Читать книгу: «Писатель и поэт»

Пролог

Иногда ловлю себя на мысли, что пишу книги о жизни, которой не живут. Складываю истории из мелочей. Мне всегда казалось, что в этом и есть величие: пронзительное рождается из незначительного. Сила не в громах, а в тихих сдвигах – в жажде воды в знойный день, в последнем обращении к умирающему, в жесте, что вдруг перевешивает судьбу. Вечное прорастает из малого. Для нынешнего читателя это, грустно признавать, скука. Он закрывает книгу, не дойдя и до середины.

Когда-то мои тексты собирали залы; поклонники выходили с разворотами в руках, переводили отдельные строки в долгие разговоры, приносили рецензии и лестную похвалу критиков. Тогда мне казалось, что голос мой был человеческим духом.

Время сделало свое. Вкусы изменились, сцена переоделась в новые декорации, и те, кто прежде слушал, ушли. Книги остались, только пыль теперь тянет их вниз. Слава померкла, и я привык слышать собственное имя исключительно в эхе глухих комнат.

Сижу над чистым листом и чувствую: во мне еще теплится желание говорить. Внутри бьется поток, как река, что рвется прорвать берега и слиться с океаном. Огонь не соглашается угаснуть. Только для кого? Кому посвящать письма, если никто не услышит? Слово падает в пустоту и не оставляет следа. Неужели все, что рождается во мне ныне, обречено растворяться в безмолвии?

Что со мной не так? Или дело не во мне, а в них? Почему одни находят ниточку Ариадны, я же разбиваюсь о непробиваемую стену? Их книги читают вслух, цитируют, хранят за стеклом, мои же исчезают, будто их никогда и не было. Мысли режут нутро. Возвращаются, и с каждым разом звучат больнее, острее, почти невыносимо. Нет, не почти, а до крика.

Задаю себе эти вопросы, и каждый раз ответа нет. Немая усталость, тяжелая тень внутри. И все же продолжаю писать. Может, из страха раствориться окончательно. Или из стремления быть услышанным хотя бы раз, одним человеком. Подтверждения простого факта: да, я был. Стал автором чьей-то истории и этим смыслом жил.

Признание… горечь и сладость в одном зерне. Думаю о нем слишком часто. Стыдно, но отказаться не могу. Хочу, чтобы строки прожили дольше меня. Только где ключ к сердцу, ради которого затеян весь труд? Где то самое, единственное слово, что откроет замок и удержит читателя?

Кто наставит на путь, если я его утратил? В каких краях взять голос, который не пройдет мимо? Иногда слышу зов – издалека, едва различимый. Или это игра воображения. Не исключено, что рядом уже стоит фигура, ждущая, пока я решусь ее увидеть.

Склоняюсь к началу. Открываю тетрадь, и первый слог звучит уже не из меня, а откуда-то глубже:

«И был Человек – праведный и уважаемый, не было подобного ему в земле той. Жизнь стояла крепко: полный дом, честное имя, дети были продолжением рода, утешением и надеждой. Люди склоняли головы перед ним, и даже враги молчали, признавая в нем силу.

Однако пришел час, и обитель его пала. Колонны треснули и обратились в песок, окна разлетелись на осколки, крыша рухнула, и тьма вошла в жилище, лишенное пульса. Где прежде горел очаг – зияла бездна. Где звучал смех – бродил холодный ветер. Где были лица – торчали жуткие силуэты.

Детей унес вихрь бедствий. Голоса их смолкли внезапно, как свечи, задутые в полночь. Исчезли так, что и следа не осталось. Приют семьи перестал быть домом: лишь обугленные камни, пепел на пороге.

Одиноким остался Человек – нагое тело среди развалин. Земля под ним обернулась чужой, небо – немым. День не приносил света, ночь не дарила сна. Время легло грузом на плечи; каждый миг превратился в пытку.

Из смертных уст взошел голос, обращенный в ничто:

– Если мне оставлено страдание, в нем и есть моя доля? Если все отнято, значит, и я должен стать прахом?

Пустота возвратила лишь молчание, где угасала верность миру, и сама гибель казалась облегчением.

Он сидел среди руин и не знал, к кому воззвать. Конечности обессилели, сердце едва гнало кровь. Слово, что прежде рождалось легко, застыло внутри.

Пребывал Человек один. Так, как не бывает зверь в поле, ибо зверь зовет зверя и получает ответ; как не бывает птица в небе, ибо птица откликается птице; как не бывает река без истока, ибо река зовет реку и находит ее. Ему же не откликалось ничто.

И в миг крайнего обессиления, когда последний светоч веры дрожал и готов был угаснуть, тишина ожила. В ее глубине что-то шевельнулось – не свет и не тьма, а движение. Поднималось медленно – изнутри ли, извне ли, он не ведал; из трещины души или из толщи мглы не различал. Холод и жар сошлись в едином зове и коснулись его.

Человек вздрогнул, потому что понял: он не один».

Глава I.

Литературные вечера… когда-то они были для меня откровением. В годы известности я входил в фойе, и прожекторы поворачивались ко мне. Почитатели спешили обменяться комплиментами, рукопожатиями. Принимали за мудреца, к которому обязательно стоит обратиться, задержаться рядом, задать вопрос. Я стоял в центре мироздания. Во мне видели хранителя тайного знания, хотя секрет прост: одним дано облекать мысль в текст и придавать ей изящную форму, другим остается кивать и уверять себя, что знали об этом всегда.

И это тешило самолюбие. Давало чувство значимости. Был королем в шахматной партии – символом власти, к которому тянутся младшие фигуры. Сила казалась огромной, но в реальности была ничтожна. Меня берегли, и от этого становилось тепло.

Годы прошли, и все превратилось в рутину. Ритм сбился. Слова потускнели. Взгляды угасли. Меня приглашали скорее по привычке, чем из желания услышать. Прекрасно знал: никто не удержит в памяти ни одной строки, если не напечатают в программе. И не был уверен, вспомнит ли кто-нибудь вообще. Разве что – эфемерный псевдоним. Настоящий голос и имя стерлись так, что я подчас забывал их.

Эти вечера обратились в пресный ритуал. Люди приносили новые тексты, чаще ради похвалы, чем содержания. Ждали своей очереди и ловили мимолетный гул одобрения. Стихи не имели веса. Многие из них описывали те же собрания, хотя мало кто понимал, как к ним готовиться и держаться в свете рампы. Дешевый лак на волосах, несуразные пиджаки, потертые туфли выдавали тех, кто проводил жизнь в тесных комнатах, где писали о мире, которого не знали.

Выходившие на трибуну держались с нарочитой уверенностью в таланте. У кого-то, может, и тлела искра, но в море искусственности она исчезала бесследно. Искусство, выродившееся в оболочку без ядра, растекалось по участникам. Они становились зеркалами собственных речей: раздутые, звучные, и при этом глухие внутри.

Собравшиеся искали не прозу и поэзию, а отражения. Хотели сверкнуть значительностью через блеск чужих имен. Это был бесконечный цикл взаимного приукрашивания: круг, где каждый подтверждал ценность другого и тем самым утверждал свою. В такой среде росли даже те, у кого не хватало способностей; внимание добывалось не строкой, а непрерывным присутствием, связями, речами друзей. Статус лепился из касаний.

Я давно не искал этого. Признания жаждал, но не ценой пресмыкания и унижения. Никогда не умел навязываться. Будь я из тех, кто держится на виду и выносит напоказ свою мнимую значимость, – остался бы в ореоле былых заслуг, и меня бы чествовали. Но все, что приходило в мою жизнь, случалось естественно и так же исчезало. Потому роль гения осталась в далеком прошлом, откуда нынче веяло горячим холодом.

Тем не менее сегодня я оказался здесь. Наверное, из тоски по живым голосам. Из жажды прикоснуться к реальности, которую все меньше понимал и все реже мог уложить в слова. Сидел в полутьме, слушал выступления и ощущал привычное отчуждение.

И вот, когда взгляд, утомленный однообразием серого, опустился к земле, я заметил его.

На сцену вышел молодой, лучезарный, окутанный славой оратор. Черные кудри, как знак воли и независимого нрава. Его знали все. Им восхищались, цитировали и заучивали наизусть. В светских разговорах то и дело всплывал один и тот же вопрос: «Вы читали новый цикл Поэта?» И невозможно было ответить отрицательно. В лучшем случае ты выпадал из круга, в худшем – переставал существовать для них вовсе. Он стал идолом, и даже те, кто не читал ни строчки, склонялись перед ним.

В нем горело то, что когда-то жило во мне. Обаяние, харизма, легкость, умение держать на ладони. Юноша был хозяином вечера и смотрел на аудиторию чуть свысока, как тот, кто знает: он расставляет акценты, вкладывает в слова смысл, и, если сказал – так и будет. Ведь это говорил Поэт, и произнесенное им было законом.

Зазвучали стихи, и пространство растворилось в них. Я мог не разделять восторга от поэзии, однако отрицать власть было невозможно. Строфы ложились в плавный ритм, текли ямбами, ласкающими слух. Красота формы соединялась с безошибочным чтением. Раскатистость и мягкость сходились в одном дыхании; движение увлекало, а сладость на грани обольщения не отпускала. Особенно это пленяло женщин постарше и заставляло их верить, что слова написаны лично для них.

Фразы впечатывались в воздух и оставляли метку на общем дыхании зала. Он владел паузой, держал голос на острие, командовал тишиной. Лирику легко приукрасить звуком и позой, средняя вещь поднимается в устах умелого чтеца. Здесь же совпали ремесло и дар. Эта связка поднимала его выше прочих. Слушатели считали вдохи, боялись упустить движение губ.

И когда напряжение достигло предела, его глаза неожиданно остановились на мне.

Мгновение вытянулось за пределы времени. Стало вечным, как те вспышки, что врезаются в память человека и остаются там навсегда. Я ощутил странность, сродни давно назначенной встрече. Спокойный, внимательный, слишком уверенный, чтобы быть случайным, взгляд пронзил грудь. Редкий миг, когда смотришь на незнакомца и понимаешь: именно этого человека ты ждал всю жизнь. Еще страшнее – видишь, что и он ждал. Зачем? Ради чего?

Поэт не мог меня знать. И все же в нем жило скрытое знание. Видел во мне то, что я давно потерял. Сердце мое дрогнуло.

Я продолжал внимать, но уже иначе. Речь, что недавно скользила мимо, вдруг обрела вес. Понял ее совершенно по-новому. К питанию подключился скрытый механизм. Заведенные шестеренки сделали частью толпы, которой недавно противопоставлял себя. Теперь ловил слова так же жадно, как все вокруг.

Выступление вскоре кончилось, для меня же – нет. Весь мир отступил. Если бы в эту минуту земля треснула и поглотила города, небеса пролились огнем и люди кричали в ужасе, я бы не сдвинулся с места. Сознание было пленено одним: взглядом.

Наконец настала моя очередь читать. К слову, я и не заметил, что меня вызывают. В собрании тотчас поднялась неразбериха:

– Где же он?

– Разве пишет?

– До сих пор жив?

– Имя осталось в афише, сам давно исчез.

Смешки, приглушенные голоса, нервные переглядывания. Все это я слышал и не откликался. Раньше суждения царапали. Потом стали фоном. Привык к ним, как рабочий к бесконечному гулу фабрики: сначала раздражает, затем перестает существовать. Громкая хула больше не ранила. Все обращалось в белый шум.

Лишь один человек мог нарушить оцепенение в тот момент. Не изречениями – появлением.

Я сидел неподвижно, пока рядом не остановились шаги. Передо мной стоял он. Его обращение пробудило, отозвалось в глубине так, словно ответило на спасительный зов, который уста не смели произнести:

– Писатель, мы готовы вас услышать.

Тогда я понял: настал час исповеди. Только что значили мои, уже обесцененные высшим голосом, строки? Писк против великого рева. Какой вес могла иметь речь, если внутри говорит не тот, кто произносит слова? И все же привычка взяла верх.