Читать книгу: «Пуля от Ван Гога»

Name: Пуля от Ван Гога
ISBN: 978-5-04-229653-6

Николай Леонов, Алексей Макеев

Шрифт:

Художественное оформление серии В. Щербакова

Иллюстрация на обложке И. Варавина

* * *

Пуля от Ван Гога

Глава 1

На подобные письма Льву Гурову полагалось отвечать строгой рекомендацией обратиться с заявлением в полицию – ни больше ни меньше. Это не отмашка, не отписка, как нетрудно подумать. На самом деле за такой рекомендацией стоит здравый смысл. Наивный человек думает, будто решит любые наисложнейшие проблемы, просто обратившись к старшему оперуполномоченному уголовного розыска. Как же, такая солидная должность! Да еще и звание полковника в придачу! На самом же деле для решения проблем требуется запустить шестеренки огромного механизма, в котором участвуют сотни работников ОВД, и из этих сотен несколько десятков будут заниматься непосредственно жалобой заявителя. «Одинокий герой», хоть бы и полковник, не добудет решения на блюдечке.

И все же в письме упоминалось оружие. Оставлять без внимания этот факт нельзя: ружье, единожды стрелявшее, непременно выстрелит снова. Гуров повторно пробежал глазами по дисплею ноутбука, вникая в строчки имейла.

«Глубокоуважаемый Лев Иванович!

Вас беспокоит Олег Тимофеевич Святский, художник. Мне в руки попал револьвер, с которым может быть связано одно старое убийство. Он интересует многих людей, и, как мне кажется, его на днях пытались выкрасть. Я беспокоюсь за оружие и, признаться, за себя тоже, поэтому хотел бы встретиться с вами и услышать ваш совет. Чтобы я не таскал револьвер по городу, прошу вас зайти ко мне в галерею “Пост-Москва” (адрес прилагается), например, в ваш ближайший выходной.

Премного благодарен за внимание к моему письму и надеюсь, что вы отыщете время для встречи.

Примите мои заверения и проч.

Святский О. Т., куратор галереи “Пост-Москва”».

Подумать только, какая точность! Художник написал не «пистолет», а «револьвер». Большинство путает эти понятия. Факт, что автор письма сколько-то разбирается в оружии, заставил задуматься. Вряд ли этот текст является плодом фантазий больного или трусливого человека.

Лев Иванович ввел в поисковую строку браузера имя художника. Интернет подтвердил, что названное лицо существует, причем в верхней выдаче поиска оказался как раз сайт картинной галереи «Пост-Москва». Полковник перешел по ссылке, попав на персональную страничку художника.

Первым делом Гуров пристально рассмотрел фотографию. Густые седеющие усы, еще более седая бородка, неаккуратная, растущая сама по себе, без присмотра стилиста. Растущая залысина зрительно увеличивает размер лба, изрезанного глубокими морщинами. Брови изогнуты крутыми дугами, не слишком кустистые, но достаточно густые. Взгляд пронзительный, и в то же время в нем не читалось вызова или агрессии, наоборот, любопытство, словно человек разглядывает тебя в желании уловить каждое твое движение. Крупный нос, немного приплюснутый, крупные уши слегка топорщатся, но все в меру, не чересчур, какой-то баланс в его внешности, отчего в целом лицо приятное. Впалые щеки сильно старят, словно мужчине близится к семидесяти, хотя это не так.

Годом рождения указан 1968-й, дата – 15 октября, следовательно, сейчас художнику неполных пятьдесят семь лет.

Что еще пишут? Родом из Чебоксар. В 1990 году окончил Чебоксарское художественное училище, затем продолжил образование в Московском государственном академическом художественном институте имени В. И. Сурикова. Первая выставка состоялась в 1993 году. Наиболее известные живописные произведения входят в циклы «Городской портрет» и «Улицы Чебоксар». Написал пять книг по истории и теории живописи.

Коллеги по цеху характеризуют Святского как талантливого живописца-портретиста, известного искусствоведа, одного из ведущих российских специалистов по Ван Гогу. В штате галереи «Пост-Москва» Олег Тимофеевич числится куратором и старшим экспертом.

Название организации Гурову ничего не сообщало, поэтому он перешел на страничку «О нас», где обнаружил, что в галерее сосредоточена одна из крупнейших в стране коллекций постимпрессионистской живописи, главным образом сформированная шедеврами российских мастеров, хотя имеется и несколько работ зарубежных живописцев, включая классиков – Винсента Ван Гога, Поля Гогена и Поля Сезанна. Кроме того, последний месяц галерея реализует особый проект «Ван Гоген», сильно распиаренный в соцсетях, блогах и лентах новостных порталов. Проект представляет собой выставку работ Ван Гога и Гогена, одолженных на время питерским Эрмитажем и нашим, московским Пушкинским музеем. Такой концентрации шедевров постимпрессионизма под одной крышей столица еще не знала.

Площадка работает шесть дней в неделю, кроме вторника, поэтому Святский не ошибся: наилучшая дата для встречи – седьмое сентября, ближайшее воскресенье.

Но нет, прежде чем куда-то идти, Гуров намерен созвониться с художником. Как-никак сегодня только четверг, до воскресенья может произойти много чего плохого. Необходимо убедить Святского, что ему требуется обратиться в полицию, сдать оружие и ответить на вопросы, поделившись своими подозрениями и опасениями.

Лев Иванович вернулся на персональную страничку художника проверить контакты и, найдя номер телефона, потянулся за смартфоном. В трубке раздались гудки, затем послышался мужской голос.

– Олег Тимофеевич? Добрый вечер, я полковник Гуров. Предлагаю поговорить.

– Неожиданно, очень неожиданно… Простите, я не ответил на ваше приветствие. И вам добрый вечер.

– Вы сейчас в безопасности? Можете говорить свободно?

– Да-да, не пугайтесь! Видимо, я сгущаю краски. Просто столько событий и впечатлений за последнее время, что я переволновался и захотел немного подстраховаться.

– Вы дома?

– Да, я с сегодняшнего дня дома, в галерее покажусь только в воскресенье, чтобы встретиться с вами.

– Олег Тимофеевич, встречи не будет, – непреклонным тоном заявил полковник. – Завтра же утром вы пойдете в отделение полиции по вашему адресу и заявите о находке огнестрельного оружия. Револьвер брать с собой не стоит. Пусть лежит у вас дома. Вы же храните его дома?

– Нет, в сейфе на работе. Так надежнее.

– Отлично! Разумное решение. Тогда после дачи показаний проедете с сотрудниками органов на работу, откроете сейф и передадите им оружие, заполните необходимые акты. Уверяю, что проблем у вас не возникнет. Даже если револьвер попал к вам не совсем законно, в полиции учтут ваше добровольное сотрудничество. При необходимости я лично могу вступиться за вас.

– Оружие у меня вполне законно. Оно из музейной коллекции, я привез его в Москву для экспертизы, оформив все необходимые документы.

Гурова немного удивило, что револьвером из музейной коллекции ранее совершено убийство, однако полковник не стал заострять на этой детали внимание. В музеи попадают вещи с богатой историей, порой эта история довольно кровавая, хотя публика о том редко задумывается. Раз Святский – искусствовед, он, видимо, каким-то образом выяснил, что музейное оружие могло применяться при каком-нибудь нашумевшем похищении картины или другого предмета искусства. Но эти подробности не имеют ни малейшего значения в настоящий момент. Гораздо важнее обезопасить человека и сохранить улику.

– Мы договорились?

– Нет, нет и еще раз нет! – заартачился Святский. – Я никуда не пойду, пока не посоветуюсь с вами. Оружие, о котором идет речь, очень необычно, как необычно и преступление, вероятно, совершенное с его помощью.

– Вероятно? – переспросил Лев Иванович. Полковник недоумевал: то есть художник не знает наверняка, стреляли в кого-то из злосчастного револьвера или нет?

– Требуется экспертиза, чтобы узнать правду. Это во-первых.

– Что во-вторых? – Гуров старался скрыть недовольство.

Его неприятно поражала склонность людей вредить себе, портить свою жизнь, идти на неоправданный риск. Некоторые поступали так из бесшабашности, из удали, от недостатка осторожности. Другие же, вроде Святского, вредили себе из чрезмерной осторожности, совали голову в петлю из желания перестраховаться. И тем и другим следовало бы включить мозги и поразмыслить здраво, но нет!

– Во-вторых, я могу заблуждаться в своих подозрениях, – робко ответил Олег Тимофеевич. – Полагаю, мне известен человек, пытавшийся похитить револьвер, однако у меня нет прямых улик. Бросать тень на невиновного мне не хочется. Вдобавок этот человек играет важную роль в моей жизни, понимаете? Мне важен этот человек.

Весьма уклончиво, мотивы объяснены невнятно. Гурова это категорически не устраивало, но он решил не давить. Пускай художник изложит подозрения на допросе, а сейчас есть смысл разузнать больше о загадочном револьвере.

– При каких обстоятельствах у вас пытались похитить оружие и как вы узнали о попытке похищения?

– Расскажу по порядку…

Художник перевел дыхание и сообщил, как в прошлую пятницу, двадцать девятого августа, в ходе своего исторического исследования обнаружил, что в крохотном краеведческом музее поселка Елховка, под Калачом-на-Дону, хранится подозрительный экспонат, которым может оказаться револьвер системы Нагана, замешанный в давнем преступлении. Обрадованный открытием Святский договорился с директором Елховского музея о встрече и организовал поездку. Художник выехал из Москвы уже в понедельник, первого сентября, на место прибыл вечером следующего дня. Заночевал в домике директора, а на другой день осмотрел музей и оружие.

Догадка Святского подтвердилась, и он договорился с директором, что заберет револьвер на экспертизу. Таким образом, третьего сентября, в среду, Олег Тимофеевич поехал обратно в Москву с револьвером в багаже. Стоило Святскому покинуть купе и пойти за кипятком, как в его вещах кто-то покопался, оставив наличные деньги, смартфон, документы и запасную одежду нетронутыми. Очевидно, что неизвестный вор искал револьвер. Сосед ничего не видел, потому что в тот момент был в тамбуре, и Святский в его словах не сомневается. Купе пустовало, то есть туда мог пробраться кто угодно. Однако неизвестный не был «кем угодно», этот кто-то смог разведать о поездке Святского в Елховку и проследить за ним.

Олег Тимофеевич начал тревожиться, и Гуров его прекрасно понимал. Неудачливый вор знаком с художником, посвящен в его исследования, следит за перемещениями, даже сумел сесть на тот же поезд и выжидать, когда опустеет купе Святского. Есть повод для беспокойства.

– Я еще раз требую, чтобы вы не колеблясь обратились в полицию, и как можно скорее, – приказал Гуров. – Вы только что сами изложили мне, насколько серьезна ситуация с этим револьвером. Кстати, вы до сих пор не сказали, кто из него убит.

– Подробности при встрече. Заверяю вас, дело очень непростое. Это оружие представляет собой не только улику, но и предмет колоссальной исторической ценности. Причем когда я говорю о ценности, то подразумеваю не абстрактную значимость в глазах историков искусства. Нет, я говорю о цене, о конкретной сумме порядка трехсот тысяч евро.

«Ничего себе наган! В нем что, серебряные пули, а убитый был графом Дракулой?» – обомлел Гуров, не ожидавший такого поворота в беседе с необычным художником. Дело рисовалось все более запутанным, а мотивы все более сложными, поэтому полковник согласился потратить свой выходной.

– Ваша взяла, я приду в воскресенье, осмотрю вашу находку, и вы расскажете мне, чем так примечателен этот наган и кто может быть заинтересован в его похищении. Прошу вас придерживаться намеченного плана, то есть не показываться на работе до воскресенья. И вообще, лишний раз старайтесь не высовываться из дома, заказывайте доставку еды, ограничьте круг общения. Так как револьвер не у вас дома, я сомневаюсь, что кто-либо вломится к вам в квартиру, но, если случится попытка проникновения, немедленно звоните в полицию и оповестите консьержа. В вашем доме есть консьерж или охрана?

– У меня квартира в охраняемом комплексе, – подтвердил Святский, отчего Гуров почувствовал некоторое облегчение.

– Обязательно обращайтесь в полицию, если кто-то созвонится с вами и попытается уговорами или тем более угрозами выманить вас из дома. Завтра и послезавтра я буду звонить вам в это же время вечером, чтобы убедиться, что вы целы-здоровы. Вам ясно?

– Я вам чрезвычайно признателен! Большое спасибо за заботу.

Святский был скорее растроган, чем взволнован. Он оказался натурой на редкость беспечной, несмотря на интеллект, о наличии которого свидетельствовали не только записи на персональной страничке в интернете, но и личные впечатления от беседы с этим человеком. Рассудительность, логичность, навыки дедукции, богатый словарный запас. И вместе с тем феноменальные непоследовательность и упрямство в том, что касалось личной безопасности.

Каждое человеческое существо соткано из разительных противоречий, в беспрестанной борьбе которых рождается либо самосовершенствование, либо саморазрушение.

* * *

В воскресенье, седьмого сентября, Гуров явился в «Пост-Москву», как условлено, к открытию, то есть в десять утра. Святский поджидал визитера на посту охраны. Живая встреча дополнила образ. Мужчина был страшно худ, среднего роста, одет просто и практично, с отголосками стиля преппи: рубашка с ярко-синим клетчатым принтом, темно-синий клубный пиджак и хлопковые бермуды цвета темный беж. Одежда чистая, но поношенная и слегка замятая, что особенно заметно по рубашке с «жеваным» воротником, хотя явно побывавшей в стиральной машинке. Парадоксальная смесь чистоты и небрежности. Да, это определенно нечто иное, чем банальная неаккуратность: он по-своему аккуратен, любит чистую одежду, но невнимателен к внешнему виду. О том говорят хотя бы две незастегнутые верхние пуговицы.

– Благодарю, что согласились прийти. – Святский с жаром стиснул руку Гурова обеими своими, словно боялся выпустить полковника, как если бы тот мог передумать и убежать. – И благодарю за ваши вечерние звонки. Искренне признателен. Степан Васильевич, это ко мне… – Он обратился к дородному лысому мужчине в костюме охранника, который молча кивнул. Затем художник вновь повернулся к гостю. – Прошу заходить. Сейчас мне требуется ответить на важный звонок. Сказалось мое недельное отсутствие, сразу накопились дела. Требуется подтвердить директору одного музея наше согласие на временное экспонирование нескольких картин. Это займет максимум десять минут. Вы успеете прогуляться по галерее и хотя бы немного насладиться живописью. Вы у нас бывали раньше?

– Виноват, не доводилось. Ходил в Третьяковку, в Пушкинский.

– У нас сейчас экспонируется кое-что из Пушкинского, вы сразу же узнаете. Что ж, еще раз приношу извинения. Я побежал.

С этими словами Святский развернулся, стремительно пересек фойе и исчез из поля зрения.

– Прямо вход в главный зал, оттуда пройдете в тематические, – пробасил охранник, заставив Гурова вздрогнуть от неожиданности. – А вот эти боковые проходы ведут в туалет и раздевалку, но она до октября закрыта.

– Спасибо, – кивнул Лев Иванович и направился к главному залу.

Посетителей пока пришло немного, человек восемь в главном зале и еще несколько в дальних, на малых выставках, чье присутствие угадывалось по шагам и покашливанию. От глаз Гурова не скрылось, что одно из дальних помещений пустовало, поэтому он, заинтригованный, решительно шагнул туда. Поначалу Лев Иванович подумал, что публика правильно делает, не задерживаясь в этой комнатке. Уж очень скучные здесь работы. «Винсент Ван Гог. “Воспоминание о саде в Эттене”, год 1888-й, выставляется по соглашению с Государственным Эрмитажем, Санкт-Петербург», – лениво прочел полковник на интерактивном дисплее. Далее его взгляд перенесся на «Сирень», написанную, согласно справке на дисплее, тем же художником год спустя, в 1889-м. Вторая картина еще более диковинная. То ли натюрморт, то ли пейзаж, словом, какое-то странно воспринимаемое ограниченное пространство.

Гуров упрекнул себя в том, что не разбирается в живописи, что, однако, не отменило простого факта: оба полотна оставили его равнодушным. Зато приворожило следующее. Вот это точно пейзаж, обширный и просторный, прямо дух захватывает! От картины исходила огромная сила. «Красные виноградники в Арле», – прочел Лев Иванович, когда услышал позади себя цоканье каблучков.

– Я заметила, вас провел Святский? – Ударившая его в спину фраза прозвучала скорее вопросительно.

Полковник обернулся. Ему приветливо и чуть насмешливо улыбалась невысокая, хорошо сложенная женщина лет сорока. Очень привлекательная, во всей внешности сквозит аристократизм и утонченность. Выражение правильного овального лица горделивое, слегка снисходительное, причем улыбка тонких губ лишь усиливает эту снисходительность, добавляя глазам сверкающую хитринку. Производит впечатление человека, знающего себе цену. Небольшой носик, милый, без вздернутости. Тонкие брови бегут плавной волной, образуя легкий изгиб и с середины сужаясь в черточку.

Одета в строгий деловой костюм стиля офисной леди. Отложной английский воротник, широкий рукав, свободный силуэт. Брючки спускаются чуть выше щиколотки. Цвет серый, но женщина чувствует себя комфортно, не боится показаться серостью, напротив, костюм ей к лицу, гармонирует со светло-кофейными волосами, которые пострижены в многослойное каре до плеч. На шее играет бликами серебристый лариат; его подвески, выполненные в виде гроздьев с расцветкой под серый мрамор, застенчиво спускаются в неглубокий V-образный вырез на блузке. Сережки-гвоздики из желтого золота, по две в каждом ухе, едва заметны.

– Я здесь по приглашению Олега Тимофеевича, – ответил Гуров, догадавшись, что перед ним либо сотрудник галереи, либо приглашенный специалист, хорошо знакомый со Святским.

– И, конечно же, он направил вас к этой картине.

– Отнюдь, я сам ее нашел. А почему вы подумали на Олега Тимофеевича?

– О, это его любимое полотно. Олег говорит, что он целиком здесь, всеми эмоциями и мыслями. Знаете, что это? – Не дожидаясь ответа, леди приблизилась и сообщила: – «Красные виноградники в Арле». Написаны Винсентом Ван Гогом в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году в сельской долине Кро, это на юго-востоке Прованса. Сюда художник выезжал на этюды из Арля, где проживал в то время. Время высшего творческого подъема. Ван Гог тогда писал с невероятным упоением, создавал удивительно яркие вещи и непременно в сочных цветах. Посмотрите только на эти насыщенные виноградники, а это солнце, которое обжигает своей желтизной! Ван Гог обожал желтый цвет, и вот такая интенсивность выдает манеру арльского периода.

Она сделала шаг назад, как живописец перед мольбертом, оценивающий очередной мазок. Затем, коротким резким движением откинув голову, протянула Гурову узенькую кисть с тонкими, нежными пальцами.

– Ольга Дементьева, менеджер проектов.

– Лев Гуров, консультант по безопасности.

Гуров не торопился представляться и тем более не горел желанием выбалтывать чужие секреты. Вряд ли Святский распространялся о планах встретиться с сотрудником угрозыска. Холодные женские пальцы моментально покинули мужскую ладонь. Ольга поняла, что посетитель не готов раскрываться. Слегка склонив голову набок, она насмешливо протянула, почти пропела:

– Ого, нечасто слышу это имя! Что ж, Лев, не хочу мешать вам постигать живопись.

И, цокая каблучками, удалилась.

Весьма проницательная и наблюдательная особа, умеет читать людей, делать выводы. Каким-то образом проследила за встречей Святского и Гурова в фойе, хотя, кроме лысого охранника, там никого другого вроде не было. Затем протестировала таинственного посетителя и раскусила его ложь, которая вообще-то наполовину являлась правдой, так как художник на самом деле пригласил полковника для консультирования по вопросам безопасности.

Гуров удивленно смотрел вслед менеджеру Ольге, затем покачал головой и вернулся к картинам. Он вновь остался один, другие посетители не торопились проведать зал с «Красными виноградниками».

Время текло неспешно. Святский, обещавший завершить разговор за десять минут, не торопился. Полковник проверил часы, они показывали 10:18. Со вздохом Гуров продолжил созерцать пейзажи, но в этот момент по галерее прокатился оглушительный звук, который оперативник узнал моментально.

Впрочем, узнали и другие посетители.

– Выстрел! – раздался испуганный мужской возглас.

– Выстрел? Серьезно?

– Это террористы! Это захват заложников!

– Скорее бежать отсюда!

Крики, вопли, топот ног… Акустика галереи не позволяла понять, откуда донесся звук, поэтому Гуров побежал к максимальному скоплению людей, чтобы защитить их и по возможности усмирить разгоревшуюся панику. А люди стекались в фойе, к выходу.

– Стой! – зарокотал густой бас. – Ни с места!

Гуров в три прыжка пересек опустевший главный зал, чтобы увидеть, как дородный охранник, точно мячик, сверкая лысиной, выкатился из дверей вместе с толпой и устремился за каким-то мужчиной, разглядеть которого мешала вывеска на окне. Стрелявший? Видимо, так, иначе какой смысл его преследовать?

«Да что это за мерзкий звук?» – поморщился Гуров. Реденькая толпа, которую и толпой-то не назовешь, разве что с большой натяжкой, почти полностью покинула галерею, голоса стихли, и стал хорошо различим неприятный гул, сопровождаемый металлическим лязгом, словно где-то работал заедающий механизм.

Последней к выходу подбегала девушка лет двадцати с длинными русыми волосами, среди которых мелькали фиолетовые пряди. За пару шагов до дверей девушка резко затормозила и оглушительно взвизгнула, устремив взгляд куда-то под потолок. Гуров тоже посмотрел вверх и понял, что является источником неприятного гула. Заработал механизм охранной системы, и на дверь медленно спускалась толстая металлическая решетка. Такие же решетки с небольшой задержкой начали опускаться на окна. Сварено чисто, красиво, издали напоминает жалюзи, и только вблизи видно, насколько это прочная и надежная конструкция.

Скорость решеток не назовешь большой, Гуров легко бы смог проскочить под ними и припустить по улице вслед за охранником и подозреваемым. Но Льву Ивановичу хотелось остаться в галерее, чтобы отыскать место, где прозвучал выстрел, и осмотреть повреждения. Странно, однако, что девушка не рискнула юркнуть в проход. Надо полагать, суровый вид металлических перекладин, опускающихся с негромким, но грозным гудением, перепугал ее и она просто побоялась, что система безопасности ее покалечит.

Интересно, эта девушка здесь одна? Вряд ли, из дальних выставочных залов не все успели бы достичь дверей так быстро. И точно, приближается топот ног и шум голосов. Позади Гурова в фойе столпилось еще несколько человек: уже знакомая полковнику Ольга; плечистый мужчина с бородкой, больше смахивавшей на недельную щетину, молодой, лет тридцати; тучная дама в очках, походившая на школьную учительницу; кучерявый парень в худи; молодая женщина в синем платье.

Гул прекратился. Семеро человек остались взаперти.

* * *

Гуров еще раз мысленно похвалил себя за инстинктивно принятое решение остаться, поскольку теперь добавилось новое занятие – присматривать за посетителями, позаботиться о них до прибытия помощи.

– Не волнуйтесь, не случилось ничего страшного! – Он развернулся к девушке, застывшей с растопыренными руками и широко раскрытыми глазами. Говорил он достаточно громко, чтобы остальные тоже его слышали. – Скоро прибудет служба безопасности, они отопрут решетки, и мы сможем разойтись по домам.

Он мельком взглянул на растерявшуюся Ольгу. Вряд ли она знает, как разблокировать охранную систему.

– Правда стреляли? Я слышал выстрел, – взволнованно заговорил небритый мужчина.

– Да, это был вандал, вероятно, – торопливо ответил Гуров, желая предупредить панику. – Я видел, как за ним погнался охранник.

– Ужас какой! – прижала ладони к щекам Дементьева. – Он же мог что-нибудь повредить! Мне надо срочно проверить состояние экспонатов.

Но с места не сдвинулась, беспомощно оглядываясь вокруг. Похоже, она не могла сообразить, с чего начать осмотр, или же боялась того, что ее ждет. Наверняка одна из картин изуродована. Огнестрельным оружием вандалы пользуются редко, предпочитая ножи, кирпичи или банки с краской, и тем не менее прецеденты имеются. Достаточно вспомнить, как в 1987 году в Лондонской национальной галерее психически больной человек стрелял в рисунок Леонардо да Винчи, изображавший Деву Марию и святую Анну с младенцами Христом и Иоанном Крестителем. На восстановление полотна, если память Гурову не изменяла, ушло более года.

Выставки постимпрессионистов тоже притягивали разных безумцев и политических активистов. В полотна Ван Гога вроде бы никто не стрелял, но их совсем недавно, в две тысячи двадцать втором и две тысячи двадцать четвертом годах, поливали томатным супом активисты экологической группы «Остановите нефть!». Причем оба раза пострадали картины из легендарного цикла «Подсолнухи». Гуров неважно разбирался в творчестве постимпрессионистов, ему ближе были пейзажи Ивана Шишкина, однако «Подсолнухи» хорошо знал, так как много раз видел репродукции картины. Написанная просто, без ботанических подробностей, зато с обилием согревающей солнечно-желтой краски, ударявшей в глаза. Удивительное зрелище!

«Надо спросить, есть ли на выставке “Подсолнухи”, благо Дементьева никуда не убежала», – подумал Гуров, как вдруг его мысли переключились на цель визита.

Почему нигде не видно Святского? Куда он запропастился? По идее, давно уже должен был выйти в фойе. Убежал с остальными? Тогда бы Гуров, скорее всего, заметил художника. Да и вряд ли подобное возможно. Дементьева, как сотрудник галереи, осталась. Не мог старший эксперт, такой ответственный и серьезный человек, пуститься наутек, бросив работу, важный телефонный разговор и запланированную встречу по поводу нагана.

Наган. Мысль о револьвере пробуждала неприятное предчувствие.

– Ольга, где кабинет Святского? – Гуров не сумел скрыть волнения в голосе.

– У него нет своего кабинета, он работает в общей комнате для кураторов, рядом с офисом директора. Сейчас я вас проведу.

Они вошли в главный зал, откуда свернули в боковой коридор и обогнули дополнительные выставки. Здесь проход раздваивался; первая ветка вела в сторону туалетов и кладовки для уборщиц; вторая тянулась к реставраторской, с которой соседствовали дирекция, бухгалтерия и кабинет кураторов. Все помещения во второй ветке были заперты, кроме кабинета, распахнутого настежь.

– Подождите здесь! – велел Гуров, остановив Ольгу жестом, и подошел к открытой двери, заранее предполагая, что там увидит.

Предчувствие «опера» не обмануло. К сожалению.

Олег Святский лежал на спине, раскинув руки, словно взмахивал дирижерской палочкой. Рубашка в ярко-синюю клетку обильно залита кровью. Пулевое ранение в грудь говорит, что никакого сумасшедшего не было, в музей проник убийца.

Взгляд Гурова заскользил по кураторской. В стене чернеет провал открытого сейфа. Внутри только бумаги; револьвер, о котором рассказывал покойный, пропал. Видимо, именно этим оружием воспользовался стрелявший, после забрав наган с собой.

Гуров осторожно шагнул вперед, наклонился над телом и приложил пальцы к шее. Напрасно надеяться, пульса нет.

– Господи! – ойкнула позади Ольга.

– Не входите! Мы ему уже не поможем. Я вызываю полицию. – Он извлек из кармана удостоверение, которое Дементьева принялась жадно разглядывать, с силой прикусив мизинец.

Гуров еще раз окинул комнату взглядом. Ясно, почему сработала охранная система. Пуля прошла навылет и застряла в щитке системы, прямо в реле, управляющем решетками. Щиток висит на стене рядом с распределительным. Получил объяснение и странный звук, издаваемый решетками. Поврежденное реле недолго сбоило, то запуская механизм, то отключая его. Поэтому решетки не опустились сразу же после выстрела, но лишь через две-три минуты.

Лев Иванович деликатно взял Ольгу за руку и неспешно отвел подальше от кабинета. В коридоре, вдоль стены, кто-то поставил два пуфика, которые вообще-то предназначались для выставочных залов, чтобы любой посетитель мог любоваться картинами сидя. Эти «забытые» пуфики, вероятно, завхоз посчитал лишними или запасными или и впрямь бросил здесь по забывчивости. Гуров подвел Дементьеву к одному из них и жестом предложил присесть. Женщина, такая стройная и легкая, опустилась на сиденье грузно, неуклюже, словно весила полтонны, и тотчас вцепилась в коленки. Стало ясно, что ноги ее не слушаются.

– Мне очень жаль. – Гуров присел рядом на корточки, заглянул ей в лицо. – Хотите воды? Здесь где-то есть успокоительное? Может, в вашем офисе?

Она мотнула головой и благодарно улыбнулась глазами.

– Я в порядке, – наконец произнесла она, – в полном порядке. Просто три года проработали вместе… Забавный такой старикан был… и очень талантливый.

Любопытная характеристика покойнику: «забавный старикан». И неожиданная из уст сорокалетней женщины, вдобавок интеллигентной. Если бы так про него сказала развязная двадцатилетняя девчонка, это прозвучало бы естественно. В состоянии шока Ольга не смогла подобрать красивых, высоких слов, приличествующих случаю, отчего говорила просто и искренне, выдала первое, что пришло в голову. Потому-то ее слова, пожалуй, более ценны для понимания личности жертвы, чем все, что она сообщит о нем впоследствии, когда возьмет себя в руки и приведет мысли в порядок.

– Вы знаете контакты службы безопасности? Требуется вызвать мастеров, чтобы подняли решетки. У посетителей случится истерика, если надолго оставить их рядом с трупом.

Ей не помешает заняться чем-нибудь полезным, чтобы отвлечься и прийти в себя.

– Сейчас же найду, – зачем-то прошептала женщина, – они должны быть у меня в смартфоне. Одну минуточку!

– А еще ключ от кураторской поищите, будьте добры. Ее нельзя оставлять незапертой, чтобы улики не пострадали.

– Конечно. Он здесь. – Менеджер извлекла ключ из кармашка жакета. – Дубликаты у директора и у кураторов.

– Спасибо, – поблагодарил Гуров и запер дверь.

Пока что увиденное говорило о том, что выстрел вряд ли был случайным, произошедшим по неосторожности. Нет, убийство совершено намеренно. Будь оно случайным, револьвер наверняка наскоро обтерли бы и бросили на месте преступления, забирать оружие не понадобилось бы. То есть убийца пришел сюда похитить ценный наган, заведомо зная, что предстоит вступить в борьбу со Святским, и был готов пойти на крайние меры в стремлении заполучить желаемое.

Пока Ольга искала контакты службы безопасности, водя указательным пальцем по вспыхнувшему экрану, Гуров набрал Станислава Крячко, своего доброго друга и коллегу из угрозыска.

– Стас! Слушай внимательно, произошла чрезвычайная ситуация.

Лев Иванович обрисовал случившееся, запросил группу криминалистов и велел срочно разыскать охранника, удумавшего сыграть в героя и пустившегося догонять подозреваемого. Требовалось поторопиться. Человек, совершивший одно убийство, запросто совершит второе, например, легко откроет стрельбу прямо на улице, чтобы ликвидировать бегущего по пятам Степана Васильевича. Нового убийства допустить нельзя ни при каких обстоятельствах. В том числе и потому, что недалекий охранник – единственный, кто хорошо разглядел стрелявшего и сумеет его описать и опознать.

Кстати, хороший вопрос: одно ли убийство на совести похитившего револьвер? Святский сообщил, что наган когда-то использовался для совершения преступления. Отсюда возникают закономерные сомнения в мотивах похитителя. Либо художник прав в своей гипотезе и оружие выкрали, потому что оно стоит бешеных денег. Либо кража совершена в целях скрыть старое убийство, так как револьвер изобличает виновного.

Второе Гурову представлялось более правдоподобным, чем версия с дорогущим револьвером. Чем должен так прославиться наган, чтобы за него пожелали заплатить триста тысяч евро? Из этого ствола стреляли в президента какой-нибудь страны? Нет, Святский заблуждался, придавал излишнюю важность своей находке, что порой случается с исследователями, склонными переоценивать свои открытия.

Лев Иванович не спешил строить гипотезы, дальнейшее расследование расставит части головоломки по полочкам и лавочкам. Пока же Гурова в большей степени волновал предстоящий разговор с посетителями. Они пережили жутчайший стресс: слышали выстрел, не успели выбежать из галереи, попали в ловушку, которая неизвестно когда откроется. А теперь еще к бедолагам явится строгий дядечка с удостоверением и известит, что в соседней комнате лежит бездыханное тело.

Дементьева, глубоко вздохнув, поднялась с пуфика, поправила штанины брюк.

– Я дозвонилась, бригада скоро будет, где-то через четверть часа максимум, но ремонтные работы затянутся надолго. Мы здесь примерно на полтора часа, плюс-минус.

– Мне предстоит объявить о смерти Олега Тимофеевича.

– Да, понимаю. Это непросто. Я пойду с вами.

– Хорошо. Сейчас никому не стоит оставаться одному, такое потрясение лучше переживать сообща.

Гуров шел первым, Ольга держалась позади с опущенной головой. Они миновали коридор и задержались у входа в главный зал. Оттуда не доносилось ни звука, кроме редких шагов – кто-то переминался с ноги на ногу. Трудный момент. Полковник ощутил непривычное напряжение внутри. Он покосился на свою спутницу, распрямил плечи и решительно шагнул вперед.

* * *

Стоял и переминался с ноги на ногу тот спортивный, атлетически сложенный красавчик с щетиной на подбородке. Остальные сидели. Женщина в синем подвинула пуфик к окну и с отсутствующим видом выглядывала на улицу, явно не пытаясь там рассмотреть что-либо определенное. Тучная дама, похожая на учительницу, восседала напротив картины с двумя обнаженными таитянками, но смотрела не на них, а на свои руки, нервно теребившие носовой платочек. Девица с фиолетовыми прядями, закрыв глаза, лежала на мягкой скамье, обтянутой тем же материалом, что и пуфики. Длины скамьи хватало, чтобы девушка помещалась там целиком, кроме ног, которые она вытянула, упираясь каблучками в пол. Кудрявый паренек в худи сидел на полу, обхватив колени и спрятав лицо. Людей разделяло значительное пространство, каждый искал уединения, но боялся покинуть главный зал. Они, точно молекулы газа в броуновском движении, разбежались по разным углам помещения и так окаменели.

– Прошу вашего внимания! – объявил Гуров, заходя в главный зал и поднимая удостоверение над головой. – Разрешите представиться. Старший оперуполномоченный уголовного розыска, полковник Гуров Лев Иванович. У меня для вас важное сообщение.

Никто не смотрел на него. Пять пар глаз метались по помещению, посетители настороженно заглядывали в лица друг другу, словно ждали объяснений не от оперативника, а от соседа.

– Выстрелом, который вы слышали, был смертельно ранен куратор галереи Святский Олег Тимофеевич. Мои соболезнования тем, кто его знал.

Над казенным языком смеются, бюрократизмы вызывают раздражение. Но до чего они выручают в подобных ситуациях! «Убили вашего Святского» – так, что ли, сказать перепуганным людям, подняв новую волну паники, которая неизвестно чем закончится? Словесный уродец «смертельно ранен» звучит обтекаемо и потому менее жестоко, не бьет по нервам. Человеку необходимо какое-то время, чтобы сообразить, что рядом у кого-то отняли жизнь.

– Олег Тимофеевич… – нарушил тишину «атлет» с щетиной. Известие его не шокировало, но, судя по голосу, сильно расстроило. – Горе-то какое… Оля, мне так жаль.

Он подошел к менеджеру, стоявшей позади Гурова и державшей руки скрещенными на груди, и легонько прикоснулся своей широченной ладонью к острому женскому локтю в знак поддержки.

– Спасибо, Алекс, спасибо, – опять прошептала Дементьева.

Двое из присутствующих знакомы, это немного упрощает задачу держать ситуацию под контролем и не допустить массовой истерии.

– Хорошая новость в том, что охранник галереи видел стрелявшего и в настоящий момент преследует его, – продолжал полковник официальным тоном. – Преступник обязательно будет задержан. Вторая хорошая новость – ремонтная бригада уже в пути. Где-то часа через полтора максимум запирающий механизм будет разблокирован. Конечно, если кому-то нехорошо и срочно требуется скорая, мы вызовем сварщика, чтобы разрезать решетки на входе. Это займет полчаса. Что скажете? Согласны подождать?

– Какого черта! Срезать их! – закричал кудрявый, поднявшись с пола.

– Вам плохо? – поспешил спросить Гуров. – Нужен врач?

– Нет, но… – стушевался парень, застеснявшись своей вспышки.

На помощь подоспела обладательница фиолетовых прядей, на тот момент поднявшаяся с импровизированной лежанки. Девушка внезапно позеленела и с силой прижала ладонь ко рту.

– Ща блевану, – еле-еле пробубнила она.

– Ольга! – позвал Гуров менеджера.

Дементьева моментально сообразила, что от нее требуется, подскочила к девушке, обняла ее одной рукой и повела из главного зала в уборную.

Внимание всех переключилось, новых требований срезать решетку не последовало. Тучная дама опустила глаза и тихонько причитала. Женщина в синем вновь уставилась в окно, будто ничего не слышала. Кудрявый нервно осмотрелся и опять занял облюбованное место на полу. Алекс продолжил топтаться как неприкаянный.

Гуров не знал, хорошо это или плохо – удерживать шестерых взволнованных людей под замком. Быть может, имеет смысл разрезать решетки и поскорее выпустить нечаянных пленников? Или не выпускать их, рискуя тем, что обстановка в любой момент накалится? Дементьева, представляющая интересы галереи, станет возражать, разумеется. Возможно, Алекс ее поддержит из солидарности. Кудрявый, напротив, однозначно примется настаивать на вызове сварщика. И есть три женщины, поведение которых в настоящий момент не предсказать.

Лично для Гурова вызов сварщика представлялся оптимальным вариантом. На разрезание решеток уйдет полчаса. За это время сюда успеет подтянуться полиция, криминалисты, у присутствующих снимут свидетельские показания. Но инстинкт убеждал хитрого «опера» не торопиться и понаблюдать за этой группой. В мозгу полковника зрела гипотеза, которая нуждалась в проверке, поскольку могла пролить свет на убийство художника.

– Кому-то нужна вода или успокоительное? – громко спросил Лев Иванович.

– Если что, у меня есть таблетки с валерианой и пустырником, – оживилась «училка» и похлопала по небольшой дамской сумочке, приютившейся рядом с ее пуфиком. – Могу поделиться.

– А воду найдете в кулере в фойе, – добавил Гуров.

Ни вода, ни таблетки никому не понадобились, кроме вернувшейся из туалета девушки, которая внезапно захотела пить. Ольга вызвалась проводить ее до кулера, и девушка почему-то согласилась, видимо, все еще нуждалась в поддержке после приступа тошноты.

Когда обе вернулись, полковник сделал новое объявление.

– Мне не хочется, чтобы полиция задерживала вас с пустыми расспросами после того, как поднимут решетки. Вы тогда просидите в галерее еще час с лишком. Поэтому, поскольку я уже здесь, предлагаю снять свидетельские показания прямо сейчас. Я опрошу вас по очереди, вы подробно расскажете мне, что видели и слышали. К тому моменту, как галерею откроют, вы все будете свободны.

– Какие еще показания? Что за дела? – Кучерявый опять полез на рожон. – Я на это не подписывался. Я ничего не видел, отвалите от меня все!

– Вот отстой! – простонала девушка. – А давайте без всей этой фигни, ага?

– Это и правда так необходимо? – встрял Алекс.

Здоровый, а бестолковый. Ладно бы начала возмущаться непослушная детвора, не научившаяся пока делить пространство внутри социума. Возраст призывает их к анархии и неповиновению взрослым, в первую очередь к представителям власти, а старший оперуполномоченный в глазах молодежи прямо-таки олицетворял «тоталитарный режим» с колючей проволокой, «вертухаями», свирепыми псами и прочей лагерной атрибутикой. Но от тридцатилетнего мужика, который явно занимается спортом, а значит, приучен к самодисциплине и регулярной порции нагоняя от строгого тренера, никак не ждешь подросткового бунта.

– Алекс, иногда ты меня разочаровываешь, ей-богу! – высокомерно и с укоризной произнесла Ольга. – Нам всем сейчас нужно себя занять. Неужели просто будем сидеть и думать о плохом? У нас же нервы не выдержат. Показания? Отлично! Хоть какое-то полезное дело! – И она нетерпеливо обратилась к Гурову: – Давайте побыстрее начнем, а то я скоро ногти до локтей сгрызу. Так и быть, я первая. Где проведем допрос? Ведите меня!

Нет, ногти она не грызла и вообще прекрасно нашла бы, чем себя занять хоть на полтора часа, хоть на два. Гуров питал уверенность, что хваткий менеджер уже планирует ряд важных звонков. Одни разговоры с директором, меценатами, а также донаторами из Эрмитажа и Пушкинского займут вечность. Но Дементьева предпочла подыграть полковнику, потому что, как и он, осознавала: допрос свидетелей – хороший способ отвлечь людей на целый час, чтобы они не предавались тревожным или глупым мыслям. Истерика в галерее пугала Ольгу больше, чем труп в соседней комнате, ведь охваченные паникой люди могли попортить ценные экспонаты.

Но у Гурова имелся и другой мотив, о котором, как он надеялся, эта умная женщина не подозревает. Изучить посетителей «Пост-Москвы», понять их психологию, выяснить причины визита в галерею, установить, знаком ли кто-то из них с покойным Святским, – такие цели ставил перед собой полковник уголовного розыска.

Потому что, возвращаясь из кураторской в главный зал, Гуров сделал тревожное открытие. Преступник не успел бы добежать до фойе с того места, где лежит труп Святского. За кем же погнался лысый охранник? Да кто ж его знает! Мимо него ошалело неслись к выходу человек восемь-десять, среди них наверняка затесался кто-то подозрительный. Не исключено, что странный тип в толчее попытался что-нибудь стибрить, и Степан Васильевич это заметил. Как бы там ни было, этот беглец не ходил к офисам и ни в кого не стрелял, иначе сейчас оказался бы взаперти.

То есть убийца остался в галерее, он – один из шестерых.

Глава 2

Огласить во всеуслышание, что в галерее заперт убийца, означало вынести смертный приговор всем присутствующим. Преступник забеспокоится, выхватит оружие и откроет огонь. Револьвер легко поместится под жакет менеджера, в сумочке «училки», под худи парня. Либо убийца – человек иного склада, не головорез и поэтому, опасаясь возможного обыска, спрятал наган в одном из залов, чтобы забрать позже. Но и в этом случае говорить правду нельзя ни в коем случае, ведь все равно поднимется паника: и убийца и остальные могут наделать глупостей, кто-то пострадает. Скажем, толпа захочет схватить преступника и, несомненно, заподозрит невиновного. Толпа всегда ведет себя только так и никак иначе – в ужасе набрасывается на всех подряд во имя того, что считает правосудием.

Вот почему нужно молчать. Пусть пленники считают, что убийца сбежал. Полковник мысленно поблагодарил оставившего пост Степана Васильевича, хоть лысый охранник и поступил опрометчиво.

Прежде чем покинуть главный зал и приступить к допросу, Гуров спросил имена присутствующих и занес информацию в блокнотик, предусмотрительно взятый для беседы со Святским. Выяснилось, что спортивного бородача зовут Александр Аркадьевич Новиков, кудрявого паренька – Павел Иванович Гордеев, женщину в синем платье – Елена Владимировна Рябова, девушку с разноцветной прической – Полина Дмитриевна Аверина, тучную даму – Ирина Васильевна Павловская.

Завершив «инвентаризацию» невольных пленников галереи, Гуров пригласил Дементьеву в тот зал, где они познакомились. К женщине вернулась былая уверенность. Ольга прошествовала по галерее с гордо поднятой головой и надменной усмешкой на губах, остановилась у пуфика под «Красными виноградниками» и резко приземлилась на него, закинув ногу на ногу. Спина прямая, во взгляде полно решимости.

– Дементьева Ольга Борисовна, тысяча девятьсот восемьдесят пятого года рождения, – торжественно отчеканила менеджер, не дожидаясь вопросов Гурова, и вместо паспорта протянула смартфон с открытым профилем на «Госуслугах», а после продолжила вещать: – По образованию искусствовед. Сотрудница галереи с две тысячи двадцать первого года. Мои обязанности включают организацию мероприятий, переговоры с экспонентами, коллекционерами и аукционными домами… Словом, я делаю выставки. Благодаря мне это помещение не превратилось в банальную бетонную коробку.

Полковник тщательно записал услышанное, сверяясь с данными из профиля.

– Как мне к вам обращаться? – полюбопытствовала Ольга, пока Гуров покрывал листочки мелким бисером букв. – Вряд ли теперь мне стоит называть вас по имени, просто Лев. Товарищ полковник или товарищ Гуров? Право же, мне не к лицу говорить «гражданин начальник», ведь у меня нет судимостей.

Она заулыбалась, довольная своим остроумием.

– Можно Гуровым, меня многие так зовут, – ответил Лев Иванович и продолжил допрос: – Итак, Ольга Борисовна, где вы находились в момент выстрела?

Она втянула голову в плечи и потупила взгляд, то ли от стыда, то ли не находила подходящих слов. Наконец, облизнув губы, произнесла:

– Я покинула бухгалтерию и пошла поговорить с Алексом, передать ему кое-какие бумаги. Как раз зашла в зал современных московских постимпрессионистов, и тут бабах! И я… В общем, когда раздался выстрел, я упала в обморок.

Она опять облизнулась и поджала губы, выжидающе уставившись на Гурова. Женщину интересовала реакция оперативника. Видимо, она опасалась, что он посмеется над кисейной барышней. Глаза заблестели еще ярче, их хозяйка готовилась к контратаке, но зря, Лев Иванович не смеялся, его это известие потрясло.

– Вы сильно ушиблись? Не пострадали? – обеспокоился он.

Она энергично замотала головой, сопровождая это движение взмахом ладоней, и расплылась в улыбке. Собеседник оказался джентльменом.

– Когда вы очнулись, что происходило вокруг?

– Алекс тряс меня, помог подняться, усадил на стульчик и осмотрел мне затылок. Как выяснилось, черепушка у меня из титанового сплава. – Дементьева хихикнула.

– Алекс Новиков, который сейчас в главном зале?

– Он самый. Очень известный блогер, кстати. Пишет о событиях в мире искусства, о выставках, о музейной работе. Мы с ним частенько общаемся, когда возникает необходимость в проведении пиар-кампании.

– Вы друзья?

– Нет, не друзья, просто знакомые, – поджала губы Ольга, пытаясь найти подходящее определение. – Нас даже коллегами не назовешь. Нам случается вместе работать периодически, над отдельными проектами. По-хорошему, нам следовало бы обращаться друг к другу по имени-отчеству, но Алекс предпочитает неформальный стиль общения, а я как-то не против.

– Как я понял, с Олегом Тимофеевичем вы знакомы с первого года работы здесь? – вернулся к главной линии допроса Лев Иванович.

– Так и есть.

– До того как устроиться в «Пост-Москву», вы знали Святского? Быть может, пересекались или слыхали о нем?

– Читала о нем, разумеется. Есть одна его книжка в моей домашней библиотеке. Он же знаменитый портретист и крупный ученый… в своей области. Так что заочно его все искусствоведы страны знают, включая меня. Но до две тысячи двадцать первого года мы не пересекались и не контактировали.

– А могли бы вы назвать врагов Святского? Кто-то желал ему зла?

– Считаете, убийство было преднамеренным? – ахнула Ольга. – Это не вандал и не грабитель?

– На начальном этапе расследования необходимо рассмотреть все версии, – ответил полковник, скрывая подлинные намерения за шаблонной формулировкой.

– Ах, ну да, конечно, – понимающим тоном протянула Дементьева и сморщилась в задумчивости. – Нет, таких врагов не было. Противники Святского норовили уколоть его остро заточенным карандашиком, и только. Бесконечно спорили по теории искусства.

– Вы тесно общались с покойным? Были в курсе его исследований?

– Нет. Мы общались исключительно по организационным вопросам. Изредка говорили о художниках и картинах. – Она втянула щеки и сделала секундную паузу. – Мы… мы слишком разные, чтобы общение доставляло нам удовольствие. Да, он, конечно, умен и талантлив, громкое имя и все такое. При деньгах. Не скажу, что богат. К богатству Олег никогда не стремился. Знаете, бессребреник. Но картины принесли ему неплохой доход тем не менее. Словом, кому-то с ним было бы интересно. Но не мне.

– Что так?

Она закатила глаза под лоб и склонила голову набок. Мимика Ольги ни на секунду не оставалась в покое. До чего живое лицо!

– Простите, если задаю чересчур личный вопрос, но мне хочется понять покойного, – пояснил Гуров. – Хочется узнать, каким человеком он был.

– Как художник не восхищал. Как человек был глубоко безразличен. Постный, скучный, безынициативный, примитивный. Здесь, в «Пост-Москве», его ценили, считали первоклассным экспертом, но… В нем не было честолюбия и амбиций. Человек, особенно мужчина, должен к чему-то стремиться, знаете. К чему-то большему, чем найти новый, двухтысячный способ передать на холсте чью-то физиономию. Все достижения Олега лежали в сфере искусства, социум его не трогал. А ведь Олег имел возможность подняться, занять видное место в Союзе художников. Мог возглавить эту галерею на худой конец. И конечно, почему бы не построить состояние, если деньги сами плывут в руки. Честные, заслуженные деньги. Этот человек презирал возможности, которые перед ним открывались и о которых другие люди, ничуть не менее трудолюбивые и способные, и мечтать не смеют. Нельзя отворачиваться от фортуны, я считаю.

– Особенно мужчинам? – переспросил Гуров.

– В первую очередь мужчинам! – Ольга подалась вперед всем телом, и ее лицо оживилось еще больше, а глаза превратились в ослепительные фары. – В мужчине должны быть агрессия, напористость, потребность в статусе, в положении. Понимаете? О да, вы понимаете! Вы так молоды, еще далеко до пятидесяти, а уже в звании полковника. Это хорошо и правильно, одобряю.

Несколько неожиданно услышать подобное от кого-то связанного с искусством, но она, очевидно, равнодушна к таланту и невысоко ставит экспертность, у Ольги другие критерии профессионализма. В целом эта женщина нуждается в зримых и желательно материальных доказательствах того, что человек обладает умом и дарованиями: деньги, высокая должность и громкая слава – святая троица, на которую молится Дементьева.

Гурову не хотелось, чтобы его считали карьеристом, как раз напротив, он недолюбливал людей, которые приходят в органы за звездочками. По службе он видел разных коллег, и карьеристы всегда скатывались по наклонной. «Плох солдат, который не хочет стать генералом», – шутка, не отвечающая действительности.

Если какой-то сержантик ставит перед собой единственную цель – во что бы то ни стало подняться до генерала (и желательно поскорее), то превращается в монстра, деградирует и как специалист и как личность. Настоящий мужчина растет и уверенно набирает силы, опыт, знания, двигаясь к одной цели: отвечать высочайшим стандартам профессионализма для своего уровня. Затем жизнь сама поднимает перед таким планку. И в какой-то момент мужчина понимает, что генеральский мундир ему придется впору, потому надевает его охотно, принимает звание как должное, потому что по достижении пределов мастерства на прежнем уровне ему открываются новые горизонты и новые цели. Генеральские цели.

Так и Гуров стал полковником не потому, что жаждал этого звания, а потому, что пришло время это звание принять: он настолько вырос и окреп в своем ремесле, что захотел другого масштаба, почувствовал себя готовым к более серьезной и трудной работе. Карьерист же не становится профессионалом, он хитрит, плутует, топит людей, губит чужие судьбы, окружает себя лизоблюдами и продажными шкурами, сам подхалимничает, продает и предает. Вдобавок карьерист не изучает своей профессии, остается неграмотным в элементарных вопросах, ибо посвящает себя целиком интригам и подковерной возне. Да, он может по костям влезть в генеральское кресло, но командовать как настоящий генерал такой прохвост не сумеет никогда.

Впрочем, не время и не место объяснять свою позицию Дементьевой, да и вряд ли Ольга его поймет.

– Очевидно, что сами вы амбициозны?

– Да, и не стыжусь этого. – Она опять выпрямилась на пуфике. – Могу поделиться с вами планами. Я поставила перед собой цель дорасти до замдиректора «Пост-Москвы».

– Прекрасная цель. Что-то мне подсказывает, что вы сумеете позаботиться об этом месте.

– Мой девиз «carpe diem!» – горделиво изрекла она.

– «Карпэ диэм»? – не понял Гуров. Он не сразу вспомнил, что означает это крылатое выражение, хотя определенно слышал его или где-то читал. – Простите, подзабыл латынь.

– В дословном переводе «лови день!», – разъяснила Ольга. – Соответствует по смыслу русской фразе «лови момент!» Слепого везения нет, вера в шанс пуста. Везет тому, кто успевает ухватить свое – то, что причитается. Само слово «успех» происходит от глагола «успеть». Успешность приходит к тем, кто успевает. Кто не успел, тот опоздал. – Тут она самоуверенно улыбнулась, убежденная в том, что везде и всегда успеет с ее деловой хваткой.

* * *

– Вам нравится эта картина? – неожиданно спросил Гуров, посмотрев на «Красные виноградники в Арле».

– Не особо, – честно сказала Дементьева. – Впечатляющая сочность красок, признаю, но в остальном… Я сейчас вас шокирую, но я вообще не люблю Ван Гога. Посмотрите на соседнее полотно. Оно называется «Человеческие горести», вот оно-то мне как раз ближе, хотя обе эти картины – «близнецы», если угодно. Вы помните, что я рассказывала вам про арльский период?

– Апогей в творчестве Ван Гога, – подтвердил Лев Иванович, немало заинтригованный этой исповедью.

– Апогей, да. Но только по той причине, что художник тогда творил очень много, с упоением, самозабвением даже, я бы сказала. Однако в том, что касается тематики и стиля, на мой взгляд, это худший этап в биографии Ван Гога, – парировала Ольга с прежней категоричностью. – Мастер превратился в несмышленого ребенка и пустился писать всевозможные благоглупости, наивно умиляться цветочкам и солнышку, идеализировать окружающих, изображать их такими, какими они на деле не являлись.

«Интересно, как так получилось, что допрос обернулся лекцией по живописи?» – задался вопросом Лев Иванович, хотя не собирался прерывать собеседницу, так как чувствовал, что в разговоре о мастерах и картинах эта женщина, разгорячившись, выложит о себе много больше.

Слушая критику Ольги, Гуров прочел на дисплее подпись к соседней картине, на которую обратила его внимание Дементьева. «Человеческие горести» созданы в том же 1888 году, но уже другим мастером – Гогеном. К чему такое странное соседство?

Ольга проследила за взглядом Гурова.

– Я настояла, чтобы оба полотна разместили рядом. Оригинал Ван Гога и вот эту копию Гогена. Поль Гоген остановился в городке Арль в то же время, когда там трудился Ван Гог. Оба они писали одни и те же пейзажи, одни и те же характеры. Но каждый смотрел на мир по-своему. Пока Винсент благодушествовал и вырисовывал наивные сказочки, в которых только розовых единорогов не хватало, Поль показывал людей и жизнь без прикрас. Картина «Человеческие горести» изображает все те же виноградники в долине Кро.

Ничего подобного Гуров никогда бы не подумал, совершенно другая работа. Хотя теперь, когда его ткнули носом, понял, что цветовая гамма обоих полотен местами почти идентична. Гоген действительно написал те же виноградники, которые восхитили Ван Гога, вот только отнюдь не любовался дивным пейзажем под желтым солнцем. Холст занимают фигуры бретонских крестьянок, лишенные женственности и грации под влиянием многолетнего тяжелого труда. Центр композиции захватила молодая еще, но уже непривлекательная, огрубевшая женщина с отсутствующим видом. Ее лицо немного пустое, немного диковатое, взгляд отрешенно вперился в никуда.

– Глядит прямо перед собой и ничего не видит, одинокая «Брошенная нищенка», как ее назвали, – комментировала Ольга. – Она отдалилась от остальных, погружена в свои горести. Вокруг нее нет прелестного ландшафта, есть страдания, отпечатавшиеся на ее лице. Гоген увидел тоску этой несчастной, а Ван Гог… он разглядел лишь милую игру света и цвета. Вот вам и арльский период… – Дементьева перевела дыхание, поправила волосы и деловито добавила: – Искусствоведы бы меня сейчас порвали на мелкие кусочки за такую интерпретацию «великих».

– Зато я вам признателен, – с твердой искренностью произнес Гуров и посмотрел Ольге в глаза, где затухал прежний пожар. Женщина выговорилась, пламя внутри нее угасало, строгий внутренний менеджер брал контроль над пылкой натурой. Лев Иванович не понимал, как относиться к ней. Дементьева говорила подчас неприятные и неумные вещи, возможно, ради позерства, но сейчас была столь откровенна, что заслуживала благодарности. – Меня поразила ваша честность. А кроме того, я не люблю, когда заставляют рукоплескать «великим». У Святского свои вкусы, у вас свои.

– О, скажу я вам, он сходил с ума от сумасшедшего, – усмехнулась она, затем сжала ротик в узенький кружочек и принялась вращать глазами, изобразив безумие. Под сумасшедшим понимался Ван Гог, конец жизни которого, насколько было известно Гурову, омрачило психическое расстройство.

– И вы правильно придумали повесить обе картины рядышком, чтобы посетитель смог сравнить, – похвалил Лев Иванович. – Смелая новация.

– Ох, надо же! Спасибо! – Она зарделась и опустила ресницы. – Знаете, я бы всю выставку спланировала таким образом, чтобы их парные работы, то есть картины Ван Гога и антикартины Гогена, и здесь, в пространстве галереи, тоже размещались симметрично. Дело в том, что таких пар несколько, и зритель должен их видеть именно как пары. Ван Гог писал наивный лубок, Гоген отвечал суровой фотографией. Однако не вышло, дизайнер экспозиции меня не понял. Сказал, что вещество и антивещество вместе аннигилируют.

– Обидно, когда физики вмешиваются в работу лириков, – поддакнул Гуров и полюбопытствовал: – Надо полагать, «Человеческие горести» – ваша любимая из всех картин в галерее?

– Отнюдь, – возразила Ольга. – Я лишь сказала, что она мне нравится больше «Красных виноградников». На самом же деле я обожаю совсем другое полотно. «Жену короля», автор Поль Гоген. Вы ее увидите здесь, в главном зале. Временно передана нам из Пушкинского музея.

«Непременно надо будет посмотреть», – решил для себя Лев Иванович. Дементьева словно прочитала его мысли.

– Если допрос закончен, я вас провожу и покажу эту работу, – предложила она и поднялась с пуфика.

Гуров остался недоволен результатами, на допросе он услышал слишком мало от женщины, которая могла бы сообщить о своем коллеге больше, чем любой другой из запертых в этом здании.

– У меня еще вопрос. Последний, – сказал Лев Иванович. – Как мне найти рабочие записи и дневники Олега Тимофеевича?

– В рабочем столе. Ящики запираются, но ключ вы найдете…

Она провела тонкими пальцами по левой стороне жакета. Судя по всему, покойный держал ключ от ящиков стола в левом внутреннем кармане пиджака, но Дементьевой не хватило духу сказать: «Ключ вы найдете на теле». Что ж, закономерная реакция.

Гуров понимающе кивнул и указал жестом на выход. Ольга в задумчивости сделала шажок, затем круто развернулась.

– Я тут подумала и должна сказать кое-что. Боюсь, записи в столе не дадут вам много ценной информации. Там повседневная рутина, которой заняты все кураторы, ничего примечательного. Вместо этого советую заглянуть в ноутбук Святского. – Глаза женщины забегали, она облизала губы и, вскинув брови как можно выше, проговорила: – У Олега имелись видеодневники.

Со слов Ольги, Святский завел привычку по завершении рабочего дня задерживаться в кабинете и записывать на камеру идеи, планы, мысли, реакцию на разные события и все такое. Дементьева полагала, что из этих записей получится узнать немало подробностей о его исследованиях, интересовавших Гурова. Впрочем, сама Ольга в те дневники не заглядывала, поэтому не представляла, насколько они информативны. Лишь случайно как-то раз она поздно вернулась в галерею за одним документом и услышала, как Олег с кем-то говорит о предстоящем сотрудничестве с Ираклием Чанишвили, большим московским художником, стремительно набирающим популярность. Сначала Дементьева посчитала, что Олега задержал в офисе поздний телефонный звонок, но потом, проходя мимо, увидела экран компьютера. Вовсю шла запись видео.

Очень полезный совет, Гуров полностью согласился с менеджером в том, что дневники принесут больше пользы, чем обычные офисные бумажки, хотя в интересах следствия нельзя игнорировать ни один листочек. Лев Иванович поблагодарил Ольгу, и они вошли в главный зал. Алекс неторопливо направился им навстречу, но Дементьева едва заметным жестом остановила приятеля, и бородач уселся на первый попавшийся пуфик.

Пленники «Пост-Москвы» больше не жались по разным углам. Фаза разобщенности и «атомизации» истекла, теперь отходящие от потрясения люди искали общения. Павел и Полина, кудрявый и девушка с фиолетовыми прядями, стояли близко друг к другу, о чем-то говорили; он повернулся к ней всем корпусом, тогда как она стояла боком к нему, обратив лицо к картинам. Елена, женщина в синем, подсела к Ирине Васильевне, которая рылась в сумочке; в руках «училки» был виден блистер с таблетками, похоже, она предложила их своей собеседнице.

– Сашенька! – тихо обратилась к бородачу тучная дама. – Будьте добры, принесите воды из кулера, Леночке что-то нехорошо.

– Обычный стресс, – прошептала Рябова. – Трясет всю.

– А я вам говорю, прилягте! – строго велела ей Павловская. – Видели, как лежала Поля? Умничка-девочка. И вы так могли бы.

Елена упрямо замотала головой. Алекс вернулся с водой, женщина взяла стаканчик дрожащими руками и быстро осушила, хоть и пила мелкими глоточками.

Ольга, гордо цокая на весь зал, повела Гурова к картине на таитянскую тематику. Лев Иванович знал о Поле Гогене, что этот живописец, человек непоседливый, вечно испытывал тягу к странствиям. Жизнь во Франции ему претила, он возненавидел местных художников, рассорился даже с Ван Гогом, с которым поначалу недурно поладил за время пребывания в Арле. Что произошло между двумя столпами постимпрессионизма, нам никогда не узнать; поговаривают, их бурная ссора закончилась тем, что Ван Гог угрожал приятелю бритвой, а позже, оставшись вечером дома один, доведенный до неистовства, отрезал себе этой бритвой мочку уха. Нервный срыв привел к тому, что Ван Гога упрятали в психлечебницу, после которой он недолго прожил, покончив с собой пулей в грудь.

«Я бы тоже распсиховался, если бы за мной по пятам ходил патологический пессимист, который на каждую мою светлую картину писал мрачную антикартину», – подумалось Гурову.

Дату суицида полковник в силу профессиональной привычки запомнил – 1890 год. Засело в памяти и то, что Гоген после случившегося не смог оставаться в стране, видимо, винил себя в смерти приятеля, отчего в марте следующего года отплыл в Полинезию. «Побег на Таити», о котором без умолку судачила парижская богема, стал для художника следующей и последней ступенькой на лестнице творческих достижений. На райском острове, чтобы эмоционально ярче и полнее отразить быт таитян, Гоген изобрел тот «первобытный стиль», в котором созданы его самые знаменитые работы.

* * *

«Первобытному стилю» дизайнер галереи целиком посвятил главный зал; полотна Гогена – оригиналы и копии – заполняли стены, чередуясь с фотографиями и картами, рассказывающими о Таити 1890-х годов. Прозрачные стенды посреди зала, разграничивавшие пространство экспозиции, несли в себе раскрытые книги, письма, этнографические артефакты и другие дополнительные материалы, полнее раскрывавшие таитянскую тематику и биографию художника.

Ольга подошла вплотную к большому полотну, не обладавшему такой цветовой экспрессией, как прочие, зато занимавшему максимально выгодное положение и, несомненно, являвшемуся ведущим экспонатом. Вот она, «Жена короля», год написания 1896-й. Обнаженная таитянка полулежа отдыхает на темно-зеленой траве с красным веером в руках, похожим на декоративные японские. Вокруг рассыпаны спелые манго. На заднем плане собирает плоды другая девушка и бегает здоровенный черный пес.

– Она мне поразительно что-то напоминает, – задумчиво произнес Гуров, – только там лежала девушка с белой кожей.

– Разумеется, напоминает, – убежденно произнесла Ольга и нажала пальцем на иконку предпросмотра на сенсорном дисплее, после чего бот-экскурсовод развернул на весь экран две репродукции с похожими изображениями восхитительных обнаженных девушек.

Композиционно обе репродукции имели много общего с картиной Гогена, за тем исключением, что красавицы не являлись таитянками. Подписи гласили, что ранняя из работ, датированная 1538-м, – «Венера Урбинская» кисти Тициана, поздняя, написанная в 1863-м, – «Олимпия» Эдуарда Мане.

– Подумайте только, между ними разница в три столетия, но у обоих шедевров общий посыл и единство композиции, – продолжала Дементьева, вытянув губы, словно пробуя холст на вкус. Ее мимика заиграла как никогда активно. – Девушка лежит, взирая на зрителя в вызывающей наготе. Бросается в глаза доминирование во взгляде и в позе. Рядом непременная служанка, она подчеркивает власть своей госпожи. Тициан пытался переосмыслить «Спящую Венеру» своего учителя Джорджоне, но если тот изобразил целомудренную богиню, то Тициан показал куртизанку, которая не спит, а смотрит с холста, причем смотрит призывно, с заигрыванием. Куртизанка Мане смотрит с прохладным равнодушием.

– То есть Гоген перенял эстафету? – догадался Лев Иванович. – И та девушка в роще, собирающая манго, – служанка, как на полотнах Тициана и Мане?

– Именно, перенял и многое повторил, например, поместил на задний план служанку, вы верно подметили, – подтвердила Ольга, звучно причмокнув. – Но выбрал не куртизанку, а супругу вождя, хотя это не факт. – И она, несколько раз подряд приподняв и опустив брови, многозначительно приложила палец к губам с намеком на некий секрет.

– В смысле?

– Красный японский веер в руке дамы может символизировать принадлежность к семье вождя, но может и служить аллегорией соблазна. Потому-то некоторые осторожные искусствоведы не спешат «выдавать замуж» эту леди и называют картину нейтрально: «Женщина с плодами манго» или «Женщина под манговым деревом».

– Стало быть, три картины объединяет мотив доминирования нагой дамы-искусительницы, – пришел к выводу Гуров.

Ольга не откликнулась, она пожирала работу Гогена взглядом. Женщина, стремящаяся к положению в обществе и грезящая карьерным ростом, бесхитростно избрала любимой картиной «Жену короля».

Гуров извинился и отошел, достав телефон. Требовалось повторно связаться со Станиславом Крячко, чтобы переслать информацию о пленниках «Пост-Москвы» – имена и украдкой сделанные фотографии, – а также дать указания айтишникам касательно ноутбука жертвы, наверняка запароленного. Лев Иванович направился к выходу из главного зала, чтобы вновь посетить место преступления и включить лэптоп Святского. Заодно нужно отыскать ключ от рабочего стола и изъять смартфон покойного. После этого можно со спокойной душой вернуться к допросу свидетелей. Уходя, полковник пробежал глазами по их лицам.

Ирина Васильевна утешала Елену, женщину в синем платье, обняв ее за плечи; та беззвучно плакала, мелко вздрагивая и глотая подступающий к горлу комок. Алекс подошел к Ольге, вросшей в пол рядом с полотном Гогена, и принялся что-то бубнить ей на ухо. Менеджер покосилась на Новикова, подняла бровь, однако позы не поменяла. Молодежь негромко, но оживленно что-то обсуждала; до Гурова доносились обрывки разговора.

– Прям твоя картина? Тут? – поражалась девушка.

– Прикинь, да? Вывесят в понедельник, то есть завтра, – соловьем заливался Павел, хвастаясь своим успехом. – Но не в этом зале, а в «московском», то есть там, где работы московских постимпрессионистов.

«Малый, оказывается, художник. Ну-ну», – отметил про себя Гуров.

– Не, ну ты красава, конечно, зачетный! – выдала оценку Полина. – Фотка есть? Ну-ка, покажь! Хочу узнать твою картину, когда второй раз сюда приду.

Счастливый парень достал смартфон и нашел на нем фотографию своей работы.

– Могу вживую показать, – с намеком предложил Павел, рассчитывавший покорить обладательницу фиолетовых прядей талантом, если таковой вообще имелся. – Заглянешь ко мне в мастерскую, ага?

– Тормозни, патлатый! – отшила девушка, во все глаза рассматривая снимок на экране. Она не производила впечатления натуры, влюбленной в искусство, скорее завсегдатай бутиков, чем музеев. Откуда же такой интерес к живописи?

Лев Иванович не стал слушать продолжение разговора, содержание которого и без того предсказать было несложно. Начинающий художник, окрыленный вниманием девушки, покажет ей все свои картины и, возможно, организует импровизированную экскурсию по галерее в надежде договориться о свидании. Получится у него или нет – время покажет. Шансы реальны, если у Полины нет бойфренда. И вовсе не потому, что Аверину восхитят внешние данные или таланты Гордеева, а главным образом потому, что в стрессовой ситуации мужчина и женщина, попав в зависимость от общения друг с другом, быстрее сближаются.

И вот вновь кабинет кураторов. Гуров аккуратно проверил карманы пиджака на трупе. Ольга не подвела, ключ оказался в точности там, где она сказала. Во втором, правом, внутреннем, кармане лежал мобильник. Его айтишникам тоже предстоит взломать.

Лев Иванович задумался. Дементьева в шутку обронила, что Святский «сходил с ума от сумасшедшего». Это может быть полезной подсказкой. Полковнику захотелось проверить гипотезу. Он положил смартфон покойника на стол и достал собственный, набрал в поисковой строке браузера: «день-рождения-ван гога». Что, если год, когда появился на свет один художник, дает те четыре цифры, которые разблокируют телефон другого художника? Есть резон проверить.

Интернет назвал дату «1853», и она сработала. Хакерство проще, чем Гурову представлялось. Исполнившись азарта, Лев Иванович попробовал ввести тот же год в ноутбуке, но выяснилось, что Святский знаком с базовыми правилами информационной безопасности, отчего поставил разные пароли на телефон и лэптоп. Ладно, пусть ноутбуком займутся головастые ребята из айти.

Гуров повторно связался с Крячко.

– Стас, что с охранником и тем подозрительным беглецом?

– Охранник его догнал и произвел гражданский арест, но, получается, зря. Просто запаниковавший человек. Мы сейчас тщательно проверяем обоих, однако вряд ли всплывет нечто новое. А у тебя что?

Лев Иванович поделился находками и соображениями.

– Кого подозреваешь? – спросил Крячко без лишних слов.

– Два идеальных кандидата – Дементьева и Новиков, поскольку они тесно связаны с работой галереи и единственные могли разузнать о поездке Святского в Елховку. Впрочем, Гордеев, молодой художник, с понедельника выставляет свою работу в галерее. Это означает, что у него тоже могли быть контакты с куратором. Девушка меня смущает. Понимаешь, ей не место в музеях, довольно примитивная особа. Зачем она сюда явилась? Каковы ее настоящие цели? Ее визит очень подозрителен, на мой взгляд. К Рябовой я еще не присмотрелся, но она какая-то чересчур запуганная. Чего боится? Словом, менее всего я сейчас подозреваю только Павловскую.

– С чего бы?

– Она страдает от лишнего веса и неповоротлива, так что вряд ли пошла бы на похищение нагана в поезде. А если бы и решилась, то ее взяли бы с поличным. Быстро обыскать временно опустевшее купе и не попасться никому на глаза не по силам немолодой тучной женщине.

– Быть может, она тайком занимается калистеникой и умеет вытворять такие трюки, от которых в отпаде норвежский гигант Сондре Берг? – добродушно подтрунил над другом Крячко.

– Надеюсь, нет, иначе у меня прибавится подозреваемых, – невесело усмехнулся в ответ Гуров. – Проверь эти имена по базе и по соцсетям. Всю стоящую информацию сразу же шли мне на смартфон. Буду разбираться. И обязательно предупреди, как только компьютерщики взломают ноутбук Святского. Очень хочу заглянуть в его дневники.

Оба пожелали друг другу удачи и вернулись к своим делам. Лев Иванович отпер стол, порылся в бумагах и скрепя сердце признал правоту Ольги. Сплошная унылая рутина. Стало быть, правильное решение сейчас – вернуться к допросам.

* * *

Вторым номером в списке допрашиваемых шел тот молодой мужчина с бородкой, похожей на небритость, Александр Аркадьевич Новиков.

– Алекс, – поправил он, – можно просто Алекс.

Высокий, атлетически сложенный. Пышная шевелюра, темно-каштановые волосы, красивые, богатые, зачесаны назад в стиле слик бэк. Кареглазый; в его постоянном прищуре читаются то веселость, то задор, то жажда деятельности, то азарт, то вопрос. Правильные черты лица, в котором преобладают прямые линии: прямой нос, прямые брови, будто бы две аккуратные ровные полосы пересеклись буквой «Т», а ниже – твердый прямой рот. Одет в пижамный костюм светло-серого цвета в белую полоску. Из украшений скромное обручальное кольцо и довольно простой стальной браслет, тоже на левой руке.

– Год рождения?

– Тысяча девятьсот девяносто четвертый.

– Род занятий?

– Блогер-предприниматель, веду канал о громких событиях в мировом искусстве. Можно сказать, моя профессия – вечный поиск сенсаций и уникальных историй.

– В чем заключается ваше сотрудничество с «Пост-Москвой»?

– Как и с любыми другими галереями и музеями: информационное сопровождение и анализ проектов, разработка и внедрение контент-стратегий для каждого проекта, точная настройка кампаний по таргетированной и контекстной рекламе, прочие прибамбасы в том же роде. Откровенно говоря, услуги таргетирования и контент-менеджмента приносят мне львиную долю доходов. Хотя лично я позиционирую себя как блогер, это повышает мне самооценку.

– Вы сказали «доходы». Это правда доходный бизнес?

– Вы налоговой не расскажете? Шучу! – Он задорно подмигнул. – Доходный, когда с хорошими клиентами и постоянными заказами. Мне повезло, удается держать офис в Сити, на Пресненской набережной.

«Повезло», – мысленно согласился Лев Иванович, а вслух как бы мимоходом заметил:

– По вашему виду я бы решил, что ваша карьера в спорте.

– Спасибо, конечно, – заулыбался Алекс. – Я кроссфитом занимаюсь, есть определенные достижения.

Кроссфит, ничего себе! Крепкий молодчик. Такой не побоится сесть на поезд с художником, чтобы, улучив момент, обыскать его купе. Не побоится и вступить в борьбу за револьвер. С другой стороны, в его лице не видно агрессивности или коварства. Человек он, судя по всему, бесхитростный и открытый, коммуникабелен, прост в общении, хотя при этом не склонен к фамильярности и панибратству.

– Семья? – Гуров обратил внимание на кольцо.

– Женат, растим дочку трех лет. Маму зовут Лидия, дочку Лилия. – Он неожиданно рассмеялся. – Мы с Лидой решили, что это здорово, если у нас дома будут Лидия и Лилия.

Лев Иванович краешком рта улыбнулся.

– Скажите, вы сотрудничали непосредственно с покойным Святским?

– Нет, ни разу, он же куратор. Я взаимодействовал только с Ольгой, менеджером проектов, а еще с Буяловым, директором «Пост-Москвы». Но лично с Олегом знаком, конечно, несколько раз пересекались. Сейчас скажу… – Алекс задумался на секунду-другую, после чего сообщил: – Последний раз мы общались неделю назад, накануне его отъезда в Воронеж… или не в Воронеж? А, вспомнил, в Калач-на-Дону! Сегодня мы, к сожалению, не смогли поговорить, только поздоровались с утра. Олег выглядел очень занятым, чем-то озабоченным, поэтому я не стал лезть к нему с разговорами, да и повода поболтать не было.

– Можете вспомнить, о чем говорили накануне его поездки в Калач-на-Дону?

– Обсуждали новую выставку, которая запланирована на следующий год. Работы вовсю ведутся уже сейчас, поскольку подготовка выставки занимает в среднем месяцев двенадцать – пятнадцать. И это еще мало, нам повезло, что «Пост-Москва» – маленькая галерея с узкой тематикой коллекций. В Третьяковке, например, каждая выставка готовится два-три года. В мероприятии задействована куча народа: дизайнеры, графики, осветители, кураторы. Пиар-кампания также сорвется без надлежащей подготовки и грамотного проведения. Приступать мне предстоит в ближайшие два месяца и управлять контентом до самого открытия.

Гурова это известие поразило. Он не считал себя человеком бескультурным, но как-то не задумывался о том, каких трудов стоит провести выставку. Со слов Алекса, это вам не просто взять да развесить картины по стенам. Сразу припомнился фрагмент из юмористической книги Джерома Клапки Джерома «Трое в лодке, не считая собаки», где описывалось, как дядюшка Поджер прибивает картину.

Одновременно полковник отметил, что Новиков обладает солидными познаниями по части функционирования музеев и галерей, причем, скорее всего, подобные вопросы его интересуют больше, чем манера письма живших сто лет назад мастеров. Каждому свое, и такие люди тоже нужны безграничному миру искусства.

– Еще не проработаны все вопросы, – рассказывал далее Алекс, – но в общих чертах могу сказать, что тематика будущей выставки – «Ван Гог на Монмартре». Она посвящена пребыванию художника в Париже в тысяча восемьсот восемьдесят седьмом году. Нам удалось договориться с музеем Креллер-Мюллер насчет нескольких картин. Выставка обещает получиться потрясающим событием, мы ошеломим столицу! – Новиков заговорил воодушевленно, жестикуляция его стала оживленнее. – В программе выставки запланированы творческая мастерская, квизы, интерактивный квест «Отличи Ван Гога от ИИ». Победители получат набор открыток с репродукциями и дизайнерский стикерпак бренда «Пост-Москва».

Гурову пришлось унять увлеченного собеседника, вернув допрос к убийству Святского.

– Вы бы назвали Олега Тимофеевича конфликтным человеком? Имел ли он врагов?

– Нет, что вы! – Алекс ни секунды не колебался. – По части живописи спорил с другими художниками, с исследователями, но это обычные дискуссии интеллигентных людей. А Святский был, надо сказать, рафинированным интеллигентом. Он не конфликтовал и врагов не нажил. Это убийство… кошмарное убийство… никак не связано с личными качествами Олега. Для меня несомненно то, что он застукал здесь вора или вандала и поэтому поплатился жизнью.

Ответ Гурова был лаконичен:

– Ценное мнение, спасибо, мы учтем. – И тотчас новый вопрос: – На какие ценности мог польститься вор?

Алекс широко развел руками.

– Их здесь немерено.

– Возможно, нечто такое, что легко вынести? Картины все-таки похищают по ночам, пока никто не видит, так как холсты большие. Утром же вор рассчитывал стащить нечто мелких размеров, вещицу, которую легко унести под одеждой.

Блогер-спортсмен пожал плечами, состроив на лице мину недоумения.

– С такими вопросами – к кураторам.

– Вам известно, зачем Святский ездил в Калач-на-Дону? – последовал новый вопрос.

– Нет. Поездка не была связана с подготовкой выставки, это какие-то его исследования. Вам лучше Ольгу спросить или директора. Его зовут Буялов Геннадий Святославович. Контакты у меня в телефоне, если что.

Гуров перешел к финальной части допроса, убежденный, что никто из коллег Святского не знает о старом музейном револьвере, привезенном Олегом Тимофеевичем из другого города. Или делает вид, будто не знает.

– Где вы находились и что видели в момент выстрела?

– Стоял в зале мастеров понт-авенской школы и ждал Ольгу с контрактом на подпись. Раздался выстрел, в соседнем зале кто-то упал. Я подумал, что там выстрелили в человека, очень испугался, побежал туда, увидел Ольгу на полу, вокруг бумаги. Помню, что тряс ее, кричал ей что-то, осмотрел ее. Крови нет, ран не видно. Потом она открыла глаза, я помог ей подняться и усадил на стул. Мимо меня никто не пробегал, вообще других людей не видел, хотя слышал крики и топот. Потом Ольга сказала, что нам надо пойти посмотреть, как дела в фойе, где визжала какая-то женщина. Мы решили, что стрелок напал на кого-то у входа.

Гурову не нравилось, что два человека, перед глазами которых Святский мелькал чуть ли не ежедневно, наотрез отказывались сообщить о художнике хоть что-нибудь стоящее. С другой стороны, подозревать их во лжи пока нет причин, за исключением одной, и, к сожалению, самой весомой: только у этих двоих имелась возможность разведать о планах поездки Святского в поселок Елховку.

– Вам нравилось творчество Олега?

Ольге задавать этот вопрос не пришлось, она первой заявила, что творчество Святского не затронуло струн ее души.

– Как вам сказать… – протянул Алекс.

– Честно, – в полушутливой манере надавил полковник.

– Я его работ не понимал.

– Спасибо за откровенность. А здесь, в галерее, есть что-то приводящее вас в восхищение?

– «Пейзаж в Овере после дождя», одна из последних работ Ван Гога, – уверенно заявил блогер. – Винсент приехал в Овер-сюр-Уаз двадцатого мая тысяча восемьсот девяностого года. Позади у него был разрыв с Гогеном, отрезанное ухо и психушка. Некоторые считают, что на душе у художника царил мрак, а я не верю. Полагаю, переезд на новое место оказал благотворное действие на разум Винсента. Здесь он писал красивые, безмятежные вещи, пробовал силы в новой для себя технике офорта…

Внезапно Алекс вскочил на ноги, ухватил Гурова за рукав и потянул к одной из стен.

– Вот она! – Новиков ткнул пальцем в ландшафтик.

Возделанные поля, сияющие свежестью спокойных красок. Чистое небо. На фоне холмов медленно тянется поезд. Трудятся поселяне. Ритм полотна размеренный, как дыхание мирно спящего ребенка.

– Почитайте, что писал об этой работе Ван Гог своей матери! – тяжело дыша, предложил бородач и открыл на интерактивном экране небольшой пассаж.

«Что касается меня, то я целиком поглощен теперь этим неоглядным, бесконечным пространством хлебного поля на фоне холмов, широкого, как море, нежного зеленовато-желтого цвета, бледно-лиловой прополотой и свежевспаханной землей с ровными зелеными рядами цветущего картофеля. И все это – под мягким небом голубого, белого, розового оттенков».

– Умиротворение, – прокомментировал Алекс. – Такую работу не мог создать душевнобольной страдалец. Полотно свободно от мучений, дышит покоем. Творец этой работы вновь пребывал в мире с собой. Иногда так хочется обрести хотя бы четвертинку того покоя, какой изображен здесь Ван Гогом!

– А как же самоубийство художника? – удивился Гуров.

– Не было самоубийства, – отмахнулся Алекс. – Вы же из полиции…

– Из угрозыска, – счел нелишним уточнить полковник.

– Тем более, значит, умеете сопоставлять и взвешивать факты. Так вот, вы, наверное, читали подробности об этом так называемом самоубийстве. Не все склоняются к раскрученной версии. А эта версия раскручена, гарантирую вам, я-то сам кое-что смыслю в технологиях пиара. Однако всегда существовали подозрения. Кое-кто сразу заявил, что Ван Гог случайно ранил себя. Я тоже придерживаюсь версии с несчастным случаем. Самоубийца не напишет ничего близко похожего на этот пейзаж.

Гуров изучал картину. Когда вот так стоишь перед усыпляющим полотном, и впрямь не хочется верить в версию с самоубийством. Мастер, чья рука написала этот ландшафт, находился в ладу с собой.

– Зачем же раскручивать сомнительную историю про суицид? – полюбопытствовал Лев Иванович.

– Ради денег, очень больших денег, – со вздохом ответил Алекс. – Картины безумного самоубийцы стоят гораздо дороже, чем картины художника, у которого был заурядный нервный срыв.

Глава 3

Шум с улицы доложил о прибытии бригады ремонтников. Гуров покинул главный зал и, миновав фойе, подошел к выходу. Через стекло двери виднелся припарковавшийся минивэн службы безопасности. Из машины вышли двое работников, один из которых говорил по сотовому, второй осматривал роликовый механизм, опускавший и поднимавший решетку. Зеленые комбинезоны с помочами делали мужчин похожими на Карлсона, особенно похож был тот, который что-то обсуждал по телефону, – коренастый, с круглым пузиком и носом-картошкой.

Лев Иванович показал удостоверение и поздоровался. Мастер, разглядывавший ролики, объяснил, что дистанционно поднять решетки непросто, поскольку возможен конфликт с механизмом реле, и дважды гонял полковника к щитку сделать снимки повреждений. После этого оба мастера еще четверть часа осматривали решетку и поднимающий ее механизм, проверяли возможность дистанционного управления. Под конец ремонтники попросили обесточить реле, словно сразу этого сделать нельзя было. Гуров старался не сердиться, утешая себя тем, что просто ничего не смыслит в ремонте систем безопасности, отчего действия рабочих кажутся ему абсурдными.

Увы, никого другого отправить фотографировать пробитое пулей реле он не мог, ведь в кабинете был заперт труп Святского.

В любом случае Лев Иванович потерял немало времени, которое хотел употребить на общение с подозреваемыми. С другой стороны, пробежки взад-вперед позволили ему поразмыслить над тем, где сейчас находится револьвер. Имелся некоторый шанс, что убийца не держит оружие при себе. Обычно грабитель, оказавшись в подобной ситуации, прячет похищенное, чтобы не попасться с поличным при обыске на выходе. То есть убийца Святского, скорее всего, припрятал наган где-то в галерее и планирует забрать оружие при повторном визите.

Проблема в том, что из любого правила случаются исключения, особенно если грабитель неопытен или слишком много принял для храбрости, как в той песенке «Раз пошли на дело, выпить захотелось!» Этот факт смущал полковника, подозревавшего, что ему предстоит иметь дело с неопытным грабителем, вдобавок находящимся в сильном стрессе из-за того, что ради револьвера пришлось пойти на убийство. Иными словами, грабитель, которого предстоит вычислить Гурову, запросто может держать оружие при себе, спрятав под одеждой. Скажем, под худи. Шансы пятьдесят на пятьдесят.

Вернувшись в главный зал, Лев Иванович обнаружил, что стихийно сложившиеся «двойки» еще не распались, более того, в каждой паре люди оживленно что-то обсуждали. Алекс не преминул вернуться к Ольге, они с серьезными лицами шушукались, издавая свистящие звуки. Замкнутая Елена молчаливо и внимательно слушала Ирину Васильевну, говорившую очень тихо, но четко, с отличной дикцией, без свиста. Молодежь переходила от картины к картине; парень не всегда следил за громкостью, он блистал своей эрудицией, стараясь произвести впечатление на девушку. Около одного произведения эта парочка задержалась.

Если прежде Полина скользила по полотнам отсутствующим взглядом, то сейчас ее глаза неторопливо ощупывали картину, а лицо преобразилось, мышцы на скулах напряглись. От кудрявого метаморфозы Полины тоже не укрылись, он сообразил, что наконец-то обнаружил произведение, которое ей глубоко интересно, вызывает бурную реакцию. Павел воодушевленно рассказывал о полотне, изображавшем обнаженную молодую женщину в причудливой позе, позади которой высилось каменное изваяние. Картина висела в главном зале, значит, ее автор – Гоген, но и без этого безошибочно узнавался стиль художника и характерная таитянская тематика.

Павел взахлеб пересказывал маорийскую легенду о том, как некий бог по имени Оро пожелал создать на земле высшую породу людей, которым бы передал свои качества. Богоравные стали бы лучшими из лучших, привилегированной элитой. Но для размножения божеству требовалась земная женщина, превосходящая прочих полинезиек по красоте, грации и уму. Немало дней провел бог в странствиях по бесчисленным атоллам, рассеянным в океане, и повидал множество неописуемых красавиц, но остался безразличен к ним, пока не достиг острова Бора-Бора, где встретил несравненную Вайраумати и лишился дара речи от ее внешности. От союза Оро и Вайраумати произошла народность ареои.

Три плана картины раскрывают три сюжетные линии маорийского мифа. Каменный рельеф вдали символизирует акт любви между Оро и Вайраумати. Средний план занимает встреча красавицы с божеством; она пока не заметила его появления, но Оро уже здесь, он стоит за ее спиной, ошеломленный и плененный ею, не смея сделать шаг. Вайраумати ждет его, об этом повествует передний план, на котором показан стол с плодами – приглашение отужинать. И конечно, постеленное ложе любви, покрытое ярко-синей простыней с крупным узором, какие широко применялись в быту среди таитян.

– Она похожа на египетскую царицу, – проронила потрясенная Полина и неожиданно призналась: – Обожаю все египетское. У меня есть дома коллаж с пирамидами и статуэтка богини Бастет в облике кошки. А еще я татушку набила в виде египетского иероглифа.

Очарованная картиной девушка словно в полусне провела пальцами под ключицей.

– Гоген писал образ Вайраумати, специально подражая древнеегипетским папирусам, – разъяснял Павел.

Гуров присмотрелся к картине и понял, о чем говорит молодежь. Художник и впрямь показал девушку так, как рисовали супругу фараона на папирусах: лицо и ноги в профиль, плечи и грудь анфас. В итоге изображение наделяется торжественностью и нереальностью в контрасте с натуралистичными фруктами на столике. Получался плавный переход от мифического рельефа через «египетскую царицу» к бытовому натюрморту с папайей на тарелке.

Пользуясь шансом, кудрявый объяснял сексуальный контекст мифа об Оро. «Лови момент!» – всплыл в памяти Гурова девиз менеджера Дементьевой. Именно этим Павел сейчас и занимался, обнадеженный тем, что его новую знакомую потряс обжигающий эротизм картины Гогена.

Полина что-то задумчиво произнесла в ответ на нескончаемую болтовню кудрявого, но Лев Иванович этого уже не расслышал, так как отошел далеко, вдобавок его отвлекла Ольга. Она свистящим шепотом, но весьма энергично обсуждала с Алексом некий «инфоповод» и немедленно прервала разговор с появлением в зале полковника. Дементьева перепорхнула к Гурову и, выпятив нижнюю губу, спросила:

– Вы ведь сейчас общались со службой безопасности? Мне стоит к ним выйти? Я, конечно, не директор, но вдруг им нужен кто-то из руководства…

– Я спросил, они сказали, что уже на связи с вашим директором и остальных можно не беспокоить, – ответил Лев Иванович, не переставая удивляться гиперактивной мимике Ольги. Еще более его поражало то, что женщина оставалась привлекательной, несмотря на фантастическую подвижность лица, принимавшего порой невероятные гримаски.

– Должна вас поблагодарить за то, что настояли на ремонте охранной системы, – сощурившись, зашептала Дементьева с легким присвистыванием. – Я же прекрасно понимаю, что для вас было бы проще вызвать сварщика, чтобы разрезать решетки и быстрее пустить криминалистов на место преступления. Огромное вам спасибо! Замена решеток влетела бы галерее в копеечку.

– Могу представить, – осторожно ответил Гуров и зачем-то солгал: – Мной двигал корыстный расчет. Я знаю такие системы безопасности, эти решетки далеко не всегда удается срезать за полчаса. Иногда работа длится час, да и сварщика ждать пришлось бы дольше, чем сотрудников охранной фирмы. Так что по времени вышло бы то же на то же.

Ольга отступила на шаг, резко откинула назад голову и высокомерно улыбнулась. Доводы полковника звучали убедительно, однако внутренний камертон этой проницательной женщины безошибочно почувствовал фальшь.

– Ах да! Вы же «консультант по безопасности». – Дементьева напомнила Гурову его первую ложь и облизнулась.

«Мысли читает, ведьма! Менталист в юбке!» Гуров проклинал себя за болтливость и неумение виртуозно лгать, проигнорировав то, что Ольга вообще-то не в юбке, а в брюках.

– Если я спрошу, почему Олег вас пригласил, вы мне ответите правду?

Она опять сощурилась, Гуров послал ей незлобный, но строгий взгляд исподлобья и нехотя проговорил:

– Я бы ответил, но вы не посвящены в дела Святского, поэтому разглашение информации не принесет пользы, один вред.

– Ох, бросьте! «Дела Святского», – передразнила она, скривив носик. – Это у вас в уголовном розыске дела, а у Святского делишки. В конце концов, я должна знать, существует ли угроза для нашей коллекции. Нам ждать ограбления?

Полковник колебался недолго.

– Оно уже произошло. У Святского находился ценный предмет, за сохранность которого Олег Тимофеевич беспокоился, отчего пригласил меня для консультации. Мы договорились встретиться в воскресенье. Как видно, следовало встретиться днем или двумя раньше. Вор похитил этот предмет и в процессе ограбления убил вашего коллегу. Теперь грабителю возвращаться в галерею незачем.

Ольга слушала его, закусив мизинец, но стоило Гурову замолчать, как она тотчас собралась с мыслями.

– Похищенный предмет является собственностью галереи? – Дементьева оставалась менеджером при любых обстоятельствах, включая наводнение, землетрясение, извержение вулкана и падение астероида.

– Нет, он не имеет связи с фондами «Пост-Москвы» или фондами ваших донаторов.

Ольгу это не успокоило, скорее, разъярило. Гуров наконец-то увидел, как ее привлекательное лицо обезобразилось от гнева.

– Какого черта лысого он притащил свои ценности сюда и подверг галерею этому нападению? Идиот! – зашипела она проклятия в адрес художника, но довольно быстро взяла себя в руки и сложила губки бантиком. – Товарищ Гуров, вам огромное спасибо за откровенность. Мне нужно было это знать.

Она круто развернулась и упорхнула к Алексу, взволнованно засвистевшему: «Что случилось? Что он сказал?» Ольга принялась свистеть в ответ, ее слов полковник не разобрал.

* * *

Кто следующий? Непростой выбор. Ольга и Алекс шли первыми, здесь сомнений не возникало, поскольку они главные подозреваемые. Теперь же Гуров посчитал правильным допросить тучную даму, потому что она вызывает меньше всего подозрений, а значит, ее необходимо побыстрее отсеять.

– Ирина Васильевна, вы не против ответить на несколько вопросов?

– С удовольствием.

– Вы в состоянии? Если вам сейчас нехорошо… – Лев Иванович немного тревожился из-за ее возраста и лишнего веса, что послужило второй причиной, по которой требовалось провести допрос, не откладывая дела в долгий ящик.

– Благодарю за беспокойство, – ответила Павловская. – По правде, я гипертоник. Но сейчас со мной все в порядке. В полном порядке, правда. Допрос провести необходимо, я понимаю.

Они прошли в зал с «Красными виноградниками».

Ирина Васильевна Павловская назвала годом рождения 1971-й. Выглядела старше своих лет, почти на шестьдесят. Вместе с тем она обладала приятной внешностью. Широкое доброе лицо, увенчанное короной из копны волос медного цвета. Волосы завиты с легкой небрежностью, словно всклокочены, кажется, это прическа шегги. Брови редкие, описывают две маленькие округлые дуги. Большие круглые очки в бурой оправе на цепочке из крупных янтарного цвета бусин, а под стеклами – теплые внимательные глаза. Гусиные лапки в уголках этих глаз задраны высоко вверх, что придает лицу слегка комичное выражение, как если бы женщина намеревалась нанести макияж для выступления в театре кабуки, но, едва наложив подводку, бросила эту затею. Других морщин на лице почти нет, если не считать нескольких малозаметных вокруг небольшого рта.

Зато две глубокие борозды на шее кажутся жутковатыми шрамами после нападения маньяка, пытавшегося перерезать ей горло. Эти страшноватые морщины неумело скрывает плотно охватывающее шею массивное колье в этностиле из крупных эбеновых бусин, похожих на сушеные плоды или огромные семена каких-то экзотических растений. Ожерелье дополняют аналогичные по стилю серьги из кокосовых колечек, видимо продававшиеся в комплекте.

Дама носила стройнивший ее костюм для городских выходов: белый жакет в светло-шоколадную полоску с асимметричным запахом и застежкой на подвесные петли с крупными круглыми пуговицами цвета махагони, рукавами со светло-коричневыми хлястиками и двумя карманами с крупными клапанами спереди. Прямая белая юбка едва приоткрывала лодыжки.

Гуров не ошибся, когда мысленно повесил Павловской прозвище «училка». Ирина Васильевна, как выяснилось, много лет преподает географию в средней школе. В молодости, когда фигура позволяла, путешествовала по горам, не как альпинист, а в составе обычных турпоходов, пеших и конных. И эта страсть молодых лет в зрелом возрасте привела женщину к открытию постимпрессионизма. Точнее, сначала Павловская открыла для себя Поля Сезанна, когда узнала, что он написал десятки видов одной-единственной горы.

– Восемь десятков, вы только вдумайтесь! Восемьдесят видов на гору Сент-Виктуар! – с легкой экзальтацией объясняла полковнику происхождение своего интереса Ирина Васильевна. – Сезанн даже в ближайший карьер спускался, чтобы отыскать новый угол обзора на эту гору. Кстати, здесь, в этом самом зале, экспонируется одна из тех восьмидесяти работ. Вот она! Если у вас будет время, рассмотрите ее подробнее. Восхитительная вещь. Видите ли, у Сезанна была особая манера письма. Хотя, вернее сказать, у него была особая манера ви́дения окружающего мира.

Она проворно вынула смартфон, на котором хранились сотни закачанных ею из Сети репродукций Сезанна, включая все восемьдесят видов Сент-Виктуар. Гуров с удовольствием отметил, что служба в угрозыске сделала его наблюдательным наравне со знаменитым французским живописцем. Глаз полковника быстро разглядел, в чем заключалась примечательная манера Сезанна. Художник вписывал объекты в пространство, помещая их туда, подобно кусочкам мозаики. И гору Сент-Виктуар он облюбовал потому, что она визуально и впрямь казалась целенаправленно помещенной кем-то в окружающий ландшафт.

– Лишь потом ученые объяснили то, что раньше всех своим особым зрением увидел художник, – разглагольствовала Ирина Васильевна. – Геологи обнаружили, что эта гора являет собой отдельный массив в составе Альп. Пятьдесят миллионов лет назад Европа поднималась из-под морских вод, суша вздыбилась нагромождением утесов и каменных блоков, резко выпирающих из окружающих горных складок. Одним из таких блоков стал массив Сент-Виктуар.

– Поразительно! – прокомментировал Гуров, которому захотелось спросить, действительно ли почитательница искусства разбирается в геологии южной Франции, но затем он сообразил, что для преподавателя географии вряд ли представляют затруднение книги о формировании горных хребтов.

– Бывшие ученики узнали о моем интересе к Сезанну и решили меня поддержать, подарили мне на день рождения альбом с репродукциями постимпрессионистов, – завершила свой эмоциональный рассказ Павловская. – Я влюбилась в это направление живописи и так попала сюда, в галерею «Пост-Москва».

– Очень познавательно, Ирина Васильевна, – душевно поблагодарил полковник, широко улыбаясь. – Но давайте вернемся к событиям этого утра. Скажите, что вы видели и слышали, когда раздался выстрел?

– Я в этот момент сидела на стульчике перед картиной Гогена. – Тут женщина замялась, наверное, испытала неловкость от того, что превращает свидетельские показания в лекцию об искусстве. Учительница не стала называть картину, дабы не поддаться искушению, и начала говорить краткими фразами по существу дела. – Помню, стреляли один раз. Откуда раздался звук, я не поняла. Люди вокруг меня закричали и побежали в фойе, а я нет. Мне стало так страшно… К тому же я не знала, где стреляли… Словом, я испугалась и осталась сидеть на месте как вкопанная. Помню, заткнула уши. А потом, когда мимо меня прошли Алекс с той женщиной, Ольгой Борисовной, я все-таки собралась с духом и последовала за ними.

– Большое спасибо, вы ценный свидетель. Очень обстоятельно все изложили. Кто-то среди посетителей вызвал у вас подозрения? Или не совсем подозрения, а скорее показался странным, экстравагантным?

– Среди ценителей искусства, а уж тем более среди деятелей искусства так много экстравагантных людей… – начала она, заулыбавшись.

– Я имею в виду человека, который как бы не вписывался в окружение, словно был лишним в галерее, – пояснил полковник.

– Нет, простите, – огорчилась Павловская.

Лев Иванович рассчитывал, что она назовет хотя бы Полину Аверину. Он не мог избавиться от ощущения, что девушка равнодушна к живописи и сюда наведалась с утра пораньше, к самому открытию, с какими-то другими, скрытыми целями. Судя по всему, Ирина Васильевна считает визит этой девицы в «Пост-Москву» нормальным явлением. Что ж, Павловская – преподаватель и лучше разбирается в современной молодежи. Быть может, Аверина только Гурову, отставшему от жизни ретрограду, видится натурой, чуждой искусству, тогда как на самом деле является завсегдатаем всех художественных музеев и выставок столицы.

– Вы лично знали покойного?

– Нет. И то, что он художник, узнала только здесь от Ольги Борисовны. Она сказала, что его работы есть в одном из залов, но я их пока не успела посмотреть.

Гуров вспомнил, как Павловская на учительский лад называет остальных: «Сашенька», «Леночка», «Поля». И вдруг – торжественное «Ольга Борисовна». Да уж, от Дементьевой за километр пахнет боссом, женщина умеет добиться к себе почтительного отношения. Почему же в общении с ним, с Гуровым, она демократично представилась просто Ольгой? Хотела завязать непринужденный разговор и выведать, кого притащил в галерею Святский после недельного отсутствия?

– А с Ольгой Борисовной или кем-то еще из присутствующих вы знакомы? – на всякий случай, без особой надежды на успех, поинтересовался Гуров.

– Лично ни с кем, но вот Леночка… Елена Рябова мне известна по ее книгам. Она популяризатор искусства, пишет об истории живописи, и некоторые из ее работ я читала. В том числе самую первую, про живопись на космическую тематику, эта книга сейчас стала настоящим раритетом, если так можно выразиться.

– Елена Владимировна в порядке? Нельзя не заметить, что убийство Святского ее сильно потрясло.

– Она раздавлена, – со вздохом произнесла Павловская. – Мы все, признаться, потрясены, но не настолько. Она очень впечатлительная натура.

«Стало быть, с Еленой мне следует побеседовать поскорее, пока она в состоянии общаться», – решил Гуров.

Вопросы закончились, дальнейшая беседа ничего бы не принесла. Павловская на сто процентов именно та, кем ее считал полковник. Должно ли это насторожить? Быть может, она с виду настолько типична, потому что умело маскирует свою истинную природу. Хотя вряд ли. Подобными играми забавляются, наверное, иностранные шпионы, но никак не географички.

Неожиданно Гуров вспомнил, что не задал коронный вопрос. Спрашивать не хотелось, поскольку ответ Павловской грозил превратиться в еще одну лекцию по истории мировой живописи. И тем не менее, подчиняясь необъяснимому внутреннему повелению, Лев Иванович пошел на риск.

– Можете сказать, Ирина Васильевна, если не секрет, какая из картин вам понравилась здесь больше всего?

Она почему-то смутилась.

– Гоген… Сезанн, конечно… Разные работы.

Лекции не последовало, вместо нее наступило неловкое молчание. И опять этот Гоген! Причем влез на первое место перед любимцем Павловской, что само по себе удивительно. «Разные работы», без малейшего намека на конкретику. Странно, очень странно. Неужели ей есть что утаивать от полковника угрозыска? Или она стесняется честного ответа? Гуров вспомнил, как впервые увидел Ирину Васильевну сидящей перед полотном с обнаженными таитянками. Да, скорее всего, ей просто стыдно сознаться в своем интересе к жанру ню. Боится, что люди посмотрят на нее с осуждением, начнут упрекать: «Учительница, а разглядывает картины с голыми людьми! Экая безнравственность!»

Если учитывать, под каким прессингом сегодня находятся учителя, у которых общественность чуть ли не под микроскопом выискивает признаки «аморальности», то опасения Павловской вполне оправданны. Учительнице в силу неписаного морального кодекса ее профессии вообще не положено ходить по музеям, где есть картины и статуи, изображающие нагое тело. Сам Гуров так не считал, напротив, он осуждал ханжество и лицемерие. «Посмотрели бы эти умники на настоящую безнравственность!» – сердито подумал он, припоминая особо мерзкие случаи, с которыми приходилось сталкиваться при расследовании ряда дел. Затем поблагодарил Ирину Васильевну за уделенное время.

* * *

Писательница Елена Владимировна Рябова, отвечая на вопрос о возрасте, сказала, что ей тридцать шесть. Она не отличалась эффектной внешностью, как Дементьева, но по-своему была миловидна. Лицо немного прямоугольное, заостряющееся к маленькому, аккуратному подбородку. Высокий лоб, густые брови с красивым, аккуратным изломом, небольшая россыпь веснушек у переносицы, высокие скулы, толстоватая нижняя губа. Добавляла привлекательности подходившая женщине стрижка удлиненный каскад. Стрижка вытягивала и скругляла контур лица, благодаря чему оно не производило впечатления квадрата.

Длинную жилистую шею обхватывал многорядный темно-синий чокер из нескольких тонких полосок замши с крупной, броской подвеской в виде золотистого пера, прозрачно намекавший на ремесло владелицы.

Сразу бросившееся в глаза Гурову нежно-синее платье обладало широким округлым вырезом горловины, который частично открывал острые выпирающие ключицы, нависавшие над плоской, как африканская саванна, грудью. Верх платья пошит в свободном стиле со спущенной линией плеча и глубокими складками на линии талии, которую перехватывал широкий пояс из той же материи с блестевшей золотом пряжкой внушительных размеров. Благородный блеск пряжки удачно гармонировал с золотым сиянием подвески на шее.

Юбка с расклешением, по ее переду шел разрез, демонстрировавший стройные, мускулистые ноги без колготок, обутые в балетки. Сильные икры указывали на посещение спортзала, женщина определенно следит за собой. Пускай она не победит на беговой дорожке, но наверняка сумеет быстро и незаметно обыскать купе.

– Вы, кажется, пишете книги? – осведомился Гуров. Отнюдь не пустой вопрос, полковнику хотелось услышать, как сама Рябова оценивает свою литературную деятельность.

– Да. Я историк и популяризатор искусства, пишу для широкого читателя. Это не такие серьезные опусы, как у Святского, но просвещать публику тоже необходимо, согласитесь.

– Несомненно, – подтвердил Лев Иванович. – Вы были знакомы с покойным?

– Только с его книгами и картинами. В настоящее время я сижу над биографией Гогена, и работы Олега Тимофеевича мне очень помогают. Большой был исследователь. Такая утрата!

Елена говорила с легкой хрипотцой. Похоже, у женщины перехватывало горло после перенесенного потрясения.

– И вы ни разу не общались здесь, в галерее?

Она вздохнула, втянув голову в плечи.

– Видела его пару раз, в том числе сегодня. Но мне не хватало смелости с ним заговорить. Он такой занятой человек, так что не хотелось приставать со своими глупостями. Уверена, он даже моих книг не читал, я ведь пишу для тех, кто знает об искусстве очень мало или совсем ничего.

На лице Елены неподвижной маской застыло выражение грусти; казалось, что мимические мышцы накачаны миорелаксантом. Разительный контраст с лицом Ольги.

– Что вам известно о его исследованиях?

Дементьева отказалась отвечать на этот вопрос. Резонно допустить, что и впрямь не знала, потому что она ведает организацией выставок, а копание в чужой творческой биографии ее занимает постольку-поскольку. Но Елена только что сказала, что читала книги Олега Тимофеевича, опиралась на них при написании собственных, а значит, должна быть в курсе его научных изысканий. Рябова не стала отнекиваться и юлить.

– Он изучал биографию Ван Гога и, скажу вам, приблизился к архиважному открытию. Некоторые ученые полагают, что Винсент Ван Гог не покончил собой…

– Знаю, – поспешил заверить Гуров. – Говорят, он ранил себя случайно.

Лев Иванович услышал от Алекса версию о самостреле по неосторожности, поэтому хотел сэкономить время, не отвлекаясь на повторение уже известного, но Рябова следом заявила нечто обескураживающее.

– Есть и третья версия, – опустив глаза, тихо произнесла Елена. – Убийство.

«Надо было догадаться! Из тебя старший оперуполномоченный, как из свиньи балерина, – укорил себя Гуров. – Когда есть сомнения в версии самоубийства, мысли об убийстве обязательно придут кому-нибудь в голову».

– Ученых, которые придерживаются версии с убийством, немного, – продолжала Рябова, – и над ними откровенно потешаются коллеги. Но Олег Тимофеевич не боялся насмешек, он не боялся бороться за правду. Даже если эта правда никому не нужна. Вы сталкивались по работе со случаями, когда правда не нужна? Например, убили человека, а его родственникам все равно, поймаете вы убийцу или нет…

– Приходилось сталкиваться, – неторопливо произнес Лев Иванович, слегка удивленный неожиданным сравнением, которое задело его за живое и пробудило неоднозначные, противоречивые эмоции. – Родные жертвы говорят в таких случаях, что мертвого не вернуть и смысла в моей работе нет, искать преступника незачем. Для меня это всегда очень трудные случаи. Во-первых, родные ничем не помогают, не отвечают на мои вопросы, скрывают важные факты и улики. Во-вторых, эмоционально тяжело взаимодействовать с людьми, равнодушными к идеям справедливости, правосудия и общественной безопасности. Я работаю не ради мертвых, им и впрямь все равно. Я работаю ради живых.

– Вы похожи с Олегом Тимофеевичем. Вы тоже борец за правду.

При этих словах Елена робко улыбнулась и опять опустила глаза. Гуров с удивлением смотрел на нее. Женщина, которая знала Святского лишь по его публикациям, понимала этого человека лучше и сообщила о нем больше, чем Дементьева, проработавшая с художником долгий срок бок о бок. Неужели Ольга виновна? Прямых улик по-прежнему ни одной, да и косвенных тоже, но леди-менеджер вызывала все больше подозрений своими недомолвками.

– Вам все еще нехорошо?

– Нет-нет, не беспокойтесь. Я просто перенервничала, а еще сильно продрогла сегодня утром, когда ходила в аптеку.

– Это верно, утро сегодня было промозглым и холодным, – поддакнул Гуров, – только к открытию галереи выглянуло солнце и начало согревать.

– Зато прошлая осень очень порадовала, сентябрь выдался сказочно теплым, ласковым, сухим, – погрузилась в воспоминания Рябова. – Я тогда съездила на «Волжскую волну» в Саратов. Это книжный фестиваль, на нем я выступала с презентацией своей новой книги, давала автографы, читала лекции. Головокружительные моменты! Знаете, я купалась в солнце и славе, испытала невероятный душевный подъем. Такое впечатление, словно это была моя последняя осень…

В грустных глазах вспыхнули и немедленно погасли блеклые искорки.

– Не поддавайтесь меланхолии, Елена Владимировна! Только не среди этих изумительных картин. – Гуров не нашел других слов поддержки и вернулся к допросу: – Скажите, вы хорошо запомнили события в галерее в момент выстрела?

– Мне почудилось, будто звук доносится с улицы, поэтому я поспешила к окну. Выглянула, осмотрелась, но никого не увидела и лишь потом сообразила, что посетители убежали в фойе. Я осторожно зашла в главный зал, увидела его опустевшим и тогда-то поняла, что надо срочно покинуть галерею. Как раз мимо меня тот молодой мужчина, Алекс, кажется, вел в фойе женщину. Она же Ольга, так? Он вел Ольгу, оба двигались быстрым шагом, и я присоединилась к ним.

– А в каком зале вы находились?

– В зале набидов. – Она указала направление рукой и зачем-то добавила: – Я была одна.

– Очень приятно оказаться одному в музейной тишине, в окружении экспозиций, которые говорят только с тобой, – вспомнил Гуров приятные ощущения от «Красных виноградников», когда оставался с этой картиной наедине.

Новая застенчивая улыбка.

– Вам нравились картины Святского? – спросил Лев Иванович.

– О да, некоторые очень экспрессивны. В каком-то из своих интервью он поделился мечтой написать главное полотно в своей жизни, что-то по мотивам любимого писателя, Ивана Ефремова.

– Фантаста? – уточнил Гуров.

– Фантаста, – подтвердила она, а затем печально констатировала: – Теперь нам не узнать, что хотел подарить миру этот яркий талант. А вам какая из его работ по душе?

Лев Иванович со стыдом признался, что не успел оценить живопись Святского. Это было правдой. Сегодня в галерее полковник не заходил в «московский» зал, а несколькими днями ранее, когда собирал информацию о художнике в интернете, не уделил должного внимания картинкам с репродукциями работ Олега Тимофеевича.

– Скажите, Елена Владимировна, среди картин в этой галерее какая вам нравится более всего?

– Пройдемте! – пригласила она.

Он испытал некоторое волнение, предчувствуя, как соприкоснется с глубоко личными переживаниями другого человека. Гуров уже понял важность «дежурного вопроса», изначально нащупанную интуитивно. Картины помогали читать в душе у людей.

Елене нравилось написанное Гогеном «Кафе в Арле». Увидев год создания работы – 1888-й – и прочитав название города, Лев Иванович заподозрил, что полотно создано в то же время и в том же месте, когда и где творил Ван Гог. Предположение сразу же подтвердилось, стоило Рябовой нажать пальцем на сенсорный экран, на котором открылась репродукция другой картины. Оба художника написали одну и ту же даму в интерьерах этого заведения.

– Владелица кафе, госпожа Жину, – пояснила писательница. – Ван Гог преподнес ее зрителю в романтизированном облике «прекрасной арлезианки». Получилось наивно и приторно, как всегда у Ван Гога в арльский период. У Гогена, напротив, нет идеализации. Жину здесь начисто лишена утонченности. Хитрая поклонница абсента.

Гуров и без комментариев Елены видел, что «прекрасная арлезианка» показана Гогеном немолодой, грубоватой и примитивной женщиной, на чьем лице читаются хитрость, недоверчивость и властный характер. Перед ней сифон с газировкой, которой дама, как нетрудно догадаться, разбавляет выпивку. Взгляд полковника привлекла веселая компашка на заднем плане.

– Обратите внимание на эти фигуры, – продолжала толковать изображение Елена, указав на трех девиц с бородатым мужиком, которых уже заметил Гуров. – Это кокотки с почтальоном Руленом, которого Ван Гог ранее живописал на фоне цветочков эдаким добряком.

Путаны, с которыми коротал время почтальон, окончательно испортили впечатление от кафе и его хозяйки. Видимо, Гоген тоже искал правду, но выходило это как-то чересчур вульгарно. Лев Иванович снова поймал себя на мысли, что один художник с маниакальной настойчивостью ходил по пятам за другим художником и малевал черной ваксой то, что первый писал желто-оранжевыми масляными красками. Смахивает не на поиск правды, а на холодный цинизм и зависть. Поль Гоген явно завидовал умению Ван Гога восхищаться людьми.

– Вижу, Гоген не любил людей и не видел красоты, пока не побывал на Таити, – позволил себе высказаться Гуров. – Только в этом «первобытном» окружении в нем проснулся талант.

– Какое интересное, тонкое наблюдение, хотя и спорное, – поразилась Елена. – Из вас получился бы хороший искусствовед, Лев Иванович.

– Спасибо. Хочу добавить, чем еще меня прельщает Ван Гог. Ему не требовалось уезжать на райский остров, чтобы любить жизнь и людей. В этом Ван Гог несравнимо выше Гогена! – Гуров увлекся, в его голосе зазвучал восторг. – Но это мое мнение, я не навязываю его вам.

– И у вас есть право на личное мнение, не оправдывайтесь за то, что мы по-разному смотрим на этих художников, – отозвалась Елена. – Мне очень любопытно познакомиться с вашей позицией. Вы, конечно, несколько упрощаете творческую дуэль Ван Гога с Гогеном, но в целом пришли к оригинальным выводам.

– Хотелось бы не упрощать, но, увы, художественное воспитание общества поставлено из рук вон плохо. Много ли я знал о Ван Гоге до прихода сюда? Почти ничего! Знал, что это какой-то псих, оттяпавший себе ухо, потому что-де все гении – «придурки». Сложившаяся система просвещения донесла до меня эту бесполезную информацию, вместо того чтобы рассказать, чем восхищался и что воспевал в своих работах этот удивительный человек, как он умел преображать людей в лучшую сторону на своих полотнах.

– Камешек в мой огород, – грустно улыбнулась писательница. – Хотя я и никогда так не поступала, но моя братия, популяризаторы искусства, действительно грешит тем, что на первый план выставляет «шокинг», подменяя рассказы о творчестве скандалами и сплетнями. Часть греха таких горе-просветителей на мне.

– Почему они так поступают?

– Не знаю. Отчасти из-за снобизма. Считают, что простолюдины понимают только «шокинг», а красоту понять не в состоянии. Чернь, что с нее взять! А ведь именно таким отношением мы как раз и превращаем публику в чернь, намеренно пробуждаем в людях самое низменное, вместо того чтобы звать к высокому и прекрасному.

* * *

Приступить к допросу молодежи не получилось. Пикнул мессенджер, Крячко оповестил о том, что ноутбук Святского взломан. Пусть Павел с Полиной еще немного поговорят о чувственной живописи Гогена. Гуров заспешил в кураторскую. Работать рядом с холодеющим трупом ему не хотелось ни при каких обстоятельствах. Вдобавок полковник опасался затоптать улики. Поэтому он обратился к Ольге, которая сидела на пуфике напротив Алекса и ловила каждое его слово.

– Потом организуем точечную рассылку по федеральным топ-медиа… – излагал бородач предстоящую стратегию, но прервался, заметив приближение Гурова.

– Ольга Борисовна, простите, что прерываю, – сказал Лев Иванович. – Мне нужен ключ от любого свободного офиса. Вы ведь работаете в бухгалтерии?

Она закивала, вынула из кармана связку ключей и отцепила от нее один. Почему она не носит ключи от кураторской и бухгалтерии на одной связке? Тут-то Гуров догадался, что Ольге полагалось владеть лишь одним ключом – от бухгалтерии, где находилось рабочее место менеджера. Ключ от кураторской Дементьевой не нужен и не положен. И тем не менее он нашелся в кармашке серого жакета тогда, когда Ольга с Гуровым обнаружили тело Святского.

Лев Иванович взял ключ и поблагодарил так же кивком, после чего покинул главный зал. В присутствии этой «ясновидящей» отпускать какие-либо комментарии касательно ключа от кураторской не следовало, чтобы Ольга не насторожилась раньше времени.

Полковник отпер дверь в бухгалтерию и перенес туда ноутбук, дистанционно разблокированный айтишниками из управления. Отыскал стол, не заваленный бумагами, поставил лэптоп, поудобнее уселся в кресло, предварительно закрыв дверь.

Поиск папки с видео не отнял много времени. Гораздо более трудной задачкой оказался выбор ролика, которых, как показывал счетчик проводника, Святский снял сорок восемь штук. Сначала Гуров решил действовать наугад, чтобы получить общее представление о том, как вел дневники умерший.

Лев Иванович кликнул на один из файлов ближе к середине списка. На экране появилось узнаваемое помещение кураторской, погруженное в полумрак. Запись велась поздним вечером, именно так, как и говорила Ольга. Пятно света от настольной лампы выхватывало из темноты старческое лицо нестарого еще мужчины. Морщины тесно сгрудились над крутыми дугами седеющих бровей, из-под которых серые глаза бросали пытливый взгляд на зрителя.

– Сегодня ровно пятнадцать лет, как Лиза ушла от меня, – заговорил Святский. Бездушность цифровой записи не смягчила его горечи. – Пятнадцать лет я трусливо прятался в работе и в исследованиях, пытаясь не замечать пышной, манящей жизни вокруг. Боялся влюбиться вновь и повторить прежние ошибки, боялся подвести и оттолкнуть от себя женщину. Словно во сне прошел возраст с сорока до пятидесяти, когда нормальные, решительные мужчины возносятся на вершину своих интеллектуальных и творческих сил. Имей я хоть крупицу смелости искать любви, то избежал бы мучительного одиночества и вновь сделался бы счастливым. Голова кружится от мысли, сколь многое я бы создал, какими плодотворными трудами наполнил лучшие годы. Я служил бы музам и людям, но вместо этого предпочел бояться, жалеть себя и зарыть поглубже свои способности. Как хорошо, что мне повезло наконец прозреть, и мое сердце вновь открылось для женских чар! Запоздало? Возможно. Признаю, я многое упустил…

Любопытная информация из биографии Святского, но пятнадцать лет – внушительный срок, чтобы питать надежду найти в прошлом полезные зацепки. Воды утекло столько, что хватит на Обь с Иртышом. Вряд ли бросившей художника Лизе известно хоть что-то о загадочном нагане, ставшем во всех смыслах этого слова причиной трагической смерти Олега Тимофеевича. Гуров провел рукой по волосам и без раздумий кликнул на другой файл чуть дальше по списку.

– Упрямо мечтаю написать эту работу, «Иван Гирин и Сима Металина», – воодушевленно заговорил с экрана Святский. – Хочу показать их на мосту Ашвинов. Конечно, мои герои не будут такими, как их изобразил Иван Ефремов в «Лезвии бритвы». Это будет всецело мое видение. Но психологию персонажей я постараюсь передать с максимальной точностью. Иван Гирин духовно близок мне, как близок и его гениальный создатель. Я вижу Гирина и Симу, вижу их вместе, но что-то от меня постоянно ускользает. Дело не двинулось дальше эскизов.

Гуров догадался, что речь идет о героях романа, которых художник желал изобразить на холсте. Елена Рябова об этом рассказывала. Не то, к расследованию не относится. Лев Иванович запустил следующий ролик.

– Позволю себе развить мысль Ивана Ефремова, – пылко говорил Святский, словно обращался к воображаемой аудитории. – Мы, художники, увлеклись тем, что стремимся отразить лишь важное для эстетов, впадая при этом в уродство и кощунство. Пытаемся выдавать изображаемое нами за нечто осмысленное и бежим от подлинной красоты, которая интуитивно понятна всему обществу, всем духовно чистым и здоровым людям, чуждым нашего зазнайства и чванства. Таковая интуитивная, если не сказать инстинктивная, красота единственная должна быть целью настоящего художника.

Какие удивительные мысли, это же можно слушать часами! И хотелось бы, да времени нет абсолютно. Пришлось закрыть видеофайл и пролистать список роликов до конца, чтобы найти и запустить последний, записанный накануне поездки в краеведческий музей. Здесь-то наверняка прозвучит нечто полезное.

– Что тут сказать? Итог многолетним поискам будет подведен на следующей неделе. Я договорился с Бескоровайным, еду к нему в Елховку. Очень надеюсь, что в его музее хранится именно тот предмет, который я ищу.

Очевидно, что упомянутый Бескоровайный – директор Елховского краеведческого музея и речь идет о нагане. Возликовав, Гуров прильнул к экрану, а Святский меж тем задумчиво продолжал:

– Сегодня весь день пытаюсь вспомнить, когда же начался этот квест – поиски старого бельгийского револьвера. Поднимать ранние записи лень, а в голове все перепуталось. Точно помню, что до локдауна, то есть год или восемнадцатый, или девятнадцатый. Также помню, какая публикация подвигла меня на это исследование. Мне попались в руки результаты проведенной американцами экспертизы револьвера марки «лефоше», из которого якобы застрелился Ван Гог. Красивая сказочка, наспех сочиненная историками живописи, блестяще развенчана опытными оружейниками. У меня словно пелена спала с глаз, я же никогда не верил в самоубийство в приступе безумия! Очень помогла переписка с Аэлитой, да… Даровитая и трудолюбивая исследовательница, от нее я узнал про роль Гогена в возникновении мифа о сумасшествии Ван Гога. И последней каплей стало письмо Бурлюка, рассказавшего о странной беседе с сыном доктора Гаше, который обмолвился о нагане калибра девять миллиметров. Тогда-то все и завертелось, клубок начал распутываться.

Гуров нажал на паузу, переваривая услышанное. Убийство Ван Гога.

В смятении полковник кликнул на воспроизведение и продолжил внимательно слушать, но уже понял, что именно расследовал Олег Святский. Неугомонный искусствовед искал и каким-то чудом нашел револьвер, из которого 27 июля 1890 года в поле на окраине городка Овер-сюр-Уаз некто выстрелил в Винсента Ван Гога. От полученной раны Ван Гог тридцать часов спустя, ранним утром 29 июля, скончался. Смерть предпочли оформить как суицид.

По прошествии ста тридцати пяти лет этот же револьвер оборвал жизнь другого художника. Оружие, которое и впрямь может стоить на черном рынке до трехсот тысяч евро, бесследно исчезло. Кто бы ни совершил роковой выстрел, преступление совершено ради нереально больших денег.

Дементьева и Новиков знают мир искусства, связывались с коллекционерами, совершали покупки на аукционах. Гордеев пишет картины, изучает живопись, то есть тоже может знать посредников, согласных на грязную сделку. Эти трое запросто продадут овеянный мрачной славой наган безымянному алчному олигарху, готовому на все, лишь бы заполучить желаемое. Рябова менее вероятна, но у нее есть определенные познания в истории постимпрессионизма. Аверина – темная лошадка, она не принадлежит к миру искусства, с другой стороны, может быть профессиональной наемницей, которой заплатили за похищение револьвера.

Один из пяти. Кто же?

Глава 4

Клик мышки поставил ролик на паузу. Понадобится тщательно просмотреть массу видеодневников и прочесть немало документов по убийству Ван Гога, которые собрал за последние шесть-семь лет Святский. Это требует времени, а Гурову необходимо закончить допросы. На первом месте работа с людьми, документы подождут. Полковник запер бухгалтерию и вернулся в главный зал, обнаружив, что в сообществе пленников произошли очередные изменения. Теперь оно разбилось на две группы по три человека. Павел примкнул к Алексу и Ольге в их обсуждении непонятного «инфоповода». Полина болтала с Ириной Васильевной и Еленой.

«Болтала» – это, по правде, громко сказано, потому что говорила главным образом Павловская, а девушка зачарованно слушала и ежеминутно перебивала ее восхищенными возгласами. В руках Аверина держала, перебирая пальцами, колье в этностиле, которое сняла с себя Ирина Васильевна. Причудливые бусины украшения и впрямь оказались семенами и плодами, и учительница про каждое рассказывала что-то интересное.

– Вот это – орехи тагуа, они произрастают в Центральной Америке, – распространялась женщина. – Это орехи пили, или канариум. Они тоже растут на экваторе, но на другом полушарии Земли – на островах Филиппинского архипелага. Здесь семена афцелии африканской и священного фикуса, он родом из Индии.

– Ничесе у вас «каштаны»! Мой краш! Хочу такое же, честно! – поражалась Полина. – Вот бы моя географичка в школе такие штукенции носила, у меня бы твердая пятерка была.

«Похоже, романа у Полины с Павлом не закрутилось», – отметил про себя Гуров, остановив выбор на Авериной. Надо первым делом поговорить с ней. Он подошел к разглядывавшим колье дамам и, извинившись, пригласил девушку в зал с «Красными виноградниками». Полина не ругалась и не ворчала, последовав за полковником беспрекословно; видимо, ее настроение после увлекательного разговора с учительницей значительно улучшилось.

Девушка обладала незаурядной внешностью, которую выгодно подчеркивали со вкусом подобранная косметика и брендовая одежда. Однако положительное впечатление портили, во-первых, пронзительные серые глаза, очень холодные, отталкивающие, а во-вторых, легкий отпечаток высокомерия на небольшом круглом личике. Ледяная красавица знала, насколько хороша, и старательно поработала над внешним видом, что наполняло ее гордыней и самомнением.

Гуров всмотрелся в это юное и не по годам заносчивое лицо. Пухлые губки, покрытые сливового цвета помадой с блеском. Широкие брови с татуажем, круто взлетающие от переносицы вверх. Длинные русые волосы с тремя или четырьмя фиолетовыми прядями, стрижка – прямой срез с челкой. В ушах серьги в виде крупных колец.

Для похода в галерею Аверина надела приталенный однобортный жакет с подчеркнутой линией плеч и свободными длинными рукавами. Очень стильный, цвета маджента, в крупную клетку из пересечения черных и белых линий; такого же фасона была короткая юбка с завышенной талией, украшенная здоровенной серебряной пуговицей на пояске. Стройность ног визуально усиливалась черными колготками и карминовыми туфельками с открытыми носами, на низком каблучке.

На шее сотуар из комбинации бусин кораллового и агатового цветов вперемежку с металлическими колечками, спускавшийся глубоко между грудей, чьи заманчивые округлости приоткрывал для обозрения глубокий V-образный вырез черной блузки с принтом в виде розовых губ, похожим на отпечатки помады. На пальцах множество колечек, где-то по три-четыре на каждой руке, как показалось Гурову. Пурпурный лак на длинных ногтях завершал это живое произведение искусства. Если бы современные девушки демонстрировались на выставках шедевров, то подобным экспонатом гордился бы любой музей.

Определенно Полина постаралась максимально наполнить шиком свою внешность, от природы и так щедро наделенную. Впрочем, когда Аверина сняла жакет, ее блузка без рукавов открыла вереницу заурядных татуировок вдоль левой руки, покрывавших предплечье и плечо почти целиком. Тату модные, ничего не скажешь, но заметно, что выбраны из каталога без воображения и вдохновения, отчего неоригинальны, не отражают индивидуальности хозяйки. Вероятно, единственная татуировка, в которую девушка вложила душу, – тот древнеегипетский иероглиф под ключицей, сокрытый от глаз черной блузкой с рисунком «губы».

Хотя вряд ли парни придираются к татушкам, целая толпа ухажеров определенно сходит с ума по Снежной королеве. Можно понять реакцию бедняги Павла. С него-то полковник и начал допрос Полины.

– Я заметил, вы перестали общаться с Гордеевым. Он вас оскорбил? Мне стоит вмешаться?

– Ой, да фигня, забудьте! – равнодушно отмахнулась девушка. – Я сюда пришла за культурой вообще-то. Ну, такая, думала, мне повезло, встретила настоящего художника. Собиралась потом перед друзьями понтануться, типа: «Видите эту картину? Я лично знаю того, кто ее нарисовал». Нормально так общались, а потом он начал меня кадрить внаглую. Неужели жалкий неудачник ничего не понял? Вот вы что видите, когда смотрите на меня?

– Вижу, что вы вложили немало сил в свой имидж, – осторожно подбирая слова, ответил Гуров.

– Вот, вы умный мужчина! – одобрительно вскинула брови Полина. – Я здорово в себя вложилась и временем и ресурсами, потому что я статусная девушка. Встречаться со мной для мужчины – значит подчеркивать свой высокий статус. И у меня есть нормальный бойфренд, он из московской элиты, наследник крупного антикварного бизнеса. А этот Павлик… У него же нет статуса, да и художник он так себе. Зачем мне такой? Конечно, он ничего не мог и не собирался мне предложить. Просто знакомство со статусной девушкой чешет ему эго.

– Тешит эго? – деликатно подсказал правильный вариант Лев Иванович, прилагая усилия, чтобы не рассмеяться.

– Ну да, я так и сказала, – невозмутимо отреагировала Аверина. – Вот только обломись, мальчик! Ничего я ему чесать не собираюсь, сам себе пускай свое эго чешет, дебил! Да еще и троллил меня. Сказал, что они с этим его Гогеном тезки. Я что, дура набитая? Гогена-то звали Поль, а не Павел.

– Хочу вас успокоить, Павел вас не троллил. Его имя на французском читается как Поль. Так что эти двое действительно тезки.

– Да ладно?! Прикольно! – хохотнула она. – А как на французском будет Полина?

– Ваше имя и есть французское по происхождению. Французы произносят его «Полин». А вообще должен сказать, имя «Полина» звучит примерно одинаково на всех языках, – заверил Лев Иванович. Он не стал убивать девушку известием, что Полина является женской версией имени Павел. Вряд ли Аверину обрадует, что они с «неудачником» зеркально отражают один другого. Кстати, кудрявый при знакомстве вполне мог рассчитывать на магию имен-двойников, напрасно надеясь, что красавицу зацепит такое, словно судьбой предначертанное сродство: Paul плюс Pauline.

– Зашибенно! – поразилась девушка и в порыве веселья захлопала в ладоши.

Как и предполагал Гуров изначально, Аверина – натура довольно поверхностная и бескультурная. Книги берет в руки редко и, вполне вероятно, сегодня впервые в своей жизни посетила картинную галерею.

– Если не секрет, Полина Дмитриевна, что вас привело в «Пост-Москву»? Как вы узнали про это место?

– Да как вам сказать… – Она на пару секунд задумалась, затем с важным видом, как по заученному, ответствовала: – Я искала приличные заведения для духовного развития в нашем городе, и друзья посоветовали «Пост-Москву». Сказали, отпадное местечко.

– И как вам здесь? Считаете, не обманули вас друзья?

– Нудятина сплошная, кринжовые картины, – откровенно заявила девушка. – Каля-маля какие-то, я в пять лет такие же рисовала. Меня только одна зацепила.

Гуров уже знал, что это за картина. Разумеется, «Ее звали Вайраумати» Гогена, в которую Аверина вглядывалась с немым обожанием.

– Можно узнать чем?

– Да много чем, – неопределенно произнесла Полина. То ли ей не хватало словарного запаса, то ли не хотелось признаваться в чем-то глубоко личном, но девушка предпочла уйти от прямого ответа. – Египетскими мотивами, например. Я люблю все египетское.

– У вас отличный вкус, Полина Дмитриевна. Ваш бойфренд наверняка счастлив с вами.

Спроси кто-нибудь Гурова, зачем он сейчас произнес эту фразу, и он бы не смог объяснить внятно. Промычал бы что-то неопределенное. Идею подсказал внутренний голос, и она блестяще сработала. Девушка стыдливо потупила глаза, затем нерешительно прошептала:

– Я вас обманула, простите. Мне это место не друзья посоветовали. Мой парень хочет меня сюда привести на экскурсию. Он такой умный, такой головастый! Он унаследовал от отца антикварный магазин, постоянно работает с картинами, там с вазами всякими. Денис все знает об искусстве, без шуток. Я не хотела сесть в лужу, поэтому решила заранее сходить на выставку, чтобы разведать что-нибудь о художниках. Мне хотелось, чтобы Денис мной интересовался не только из-за моей внешности. Я очень боюсь его упустить, я должна удержать его.

– Ничего, это не страшная ложь, – успокоил ее Гуров. – Мне приятно слышать, что вы пришли в галерею ради своего молодого человека. Знаете, что я вам посоветую? Когда придете сюда с ним, подведите к вашей любимой картине и перескажите миф о Вайраумати. Быть может, Денис захочет отвезти вас в отпуск на остров Бора-Бора.

– Шикардос! – всплеснула руками Поля, невинно заулыбалась и сняла маску Снежной королевы, показав глупенькую детскую мордашку. – Ты классный чел, по чесноку!

Нежданно-негаданно в Гурове пробудился родительский инстинкт. Лев Иванович обнаружил, что изо всех сил гонит от себя мысль о возможной причастности девчушки к убийству.

– Надо же! Спасибо, Полина, – перешел с нею на «ты» Гуров. – А сейчас так же честно ответь еще на несколько вопросов.

Дальнейший допрос не принес ничего сколько-нибудь полезного. Полковник узнал, что Авериной двадцать один год, что в момент выстрела она находилась в главном зале, что от испуга сначала присела на пол, а потом вприпрыжку бросилась за толпой посетителей, выплеснувшейся в фойе. Никого подозрительного в этой панике Полина не разглядела, да и не пыталась.

Противоречия в истории девушки отсутствовали. Кроме того, ей хватило честности раскрыть истинные мотивы посещения галереи, хоть признаться в мелком мошенничестве и было непросто. Похвально, что «статусная» Полина нашла смелость рассказать, как старается всеми правдами и неправдами подцепить богатого жениха.

Тем не менее Лев Иванович не смог не заметить, что она, как и другие женщины, отказалась подробно ответить на вопрос о любимом полотне. Остальные – Дементьева, Рябова, Павловская – тоже не были до конца откровенны, постарались что-то утаить. Нельзя исключать, конечно, что причиной недомолвок послужила обыкновенная застенчивость в присутствии мужчины. Если бы допрос проводила женщина-оперативник, эти дамы без стеснения поведали бы ей о каких-то интимных переживаниях, которые у них вызывают любимые картины. Или нет? Почем знать!..

* * *

Последний свидетель – и он же последний подозреваемый – Павел Гордеев с блаженством на лице слушал разговор между Ольгой и Алексом, похоже забыв о том, как его унизительно отшила Полина. Время от времени молодой художник встревал в обсуждение, к чему Дементьева с Новиковым относились вполне благосклонно. Приближаясь к этому трио, Гуров уловил обрывки беседы. До полковника дошло, что «инфоповодом» Алекс назвал убийство Святского и теперь друзья-товарищи планировали, как с наибольшей выгодой для галереи осветить смерть Олега Тимофеевича.

Естественно, выставки картин – это бизнес, причем требующий немалых вливаний. Заботиться об имидже учреждения также необходимо. От этой непростой и ответственной работы зависят зарплаты специалистов, гонорары художников, сохранность бесценных шедевров, воспитание и просвещение публики. Словом, в действиях Ольги и Алекса на первый взгляд не усматривалось ничего предосудительного. Но назвать «инфоповодом» трагическую гибель человека, которого оба знали лично… В выборе циничного слова сквозило отвратительное бездушие.

– Таким образом, пул текущих задач включает три позиции, – подводил итоги Новиков. – Во-первых, адаптируем пресс-релиз для федеральных и столичных СМИ. Во-вторых, создаем страницу памяти на сайте галереи и получаем первые комментарии от ведущих художественных музеев страны. В-третьих, анонсируем персональную выставку Павла как мероприятие, посвященное памяти Святского. И это будет заключительный пиар-взрыв, который покажет силу, стойкость и сплоченность команды «Пост-Москвы», а заодно солидарность с нами всех деятелей искусства. Наряду с анонсом запилим в новостной ленте объявления о тех, кто планирует выступить с речью о Святском. Знаменитости быстро найдутся, получим за их счет отличный разогрев.

– Найдутся? – недоверчиво переспросил Павел.

– Найдутся, найдутся, – заверила Ольга. – Ираклий Чанишвили сто процентов придет, он старика боготворил. Илья Залесский ни за что не откажет, они учились вместе…

– Я его знаю, – встрял кудрявый. – В смысле он мне призовой диплом подписывал, первое место на конкурсе в Питере.

– Супер, нам это на руку! – восхитилась Ольга, округлив глаза. – Значит, не придется его заставлять, чтобы сказал о тебе что-то хорошее. Попросим Илюшу толкнуть речь о торжестве молодого искусства, перенимающего эстафету у покидающих нас мастеров.

– Сделаем фото тебя рядом с Залесским, – генерировал идеи Алекс.

Слушая эту парочку, парень растекался в самодовольной улыбке. Ни дать ни взять Буратино, которого обрабатывают кот и лиса в Стране дураков. Физиогномика и анализ быстрых мимических движений не утратили своей важности в век высоких технологий. Если оперативник не научится читать лица, то не сумеет и читать души. Гуров не торопился приблизиться к Павлу, неспешно изучая на отдалении его наружность.

Густая копна курчавых темных волос, очень пышная, прямо шапка из непослушных колечек, сразу обращала на себя внимание, и только потом собеседник заставлял себя взглянуть ниже. Ярко-черные брови, толстые, мохнатые, заставляли предположить, что перед тобой уроженец Турции, но в остальном внешность Павла славянская. Правильный нос с немного широкими ноздрями. Пушок над верхней губой – то ли парень не побрился, то ли надумал отрастить усы. Подбородок с ямочкой, глубокой и длинной, протянувшейся чуть ли не до нижней губы. Определенно красавчик, если бы не странное выражение его глубоко посаженных черных глаз: взгляд то безразличный, то надменный, то раздраженный. Эти три состояния порой сменяют одно другое за считаные секунды.

В остальном отсутствующая мимика, идеальная покерная мина, кроме редких моментов, когда он лыбился в ответ на задумки Алекса. Улыбка крайне неприятная, как у бесстыжего обожравшегося людоеда. Улавливать настроение и мысли парня приходилось только по глазам, что было архисложно, почти нереально. В известном смысле даже при ярких эмоциональных вспышках он оставался непроницаем. Острый кадык, вздрагивающий при сильном волнении, больше сообщал о реальных чувствах Павла.

Одежде молодой художник не уделял повышенного внимания, ограничился оливковыми мини-шортами и темно-зеленым худи от известных брендов. Модно, однако без претензий на исключительность и оригинальность. Из украшений Гуров заметил крупный, тяжеловесный перстень на правой руке и тонкое, едва заметное колечко в правой ноздре.

– Я извиняюсь, – подошел к «стратегам» полковник. – Павел Иванович, осталось снять ваши показания. Будьте добры проследовать за мной.

– А вот и «наша служба и опасна и трудна», – принялся кривляться парень. – По закону я не обязан давать показаний.

– Ой, Паша, да расскажи ты, в конце концов, что ничего не видел и не слышал! – Ольга напустила на себя деланую сердитость. – Мы все это сказали дяде из органов. Dura lex, sed lex, – зачем-то изрекла она на латыни, что означало: «Закон суров, но это закон». Непонятно, впрочем, каким образом проявляется суровость закона в банальной даче свидетельских показаний.

– Еще какой «дуралекс»! – упорствовал Павел, переврав крылатое выражение.

«А девчонка-то правильно поступила, отшив этого болвана, – одобрил Гуров решение Авериной. – Не в курсе, кого из себя представляет ее наследник антикварной лавки, но его минусы хоть сколько-то компенсируются интеллектом и богатством. А у этого ни мозгов, ни денег, ни манер».

– Как скажете, гражданин Гордеев, – равнодушно отозвался Лев Иванович. – Значит, вас вызовут по официальным каналам.

– Да ты, я смотрю, в шутках не просекаешь, – нехотя поднялся с пуфика кудрявый, сдаваясь. – Иду я, иду.

– Ко мне обращаться на «вы», – жестко скомандовал Гуров.

– А ко мне – Пол Джон Прауд, – парировал Павел.

«Переложил свое имя на английский», – понял Лев Иванович, раздражаясь на острослова, но сдержанно ответил:

– Ваш творческий псевдоним в протокол не впишешь, гражданин Гордеев.

Они вошли в зал с пейзажами. Парень плюхнулся на пуфик, широко раскинув ноги.

– Эта тарелочница на меня тут бочку катила, да?

– Вы о чем? – не понял Гуров. С запозданием до него дошло, что отвратительным прозвищем юное дарование окрестило бесцеремонно отшившую его Аверину. «Статусная» девушка, конечно, производила не самое лучшее впечатление, как и любая охотница на богатых женихов, но есть вещи, которые недостойно мужчины говорить вслух о женщине, как бы скверно ты о ней ни думал. Из уст нахала хамское словечко «тарелочница» прозвучало еще более унизительно и вульгарно.

– Ладно, проехали, – безразлично зевнул похабник, поняв, что у него не выйдет полить грязью Аверину, за которой десять минут назад пытался приударить. – Валяйте, задавайте свои вопросы! – лениво проговорил он.

– Вы часто бываете в «Пост-Москве»?

– На этот вопрос я отвечу только в присутствии адвоката, – заявил Павел и взорвался от смеха. – Ну, видели б вы свою рожу! – гоготал он.

В проходе замелькали удивленные лица Алекса и Ольги, которым стало любопытно, над чем можно угорать на допросе.

– Смешно! – негромко, вкрадчивым тоном произнес полковник и, хитро улыбнувшись, посулил: – Нас ждет еще много поводов посмеяться.

Гуров не собирался принимать какие-то меры против разнузданного клоуна, просто захотел слегка припугнуть, и угроза подействовала. Парень почуял неладное и, смекнув, что переборщил, моментально перестал ржать.

– Часто бываю, – угрюмо ответил он на вопрос. – В прошлом месяце каждую неделю заходил.

– С покойным случалось общаться?

– Немного. Слушал несколько его лекций и потом, после лекций, задавал вопросы.

– Вы вольнослушатель или студент?

– Студент, учусь живописи. – Он поджал губы и после краткой паузы, приняв напыщенный вид, добавил: – Но я уже признанный художник, участвовал в конкурсах и выставках. На следующей неделе планировалось разместить здесь одну из моих картин, но теперь, в память о Святском, Ольга Борисовна собирается устроить большую персональную выставку моих лучших работ.

И опять «Ольга Борисовна». Даже этот нахаленок почтительно зовет ее по имени-отчеству.

– Что вы знали об исследованиях, которыми занимался Святский?

– Ничего. Про это вам лучше узнать у других кураторов.

На все последующие вопросы Павел отвечал аналогично: «нет» и «ничего». Не видел, не слышал, не знает. В момент выстрела он якобы находился в мужском туалете. «Отнекивается? Что-то утаивает? – ломал голову Гуров. – Или ему действительно нечего сообщить? Бесполезный допрос бесполезного человечка? Это как посмотреть! Мужской туалет расположен по другую сторону коридора, ведущего к офисам. Так что парень ближе всех находился к месту преступления. Он должен был либо что-то услышать, либо увидеть, либо… либо преступление совершено им».

Лев Иванович не хотел спрашивать, какая из картин в галерее нравится Павлу больше всего, потому что предвкушал вторую часть Марлезонского балета, то есть предполагал, что кудрявый вновь примется паясничать или изливать желчь. И все-таки в интересах следствия перешагнул через себя.

Гордеев не кривлялся. Он без раздумий назвал полотно Ван Гога «Прогулка заключенных», написанное в 1890 году на сюжет одной из гравюр знаменитого французского иллюстратора и гравера Гюстава Доре.

– Оно выставляется в соседнем зале. – Павел мотнул головой в сторону прохода и поведал: – Создавая эту картину, Ван Гог пытался осмыслить личный опыт пребывания в психлечебнице.

– Тюрьма никого не оставляет безучастным, это след на все последующие годы до гробовой доски, – с тяжелым сердцем произнес Гуров. – Полагаю, психбольница тоже.

Гордеев молчал, опустив глаза и сцепив руки в замок. Почему мысли парня вертятся вокруг тюрьмы?

* * *

Вернувшись в главный зал, Гуров первым делом подошел к Алексу. Бородач говорил по телефону, судя по интонациям и ласковым словечкам, с женой, но, увидев полковника, поспешил повесить трубку.

– Не стоило, я бы отвлек вас на секунду-другую.

– У нас был разговор ни о чем. Я не сказал ей про убийство. О таком говорят с глазу на глаз, иначе она будет психовать до тех пор, пока собственными глазами не увидит меня живым и здоровым.

– Хорошо. Я хотел попросить вас провести для посетителей небольшую экскурсию, чтобы занять людей, помочь им развеяться.

– Но я не экскурсовод и не искусствовед! – удивился Алекс.

– Вы пишете о сенсациях, а значит, у вас найдутся в загашнике занимательные истории, – возразил Лев Иванович. – Вдобавок вы экстраверт, человек общительный, умеете увлечь собеседника.

– Неожиданная похвала, – продолжал изумляться Новиков, – но спасибо на добром слове.

– Просто констатирую факт, – ответил Гуров. – Расскажите, как формировалась эта коллекция, как сюда попали все эти картины, через какие приключения они прошли. Люди рассчитывали погулять по галерее и насладиться искусством, а вместо этого вынуждены сидеть здесь уже сорок пять минут. И впереди еще столько же времени.

– Ладно-ладно, я вас понял, – кивнул Алекс. – Постараюсь сымпровизировать.

Теперь, когда пленники «Пост-Москвы» будут заняты делом, Лев Гуров с чистой совестью мог покинуть их и уединиться с лэптопом Святского в бухгалтерии.

Легко убедить себя, что события стотридцатипятилетней давности быльем поросли и сейчас имеют значение лишь для восстановления обстоятельств убийства Святского. Конечно, это правда, но лишь наполовину. Да, какие-то подробности о смерти Ван Гога, наверное, позволят выяснить, кто из подозреваемых был посвящен в исследования Олега Тимофеевича. Однако нелепо отрицать, что Гуров получал несказанное удовольствие от видеодневников и записей, которые скрупулезно вел куратор «Пост-Москвы». Детективная история, развернувшаяся во французском Овер-сюр-Уазе в июле 1890 года, пробудила профессиональный интерес опытного «опера».

По официальной версии, спустя недолгий срок после лечения в психиатрической больнице Винсент Ван Гог двдцатого мая 1890 года перебирается в городок Овер, почти деревню, которую, к слову, так и зовет в своих письмах родным. Замечая при этом, что нашел в деревеньке виды и цвета «здоровые и бодрящие». Здесь он написал семьдесят холстов, по одному в день. Новый творческий подъем, уважение и почитание со стороны других живописцев, мечтающих выменять хоть какие-то из работ Ван Гога на свои. Плюс теплые отношения с родными, художник приглашает брата провести лето в Овере, подальше от парижской сутолоки. Да, на Винсента иногда накатывало уныние, но ничто не предвещало беды.

Трагедия случилась двадцать седьмого июля. Художник вышел в поле поработать на пленэре, а затем вернулся в гостиницу с раной в левой части груди. Местные врачи Мазери и Гаше перебинтовали рану, решив, что оказали достаточную помощь. Отвести Ван Гога в хирургию они не пожелали, поскольку-де «не верили» хирургам. Но оповестили его брата, Тео. Тот приехал из Парижа и успел провести недолгое время с умирающим. Ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое выдалась тяжелой, Винсент задыхался. Тео обнял голову брата, и тот, чувствуя приближение смерти, сказал: «Я хотел бы вот так умереть». Эту фразу, засвидетельствованную Тео Ван Гогом, впоследствии используют в подтверждении версии суицида. Хотя слова звучали двусмысленно: уж если умирать, то в объятиях родного человека. Упускается из виду и то, что спустя несколько минут Винсент прошептал: «Теперь я бы хотел вернуться».

В половине второго утра двадцать девятого июля жизнь покинула Винсента Ван Гога. Городок моментально сплотился против погибшего художника, что неудивительно.

Чужак. Очень странный, как все художники. Лечился в психушке, а значит, безумен, как все художники. Приехал незвано-непрошено в нашу деревушку. И вот – умер!

Тень подозрений того и гляди падет на кого-то из достопочтенных жителей славного Овера, а этого допустить нельзя ни под каким видом. Выход только один: наспех состряпать версию с самоубийством назойливого безумного голландца, непонятно зачем прибывшего в долину Уазы. Горожан, готовых поддержать сомнительную версию, набралось немало. Нашлись свидетели, намекавшие на признаки суицидальных мыслей в словах и поступках покойного. И вряд ли эти люди врали, скорее, додумывали.

Среди них самый уважаемый житель любого маленького городка на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков – местный врач. Доктора звали Поль Гаше. Тот самый, что «боялся» хирургов и оказал Винсенту весьма сомнительную первую помощь. О том, насколько хорош он был в ремесле эскулапа, свидетельствует лично Ван Гог. Олег Святский старательно выписал многозначительную цитату: «Я полагаю, что на доктора Гаше ни в коем случае рассчитывать не приходится. Во-первых, он, как мне показалось, сам болен еще хуже или, скажем, не меньше меня. А когда один слепой ведет другого слепого, оба они угодят в одну яму».

Доктор безапелляционно заявил, что у Ван Гога имелся «пистолет», поскольку-де однажды художник, разъярившись по какому-то пустяку (так безумец же, чего вы хотели!), схватился за карман сюртука. Вывод? В кармане лежало оружие! Нет, Гаше никакого пистолета в глаза не видел, а просто испугался. Достопочтенному обывателю с полным домом детей простителен испуг и дикие обвинения в адрес пришлого художника. Возмутительно то, что полиция с удовольствием проглотила версию недалекого господина доктора.

Жаль, в картинных галереях запрещено плевать, а Гурову сейчас жуть как захотелось сплюнуть, знакомясь с топорной работой иностранных коллег. Пусть искусствоведы отрицают правду до посинения, но сотрудник угрозыска с закрытыми глазами видит, когда полиция желает побыстрее закрыть дело, списав чью-то смерть на несчастный случай или самоубийство. Полковник по работе сталкивался с подобными лоботрясами.

Опрос свидетелей проведен из рук вон плохо, вместо тех, кто действительно видел или мог видеть Винсента накануне ранения, были сняты показания с тех, кто когда-либо замечал за Ван Гогом нечто подозрительное. Вскрытия для извлечения пули не проводилось. Никто не пытался выяснить, где художник раздобыл «пистолет», из которого якобы выстрелил в себя, причем почему-то в грудь, а не в голову, как поступает большинство самоубийц, использующих огнестрельное оружие. Нет даже точного описания местоположения раны, кто-то говорит про грудь, кто-то про живот.

«Позор! Спустили дело на тормозах с чисто французским разгильдяйством! – с омерзением подумал Лев Иванович. – Или фараоны руководствовались не ленью, а желанием замести следы и не поднимать суеты в родном городке?»

Еще больше удивило полковника, что полиция не нашла предсмертной записки, хотя человек, подготовившийся к самоубийству, чаще всего прощается с родными и друзьями. Это тем более вероятно в случае с Винсентом, который часто и много писал брату Тео, причем писал красивым слогом. Гуров пробежал глазами по переводам некоторых писем и пришел к выводу, что художник вряд ли покинул бы этот мир в молчании. Нет, он пожелал бы попрощаться на бумаге.

Самым убедительным доказательством для Гурова послужило отсутствие следов черного пороха на одежде покойного, каковые обязательно остаются при выстреле в упор. Чтобы следов пороха не появилось, дуло следует держать на расстоянии более одного фута (то есть тридцати сантиметров) от цели.

Спустя шестьдесят лет после трагедии в Овере снимали фильм «Жажда жизни» и на поле, где якобы произошел самострел, обнаружили ржавый, поломанный револьвер. Карманный «лефоше» работы льежских оружейников с барабаном на шесть патронов калибра семь целых шестьдесят пять сотых, популярный в годы Первой мировой. Несмотря на отсутствие стреляной гильзы в патроннике и повреждения, мешавшие вращению барабана, какие-то искусствоведы ни с того ни с сего, без опоры на баллистику, торжественно объявили револьвер «орудием самоубийства». Находка (вряд ли случайная) помогла увеличить кассовые сборы фильма и задрать и без того высокие цены на полотна Ван Гога. Сам «лефоше» ушел на аукционе за сто восемьдесят три тысячи долларов.

– Ага! Святский цены не с потолка взял, – произнес вслух Лев Иванович.

Олег Тимофеевич старательно собирал исследования, опровергавшие версию суицида, словно поставил цель докопаться до правды. И цели своей достиг. В 2020 году Святский натолкнулся на письмо художника Давида Бурлюка, который в 1949 году, в возрасте шестидесяти семи лет, предпринял путешествие по местам, связанным с творчеством знаменитого голландца. Бурлюку довелось повстречаться с сыном доктора Гаше, Полем Гаше-младшим, проговорившимся о подозрениях в отношении некоего Луи Секретана.

Сын аптекаря Секретан слыл редкостным ревнивцем. Луи то и дело поколачивал жену Арлетту и затевал драки с соседскими мужчинами, а когда узнал о желании Ван Гога писать с нее портрет, то вышел из себя. Арлетта неделю пролежала в больнице на волосок от смерти. Как поступил Луи с Винсентом, неизвестно, но многие в городке знали, что у Секретана имелся бельгийский наган калибра девять миллиметров, загадочно пропавший в лето «самоубийства» художника. Гаше-старший, осматривавший Арлетту после выписки, нечаянно стал свидетелем того, как Луи передал револьвер своему младшему брату Жану. Опасаясь за жизнь Арлетты и свою собственную, доктор Гаше утаил от полиции свои подозрения, напротив, поддержал версию о самоубийстве.

Собрать информацию о Жане Секретане оказалось легко, поскольку с началом оккупации страны гитлеровцами он вступил в Сопротивление, возглавил партизанский отряд и погиб в 1942-м, отчего внесен в списки национальных героев Франции. Гибель отряда, а точнее, бригады Секретана подробно расписана в исторических исследованиях. Там же приводятся фотографии и цитаты из дневников солдат вермахта, убивших французских патриотов. Благодаря этим документам Святский вышел на Ганса Вайля, немецкого минометчика, хваставшего трофеем – старым бельгийским наганом.

Год спустя Вайля перебросили под Курск, где планировалось последнее стратегическое контрнаступление вермахта и остро требовалось пушечное мясо. Здесь владелец трофея нашел смерть, убегая от натиска 11-й гвардейской армии генерал-лейтенанта Ивана Баграмяна. Оружие вроде бы пропало. Но Святский не сдавался в поисках, он понимал, что бельгийский револьвер 1886 года, столь отличный от типового немецкого оружия, должен был обратить на себя внимание русского солдата.

Олег Тимофеевич перерыл тонны архивных документов и мемуарных публикаций о боевом пути 11-й гвардейской, пока не обнаружил в воспоминаниях лейтенанта Козьмы Гавриловича Левченкова пассаж, где упоминалось добытое у врага редкое бельгийское оружие. Подробностей не приводилось, но это было единственное упоминание такого рода, и художник решил его проверить. Левченков, вернувшись с фронта в родной поселок Елховку, передал трофей в местный краеведческий музей.

Святский выяснил это двадцать девятого августа и в тот же день договорился с директором музея о встрече.

* * *

Полковник Гуров изучал контакты в телефоне жертвы и предавался философским размышлениям.

В криминологии властвует принцип «бритвы Оккама», предложенный мыслителями прошлого. Шесть столетий тому назад английский монах-францисканец Уильям Оккам первым настоял, что на пути к знанию не следует выдвигать много предположений, когда можно обойтись малым их числом. Этот «принцип бережливости» с радостью подхватили другие умные головы, а спустя века он получил более изящные формулировки и стал носить имя своего автора. Увы, при расследовании преступлений нередко приходится плодить излишние версии, тщательно прорабатывая каждую из них.

Есть ценный револьвер, который пытались похитить. Владелец револьвера убит. Оружие пропало. Какой вывод? «Бритва Оккама» отрезает любые посторонние измышления и подсказывает единственно верный вариант: тот, кто пытался похитить наган из купе поезда, предпринял вторую попытку в галерее, увидел, как Святский достает оружие из сейфа, схватил ствол, выстрелил в художника. Мотивов ограбления два: продать револьвер подпольным коллекционерам или уничтожить его, чтобы сохранить миф о «безумном самоубийце» и тем самым поддержать высокие цены на полотна Ван Гога.

Именно этой версии Гуров старался неотступно держаться все время своего заточения в заблокированной галерее.

К глубочайшему сожалению любого оперативника, жизнь сложнее плоских схем, «побритых» принципом Оккама. Что, если преступление имело другую причину? Убийцей могла двигать личная неприязнь, усиленная завистью к талантливому живописцу. Допустим, Святский стоял на пути карьеры Дементьевой, рвущейся к посту замдиректора, или Гордеева, жаждущего выставлять свои работы в «Пост-Москве».

Тот факт, что кто-то зарядил наган столетней давности, не отрежешь никакой бритвой. Револьвер несколько лет хранился в поселковом музее, следовательно, не был заряжен. Затем некто вложил патроны в барабан. Кто и зачем? Проще предположить, что преступник пронес в галерею собственное оружие, намереваясь убить Святского. Или не убить, а только припугнуть, но, увидев в руках художника наган, испугался и спустил курок.

Хотя зачем тогда забирать старый револьвер с места преступления? Ведь это смягчающее обстоятельство. Словом, данное направление в расследовании не принесет результатов в ближайшее время, превратившись в топтание на месте. Неизвестные в уравнении никак не приблизят к поимке убийцы, поэтому прямо сейчас выгоднее и целесообразнее проработать версию с понятными, очевидными мотивами, пусть даже на поверку и ошибочную.

Нельзя упускать из вида и другой нюанс. Как вариант убийцей могли двигать несколько мотивов. На практике так чаще всего и происходит, как бы ни пытались уверить в обратном философы. Отнять чужую жизнь – страшное злодеяние, на которое человека толкает множество побуждающих факторов, навалившихся одновременно. Ненависть, ревность, зависть, алчность, обида. Один лишь фактор не в состоянии побороть наше врожденное отвращение к убийству, отсутствующее только у серийных маньяков и подобных им психически нездоровых или травмированных натур.

Предположим, Олег Тимофеевич действительно выступал против повышения Дементьевой в здешней иерархии. Считал, что она, сухая и прагматичная, погубит галерею, поскольку ничего не видит дальше цифири и не испытывает пиетета перед искусством. Унизил женщину в глазах коллег, заставил ее чувствовать себя неполноценной из-за того, что она всего лишь «дефективный манагер» и не вправе отдавать приказы деятелям культуры. Ольга злится, бесится, а тут вдруг узнает, что многолетние поиски мифического нагана увенчались успехом. Святскому предстоит купание в лучах славы, а Дементьеву ждет переоценка полотен Ван Гога, резко просевших в цене. «Пост-Москва» попадет в эпицентр чудовищного скандала. А проблемы галереи означали личные финансовые и карьерные проблемы Ольги вплоть до позорного увольнения. Получаем целый ворох причин, чтобы желать смерти художнику. Двадцать два мотива лучше, чем один.

«Эх, легко им жилось, средневековым философам!» – горестно вздохнул Лев Иванович, не отрываясь от своего занятия.

В мессенджере обнаружилась переписка с Аэлитой Торис. Откуда Гуров слышал про эту женщину? Ах да, от самого Святского из его видеодневников. «Даровитая и трудолюбивая исследовательница» – так характеризовал ее художник. Аэлита – реальное имя или творческий псевдоним? Фамилия тоже необычная. Если настоящая, то предположительно или немецкая, или прибалтийская. По крайней мере по звучанию похожа.

Послания довольно-таки однообразны. «Марсианская» незнакомка отправляет какие-то ссылки, библиографические данные, файлы с информацией, необходимой Олегу Тимофеевичу для исследований. Святский в ответ рассыпается в благодарностях, похоже, искренних, и клянется, что без Аэлиты ничего бы не добился. В одном месте особо подчеркивает: «Если бы не ваше блестящее знание биографии Гогена…» То есть про «марсианку» известно, на чьем творчестве она специализируется. Никаких других зацепок в тексте нет. Негусто, чего уж греха таить.

Переписка основательно подчищена, Святский удалил значительную часть старых сообщений за предыдущий год или, не исключено, что даже и за несколько лет.

Гуров отправил экспертам контакты Аэлиты, чтобы накопать про нее побольше информации. Крячко вскоре откликнулся, но, разумеется, про Аэлиту так быстро ничего выяснить не удалось. Сообщение касалось другого вопроса. Команда Крячко обработала записи с камер из галереи, не обнаружив ничего подозрительного. Для удобства эксперты вырезали из каждого видеофайла фрагменты, соответствующие по времени моменту выстрела – период с десяти пятнадцати до десяти двадцати пяти, – и Станислав Васильевич на всякий случай отправил товарищу ссылки на сокращенные ролики.

Гуров с большим вниманием просмотрел каждый фрагмент. Файл первый – главный зал с таитянской экспозицией. Публика приходит в движение, поднимается суета, кто-то бросается к выходу, остальные сплошной волной двинулись за ним. Привлекает внимание Ирина Васильевна, сидящая на пуфике перед полотном с двумя таитянками. Она в ужасе зажимает уши, втягивает голову в плечи и не трогается с места, как и сказала. Железное алиби, но Павловская никогда по-настоящему не находилась под подозрением.

А вот Полины Авериной в главном зале не было. Хотя, с ее слов, она сидела на корточках, сжавшись от страха. Где же ты была, девица-красавица?

Файл второй – зал современных московских постимпрессионистов. Непосредственно во время выстрела ничего не происходит. Спустя четыре секунды, если верить таймеру, в проходе заколебалась тень, и следом в зал, пошатываясь, заходит Ольга, которая спустя еще секунду падает на пол, роняя из рук бумаги. Обморок. Еще через две секунды в зал врывается Алекс, бросается к женщине, распахивает на ней жакет, осматривает, прислушивается к дыханию, принимается трясти Ольгу. Во время совершения убийства Дементьева в зале отсутствовала и не попадалась на камеры целых четыре секунды. Успела бы она добежать до зала и симулировать обморок?

Файл третий – зал набидов, то есть группы художников под названием «Наби», что значит «Пророки». Узнаваемое синее платье. Елена и вправду присутствует здесь какое-то время, рядом с ней молодой мужчина; они не общаются, разглядывают картины, каждый сам по себе. Вот незнакомец уходит, и вскоре Елена исчезает тоже. Где она? Попала в «слепое» пятно? Отметка времени показывает 10:19. Если бы камеры записывали звук, то сейчас прогремел бы выстрел из бельгийского нагана. По словам Рябовой, она метнулась к окну, а оно не попадает под обзор камеры. То есть если женщина и находилась в зале, когда стреляли в Святского, то ее увидеть все равно не получится.

Файл четвертый – зал мастеров понт-авенской школы. Пусто. Проходят две с половиной секунды после выстрела, прежде чем камера ухватила на стене движущуюся тень, которую отбрасывал Алекс. Вот он непонимающе крутит головой и проносится в направлении прохода в соседний зал, где лежит Ольга. Или бородач стоял в «слепом» углу помещения, не охватываемом съемкой, или отсутствовал в этом зале, хотя Гурову рассказал другое. И что мужик, спрашивается, делал в «слепом» углу? Это же крохотный пятачок.

Файл пятый – зал с пейзажами. Тот самый, где проходили допросы. Вон в дальнем углу на стене висит «Вид на Сент-Виктуар», обожаемый Павловской. А напротив, ближе к входу – «Красные виноградники». Гуров пустым взглядом посмотрел на свою одинокую фигуру на экране. Ольги рядом уже не было, она успела уйти. Вот Гуров на записи скучающе глянул на часы, которые показывают 10:18 «с копейками». Менее чем через минуту случится убийство. Может, за спиной полковника движется мимо чья-то тень? Нет, ничего подозрительного.

Файл шестой, последний, – зал портретов, написанных классиками постимпрессионизма. Пусто, лишь мадам Жину презрительно косит хитрым глазом с картины «Кафе в Арле». Внезапно спустя три секунды после выстрела появляется Аверина. Она бежит в направлении главного зала, откуда выскочит в фойе. Девушка солгала.

Что получается, преступление могли совершить все пятеро, без Павловской, которую Гуров всерьез и не подозревал? Значит, требуется отмести все маловероятные кандидатуры.

Особо значительный запас времени имелся у Рябовой, Гордеева и Авериной, причем последняя еще и солгала о своем местопребывании. У Новикова времени поменьше, нет и трех секунд, но если он схоронился в «слепом» углу, то зачем? Неясно. Что теперь, придется вычеркнуть Алекса из списка подозреваемых? До поры до времени придется, иначе недолго насочинять совершенно бредовых, фантастических версий о том, каким образом блогер подчинил себе пространство и время. Но полностью списывать со счетов нельзя.

Дементьева обладала умеренным запасом времени – четыре секунды. Но ведь ей еще требовалось спрятать где-то револьвер. Или она прятала его под жакетом, а избавилась потом, улучив подходящую минутку? Или не избавилась и до сих пор держит оружие под одеждой? На видео незаметно, чтобы у нее при себе имелся наган, хотя Алекс распахнул на Ольге жакет, когда осматривал ее. Да и бородач заметил бы оружие и запаниковал. Заковыристые вопросы. Зато ясно, что она тоже лгала. Если женщина настолько эмоциональна, что падает в обморок от звука выстрела, то она падает сразу, а не ждет целых четыре секунды.

В результате остаются две главные подозреваемые, две королевы на шахматной доске – черная и белая. Дементьева и Аверина.

Бесплатный фрагмент закончился.