о лунной миссии, после которой начались все эти эксперименты с Петлёй. Есть у меня одна мысль…

– Колись.

– Не иначе как инопланетяне рыщут у нас в округе. Что–то навроде «хищников». Фильм смотрел? Недавно ремейк вышел.

– А то. Смотрел конечно.

– Вот они самые тут и есть.

Все четверо переглянулись друг с другом.

– Мужики, – встревоженно произнёс Каймыров. – А куда у нас пропал Лёха?

– Да поссать ушёл, – словно сомневаясь в своих словах, ответил Сумихин. – Только минут пять как назад. Уснул что ли…

– Лёха! – прокричал в сторону кедров Каймыров.

Все прислушались. Тишина.

– Лёха, хватит прикалываться, дуй обратно, – ещё громче позвал приятеля Каймыров. – Да ну на… Чо вы, мужики, всё нормально. Ща я пойду ему пистон вставлю. Приколист хренов.

Он поднялся с полена, на котором сидел, взял ружьё и направился в ту же сторону, в которую ушёл Пампа. Все ждали безмолвно. Прошло две минуты. Потом пять. Дело принимало нешуточный оборот. Ещё через минуту раздался выстрел. Всё вокруг вдруг зашевелилось, зашуршало и затрещало. С кедров посыпались шишки. Оставшаяся у костра троица с ружьями наперевес бросилась во тьму, в которой пропали уже двое.

9. Спасение Армана

В Петле остров Асенсьон представлял из себя безжизненную территорию. В том плане безжизненную, что, кроме пары десятков «сумасшедших», из людей здесь никого не было. Усеянный горами и кратерами, из построек он имел всего несколько жилых зданий и Церковь Святой Марии, жмущихся друг к другу там, где в реальном мире вы обнаружили бы порт Джорджтаун. Ещё на противоположной юго–восточной части, в горах, осталась заброшенная на земле станция слежения НАСА. Но ни аэродромов, ни спутниковых антенн навигации, ни форта Бедфорт, ни Кэт–Хилл, – ничего этого двойник не имел. Таким образом, сосланные сюда на вечное заточение бедолаги были одновременно и Афонсом де Албукерки, давшим острову это имя, и Лендертом Хазенбосом, по слухам высаженным здесь в наказание за содомию. Сумасшедшими этих людей в медицинском смысле вряд ли можно было назвать (хотя имелось несколько и таких). Бо̀льшая часть из них оказались кому–то неугодными на земле по тем или иным причинам. Портал на выход запланирован не был. Билет в один конец. Навечно. Здесь не было даже синтов–охранников, как в тюрьмах. Незачем охранять того, кто уже, по сути, в могиле. Правда, в отличие от могилы, тут имелись и прекрасные виды, и еда, и неиссякаемый источник пресной воды.

Именно прекрасный вид на долину, опоясанную, будто подковой, цепью довольно высоких гор, открылся перед Пьером, когда он спустился на берег, покинув свою яхту. Ни о достопримечательностях, ни об истории этого уголка он не знал ровным счётом ничего. Задача перед ним стояла простая – найти Армана, доходчиво и не теряя времени объяснить ему положение и сигануть в портал, дабы оказаться в отеле. Улочка, по которой он поднимался к постройкам, тоже была пустынна. Признаки жизни проявились только у третьего, почерневшего от плесени дома. Прямо под окнами первого этажа пожилой мужчина окучивал клумбу с пёстрыми цветами, экзотическими на вид. Увидев приближающегося незнакомца, он выпрямился (насколько позволяла, видимо, больная спина) и замер, выцветшими глазами уставившись на Пьера.

– Здравствуйте, – сказал Пьер на родном французском.

Мужчина продолжал молчать, никак не реагируя на приветствие.

– Parlez–vous français? Do you speak English⁵? – спросил Пьер.

Мужчина вроде как ожил, вытер испачканными в земле руками пот со лба, крякнул и неожиданно выпалил:

– Да пошёл ты, гусеницу тебе в зад. Мои цветы. Тронешь – проломлю черепушку.

– Понятно, – только и смог вымолвить Пьер. – Всего хорошего.

И пошёл дальше по улице в поисках адекватного человека. Нача̀ло так себе. Хорошо, что это не Арман. Его он бы узнал. Видел среди фотографий на диске.

Он затяжного подъёма вверх по дороге дыхание стало сбиваться. «Курить надо меньше», – подумал Пьер, и в ту же секунду вынул из пачки сигарету. Свернул в тенёк под крыльцо какого–то здания (не то магазин, не то какое кафе), присел на перила и закурил. Непростительная трата времени. Но всё же с бухты–барахты такие дела не делаются.

– Эй, – раздался голос откуда–то сверху.

Детектив вышел из–под навеса, посмотрел на верхние этажи и увидел торчащую из окна женскую голову с растрёпанными рыжими волосами.

– Вы кто? Откуда? Новенький? Или что?

– Здравствуйте. Я ищу Армана. Где он может сейчас быть?

– Армана? – женщина на секунду задумалась. – Он на станции с другими людьми. Все там. Что–то произошло.

– А что за станция?

– Идите туда, – она махнула рукой на юго–восток. – Далековато. Но вы у Черепушки скутер возьмите. Хотя… Забудьте. Не надо у Черепушки. Пройдите ещё метров сто выше по улице, потом направо, и там увидите зелёный такой сарай. Он не закрыт. Там велосипед… Ну этот… С моторчиком. На нём в миг доберётесь до станции НАСА.

– НАСА?

– Так на ней написано.

– Спасибо, мадам.

Найти сарай особенного труда не составило. Сев на велосипед, Пьер отправился по единственной здесь приличной дороге, называемой Наса–Роуд. Само название не оставляло сомнений на счёт правильности выбранного пути. Последний отрезок шестнадцатикилометрового путешествия довольно круто шёл в гору. Скоро и сама станция показалась из–за поворота. Это было прямоугольное приземистое здание с двумя маленькими заколоченными окнами и только с одним не замурованным входом. На его крыше толпилось человек двенадцать суетливых людей. Крыша была плоская и, как дорога, сплошь закатанная в асфальт. Люди бегали по краям крыши, глядя куда–то в центр, словно там имелось что–то невидимое для Пьера. «Может, здесь и правда все сумасшедшие?» – подумалось детективу. Он объехал здание вокруг в поисках какой–нибудь лестницы, ведущей на крышу. Таковая нашлась в правом дальнем углу, вогнутом внутрь строения, словно от прямоугольника отрезали огромным ножом приличных размеров квадрат. Как только голова Пьера показалась из–за крыши и её увидели обеспокоенные смотрением в никуда люди, от толпы отделился мужчина, в котором детектив наконец–то узнал Армана.

– Осторожней, осторожней, – прокричал тот, в миг оказавшись рядом и помогая Пьеру забраться на крышу. – Трое уже сгинули.

– Что здесь происходит?

– Кто ж его знает. Люди исчезают, если становятся в центр.

– Порталы?

– Похоже на то. Только откуда им тут взяться. С острова Вознесения есть только один путь обратно – вознестись. А вы–то как тут оказались? Новенький? Давно не было поступлений.

– Нет. Я за вами. Меня послала ваша дочь. Я детектив. И времени у нас мало, – выпалил обескураженному Арману Пьер. – Давайте уберёмся отсюда поближе к яхте, которая ждёт в порту.

Лицо Армана словно осунулось, потемнело и приняло суровый вид. Он молчал, видимо, подбирая слова.

– Простите, что я так сразу вывалил всё это на вас. Просто портал на яхте работает только от генератора, мощности которого надолго не хватит.

– Каролин, – задумчиво произнёс Арман. – Как она узнала, что я здесь?

– По дороге я вам расскажу всё, что мне об этом известно. Нам нужно поторопиться.

– Да, разумеется, – придя наконец в себя, спокойно промолвил Арман, потом задумался и крикнул кому–то в толпе:

– Клод!

– Что? – ответил ему бородатый мужчина лет пятидесяти, среднего роста, в джинсах и в свитере явно не по размеру.

– Давай с нами. Дело есть.

Бородатый быстрым шагом двинулся в их сторону. Но не успел он пройти и десяти метров, как вдруг испарился, словно и не было его никогда. Арман всего этого уже не видел, повернувшись к нему спиной.

– Это профессор, – ничего не подозревая, сказал он Пьеру. – Важный человек. Он должен пойти с нами.

– Боюсь, – всё ещё глядя на пустое пространство, где недавно был бородатый, произнёс Поль, – боюсь, что нам следует сильно поспешить. Профессора с нами уже нет.

Арман оглянулся. Повертел головой. Потом посмотрел на Поля:

– Это то, о чём я подумал?

– Именно, – подтвердил Пьер и почти бегом припустил по лестнице вниз. Арман благоразумно решил от него не отставать.

Он тоже приехал сюда на электровелосипеде. Так что времени на обратный путь ушло даже меньше, поскольку дорога по большей части спускалась теперь вниз. Пока ехали, Пьер успел рассказать свою часть истории. А пока шли от дома Армана в порт (ему потребовалось забрать кое–какие вещи), новый знакомый рассказал детективу о своих заключениях.

Когда Арман прыгнул с Утёса в тот самый злополучный портал, то вынырнул не возле Рам Пойнт Бич, а на Кларенс Бэй, в той бухте, где сейчас стояла «Горгона». Долгое время он ещё полагал, что произошла какая–то чудовищная ошибка. Ждал, когда за ним явится брат и всё объяснит. Но цикл за циклом складывались в года, если считать по земному календарю, а ничего так и не происходило. Новые люди поступали на остров довольно редко, но всякий раз их истории чем–то напоминали Арману его случай. Время отрезвило его ум. Он научился видеть вещи такими, какими они были на самом деле. Он знал характер своего брата, знал каждый его изъян и каждое его достоинство. Приходилось смириться с тем фактом, что Мишель мог совершить этот поступок и намного лет раньше. Таков уж он был – не умел прощать до конца. Но он не был жесток. Наверняка сразу же после того, как Арман исчез, он надолго ушёл в запой. Потом, придя в себя, перевёз плюсовой портал из Ниццы в какую–нибудь глухомань, чтобы и добраться до него было непросто, но чтоб и шанс освободить брата всё–таки оставался. Месть затянулась. Затянулась скорее всего из–за Каролин, на спасение которой пришлось бросить все силы и средства. После рассказа Пьера о яхте Арман уже был уверен, что глухоманью для плюсового портала стал океан. Дрейфовал где–нибудь вдалеке от корабельных маршрутов. Он даже представлял Мишеля на своей «Горгоне», который, будто акула, кружил вокруг портала, сдерживая себя от прощенья, и только раз в полгода менял аккумулятор, чтобы питать силовое поле.

Очень грустная получилась у Армана история. Пьер не мог даже вообразить, что было бы сейчас, если бы по возвращении Арман застал брата живым и здоровым. Ничего хорошего, это уж точно.

Наконец они поднялись на яхту. Первым делом Пьер осмотрел генератор. Заряд ещё оставался. Для перехода достаточно. Приложив палец Каролин, открыл стеклянный люк и посмотрел на Армана. Теперь Арман вполне себе ожил и даже нервничал.

– Готов? – спросил Арман.

– Давай уже. Я за тобой.

10. Ужас в тайге

Сумихин нёсся со всех ног, ничего не разбирая вокруг. Шаги двух его приятелей (Каймыров бежал метрах в пяти левее, Заливко – правее) сливались с продолжавшим шуметь лесом. Выстрел словно привёл в движение гигантскую мельницу, успевшую зарасти мхом, сучьями и травою. «Не тревожь тайгу! Лешего не дразни!» – говаривал, бывало, Вадиму его дед, когда ещё мальцом брал на охоту и приходилось им заночевать у костра. Наверно, такой вот свистопляски и опасался. Но уже через мгновенье воцарилась полная тишина, и от такого контраста в ушах у Сумихина зазвенело. Он остановился. На всякий случай вздёрнул ружьё, пытаясь увидеть во тьме хоть какой–нибудь намёк на опасность. Но ничего не увидел.

– Петрович, – почти шёпотом проговорил он. – Руслан. Лёха.

Ему никто не ответил. Постоял ещё с минуту, вертясь по сторонам. Никаких признаков чего–то живого.

– Чёрт, чёрт, чёрт… – запричитал он. – Какого, мать его, лешего…

Со стороны продолжающего гореть костра послышался шум, будто подбросили в огонь сырое полено. Искры с треском полыхнули, слегка осветив небольшое пространство вокруг Сумихина. Он уже успел взять себя в руки. За секунду опытным взглядом охотника смог подметить каждую деталь в подсвеченной костром зоне: сломанные ветки малины, вырванный лоскут одежды (это от камуфляжа Каймырова), а под самым высоким кедром вытоптанный пятачок земли. Так мог постараться только кабан или медведь. Но ни тот, ни другой не решились бы подойти к костру настолько близко. А следы совсем свежие. Нужно было возвращаться, потому что только у костра что–то в эту минуту действительно происходит. Только осторожно. Вот так. Мелким шагом. Прячась за стволами деревьев, но не забывая контролировать тыл. Подойдя уже совсем близко, Сумихин увидел, что у костра преспокойненько сидит на земле Петрович и шевелит палкой угли. «Это ещё что? Может, весь этот спектакль они совместно устроили, чтобы подшутить надо мной?» Мысль эта показалась какой–то уж чересчур мерзкой. Тем более реальную–то опасность он запросто мог отличить от театра. К этому у него талант. От деда. В метре от спины Заливко Сумихин опустил ружьё и окликнул:

– Петрович.

Но тот не оборачивался, продолжая упражнения с палкой.

Сумихин тронул его плечо рукой и повторил:

– Заливко. Ты чо?

На этот раз Петрович медленно обернулся… Сумихина словно кто–то толкнул в грудь. Вот же жесть! Всё лицо его было в крови. Но при этом он улыбался, глядя куда–то сквозь упавшего на задницу Сумихина. Из его шеи был вырван кадык и болтался, заливаясь сочащейся из гортани кровью. Петрович захрипел, брызгая пеной и потянулся всем телом к Сумихину. Судорожно шаря руками вокруг себя, Сумихин пытался найти ружьё, которое выронил, падая на пятую точку. Но его нигде не было. Когда пальцы Заливко хватали его уже за сапог, он всё же сумел перевернуться, отползти несколько метров на четвереньках, а потом наконец встать и что есть сил броситься в глубину леса. Нужно было подумать. Отдышаться. Найти рациональное объяснение творящемуся кошмару. Куда же в тайгу без ружья!? Надо вернуться. Найти оружие, добраться до вездехода. Спокойно, Вадик, спокойно. Спрятавшись за кедром, Сумихин стал наблюдать за существом, которое назвать Петровичем было уже нельзя. Существо это тоже поднялось в полный рост и уставилось прямо на Сумихина. А затем произошло что–то совсем уже запредельное. Тело Петровича резко осунулось, словно тряпичное, и упало спиной прямо в костёр. На его месте стояла теперь тварь, ни на что в представлении ветврача Сумихина не похожая. Впрочем, именно таким и представлял он себе чупакабру. Мощные задние лапы и передние с длинными когтями, но меньшие по размеру; чёрная шерсть, страшный оскал, налитые кровью глаза. От ужаса и физического напряжения у Сумихина пошла носом кровь. Но не успел он поднести к губам руку, чтобы её смахнуть, как чудовище одним прыжком оказалось перед его лицом. Запах серы и прокисшего молока смрадной волной затмили все остальные запахи леса. Существо высунуло истекающий слюною язык и слизнуло с губ Сумихина его кровь. Дальше он уже перестал существовать как полноценная личность. Будто существо это слилось с его телом и завладело рассудком и волей. За всем происходившим далее Сумихин наблюдал точно в перископ из подводной лодки. С немыслимой скоростью он нёсся в сторону озера, ломая по дороге толстые ветки. Он не чувствовал боли. Напротив, даже некое восхищение от скорости и от невероятной мощи, с которою он крушил препятствия на своём пути. Понятно, что это был его конец. Больше его не будет. Сейчас или через минуту он так же, как и Петрович, сползёт с чудовища, как более не нужная ему кожа. Но зато какое эгегей на прощанье! Эх, понеслась, родимая!

На топком берегу озера существо сбросило с себя Сумихина, бездыханного, но улыбающегося при этом. Такова уж была природа лунного демона, некогда ещё носившего имя и бывшего селенитом. Вопросы зачем и почему были неприменимы к нему. Так получалось. И всё на этом. Он не помнил себя прежним. И не хотел помнить. Жажда крови мутила его рассудок каждую секунду. Он почти забыл язык людей. Редкие слова, услышанные им где–то, ещё теплили некий смысл. Но всё реже и реже. Временами на него находило что–то вроде раскаяния. Тогда он старался быть осторожным и не вредить людям, довольствуясь кроликами или козой. Но он не понимал смысла этого раскаяния, оно было ему непонятным и причиняло почти физическую боль. Тогда он совершенно сходил с ума и вытворял немыслимые по своей жестокости вещи. Такой дар, как у него, имелся не у каждого селенита. Он мог, лизнув языком кровь любого животного, тут же в него превратиться, повторив каждую клеточку его тела. Конечно, принять вид зверя он мог и без этого, но такой способ позволял не только создать клон, но и совместить его с родительской оболочкой. Он превращался в беса, вселившегося в душу несчастной жертвы. Он уже не помнил, для чего этот дар был изначально предназначен. Да и не сильно он ему был приятен. Так… Навести побольше ужаса на людей. Помучить. Но если с памятью о своём прошлом у него имелись проблемы, то мышление хищника было развито до гигантских масштабов. Он знал куда и зачем направлялся. Через озеро, по подземным каналам – на дно Байкала. Там ещё было спокойное место, где можно обдумать план действий – древняя, заброшенная много веков назад селенитами пирамида. «Ребята» из космического спецназа, устроившие на него охоту ещё полгода назад, были теми, кого следовало бояться. У подножия пирамиды можно было на несколько секунд слиться с «роем», почерпнуть всё необходимое, о чём следовало сейчас знать. Охотники среди селенитов были ещё опаснее, чем бойцы из числа людей; они тоже могли увидеть его в этом «рое», распознать его намерения и локацию. Поэтому подключаться нужно как можно реже и в разных местах. О смутных догадках своих бывших собратьев он знал уже давно – тёмные вынашивали планы захватить Петлю, а потом и саму землю. О! Вот где был его настоящий дом. Среди тех, кто виделся большинству злом. Но это были пока только догадки. Явных действий тёмные нигде до сегодняшнего дня не предпринимали. Но скоро! Совсем скоро это случится! Он это чувствовал. И надо быть как можно ближе к этим событиям. Но где спрятаться до того? Он срывался всё сильнее и чаще. Все ресурсы селенитов и людей были брошены на его поимку. Это злило. Злило ещё и из–за того, что он испытывал страх. А он не мог испытывать это чувство. Это не для него. Это удел людишек и слабаков. Чувствуя, как снова приливает к лицу неуёмный гнев, он обратился в мезозавра и, огласив ночную тайгу жутким рёвом, нырнул в воду. На берегу осталось лежать мёртвое, измождённое невозможными нагрузками тело Сумихина…

Леонид протёр глаза, уставшие от чтения совершенно странного дела. Фантазия его, однако, раскочегарилась не на шутку. Но ведь и было отчего раскочегариться! Селениты, сознание «роя», оборотни, «тёмные», охотники, космический спецназ… Сколько всего узнал он за эти несколько часов, чего ему знать не следовало даже на полпроцента. Теперь до конца жизни будет глодать желание поделиться своей тайной, если, конечно, вообще удастся выбраться из архива. Эх-х… Как вот теперь с этим жить? Леонид поставил дело на место, зевнул и направился к чайнику, чтобы согреть кофе. Впрочем, мог и не ставить папку на полку. До обнуления оставалось двадцать минут, а значит завтра в 8:00 все стеллажи примут свой изначальный вид, а из зеркала вывалится очередная глава теперь уже совсем не интересной ему повести.

11. Гаххота!

Про тринадцатый этаж в «Принцессе» он получил информацию из коллективного сознания «роя». Смутную, немного противоречивую, но всё же безальтернативную в сложившейся ситуации. Обратившись человеком, следовало проникнуть в безопасную зону, – а там уж хоть в крысу, хоть в геккона – никто ничего не заподозрит. И из слов человеческих, запас которых иссяк, нужно будет сказать всего лишь «тринадцать». Со дна Байкала до Лейктауна путь был неблизкий. Можно, конечно, по подводным тоннелям и через океан. Но это слишком долго. Скоростными поездами и самолётами было быстрее. В аэропорту или на железнодорожной платформе всегда найдётся какой–нибудь ребёнок. Маленький комарик, укравший капельку крови, ни у кого не вызовет подозрений. Люди суетливы перед посадкой и на укусы не обращают внимания. Чадо, внезапно сделавшееся молчаливым и тихим, родителям в пути только в радость.

Сколько таких фокусов он проделал за свою долгую жизнь – уже и не счесть. Но в этот раз ему объявили настоящую войну, шансы победить в которой были исчезающе малы. Даже в 1767 году приходилось куда легче. Д'Энневали с гончими и семьюстами разгневанных помощников (среди которых 117 настоящих солдат), Лейтенант Охоты де Ботерн, убивший 1200 ни в чём не повинных волков… О! И этот славный Шастель, трясущий Библией перед почти слепым уже старым зверем, не помнящим, что происходило с ним все его последние годы! Две серебряные пули и почётное шествие в Версаль (где позже полусгнившее чучело сожгли на костре) … Для бедолаги это было лучше, чем оставаться одержимым и не иметь собственной воли. Тогда демону едва удалось избежать смерти, вселившись в сына Шастеля и навсегда исчезнув из Жеводана, чтобы через сотню лет вновь напомнить о себе, наводя ужас на туманный Уайтчепел. Славные времена! Люди слагали про него легенды! А теперь что? Скукота… Ни Джек–потрошитель, ни Дракула, ни Элизабет Батори, – никто теперь не в состоянии завладевать рассудком людей надолго. Люди пресыщены чернухой и новостями; люди привыкли воспринимать происходящее за пределами их квартиры как кадры кино, не способные поколебать их размеренного быта, завёрнутого в леность и мелкие склоки. А после открытия Петли и вовсе мышление людей стало наукообразным. Они полагали, что отныне можно всё просчитать, всё объяснить, всё вылечить и исправить. Над сказками братьев Гримм потешались; вампиры и оборотни вызывали опасение только у тех, кто по долгу службы знал больше и рисковал своей жизнью ради тех, кто едва ли был достоин таких жертв. Только далеко на Аляске, или в малолюдной тайге, или в индейских резервациях, где ещё теплился первобытный трепет перед суровыми стихиями рек, снегов и полузабытых святилищ, можно было уловить терпкий запах мистического переживания.

И в Лейктауне его ждало очередное разочарование. Не зря информация о «Принцессе» казалась такой смутной. Входной портал в виде лифта на тринадцатый этаж был отключён; синт на пароль «тринадцать» ответил только: «Простите, не понял». Сайта «Клуба Тринадцати» отныне не существовало. И ко всему прочему его уже поджидали у входа в отель, да и по периметру площади, на которую смотрел фасад, прохаживались бойцы космического спецназа, которых он сразу не заприметил, воодушевлённый близостью спасительной цели. Если бы он замешкался хотя бы ещё на одну минуту, то скрыться было бы невозможно. Но на краю площади оказалась ливнёвка. Метрах в пяти от него. Секунда – и вот он уже водяной уж. Ловко проскользнув между прутьев, он для всех будто провалился сквозь землю. Лабиринты городской канализации. Сколько раз приходилось прятаться в этих подземных норах, пугая диггеров и бомжей. Но сегодня эти лабиринты ему не помогут. Сейчас там полно охотников и ловушек. Ужом, крысой, крокодилом, африканской гиеной – он проталкивался, проползал, прятался и дрался до самого вечера, пока силы почти не иссякли. У него они тоже были не бесконечны. Нужно отдышаться и приготовиться к смерти. Так он решил. Не то чтобы смирился, а именно решил. И сразу сделалось на душе спокойно, если предположить, что у него вообще имелась душа. Теперь он был земляным попугаем. Какапо. Как–то само собой получилось. Сверху, из–за решётки, просачивался слабый свет, отражаясь в маленьком ручейке перед его лапами. Он посмотрел на своё отражение. Боже! Какая грустная физиономия! Такого даже и он не посмел бы обидеть. На улице где–то невдалеке послышался вой полицейских сирен. Что? Даже полицейских подключили? По гулкому тоннелю с обоих концов раздавался грохот тяжёлых берцев. Всё ближе и ближе. Ещё минута – и всё кончено. Ещё минута. Шум мотора, глухой удар. Это всё наверху. Что там такое происходит? Он запрокинул голову, посмотрел сквозь рёбра решётки. И в этот момент увидел, как на него падает лист бумаги. Что–то написано. Про дантиста. Это слово он помнил. Было время – собирал зубы, подражая охотникам. А это что? Кровь? Три кажущиеся чёрными капли на листке были свежи. Он лизнул языком. Кровь!!! Ээ… С этого места прошу поподробнее… Ещё есть шанс. Кровь была необычной. Обожгла язык и, словно электричеством, зарядило всё тело. Мышцы непроизвольно сжались в стальную пружину. Один мощный прыжок – и он кузнечиком вылетел из ливнёвки и уселся рядом с каким–то человеческим телом. Молодая девушка лежала на краю тротуара, не подавая признаков жизни. Кровь на бумаге принадлежала ей. Метрах в десяти притаился автомобиль с выключенными фарами. За рулём сидел мужчина и выходить из машины не торопился. Этот не из спецназа. Бери выше. Видывал он и таких. Сбитая им девчонка не случайность. Но времени думать об этом не оставалось. Эта девушка была единственным его спасением. Слиться с ней. Умереть с ней. Это он умел хорошо. Сейчас нагрянет полиция, вызовут скорую помощь, и его увезут в ближайший госпиталь. Затем – морг. А потом – свобода! Никто не заподозрит ничего странного в этом теле. Сама судьба кидает ему спасательный круг.

Так оно всё и произошло. Несколько часов с замирающим сердцем. С его сердцем в сердце этой несчастной. И вот он уже в морге. Ночь на дворе. Все люди разошлись до утра. Пора убираться из этого города. Но что–то продолжало его держать здесь. Словно было ему комфортно, как в утробе у матери. Ничего не хотелось. Может быть, только уснуть. Вспомнить своё имя, своих друзей. Ведь были же у него когда–то друзья? Наверняка были. Сейчас пришли бы на помощь. Что произошло? Как так вышло, что он стал таким? Чудовищем, устремлённым во тьму. Всё тело продолжало гореть, только уже без боли, будто оттаивало что–то вмороженное в него веками. В тёмной камере холодильника вспыхнул свет. Пространство стало расширяться во все стороны. Смутные очертания лиц возникали то тут, то там. Потом уже целые фигуры. В белых накидках со странными знаками по бокам. Он стоял на коленях посреди серебристого зала, окружённый этими фигурами. Их взгляды были устремлены на него. Чего хотели от него эти люди? Вспомнить своё имя? Да, да… Кажется, нужно вспомнить своё имя. Голову пронзила жуткая боль, точно вторая его половина сопротивлялась. Боль делалась всё сильнее. Он не выдержал и закричал изо всех сил. Дверь холодильника вылетела и с грохотом упала на тележку с хирургическим инструментом. Ступая нежными девичьими ногами по скальпелям и пилам, он перебрался на железный стол для вскрытия, холодный и мокрый от воды. Собрав в кулак последнюю волю, с помутневшим от боли сознанием, он вышел из девушки в своём привычном облике, который принимали за чупакабру. Боль сразу ушла. Он посмотрел на девушку, протянул к ней когтистую лапу и произнёс:

– Гах… хота.

Потом ещё увереннее:

– Гаххота!

И ещё… И ещё… И ещё…

ГАХХОТА.

Это было его имя.

Вся шерсть его сделалась белой как снег. Он вспомнил всё. Он вспомнил всех.

– Живи, – напоследок промолвил он, осторожно положив подушечку лапы девушке на область сердца. Почувствовал, как оно забилось. Сначала медленно и неровно. Потом всё быстрее и увереннее. Он вздохнул, сломал замок на входной двери и выбежал в коридор.

– Гаххота! – разнеслось по пустым коридорам приземистого безлюдного здания.

12. Пуля

Несколько последних заданий подкосили Джерода настолько, что он перестал себя узнавать. Мысленно проникая в существо Гаэля всё глубже, он был теперь уверен, что мир, каким он Джероду виделся, словно перестаёт существовать. Таяли смыслы, странным образом менялись либо вообще исчезали люди. Никаких белых и чёрных клеток, никаких фигур, никаких кругов с красными точками. И только одно правило – беспрекословно подчиняться воле Гаэля, пока ещё маскирующегося в мантию благодетеля. Отныне Джерод стремился избегать личных контактов с Гаэлем, да и тому, собственно, уже не было до Джерода интереса. Теперь и сны стали другими – тени полузабытых людей преследовали его, стоило лишь забыться: что–то говорили ему, смотрели на него с укоризной. Он не помнил их точных слов, вернее, не мог связать в смыслы. Но выражение их лиц и взглядов вполне восполняли собой потерянные на границе сна связи. Больше других не оставлял в покое Курель. Может быть, персидское небо как–то особенно повлияло на его чувства, въелось яркими созвездиями, словно печать. Он ничего не знал о судьбе профессора после той ночи на Башне Молчания. Но сомневаться в том, что судьба его незавидна, нисколько не приходилось. Неделю назад он зачем–то отыскал в библиотеке книгу Куреля. Называлась она «Семь Новых Небес». Профессор излагал в ней теорию о том, что на земле, начиная со времён первых цивилизаций, случилось уже несколько концов света, почти никем не замеченных. Имея кое–какие знания из философии и теологии, Джерод без особого труда прочёл книгу за одну долгую ночь в Пекине. После лекций по христианству его долго не оставлял в покое один вопрос: как мог Христос обмануть человечество, не придя в обещанный Им самим срок?! «Истинно говорю вам: не прейдёт род сей, как всё сие будет». Так было записано у Матфея со слов самого Христа. С этим вопросом он обращался к профессорам и к священникам из разных христианских конфессий. У первых было всегда своё мнение, обычно сильно заумное и пестрящее указаниями на ещё более глубокомысленные источники. Вторые же бормотали что–то не очень внятное, в конце концов заключая, что пути Господа неисповедимы. Но очевидно, что ранние христиане слова Христа понимали буквально, чем и объяснялась их безудержная отвага, с которой они поднимались на костры и спускались в ямы с диким зверьём. Так что же? Не правильно поняли? Или, что невозможно себе представить, Он всё–таки не сдержал сло̀ва?.. А если всё куда проще: обещанное свершилось в сроки, праведные были вознесены и кроткие унаследовали Новую Землю? А оставшиеся просто потеряли память и примкнули к кругам чистилищ, бродя по старой земле в поисках новых смыслов. Некоторые из древних историков замечали, что во времена их жизни население планеты было гораздо меньше, чем в эпоху Семирамиды. Так полагал Диодор. Юстус Липсиус в конце шестнадцатого века в своём трактате о величие Рима утверждал, что в древности этот город насчитывал четыре миллиона людей. Гергард Иоганн Фосс был убеждён в ещё большей численности – четырнадцать миллионов. И это было больше населения трёх крупных по меркам средневековья государств. Позже Монтескье в одном из своих писем поделился собственными наблюдениями. «Греция так пустынна, – писал он, – что не заключает и сотой части своих древних обитателей. Испания, когда–то столь населенная, представляет собой ныне только зрелище безлюдных деревень, а Франция – ничто по сравнению с той древней Галлией, о которой повествует Цезарь. Северные страны сильно опустели. Польша и Европейская Турция теперь уже почти совсем не населены… В конце концов, мысленно обозревая землю, я нахожу на ней только полное обветшание, будто ее только что опустошили чума и голод. Рассчитав с наибольшей точностью, какая только возможна в таких вопросах, я пришел к выводу, что теперь на земле осталась едва одна десятая часть людей, живших на ней в древности».

Джерод знал о находках в Амарне и о табличках, найденных Курье под Тезенжем. Он не спрашивал профессора об их содержании, но догадывался, что теории, изложенные в книге, скорее всего подтверждались. И времена настали такие… И в Конфедерации, и в Петле, – всё было пропитано ожиданием перемен. Только каких? Мог ли Джерод допустить мысль о том, что у белых есть хоть малейший шанс на этой сплошь чёрной доске? Он не знал другого мира, кроме того, в котором приходилось вращаться. Но этот другой мир всё–таки мог где–то существовать. Ведь с кем–то чёрные фигуры сражались, уже напрасно пытаясь перекраситься в белый. Из–под этой белой краски торчали рога.

Он не спал уже три ночи подряд. Ехал к очередной своей цели по переполошенному охотой за оборотнем–селенитом Лейктауну. Первый раз целью была какая–то девчонка, не успевшая даже встретить своё совершеннолетие. Безумие. Чем она помешала «им»? Он вздрогнул, поняв, что впервые в своей жизни отделил себя от тех, с кем многие годы находился в одной связке. Как он устал… Словно заблудился в дремучем лесу и не в состоянии найти дорогу назад. Хочется просто лечь где–нибудь под кустом и уснуть. Пусть рушится мир, старый, новый, какой угодно. Ему уже всё равно. Он готов, проснувшись, принять любые правила новой игры, лишь бы они были. Он вспомнил тот месяц в Аделаиде, который провёл перед отправкой в армию. Как давно это было! Отсюда, из этого времени пляж Сомертон казался ему верхом блаженства. Если куда и хотелось бы уехать сейчас Джероду, то это было единственным на земле местом.

У дома, в котором он должен был найти девушку, столпились полицейские. Джерод знал, что она в квартире у недавно осужденного за что–то дантиста. Там Джерод должен сейчас быть. Но какой–то благочестивый мудак вызвал наряд, нарушив утверждённую схему действий. Быстро проанализировав ситуацию, Джерод решил, что девушка попытается уйти через пожарную лестницу, которую с фасада не было видно. Он объехал два дома по узким переулкам, чтобы не попасть в поле зрения полицейских, и, вывернув на дорогу, нажал на газ. Усталость не переставала пульсировать в голове. На какие–то незаметные миллисекунды мозг отключался. Видимо, как раз в такой промежуток он почувствовал глухой удар о бампер, потом на мгновение мелькнуло лицо той самой девушки и ударилось о лобовое стекло. Она отлетела метров на десять на край тротуара и лежала неподвижно. Джерод замер, пытаясь осознать случившееся. Выключил фары, заглушил мотор. Нужно было выйти и убедиться, что она мертва. Но он не мог пошевелиться. Упёрся немигающими глазами в её тело. Потом заметил как кузнечик выпрыгнул из ливнёвки и с этим телом будто бы слился. Боже! Да это же тот, на кого устроила охоту эта тупая спецслужба! И что теперь ему делать? Вот уже и полицейская машина тут как тут. Направили в его сторону пистолет и попросили медленно выйти. Он сделал всё, что от него требовали, потом спокойно объяснил кто он и почему от него следует держаться подальше. Полиция спорить не стала. И это правильно, потому как в ином случае увозить пришлось бы сразу несколько трупов.

Покинув место происшествия, он направился сначала в ближайший госпиталь и узнал, в какой морг увозят оттуда скончавшихся пациентов. Этот оборотень, конечно же, не оставит шансов девчонке, даже если она окажется ещё жива. Знавал он этих тварей. Это были убийцы, в словаре которых не имелось слова «пощада». Пусть и случайным образом, и более чем странным, но с заданием своим он справился. Можно было позволить себе ещё один ход – подстрелить и это чудовище. Подъезжая к моргу, он ещё не имел в голове такой мысли. Смутила его водонапорная башня, словно тренога марсианских пришельцев нависшая над обветшалым одноэтажным зданием. Припарковав машину на тёмной обочине, Джерод достал своё любимое оружие. Усталости теперь словно и не было. Сердце забилось учащённо, кровь прилила к лицу. Он забрался на маленький пятачок на верхушке башни, огороженный хлипкой оградой, разложил винтовку, отладил прицел, дослал затвором серебряную пулю в патронник и стал ждать. Ждать он мог сколько угодно. Но в этот раз долго и не потребовалось. Уже через полчаса девушку привезли. Время было позднее, даже с высоты башни чувствовалось, как все люди, которых пришлось назначить для сопровождения, кривятся и негодуют. Долго они задерживаться не стали. Сердце билось всё чаще, дыхание становилось неровным. Нужно успокоиться. Подышать глубоко. Всё хорошо. Самый обычный выстрел, которых было десятки. Как только Джерод пришёл в себя, он услышал где–то в глубине здания череду неистовых криков. Потом дверь морга с грохотом отворилась. Белое как снег существо одним мощным прыжком оказалось на крыше соседней с моргом пристройки, на секунду замерло и повернуло голову в сторону Джерода. Но он уже был готов. В прицеле он видел глаза, устремлённые прямо на него. Существо сморщило лоб, потом как–то вроде даже удивилось. Палец уверенно нажал на курок. Раздался щелчок. Прицел был выверен точно. Аккуратная красная точка на белом лбу. Вряд ли зверь успел что–нибудь осознать. У него не было шансов. Через минуту над телом закружились светлые огоньки, всасывая в себя уже мёртвые ткани; потом замерли и обрели ту изначальную форму, с которой селениты рождались. Сейчас это могло означать только одно – демон наконец мёртв. Усталость снова обрушилась на него. Джерод закрыл прицел и уже начал было разбирать винтовку, как вдруг увидел совершенно невозможное – из морга вышла та самая девушка, целая и невредимая, в смерти которой он нисколько не сомневался. Как такое возможно? Он судорожно стал запихивать обычный патрон в винтовку. Патрон выскользнул из пальцев и, подпрыгивая, покатился по округлому скату огромного водяного бака. Джерод потянулся ещё за одним, но вдруг замер… Что он здесь вообще делает? Кто он? Даже чудовище не тронуло эту девушку. Получается, что он хуже этого монстра, слепо следует лишь инстинкту, не задавая себе вопросов?! Чем она так опасна для Гаэля? И если действительно опасна, то не лучше ли её отпустить? Сделать своей пулей, может быть, первый раз в жизни летящей в правильном направлении! Вот ведь ирония судьбы. Он сидел на своей любимой водонапорной башне и отказывался стрелять. Но при этом его бездействие выглядело куда более страшным наказанием для того, в ком он уже ясно различал фигуру чёрного короля. Да, это будет приговором самому себе. Но он не из тех, кто опускает руки. Его главная в жизни пуля теперь запущена. Можно укрыться на какое–то время в Петле – доступ туда у него пока есть, – а потом думать как поступить дальше. Его ум в эти секунды был чрезвычайно ясен, настолько ясен, что он по памяти мог пересчитывать песчинки на пляже в Аделаиде и наизусть декламировать «Рубайят» от корки до корки.

13. Я

Парк Ла–Виллет совсем недавно считался самым большим в Париже. Но многое изменилось с появлением Петли. И на мой взгляд, несомненно взгляд обычного обывателя, за несколько лет от парка «откусили» немаленькую часть для каких–то бессмысленных построек. Бывали времена, когда Рю–де–Кольмар, на которой мне посчастливилось родиться и жить, неделями утопала в цветах, привлекая толпы весёлых туристов. Но теперь, глядя в окно даже в самый солнечный день, я видел только несколько утомлённых прохожих, будто заблудившихся и отчаявшихся отыскать дорогу к отелю. Случались дни, когда, сворачивая с Галери–де–Л'Урк или с аллеи Серкль, я прятался в саду Трей, чтобы побродить между огромными зеркалами или, сняв обувь, зудящей кожей прикоснуться к тропинкам, укрытым под сенью больших деревьев. Так доставал меня город. Но теперь… Теперь Париж был уже не тот, и моя любимая улочка перестала отличаться от садовых тропинок, а витрины полупустых кафе и магазинов превратились в те же самые зеркала, издевательски удваивающие и без того унылую пустоту. Все интересы переместились в Петлю. Новые «парижы» привлекали помрачённые рассудки людей, и за этим ажиотажем никому уже не было дела до того, кто и сколько «откусил» от Ла–Виллет и куда пропал весь бамбук из экзотического Бамбукового Сада, что ещё совсем недавно существовал в восьмидесяти метрах юго–восточнее от Сада Трей.

Впрочем, что я буду лукавить… Я сам мечтал о Петле. Как раз в те ещё безумные дни, когда мой телефон не умолкал с утра и до самой ночи. Всем от меня что–нибудь было нужно. Круговорот этих «нужностей» сейчас даже и не смогу вспомнить. Люди, просившие у меня совета или помощи, давно и сами уже наверняка забыли о всех своих тогдашних идеях. В огромном аквариуме, где сплошь были одни писатели, композиторы, художники и философы, все хорошие идеи либо беспардонно съедались акулами медиа бизнеса, либо, если они были не столь хороши, никому оказывались не интересны; я прошёл через всё это уже давно, но, поскольку мои взгляды никем не принимались в расчёт, мне приходилось терять уйму энергии, бессмысленно транжиря своё время. И это время мне необходимо было вернуть. Вся моя литературная деятельность (преподавание в начальной школе и четыре опубликованных романа) приносила прибыли столько, сколько хватало на выживание. Мои мысли о домике где–нибудь в Альпах, в Шампани, где никто не потревожит моего вдохновения, были только зыбким сонным муаром. Что уж говорить о подобном домике в Петле! «Мёртвые души» были написаны на Страда Феличе в доме № 126. Всем писателям нужен такой «домик». Кто–то находит его по собственной воле, а кто–то, как Пушкин, по случаю очередной ссылки. Но случилось непредвиденное. Какой–то начинающий продюсер запустил в прокат фильм, почти полностью повторяющий сюжет одного из моих романов. Не знаю до какой степени нужно быть тупым, чтобы не попытаться хоть как–то завуалировать сюжет под новый сценарий. Сценарист оказался ещё бездарнее режиссёра. Впрочем, вся команда, занимавшаяся этой поделкой, была неправдоподобна в масштабах своей непрофессиональности. Получись фильм хотя бы более–менее сносным, я даже, наверное, и не попытался бы восстанавливать справедливость. Но это был уже перебор. Я подал в суд. Волокита заняла почти полтора года, и в конце концов мне выплатили компенсацию в 800 000 евро. Не весть какие деньги для такого рода дел. Но не было бы и их, если бы режиссёр не совершил ещё одного глупого поступка, когда нанял шпану, перевернувшую вверх дном мою маленькую квартирку. Не знаю, намекал ли он тем самым на свои умственные способности или же надеялся, что я отзову иск, но меня это привело к знакомству с одним очень приятным детективом, который и вычислил незадачливого «злодея» (полиция всё это время только посылала на мой адрес не обнадёживающие отписки). Денег мне хватило на то, чтобы купить билет в мой «альпийский домик» на семнадцать циклов. Именно столько глав я планировал написать. Заканчивал главу – перемещался в реальный мир, убирал её в специально отведённый для этого сейф, спал шесть часов, и потом снова в домик. Но на шестнадцатой главе Петля перестала работать.

Первые три цикла после поломки я не находил себе места, рисуя в голове самые невероятные события, ставшие причиной моего теперешнего положения. Угнетало меня не то, что я здесь застрял. Это даже, с одной стороны, было здорово. Угнетало то, что всё, написанное мной за тринадцать часов, наутро превращалось в чистый лист бумаги. Благо, что оставалось дописать всего лишь две главы. Я их знал практически наизусть, потому мог дописать и дома, если агентство наконец хватится прохлаждающегося на халяву туриста. Но уже на третий день я почему–то из писателя превратился в критика своей собственной писанины. Всё стало мне казаться каким–то корявым и незначительным. Поток свежих мыслей, хлынувший в моё обеспокоенное сознание, чертил, как мне казалось, грандиозные сюжеты новых повествований, на голову превосходящие всё то, что было мной написано раньше. Моя неспособность запечатлеть всё это в большом объёме сводила меня с ума. Через каждые пять минут я жал на кнопку модуля, надеясь, что зеркало в кабинете снова превратится в портал. Но моё лицо раз за разом продолжало упираться в холодное стекло, запотевающее от моего истеричного смеха. Наверное, рано или поздно я бы сошёл с ума, если бы однажды, выйдя на крыльцо дома, я не столкнулся нос к носу с невозможной в Петле собакой. Это была овчарка, из каких–то длинношёрстных пород, с чёрной спиной, рыжими лапами и хвостом. Кофе, которое я держал в руке, чтобы выпить, глядя на далёкие заснеженные вершины, медленно полилось на синтетический зелёный коврик. Овчарка высунула язык, слегка склонила голову в сторону превращающегося на глазах в коричневый леденец кофе и, как мне показалось, улыбнулась. Потом снова посмотрела на меня, завиляла хвостом и сделала осторожный шаг в сторону приоткрытой двери. Что тут говорить. Я был рад такому знакомству. Даже сам не знаю почему. Одиноким я себя до этого момента не чувствовал. Но, видимо, что–то в подсознании уже подводило меня к этой мысли. Мне было чем поделиться с новым моим приятелем (если быть точнее, с приятельницей), потому как пища в доме никогда не кончалась, а сам я привык есть мало. Понятно, что спрашивать Лолу (так я её назвал) о цели её визита и о способе, которым ей удалось это сделать, было занятием бесполезным. Но всё же я задавал ей много вопросов, на которые она отвечала умным взглядом, не понимая, что ещё она может сделать. После некоторых размышлений я пришёл к выводу, что сломался не мой модуль, а сами порталы по всей Петле. Потому что собаки сами по себе, без хозяина, перемещаться не могут. Хотя присутствие животных в Петле было и вовсе запрещено, но в нелегальных секторах по тем или иным причинам животных приходилось иметь. Откуда–то оттуда и пришла Лола. А значит, порталы перестали быть закодированными на вход, а возможно, и вовсе вырвались из силовых полей и теперь блуждают где захотят. Понятное дело, это не предвещало для меня ничего хорошего, но всё же давало призрачную надежду в случае чего переместиться в другое место, чтобы попытаться ответить на возникающие вопросы. Отойти от домика на разведку я готовился две недели. Признаюсь, парень я не выдающейся храбрости. Уже на второй день наших прогулок мои догадки подтвердились. Лола почувствовала портал издалека. Видимо, он издавал какой–то запах, недоступный моему обонянию. Она заливисто начала лаять в направлении портала и ударять передними лапами о снег. Портал её пугал, и она всё время отбегала назад. В этот день я старался держаться рядом с ней, ещё не совсем уверенный в том, что это портал, а не какой–нибудь притаившийся за пушистой елью зверь. Три следующие наших прогулки закончились тем же самым. Создалось впечатление, что этот портал (уже точно не зверь) в одно и то же время появляется в одном и том же месте. Чувство опасности притуплялось, и у меня возникла идея придти на это место до того, как появится здесь невидимый гость, и положить на его пути бумагу, на которой я успевал что–то написать из моей новой повести. Я надеялся, что написанное уже не исчезнет. Понятное дело, что разыскать всё это когда–либо я уже и не думал. Но мысль, что главы повести где–то теперь существуют, успокаивала меня. Так эта моя операция стала делом привычным и ежедневным. Я, как ошпаренный, вскакивал после обнуления, наспех варил кофе, закуривал сигарету и начинал со скоростью немыслимой при обычных обстоятельствах испещрять приготовленные листы бумаги новыми строчками. О, какое это было блаженство! Все мои мечты о маленьком домике посреди заснеженных холмов, о треске поленьев в камине и о собаке, приютившейся у моих ног, сбывались.

Эту идиллию нарушил новый нежданный гость. Вечером сорок пятого цикла моего в Петле пребывания Лола настороженно посмотрела на входную дверь и была готова залаять. Первой пронеслась в голове мысль о портале, изменившем свой привычный маршрут. Надо сказать, от такого предположения я струхнул не на шутку. Одно дело, когда ты долго готовишься к переходу, и совсем другое – если он случается в ту минуту, когда ты делаешь глоток мерло, кутаясь в плед у ласкового камина. Я поперхнулся, раскашлялся и не сразу услышал негромкий стук в дверь. Удивительно, что Лола так и не залаяла, а напротив – завиляла хвостом и смотрела на меня так, словно просила поторопиться открыть дверь. Портал однозначно вошёл бы сюда без стука, поэтому, хоть и удивлённый, я немного успокоился и впустил гостя. Им оказался средних лет мужчина, бородатый, в свитере оверсайз из толстой нитки и в непригодных для зимней погоды демисезонных ботинках. Вид у него был измождённый, он весь дрожал от холода и первую минуту не мог выговорить ни слова. Я осторожно подвёл его к камину, усадил в кресло и укрыл пледом. Лицо его, хоть и потускневшее от усталости, выдавало в нём интеллигента. Я сделал ему горячий кофе и долго ещё смотрел, как он приходит в себя. Допив кофе, он наконец заговорил:

– Спасибо. Если бы не вы, я бы уже замёрз насмерть.

– Как вас занесло только сюда, – я протянул ему сигарету.

Он кивнул и с удовольствием закурил.

– Моё имя Клод. Клод Курель, – продолжил он. – Вы, наверное, и не представляете, что вокруг происходит.

– Пока я успел понять только то, что порталы сломались.

– И не только порталы. Весь мир летит к чертям. Прости Господи. Надеюсь всё же, что в другом направлении. А вы?..

– Меня зовут Алекс, – ответил я. – Писатель.

– Писатель? Да вам тогда повезло! У меня для вас есть столько историй! Только… – он бросил в камин сигарету и стал зевать. – Простите. Я так устал, что готов отрубиться в любую секунду.

– Да вы отдыхайте. Ничего страшного. Чего–чего, а уж времени–то у нас предостаточно.

– И ещё кое–что, Алекс…

– Что?

– Обнулюсь я там, откуда пришёл. В принципе, это здесь недалеко. Но в одном свитере как–то холодновато. Вы не могли бы меня встретить? У вас ведь есть снегоход?

– Есть.

– Вы, пожалуйста, посмотрите по моим следам. Будьте добры. Прямо сейчас. Завтра их не будет. А у вас всегда тут такая стужа?

– С тех пор, как сломались порталы. Обычно ниже плюс девятнадцати не бывало.

– Да. Дожди, грозы, птицы, собаки… Непременно надо будет завести собаку… Попугаи тоже ничего, но… Пони… Ослы… О! Мне так нравятся ослы.

Мужчина явно уже начал заговариваться от усталости. Я проводил его до дивана, а сам вместе с Лолой решил прогуляться до того места, откуда он начал свой путь.

Много ещё циклов мы провели вместе: я, Лола и Курель. Истории Куреля и впрямь оказались интересными. К тому времени я свою повесть уже закончил и потому полностью переключился на новый роман. Именно его вы и держите сейчас в своих руках. Надеюсь, что держите. Кое–что, конечно, мне пришлось домыслить, а то и просто придумать. Например, Пьер Ксавье оказался в романе лишь потому, что таким образом я хотел выразить ему свою благодарность за помощь в деле о плагиате. Амели действительно наняла детектива, но имени его я не знаю. Надеюсь, что Пьер, даже если действительно тем детективом оказался он, сейчас в безопасности и с тою же теплотой отзывается обо мне. Но бо̀льшая часть написанного – это то, что видел или слышал профессор. Ещё один наш «друг», весьма уважаемый в силу своих возможностей, посещает нас каждый день в условленном месте и в условленное время, и я вручаю ему очередную партию рукописей. Мы с Курелем придумали ему имя – Большой Бобби. Не знаю почему так. Нам смешно – а он не обижается.

Погода у нас стала самой обыкновенной, какой и должна быть в этих широтах и на этой высоте в реальном мире. Теперь она меняется: иногда идёт снег и даже случаются метели, иногда палит солнце – и мы с Курелем собираем опята, рыжики и трюфеля. Лоле нравятся опята, Курелю трюфеля, а я просто наблюдаю за ними. Не меняются только циклы, всё те же тринадцать часов. Курель убеждён, что совсем скоро на землю опустится Новое Небо. Исчезнут не только порталы, но и всё зло, смерть и болезни. Я ему верю. Кстати, профессору после его внезапного исчезновения с Асенсьон удалось однажды пересечься с Каролин. Она рассказала ему о Городе Обречённых, куда искала способ добраться. Позже и самому профессору удалось побывать там. Он искал Мельника (всем нужен Мельник), но говорили, что тот с какой–то красивой брюнеткой однажды просто исчез. Старожилы примерно догадывались куда, но, к сожалению, способа, которым это им удалось сделать, отныне никто не знал. Положим, это даже и к лучшему, поскольку амулетов на всём белом свете имелось лишь два. Удалось ему повстречаться и с Джеродом, в котором, по словам Куреля, изменилось почти всё: он тоже искал способы добраться до Города Обречённых, и, судя по всему, сделать ему это удалось. Когда профессор рассказывал о злоключениях Джерода, то название пляжа Сомертон в Аделаиде мне показалось знакомым. И действительно – это было тем местом, к которому вот уже сотню лет привязывают загадочное происшествие, названное в прессе «Делом Таман Шуд». И вот я подумал… А что если, воспользовавшись порталом в Городе Обречённых, Джерод не просто потерял память, но и оказался в другом времени на земле, в 1948 году?! Возможно, в качестве напоминания о себе он оставил в потайном кармане лишь вырванный из книги «Рубайят» клочок бумаги с надписью «Tamam Shud», а бирки со своей одежды срезал лишь затем, чтобы они не увели его по ложному следу? Наверно, он хотел оказаться именно там, где в итоге и оказался – на углу улиц Esplanade и Bickford Terrace, в месте, где ему последний раз было так спокойно на почти потерянной позже душе. Возможно, именно там он пожелал встретить своё последнее утро. Впрочем, это лишь мои фантазии. Но что осталось нам с Курелем, кроме фантазий и зыбких надежд на какие–то перемены к лучшему? Наша жизнь больше похожа на один и тот же бесконечно повторяющийся сон. Мы отрезаны от мира и от информации.

Не знаю, в каком измерении и в каком времени вы сейчас читаете эти строки и читаете ли вообще… Но если ваша миссия «Артемида» прошла без эксцессов и за нею не последовала череда странных научных открытий, значит, я уже при всём желании не смогу дать вам автограф. И как бы там ни было, пусть удача сопутствует вам и пусть пребудет с вами добро!

Май 2020 – апрель 2021 гг.