Читать книгу: «Над темной водой»

© Макеев А.В., 2026

© ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Над темной водой
Повесть

Глава 1

Старик сидел на скамейке и невидящим взглядом смотрел перед собой. В руках он держал хлеб, и его пальцы, словно бы жившие сами по себе, отщипывали от горбушки небольшие кусочки и бросали наземь. И хотя его незрячие глаза не видели ни воробьев, прыгающих у самых его ног, ни голубей, слетающихся к нему с крыши соседнего дома, но он чувствовал присутствие птиц, слышал шелест их крыльев, их суету, и на душе у него было тихо и спокойно. А что это было именно так, выдавала его улыбка, которую не могла скрыть даже густая, но аккуратно подстриженная седая борода.

Утро было раннее и воскресное. Солнце только-только встало из-за горизонта, а потому народ в большинстве своем еще нежился в кроватях, досматривая сны и не торопясь вставать и приступать к своим домашним делам. За тот час, что старик сидел у ворот своего дома, мимо него прошли только двое – соседка Полина, которая работала в сельском магазине, и бездомный старый пес Викентий, который тоже плелся в этот час к магазину в надежде, что Полина накормит его колбасными обрезками.

Проходя мимо старика, Полина, не останавливаясь, поздоровалась с ним, а пес, подойдя, ткнулся носом в стариковские колени и тяжко, по-стариковски же, вздохнул, словно бы сочувствуя и себе, и человеку. Птицы, зная, что пес их не тронет, не стали разлетаться, а лишь отпорхнули на некоторое расстояние, больше из вежливости, чем от страха. Викентий, подойдя к старику и поздоровавшись с ним, не стал задерживаться и потрусил дальше, даже не понюхав рассыпанный на земле хлеб. Не потому, что брезговал съесть его, а потому, что знал – не для него он был накрошен.

Пару раз мимо старика по дороге проехали машины. Одна из них коротким сигналом приветствовала старика, и тот поднял руку – поздоровался в ответ.

– И тебе, Паша, тоже доброго утра, – тихо сказал старик и продолжил неторопливо и задумчиво крошить хлеб.

Сентябрьское солнце пригревало, и уходить со своего места старику не хотелось. Да и не торопился он никуда. В доме его ждать было некому. Пусто было в доме старика. А коль в доме пусто и ждать некому, то и торопиться не стоит. Какая разница, когда ты вернешься в пустой дом – сейчас, через два часа или даже к вечеру? Все равно тебя там никто не ждет и не встретит.

Слева от старика послышались тяжелые, неторопливые шаги. Кто-то незнакомый подошел к скамейке и сел рядом. Незнакомый – именно так. Если бы это был кто-то из соседей, так старик бы его по шагам узнал. А так…

– Здорово, Иваныч. Жив еще, значит?

Голос показался старику знакомым, но он никак не мог вспомнить, кому он принадлежал, а потому и промолчал, не отвечая на приветствие.

– Ты оглох, что ли? – снова поинтересовался незнакомец. – А мне сестра писала, что ты ослеп. Получается, что и оглох тоже…

Голос звучал сочувственно, и теперь только по этой самой сочувственной интонации старик вспомнил, кому он, этот голос, принадлежит.

– Васька, ты, что ли? – спросил старик и повернул голову в ту сторону, где сидел его собеседник.

– Я, Пимен Иванович, кто же еще, – рассмеялся собеседник. – Не оглох, значит? Стало быть, ошибся я. А чего сразу-то не ответил? Не признал?

– Не признал, – улыбнулся старик. – Так ведь сколько лет прошло. Я думал, что и не доживу до твоего возвращения. Старуха моя вот не дожила… – Улыбка на лице старика угасла.

– Да… – сочувственно проговорил тот, кого старик назвал Василием. – Царствие небесное рабе божьей Марье Поликарповне. Писала мне Татьяна, что болела она у тебя сильно.

– Болела, родимая, – кивнул старик, но в подробности вдаваться не стал, а спросил: – А ты, значит, все – отсидел свой срок?

– Отсидел. Как положено. От звонка до звонка. Отбыл наказание и вернулся вот обратно.

В интонации говорившего старик почувствовал неприкрытую радость и потому уточнил:

– Рад, значит, что вернулся?

– Рад, Пимен Иванович, рад. Теперь, после всех моих мучений, радости у меня будет много. Жить буду хорошо и вольготно. Думаю даже бизнесом заняться. Во как.

Старик помолчал, словно бы прислушиваясь к своим внутренним ощущениям, а затем с некой долей иронии поинтересовался:

– А денег-то у тебя на бизнес хватит? Много ты их на зоне заработал?

– Не на зоне, это точно, но заработал, – рассмеялся мужчина и похлопал старика по коленке. – Это у нас в Желябино все считают Ваську Скачкова дурачком. А я совсем даже и не дурачок. Я знал, на что шел, когда десять лет назад сознался в убийстве Ксюхи. Так-то. Теперь я за эти свои десять лет жизни в тюрьме сполна получу. Буду жить как король. Ладно, Иваныч, пойду я. Дел у меня сегодня много. Да и у сестры я еще не был. Вот только зайду домой, гляну, что там, в хате, без меня за десять лет сталось, да и к сеструхе в Нахабино махну. Чего я тут, в этой дыре, забыл? У меня теперь жизнь другая намечается. Совсем другая, ты понял? Бывай. Увидимся еще…

Мужчина неторопливо встал, и старик услышал его удалявшиеся шаги.

– Как король, значит, – немного помолчав, покачал головой Пимен Иванович. – Ну-ну. Посмотрим, сосед, какой из тебя король получится, – скептически усмехнулся он в бороду и вздохнул.

А повод для скепсиса у Пимена Ивановича был весьма даже весомый. Потому что не зря Василия Скачкова в деревне Желябино все считали дурачком. Ой, не зря. Уж это Пимен Иванович знал точно. Так же точно, что Василий не был никаким боком причастен к тому давнему убийству одиннадцатилетней давности. И как то, что никаким королем, как он о том мечтал, Ваське Скачкову в жизни не стать. Есть люди, которым королями не стать ни при каком раскладе – даже если осыпать их золотом. И Василий Скачков был как раз из таких людей.

– Эх, где мои годы, – прокряхтел старик, тяжело вставая со скамейки. – Скинуть бы мне сейчас лет сорок или хотя бы тридцать. Вот тогда бы я всю эту историю на чистую воду вывел. А теперь что? Теперь времена другие. Пора идти кашу варить да о делах небесных думать, а не о земных.

Старик неторопливо пошаркал к калитке, но, не дойдя, остановился, прислушиваясь. Кто-то торопливо переходил дорогу за его спиной.

– Увидела, значит, в окно, – проговорил старик сам себе и неторопливо развернулся. – Рано встала, Лидия. Чего не спится-то? Выходной ведь, – обратился он к подходившей к нему женщине.

– А то ты сам не знаешь, отчего я к тебе поспешила, – ответила женщина и запоздало поздоровалась: – Доброго тебе утра, Пимен Иванович. Пойдем в дом. Я тебе пирогов принесла. Вчера вечером на ужин стряпала. Ты ведь не завтракал еще? Вот и поешь с чайком.

– Идем в дом, там поговорим, – согласно кивнул старик и, позволив женщине взять себя под руку, направился по дорожке, ведущей к дому.

Едва вошли в хату, соседка привычно засуетилась, стала накрывать на стол, поставила на плиту чайник. Вопросов не задавала, пока старик не сел за стол и не откусил один из принесенных пирогов.

– Васька? – спросила она и в ожидании ответа на свой незатейливый вопрос не отрываясь, пристально стала смотреть на лицо старика.

Смотрела так, словно старалась угадать по выражению лица Пимена Ивановича, каково его отношение ко всему, что произошло – к возвращению Скачкова из тюрьмы, к их разговору на скамейке, к тому, что может произойти дальше. Старик неторопливо прожевал пирог и ответил:

– А то сама не видела. Вернулся вот.

Он снова замолчал и продолжил есть, неторопливо дуя на горячий чай и так же неторопливо и тщательно прожевывая откусанные от пирога куски. Женщина нетерпеливо поерзала на стуле, но торопить старика не стала. Знала его характер. Ждала, когда он сам все ей расскажет.

– Веселый вернулся, – наконец ответил ей на незаданный вопрос Пимен Иванович. – Рассказывает, что теперь, после отсидки, будет жить как король. Бизнесом думает заняться. Как думаешь, займется? – насмешливо поинтересовался он у собеседницы.

Та ответила не сразу. После слов старика она нахмурила брови, задумчиво потеребила пуговицу на кофточке, а только потом, покачав головой, ответила:

– Как был дурачком, так и остался. Не научила его, видать, тюрьма уму-разуму. Надо бы Татьяне позвонить. Поговорить с ней. Не ровен час, беду себе на голову Васька накличет. Сидел бы уж теперь тихо-то. Не ворошил прошлое. Ксюшку уже не вернешь, а мужика жалко будет, если по дурости своей снова в нехорошую историю попадет. А то ведь и того хуже все для него может обернуться.

– Может, – согласился с доводами соседки старик.

– Ты, Пимен Иванович, у нас человек грамотный, жизнью наученный, с законами знакомый. Недаром прокурором большого города когда-то был. Знаешь, что такие, как наш Василий, как кошки, на свой хребет наскрести могут, если молчать не будут и на рожон полезут. А ведь он по глупости своей полезет. Полезет, как думаете?

– Васька-то? Васька полезет, – снова согласился Пимен Иванович.

– Вот и я говорю. Я ведь его с малых лет знаю. Да и не только я. И вы, да и все в Желябино его знают, – вздохнула женщина. – Посоветуйте, Пимен Иванович, что делать-то.

– Так если бы я знал… – Старик пригладил пятерней бороду. – Пока не знаю. Надо подумать. Подождать. А ты, Лидия Максимовна, как и хотела, позвони Татьяне. Поговори с ней. Пускай присмотрит за братом. Во всяком случае, пускай он пока у нее поживет. Может, и обойдется все.

– А если нет? – с беспокойством посмотрела на старика женщина. – Васька ведь, если узнает, что его обманули… А может, не обманули? – задалась она вопросом.

Старик понял это по ее интонации и ответил:

– Скорее всего, обманули. Не думаю я, что они тогда Ваське всерьез что-то обещали. Да и десять лет прошло с тех пор… Много чего за это время изменилось. Много чего…

Они помолчали, размышляя каждый о своем, потом женщина встала:

– Так я побегу. Позвоню Татьяне. А перед обедом снова к вам забегу. Щей принесу да ужин вам приготовлю.

– Беги, Лидия Максимовна. Дай бог тебе здоровья. А насчет Васьки не переживай. Придумаем что-нибудь. И скажи Татьяне, чтобы в случае чего тебе звонила. Не держала в себе, о чем брат ее помышляет. Так и до беды недолго. Миром зло победить всегда легче, чем в одиночку. Придумаем что-нибудь.

Соседка ушла, а старик задумался. Легко сказать – придумаем, да тяжело сделать. Что тут придумаешь, когда с какой стороны ни зайди, а все упирается в одно – в то самое старое дело одиннадцатилетней давности. И даже не в само дело, а в то, как и кем оно проводилось. Хотя и давно это было, и много с тех пор, как говорят, воды утекло, да вот только люди, что вели это дело, остались. Они – живы. И многие из них теперь так высоко стоят на лестнице власти и при таких деньгах, что просто так их с этой лестницы не скинешь, не собьешь. Очень уж они там крепко стоят и мертвой хваткой держатся за свое положение и свою власть. А что он, старик, может против властей предержащих сделать? Ничего. Будь он хоть трижды бывший прокурор большого города. Главное слово тут будет не «прокурор», а «бывший». Вот то-то и оно…

Пимен Иванович на ощупь прибрал со стола и так же на ощупь помыл за собой посуду. Он давно уже научился ухаживать за собой сам – несмотря на слепоту. Не все, конечно, ему удавалось. Но соседки – Полина и Лидия – не бросали его после смерти жены и исправно прибегали помочь ему по хозяйству. Полина приносила продукты из магазина, прибирала дом и забирала в стирку грязное белье, а Лидия готовила еду, прибирала во дворе. Муж Лидии Максимовны, Павел, по субботним дням топил баню и сам ходил со стариком, составляя ему компанию и в бане, и за ужином, с чарочкой хмельного после мытья.

Но во всем остальном старик обходился без посторонней помощи. Жена умерла семь лет назад, когда зрение у него еще какое-никакое, но было. Так что с домашним хозяйством он управляться научился. А когда ослеп и врачи сказали, что поздно и операцию проводить, да и толку с той операции, пожалуй, не будет никакого, то принял этот приговор как должное – терпеливо стал учиться жить в темноте. Но и от помощи соседок не отказывался. Понимал, что эта помощь есть благо от Бога.

Раньше, когда Пимен Иванович был прокурором большого города, он ни в какого Бога не верил. В советское время коммунистам не полагалось быть верующими. Вот он и не был. И даже жену свою за эту веру иной раз укорял – она-то, в отличие от него, пыталась веровать. Но потом, когда он ушел на пенсию и уехал из большого города на житье в Желябино, то стал задумываться о бытии и о создателе сего бытия. И даже в местную церковь на службу начал ходить, а потом и крестился. Чем немало порадовал свою жену.

Жизнь свою и службу в прокуратуре Пимен Иванович, поселившись в Желябино, вспоминал часто. И даже успел написать книгу о своей прошлой работе и о тех делах, которые ему приходилось тогда вести. И книгу ту даже местные власти за свой счет из уважения к Пимену Ивановичу напечатали. Он тогда эту книгу всем соседям раздарил…

– Давно это было, – вздохнул старик, вспоминая свое прошлое вслух. Ну а с кем ему еще было поговорить, как не с самим собой? – Васька Скачков тогда совсем пацаном был. В классе пятом, кажется, учился. М-да… Давно было.

С семейством Скачковых Пимен Иванович Матюшин был знаком с той самой поры, как переехал в село. С соседями как не познакомиться? Тогда и мать, и отец Василия и Татьяны еще живы были. Они оба погибли через год после того, как сын их, по глупости своей, сел в тюрьму. Поехали к нему на свидание на своей машине, да не вернулись обратно живыми. В аварию случилось попасть. Татьяна, старшая сестра Василия, к тому времени давно уже замужем была. Жила с мужем и дочкой в соседнем поселке городского типа Нахабино. Дом же Скачковых с тех пор так и стоял нежилым. Татьяна, вступив в наследство, продавать его не торопилась. Первые годы после смерти родителей использовала дом как дачу, но недолго, всего года три или четыре, а потом только наездами в отчем доме бывала. Продавать не хотела, думала брату отписать дарственную, когда тот вернется после отсидки.

– Похоже, что Василий не собирается оставаться в селе, – снова вслух произнес Пимен Иванович, размышляя о соседях и о том, что пути Господа неисповедимы и неведомы простым смертным. – Зря Татьяна не продала дом сразу после смерти родителей. Хорошую цену за него давали. А теперь, пожалуй, уже не дадут. Дом, должно быть, неухоженный, ремонт требуется. Все брошенные дома становятся неухоженными… А кто его будет делать, тот ремонт?

Старик вздохнул и подумал, что и у его дома теперь та же самая беда: нет хозяйских рук и некому за домом присматривать. Из слепого какой хозяин? Вот то-то и оно. А ведь и его дом тоже надо будет кому-то продавать, пока еще есть что продать. Вот и Лидия Максимовна не так давно на это ему намекала. Мол, пока дом еще крепкий, надо покупателя на него найти. Наследников-то у Пимена Ивановича не было. Был когда-то сын, да и тот еще в раннем детстве умер.

– Надо что-то придумать. – Мысли старика от воспоминаний об умершем сыне снова перескочили на сегодняшний день и на стоявшую перед ним проблему – как уберечь Василия Скачкова от беды. – Надо с кем-то посоветоваться… С кем? Есть только один человек, с которым я могу об этом поговорить со всей откровенностью. Только один… Надо найти его номер телефона.

Пимен Иванович неторопливо, как это и положено делать слепым людям, прошел из главной комнаты в спальню. Добравшись до комода, он открыл верхний ящик и стал рыться в нем, на ощупь отыскивая под лежавшим там бельем старую записную книжку. Наконец, нащупав, вытянул ее наружу и задумался. Найти-то он ее нашел, а вот отыскать и прочесть в ней нужный ему номер он никак не мог. Идти к Лидии, чтобы просить ее найти этот номер и набрать его на телефоне, он тоже не хотел. И не потому, что не мог сделать это физически, а потому, что не хотел, чтобы она знала, что он, Пимен Иванович, звонил этому человеку и разговаривал с ним о той самой давней трагедии – об убийстве ее, Лидии Максимовны Щегловой, дочери Ксении.

Как же быть? К кому можно обратиться за помощью и кто не расскажет потом Лидии, что он звонил Штукатурову? Пимен Иванович задумался. Из глубокой задумчивости его вывел голос соседа – мужа Полины.

– Иваныч, ты где затаился? Завис, понимаешь, как компьютер над неразрешимой задачей. Или оглох? Я тебя два раза позвал, а ты не отвечаешь. Или случилось чего?

– Случилось, – ответил бывший прокурор большого города. – Сам бог тебя ко мне привел, Митя. Подойди ближе. Мы с тобой сейчас секретничать будем.

– Хм, интересно, – шагнул в его сторону сосед. – Рассказывай, что у тебя на уме.

– К вам утром Лидия не заходила? – поинтересовался Пимен Иванович, садясь на кровать и жестом приглашая соседа последовать его примеру.

– Нет, не было, – с некоторым удивлением ответил сосед. – Да и для чего ей заходить? Полька в свой магазин ушла. Сегодня ее смена. А больше у нас сплетничать не с кем. Разве что с котом. Но и он с раннего утра куда-то из дома сбежал.

– Это хорошо, – заметил старик.

– Что хорошо? Что кот убежал, или что Полина на смену ушла, или… – весело начал перечислять Дмитрий Евгеньевич, а попросту и по-соседски – Митя.

– Все хорошо, – прервал его Пимен Иванович. – Особенно что, кроме Полины и кота, у вас Лидии и поговорить не с кем. Ты, я знаю, человек-могила, и тебе можно доверять. Можно или нет, я спрашиваю?

– Можно, – уже серьезно ответил сосед. – Говори, что там у тебя за секреты. Но если ты насчет завещания…

– Да нет, – махнул рукой Пимен Иванович. – Какое там завещание. Пока что не до завещания. По этому делу я с тобой, как с нотариусом, позже, на днях, переговорю. Я о другом хочу потолковать. Помощь мне твоя нужна. Василий сегодня в деревню заявился. Откинулся, как говорится.

– Что, уже десять лет прошло? Быстро, однако, – покачал головой Дмитрий.

– Это для нас с тобой быстро время пролетело, – ответил на его слова старик. – А для Василия оно ох как долго тянулось. И похоже на то, что наши с вами догадки о причине, по которой он принял на себя убийство Ксюши, начинают сбываться.

– Да вы что? Серьезно?

– Еще как серьезно. Васька сегодня ко мне сам утром подошел на улице и начал хвастать, что скоро свое дело откроет и вообще заживет как король. А скажи мне, на какие шиши он жить шикарно собрался? Вот то-то и оно. А узнает он, что обманули его? Как думаешь, что делать будет?

– Дела… Вляпался Васька, и сам не ведает, во что вляпался, – покачал головой Дмитрий. – Жалко дурака.

– То-то что жалко. Вот и Лидия сегодня ко мне забегала по этому поводу. Увидела, я так думаю, в окошко, как мы с ним беседуем, и прибежала. Что делать, спрашивает. А я и придумать пока ничего не могу.

– Надо бы Ваську к Татьяне хотя бы на время отправить, чтобы меньше ходил по деревне да языком, как боталом, звонил, – заметил сосед.

– Да Василий и сам решил к сестре ехать, – ответил Пимен Иванович. – Только и в Нахабино есть люди, которые к этой старой истории отношение имеют. Сам знаешь, что есть такие. Враз кому следует донесут, что Василий вернулся и какие речи ведет. Нет. В Нахабино ему оставаться тоже не вариант. Ну да это дело второе… – Бывший прокурор большого города замолчал, задумавшись.

– А первое – что? – не дождавшись продолжения, заговорил Дмитрий.

– Первое… Позвонить мне надо. Но только так, чтобы Лидия, да и вообще никто об этом звонке знать не знал. Понятно?

– Понятно, – кивнул сосед. – Секретный звонок старому другу. Так?

– Так-то так. Звонок, правда, не совсем другу, но – секретный. Это – точно. Ну так что? Ты – могила?

– Иваныч, ты же меня знаешь. Я по своей профессии знаешь сколько таких вот тайн в себе ношу…

– Ладно, не оправдывайся, – прервал его Пимен Иванович. – Я и так тебя хорошо не один год уже знаю. Иначе и не стал бы просить. Вот, возьми эту книжку записную и найди в ней телефон Игоря Штукатурова.

– Это того самого, что дело вел?

– Ага. Вел, да не довел, – усмехнулся старик. – Телефон найдешь и на моем телефоне номер наберешь. Добро?

– Добро, – добродушно и с готовностью отозвался Дмитрий.

Номер он нашел быстро, а вот дозвониться до Штукатурова не получилось.

– Абонент вне доступа сети, – послушав сказанное после сигнала вызова, с сожалением в голосе констатировал Пимен Иванович. – Такие, значит, дела… А я-то, пень старый, надеялся, что после стольких лет человек мне ответит. Последний раз мы с ним созванивались, когда моя старуха еще жива была – лет семь или восемь назад.

Дмитрий присвистнул и сказал:

– Мало ли за это время что могло произойти. Человек номер мог сменить или даже помереть…

– Мог и помереть, – согласился Пимен Иванович. – Он еще в то время на здоровье жаловался. Сердце у него барахлило.

– Вот-вот, я и говорю… – не зная, что еще сказать, заметил Дмитрий. – И что теперь делать будешь, Иваныч?

– Не знаю. Подумать надо.

– Слушай, а может, нам письмо в прокуратуру написать? Вот, мол, такие и такие дела, человек напраслину на себя возвел одиннадцать лет назад, оговорил себя, а теперь ему опасность угрожает и даже убить могут, чтобы правда не всплыла, – предложил идею Дмитрий. – Я так думаю, что многие согласятся то письмо подписать, если мы его напишем.

– В какую прокуратуру, Митя? – усмехнулся Пимен Иванович. – В прокуратуру Красногорского округа? Не получится. Там сейчас знаешь кто на месте главного прокурора?

– Знаю, – хмуро ответил сосед.

– Вот то-то и оно. Но идея неплохая. Надо подумать. Надо бы в Москву послать запрос… А еще лучше – депутатский. Депутату – каждый обязан ответить. Так полагается по закону.

Глава 2

Пока бывший прокурор большого города и его сосед решали судьбу Василия Скачкова, сам Василий о своей дальнейшей судьбе ничуть не беспокоился. Он свято верил, что не зря отсидел свои десять лет, и знал, за кого и за что он их отсидел. Теперь же он витал в розовых облаках своих грез и строил планы на дальнейшую свою, как он думал, безбедную жизнь. Именно эти надежды и грезы позволили ему вытерпеть все тяготы и унижения тюремной жизни. Именно эта надежда на будущие блага и благополучие в дальнейшем являлись стимулом для Василия Скачкова. Как и все добрые и недалекие умом люди, он был доверчив и непререкаемо верил в справедливость и в благодарность за свой поступок. Шутка ли – взять на себя убийство другого и тем самым запятнать свое имя перед людьми? За это, по мнению Василия, полагалась немалая плата, и он был уверен, что получит ее.

Надо сказать, что далеко не сразу Василий согласился на такую сделку. Нет, не сразу. И причин на то у него было немало. Одной из таких причин была сама убитая девушка. Ксению Щеглову – свою соседку и одноклассницу – Васька любил с восьмого класса. Правда, не только он неровно дышал к самой красивой девушке в Желябино, но и многие другие пацаны, так и что с того?

Ксения знала цену своей красоте и никому не отдавала предпочтения. Заносчивой она не была, со всеми вела себя одинаково сдержанно и дружить ни с кем из местных парней не дружила. Не только сверстникам, но и тем, кто был старше ее и добивался ее благосклонности, Ксения отказывала во взаимности и на свидания ни с кем не ходила. Видимо, ждала своего принца на белом коне. А после окончания школы и вовсе уехала учиться в Красногорск, приезжая к родителям только по выходным и на каникулах. Ходили слухи, что она нашла себе ухажера из самой Москвы и даже собирается за него выйти замуж по окончании учебы.

Второй причиной, по которой Василий не сразу согласился взять на себя убийство Ксении, была его мать. Веру Петровну Скачкову, которая была фельдшером в местной сельской амбулатории, уважали все жители в Желябино. Она всем местным старикам и старушкам, да и остальным жителям, тоже была как мать родная и благодетельница. Она и уколы какие надо поставит, и добрым словом утешит, и совет даст. Все Васькины друзья и одноклассники со всеми своими ранами и ссадинами, а потом, когда выросли, и с семейными проблемами ходили к Вере Петровне за советом и консультацией. И никогда никому она не отказывала. За то и уважение огромное от народа имела.

Из уважения к Вере Петровне и Ваську никто из его сверстников и старших пацанов шибко не шпынял. Хотя и поводов он давал для этого не один и не два. Непутевый он какой-то рос. Не хулиган и не тихоня, но такой уж был хвастун и выдумщик, что даже взрослые иной раз диву давались – как он красиво умел завирать. Учился Васька кое-как, перебиваясь с двоек на тройки. Частенько с уроков сбегал, а то и вовсе до школы не доходил. Не интересна ему была учеба. Все в каких-то своих мечтах и фантазиях пребывал. Дружбы особой ни с кем не водил. Был у него один друг – Виталик Долгов, младший брат Мити, да и тот после школы уехал в Москву учиться, и на том вся их дружба закончилась.

Были у Василия и другие причины не соглашаться на признание себя убийцей. Но остальные причины не были столь весомы, как первые две, а потому чаша весов вскоре перевесилась на ту сторону, на которую было положено будущее Васькино благополучие в виде несметных богатств, обещанных ему за десятилетние страдания. Василий не был эгоистом и к деньгам особого пристрастия не имел. Но он, как и все добрые, но недалекие умом люди, мечтал не столько о своем благополучии, сколько о благополучии своих близких и благополучии всех, кого он искренне любил. Вот только как добиться этого благополучия для них, он не знал. А потому все время пребывал в своих неземных фантазиях и выдумывал самые разные, совершенно невыполнимые для его недалекого ума и небольших способностей прожекты. Потому и считался Василий Скачков в Желябино простачком и фантазером.

– Ему бы книги писать. Вон как заковыристо выдумывает, – говаривали одни.

– Куда ему книги писать. Он и слова без ошибки написать не умеет, – возражали другие.

Так и оставался Василий не при делах, тогда как многие его сверстники уже определились и с профессией, и с личной жизнью.

Видя такую несправедливость жизни, Василий пристрастился к выпивке, чем весьма огорчал своих родителей. Отец пристроил сына разнорабочим на стройку в Нахабино, на которой он был прорабом. Но и там не всегда мог уследить за сыном. Василий умудрялся такого наплести родителю, и притом так убедительно, что тот невольно начинал ему верить. Васька же, пользуясь этим доверием, сбегал с работы, пропадал где-то по несколько дней, и находил его отец всегда в невменяемом состоянии.

Вот и теперь, вернувшись после отбытого им за чужое убийство срока в родную деревню, Василий первым делом, войдя в отчий дом, решил выпить за упокой своих родителей и за убиенную Ксению Щеглову, а заодно и за здоровье своей сестры Татьяны, которая не оставляла непутевого братца все эти годы и как могла помогала ему и посылками, и письмами с добрым словом. Не то чтобы Василию очень уж хотелось выпить – за десять лет он отвык от крепких напитков. Разве что, как и все зэки, привык к чифирю, который заменял ему водку. Теперь же, когда он вышел на свободу, ему просто полагалось выпить чего-нибудь более достойного, чем чифирь.

Василий открыл свою спортивную сумку, в которой у него вперемешку со старой гражданской одеждой лежали продукты, купленные им еще в Красноярске себе в дорогу, и, запустив в нее руку, вынул непочатую поллитровку. Осмотрев бутылку со всех сторон, Скачков недовольно поцокал языком и проговорил вслух:

– Пока и эта бурда сойдет. Но ничего, скоро я на побережье в Турции буду пить коньяк и закусывать его лимоном с лобстерами. Денег должно хватить и на отдых, и на дело. Танюхе от щедрой руки отвалю миллиончик. И Щегловым – тоже один, – мечтательно произнес он и, улыбнувшись, оглянулся. – Где тут у нас рюмашечки? Не из горла же мне глотать. Как-то неприлично будущему миллионеру – и из горла.

Стопарик он нашел в запыленном и давно не мытом серванте в комнате, которая у Скачковых когда-то считалась гостиной. Вода в водопроводе была. Татьяна, зная, что брат скоро вернется, оплатила все коммунальные услуги. Смахнув пыль со стола и табурета старым полотенцем, Василий достал из сумки съестное. Открыл банку шпрот, нарезал хлеба, огурцов и приготовил себе нехитрый бутерброд. Налил в стопку водки. Не садясь, взял в руки бутерброд и стопку, вдохнул, выдохнул, как и полагалось сделать перед первым глотком, и произнес небольшую речь:

– Ну, слава богу, я дома, и все налаживается. Приготовь, Господи, царствие твое для родителей моих – Веры и Андрея, а также рабе божией убиенной Ксении Щегловой. Пускай покоятся они с миром и не переживают за меня. Передай им, что все у меня будет отлично.

Он выпил залпом содержимое стопки и с непривычки закашлялся. Водка оказалась крепче, чем он думал, и обожгла ему горло. Выпучив глаза, быстро откусил сразу половину бутерброда, прожевал и только тогда выдохнул.

– Хорошо пошла, – соврал он сам себе.

Он поставил стопку на стол и с сомнением уставился на бутылку, размышляя, не налить ли еще или подождать реакции организма уже на выпитое. Решил налить. Но сразу пить не стал, а сел за стол и задумался. Думы у Василия были сладкими и приятными, мечтательными. Он не раз, еще будучи в тюрьме, представлял себя то лежащим в шезлонге на берегу моря, то в салоне шикарного авто с личным шофером, разъезжающим по Желябино и Нахабино, то в мягком кресле своего личного кабинета… Но теперь, когда он был на свободе и до его мечтаний оставалось всего ничего – каких-то несколько километров, эти мечтания казались ему особо сладкими и желанными.

Подперев подбородок ладонью, он, по давней своей привычке, стал говорить сам с собой, при этом вслух продолжая ту мысль, которая ранее пришла ему в голову:

– Вот кто после того, как я в дорогом пиджаке и при галстуке на новом «Мерседесе» въеду в Желябино… то есть кто после этого посмеет назвать меня простачком и фантазером? Никто. Продам дом, куплю себе квартиру в Красногорске, куплю складские помещения и буду сдавать их в аренду. Чем не прибыльное дело? Может быть, даже женюсь. Да нет, не может, а женюсь. Хотя бы на подруге Татьяниной – на Валентине. Ничего, что она старше меня на восемь лет. Не в возрасте дело. У нее свой бизнес имеется. Парикмахерский салон в Нахабино. Так его и продать можно. Объединим, так сказать, капиталы…

– Ты с кем это разговариваешь?

Монолог Василия прервал вошедший в дом человек. Повернувшись на голос, Скачков широко улыбнулся и встал навстречу вошедшему.

– Тю, кого я вижу? – развел он руки. – Виталик Долгов собственной персоной! Давно мы с тобой не виделись. – Василий обошел вокруг своего школьного друга, осматривая его, и одобрительно кивнул, протягивая руку для рукопожатия. – Красавчик. Говорят, совсем москвичом заделался.

Виталий сдержанно пожал протянутую ему руку и ответил без тени улыбки, но и без бахвальства:

– Да вроде того. Женился на москвичке и сам там осел. Иногда к брату заезжаю погостить. Узнал, что ты приехал, и решил зайти.

– Что, Иваныч уже всем соседям растрезвонил, что я откинулся? Деревенский телефон исправно трындит, да?

– Да нет, я не от Иваныча узнал, – ответил Виталий. – Митя к нему недавно ушел узнать, как он там жив-здоров, но домой не звонил и ничего никому не говорил. Пару минут назад мне Ленка Щеглова позвонила и новость о тебе рассказала. Говорит, что ее мать тебя в окно увидала.

– Понятно, – несколько сник Скачков, но тут же улыбнулся снова и спросил: – Ленка-пигалица небось уже в невестах ходит?

– Ну не в невестах пока, но такая же красивая, как и Ксюха, выросла. От кавалеров отбою не знает, – усмехнулся и Виталий и в свою очередь спросил: – Что думаешь делать? Останешься или куда подашься?

– А тебе-то что с того? – Внезапно взгляд Василия сделался недоверчивым, но тут же снова потеплел. – Ты заходи, выпьем с тобой за нашу встречу, – приглашающим жестом руки он обвел комнату. – Правда, у меня тут пыльно. Наверно, давно никто не убирал. Но стол чистый. Не побрезгуй со старым другом посидеть. Не разувайся, пол все одно грязный.

Виталий кивнул и, шагнув в комнату от порога, сказал, осматриваясь:

– Все как и раньше. Ничего не изменилось с тех пор, как твои родители тут жили.

– Так некому было тут свои порядки наводить. Вот и перемен нет, – ответил Василий. – Татьяна мне писала, что только три года под дачу дом держала, а потом не до него стало, а продавать без меня не хотела. Теперь вот, наверное, продадим. На кой она мне, эта изба? Я скоро себе квартиру в Красногорске куплю. Трехкомнатную, не меньше!

– Фью, – присвистнул Виталий, садясь на табурет. – С каких таких барышей ты ее купишь? Квартиры сейчас в Подмосковье знаешь какие дорогие! Даже если дом выгодно продашь, то только на однушку и хватит. А ты на трехкомнатную квартиру размахнулся.

– Да вот, – рассмеялся Василий, – есть у меня заначка, понимаешь ли. Зря я, что ли, десять лет в тюрьме да в зоне чалился? Нет, брат, не зря. Пей, – подвинул он уже полный стопарик другу.

– Один не буду, – покачал головой тот.

– Ладно, я сейчас второй принесу, – засуетился Скачков и ушел. Вернулся со стаканом. – Только большой нашел. Куда Татьяна все прибрала – не знаю. Ну да потом разберусь, что и где лежит. – Он налил и себе, но немного. Пить не хотелось, но перед Виталиком было неловко признаваться, что его от водки тошнит с непривычки. – Давай, за встречу, – поднял он стакан.

Вторая пошла уже лучше. И тошнота стала проходить. Хмель ударил в голову. Василий еще больше повеселел, и ему вдруг захотелось поделиться с бывшим другом своей радостью.

– Слушай, что хочу тебе сказать… – начал было говорить он, наклонившись близко к Виталику, но вдруг осекся.

Подумал, что, может, пока и не стоит говорить ничего, а лучше сюрприз всем в Желябино сделать, приехав в пиджаке и на «Мерседесе». Так, чтобы слухи по деревне пошли о том, какой все-таки Василий Скачков молодец, а никакой не простачок и фантазер.

– Ты чего замолчал? – покосился на его задумчиво-отрешенную улыбку Виталий.

– Да так просто. Передумал я говорить. Секрет это пока. Понял? Секрет. Одно только скажу, что скоро никто Ваську Скачкова не узнает. Так-то.

– Ну не хочешь говорить, так и не говори, – ответил на его слова Виталий. – Только вот скажи, что ты затеял? Может, и я тебе чем-то помочь смогу? Может, тебе на первое время денег надо? На ноги там встать, пока работу ищешь. Так я займу. А то и так дам.

– Благодетель, да? – внезапно разозлился Василий. – «Так дам», – передразнил он Виталия. – А где ты, друг мой, был, когда мне дело шили? – усмехнулся он. – Нет уж. Не надо мне твоих паршивых денег. Я тебе, если хочешь, и сам могу дать. Не взаймы, а так. Хочешь? Сколько надо?

– Ты чего? – Виталий встал и удивленно посмотрел на Скачкова. – Крышу снесло? Я ведь от всей души и по старой дружбе предложил. А не надо, так просто и скажи. Чего взъерепенился?

Отодвинув табурет, Виталий направился к выходу.

– Стой, – бросился к нему Скачков и, взяв за рукав, развернул Виталия к себе лицом и стал пристально всматриваться в глаза. – Погоди, Виталька, не уходи. – Голос Василия потеплел, в нем проскользнули нотки стыда. – Не уходи. Извини меня, дурака. Это все зона, понимаешь? Она из людей нелюдей делает. Ты просто не знаешь, что мне пришлось там пережить. Не знаешь, и не надо. Я и рассказывать не буду, – заговорил он быстро и горячо, дыша водочным запахом прямо в лицо Виталию. – Пойдем, я тебе расскажу что-то. Не хотел сначала. Хотел сюрприз всем сделать. А тебе скажу. Не уходи.

Виталий стоял хмурый и не знал – уйти ему или остаться. Он, конечно, обиделся на слова друга, но понимал, что уйди он сейчас и оставь его одного, то неизвестно, как все еще обернется. Виталий от брата знал то, о чем подозревали и шепотом поговаривали многие в Желябино – Васька Скачков сел в тюрьму за убийство, которого он не совершал. Сел потому, что на него это убийство повесили. Поговаривали, что тут все было куда как интереснее и заковыристее. Сам бы Васька с повинной в полицию не пошел, если бы на него не надавили и не пообещали ему за это заплатить. Хорошо заплатить, щедро. Просто сказочно заплатить. Но слухи слухами. Теперь же, после слов Василия, Виталий и сам стал подозревать, что люди не просто так языками чешут. Значит, было что-то, значит, все слухи вполне могли оказаться не людской болтовней, а правдой.

– Хорошо, я не уйду, – сказал он и, решительно подойдя к табурету, сел. Посмотрел снизу вверх на все еще стоявшего у дверей друга. – Но ты мне сейчас, Васька, все как на духу расскажешь. Ты понял?

Скачков кивнул.

– Тогда отвечай, – настойчиво произнес Виталий. – Сколько тебе Карпухин-старший денег обещал, если ты за его сыночка за убийство Ксюшки отсидишь?

Его вопрос так удивил Василия, что он даже не сразу смог ответить на него.

– Интересные дела, – наконец произнес он. – И откуда же у тебя такие сведения? Я имею в виду, с чего ты взял, что Карпухин мне какие-то деньги обещал?

– Васька, ты точно дурак или прикидываешься? – рассердился Виталий. – Ты что же, думаешь, у нас в Желябино все думают, что это ты убил Ксению?

– А что тут думать и рассуждать? Я ведь сам признался и явку с повинной написал, – растерявшись от такого сообщения, ответил Скачков.

– Точно дурак, – покачал головой Виталик. – Да никто не верит, что это ты. А то, что ты там написал, так это все туфта. Все в деревне знают, чьих это рук дело. То есть кто на самом деле погубил девчонку… Знают, но тогда, десять лет назад, никто об этом вслух сказать не мог. Все карпухинского суда боялись больше, чем суда уголовного. Меня в то время, когда вся эта заваруха была, в деревне не было. Как ты знаешь, я в Москве тогда учился. Ну и к свадьбе готовился. Но мне потом и брат, и сама Лидия Максимовна говорили, что не ты Ксюху убил, а Генрих. Видели люди, как она к нему в машину садилась, и после этого исчезла. Несколько дней ее искали. А потом ты заявился в полицию и признался в убийстве.

– Это я без тебя знаю, – мрачно прервал его Василий. – Только вот теперь об этом говорить поздно. Отсидел я уже и за себя, и за Генриха. Понял? Чего теперь об этом говорить-то? Теперь надо говорить об искуплении. И о моей награде. А она, моя награда, теперь меня дожидается в одном месте. Вот заберу я эти деньги, и всем будет хорошо. И Щегловым я дам, и Татьяне уделю, и мне еще останется. А хочешь, так и тебе дам? Там – много…

Василий перестал хмуриться и улыбнулся, представив себе, как он раздаст кучу денег всем, кто ему дорог и перед кем он чувствовал себя виноватым. Виталий помолчал, размышляя над словами друга, а потом сказал, сочувственно вздохнув:

– Наивный ты, Васька, человек. Добрый, но наивный. Жизнь тебя даже в тюрьме ничему не научила. Не верю я, что такие, как Карпухины, так просто с большими деньгами расстанутся. Вот хоть режь меня на мелкие кусочки – ни на грамм не верю. Надули они тебя.

– Ну уж нет! Не думаю я, что надули! – уверенно заявил Василий. – За такие дела, знаешь ли… На зоне за такое сразу бы на лисичку посадили. И маму не успел бы позвать.

– Ты свои лагерные законы забудь, – серьезно ответил ему Виталий. – Тут, на свободе, у таких, как Карпухины, свои законы. А то ты сам не знаешь, кем был в Желябино Иван Кириллович. Кем был и кем потом стал. Татьяна, наверное, писала тебе о местных новостях?

– Писала, знаю, – кивнул Василий. – Потому и не думаю, что обманул он меня. Он мужик с железным словом был. Сказал – сделал.

– Он-то, может, и не обманул бы, – усмехнулся Виталий. – Только вот он умер года три назад, а его империю Генрих унаследовал. Думаешь, что он такой же честный, как и его папаша? Да фиг там. По слухам, он сейчас в Москве бизнес свой развивает. Отцовский приумножил, и чтобы дальше развиваться, связи не только с власть имущими наладил, но и с ворами в законе дружбу водит. Такой за копейку горло любому порвет, а не то чтобы несколько миллионов такому, извини, придурку, как ты, отвалить.

– Чего это я вдруг придурок-то? – окрысился Василий.

– А как еще назвать того, кто добровольно на себя взял убийство человека, выгородив тем самым настоящего преступника? За дурачка тебя, Васька, и тогда держали, и теперь будут. Не даст тебе Генрих денег.

– Так он, может, и не знал, что отец его мне их пообещал, – схватился Василий за единственную промелькнувшую в его голове мысль, как утопающий хватается за соломинку.

– Может, и не знал, – не стал разочаровывать его Виталий. – Только давай мы с тобой сделаем так. Пойдем вместе и посмотрим, лежат ли эти деньги в том самом месте, где тебе их обещали оставить, или не лежат. Или как вы там с Карпухиным договаривались?

– Да вроде бы так и договаривались, – нехотя ответил Василий. Он поморщился: ему не понравилось предложение Виталия, и он ответил: – Я и один управлюсь. Сам проверю. Не думаю я, что Карпухин-старший меня обманывать бы стал.

– Как хочешь, – пожал плечами Виталий. Он встал и пошел к дверям. – Пойду я, а то потеряют меня домашние. Я ведь не сказал, куда пошел.

– Ты долго думаешь у брата гостить?

– Послезавтра уже обратно. У меня отпуск заканчивается.

– Ага. Это хорошо. Так я зайду завтра к вам. Сегодня к Татьяне поеду да дела разные поделаю, а завтра загляну.

– Заходи, будем рады. Я тебя с женой и сынишкой познакомлю.

– Ждите с подарками, – весело подмигнул Виталию Скачков. – Разживусь деньгами – и к вам. Пир на весь мир устроим. Щегловых, Иваныча позовем. Еще кого-нибудь.

– Устроим, – покивал безо всякого энтузиазма Виталий. – Было бы чему радоваться.

Глава 3

Генриху Ивановичу Карпухину очень нравилось его имя. Для его слуха звучало оно по-королевски гордо. Королей Генрихов в свое время по Европе было хоть пруд пруди, а вот в России он один был такой. Правда, отчество и фамилия малость подкачали. Не созвучны были имени. Но Генрих не унывал. Мечтал сменить со временем свою фамилию на более звучную и весомую.

С детства Генрих привык жить по-королевски, благо отец его в лихие девяностые сумел под шумок отжать у государства несколько предприятий в соседнем Нахабино, что сделало его полновластным хозяином этого поселения. А заодно и примкнувшей к Нахабино деревеньки Желябино, жители которой в основном и работали на этих самых предприятиях. Сын у Ивана Кирилловича Карпухина был один. Жена умерла через несколько лет после родов, а другую жену он себе так и не выбрал. Может, по занятости своей, а может, из опасения, что вторая жена захочет со временем отжать у его единородного сыночка часть семейного бизнеса. Сам заниматься воспитанием сына он не мог, отдавая все свое время работе. Нянек и воспитательниц менял часто, чтобы Генрих ни к кому из них не имел привязанности. Но, чувствуя вину свою перед сыном за недостаток внимания, старался потворствовать его прихотям и баловал наследника, рассчитывая, что со временем оставит ему всю свою империю.

Ну а Генриху, конечно же, такая жизнь под крылом отца нравилась, как и та вседозволенность, которой он чуть ли не с младенчества пользовался. Правда, когда он подрос и встал вопрос о выборе профессии, его лень и испорченность дали о себе знать. Отец определил его в один из престижных экономических вузов в Москве, но учиться Генрих не хотел. Не сказать, что он был глуп и ему плохо давались науки, но его больше привлекали тусовки с такими же мажорами, как и он, девицы легкомысленного поведения, бары и ночные дискотеки, чем скучные лекции по ведению бизнеса и экономике. Поэтому он ничтоже сумняшеся прогуливал лекции, кое-как сдавал зачеты и экзамены, оценки за которые ему, впрочем, больше ставили после личного вмешательства друзей отца, чем за знания.

Такое отношение к учебе сына Ивана Кирилловича, конечно же, огорчало. Он пытался с сыночком беседовать, наставляя его тем самым на путь истинный, но получалось это у него не очень. Тогда, чтобы хоть как-то вразумить отбившегося от отеческих рук отпрыска, он перевел его на заочное обучение и поставил Генриха управляющим одного из своих предприятий. Надеялся таким образом занять его серьезным делом, а заодно на практике показать, как следует относиться к работе. Показать, что деньги просто так с неба не валятся и надо уметь их заработать.

Поначалу Генрих и сам проникся к тому доверию, которое оказал ему отец, поставив на ответственную должность. Но энтузиазм, с которым он взялся осваивать бизнес отца, вскоре угас. Генриху стало скучно. Не потому, что он не понимал поставленных перед ним задач или у него не хватало ума вести дела на должном уровне. Совсем нет. По природе своей Генрих был и умен, и напорист, и сметлив. Он легко ладил с людьми и не был косноязычен. Что, собственно, и требовалось для хорошего управленца и лидера. Он даже самостоятельно заключил несколько весьма успешных и выгодных для предприятия сделок, чем немало порадовал отца. Но хватило Генриха на такой темп работы ненадолго.

Он снова начал встречаться с прежними своими дружками, кататься по ночам по Нахабино на машине. Частенько, опять же по ночам, заезжал в Желябино, где у отца был большой коттедж с бассейном, и устраивал там оргии. Соседей, да и других жителей деревни, конечно же, такие визиты кронпринца на фазенду не радовали. Потому как, кроме громкой музыки и пьяных криков, разошедшиеся от спиртного и вседозволенности мажоры доставляли всем и другие неприятности.

Например, вошло у этой бездельной золотой молодежи в моду совершать ночные набеги на сады и огороды. И в набегах этих было не желание поживиться чем-нибудь, а больше напакостить. Вырвут с грядок морковь или картошку и раскидают по всему участку. Или влезут на дерево и все яблоки посрывают и вниз покидают – без урожая хозяев оставят. Но это было только одно из многих других, не таких безобидных развлечений, которые они себе позволяли. И никакие угрозы со стороны местных жителей их не могли остановить. Не боялись они никаких угроз. Знали, что все их хулиганства и шалости останутся безнаказанными.

Несколько раз пытались люди обращаться к участковому или в местную полицию, но все без толку. Никто заявлений у них не принимал, а если и принимал, то рассматривать и всерьез привлекать к ответственности виновных не собирался.

И только после убийства Ксении Щегловой все эти безобразия внезапно прекратились. Причиной тому было вовсе не тот факт, что мажоры вдруг в одночасье сделались послушными и перестали своевольничать в Желябино. Нет, конечно. Просто Генрих перестал появляться в деревне, сменив географию своих ночных похождений. И еще два года после этого до жителей деревни доходили слухи о безобразиях, творимых золотой молодежью в соседних селах. А после – все стихло окончательно. Люди говорили, что одного типа из компании Карпухина-младшего якобы все-таки посадили за что-то, а остальных родители услали куда подальше – кого в Москву, кого в Питер…

А что же Генрих? Генрих тоже вдруг решил завязать со своим разгульным прошлым, жениться и заняться вместе с отцом бизнесом.

– Нагулялся, значит? – добродушно похлопав по плечу сына, спросил Иван Кириллович, когда Генрих сообщил ему о своем желании. – И что, невесту уже присмотрел себе?

– Присмотрел, – скромно сообщил Карпухин-младший.

– И кто же эта счастливица?

– Алина Мещерская. Дочка Александра Семеновича. Пойдешь ее за меня сватать?

– У-у-у, брат, ну ты и замахнулся! – рассмеялся Карпухин-старший. – Она по своей родословной старинной дворянской фамилии будет. Не пара тебе, деревне. Да и, насколько я помню, она не очень хороша собой. С чего вдруг такой к ней интерес?

– Сам ведь сказал, – усмехнулся Генрих. – Старинный дворянский род.

– Вот, значит, как? – покачал головой Иван Кириллович и погрозил сыну пальцем. – Если надумал фамилию сменить, так я добро на этот брак не дам. Имя Карпухиных хотя и не такое родовитое, как Мещерские, но мы-то с тобой покруче их будем. У Александра Семеновича всего-то и капитала, что его фамилия дворянская. А у нас – сам знаешь…

– Так и что с того, что я сменю фамилию? – закинул удочку Генрих. – Разве плохо звучит – Генрих Мещерский? Уж наверняка получше, чем Генрих Карпухин.

– Сказал – нет, значит – нет, – нахмурился Иван Кириллович. – Если из-за одной только фамилии жениться надумал, то я против.

Зная нрав отца и что от своих слов он не отступится, Генрих решил схитрить. Отец, размышлял он, не вечно будет на этом свете жить, а там видно будет.

Так и получилось. Свадьбу сыграли, невеста оставила при себе свою фамилию, а жених – свою, чтобы не раздражать отца, в будущем надеясь сменить ее, как и задумывал изначально. Детей Генрих заводить не торопился по тому же поводу. Не хотел, чтобы его наследники носили недостойную, как он считал, фамилию.

С женой он ладил, хотя любить ее по-настоящему не любил, в отличие от нее самой, – а уж она-то в нем души не чаяла и прощала Генриху все его романы и интрижки. Единственное, о чем она сожалела, – это о том, что ее ненаглядный муж не позволяет ей родить ребенка, что было бы для нее большим утешением. И только после того, как Карпухин-старший умер, а Генрих тут же через месяц взял фамилию жены, он объявил супруге, что намерен обзавестись наследником. Вот только намерения его так и остались намерениями: рожать Алине Александровне врачи по состоянию ее хрупкого здоровья и дурной генетики запретили.

Это обстоятельство поначалу ввергло Генриха в уныние, но затем до него дошло, что дело здесь не в нем, а всего лишь в супруге, и он начал подыскивать для себя новую кандидатуру на роль жены и подруги жизни, которая могла бы родить ему сына и наследника. Кандидатуру он подбирал тщательно и со вкусом настоящего эстета. Теперь, когда в его кармане лежал паспорт с новой и желанной для него фамилией, а бизнес развивался и расширялся как никогда успешно, он смело мог подумать и о разводе с Алиной.

Чем Генрих, собственно, и занимался, сидя в кресле в своем кабинете, закинув ноги на стол, когда раздался тот самый, судьбоносный для него звонок по сотовому. Номер был незнакомый, и поначалу Генрих не собирался отвечать, считая свои размышления о разводе куда как важнее какого-то там звонка от незнакомого ему абонента. Но телефон настойчиво, раз за разом, играл надоевший уже Генриху до самых печенок рингтон, так что рука невольно потянулась за сотовым и пальцы нажали на прием вызова.

– Карпухин, тьфу, Мещерский, слушает, – рявкнул он недовольно.

– Генрих Иванович? – нерешительно и словно бы осторожно поинтересовался незнакомый голос.

– Ну он. Кто это звонит?

– Это Потанин, участковый. То есть бывший участковый в Желябино. Помните такого?

– Из Желябино? – Генрих нахмурил брови, все еще не понимая, что от него хотят. – Нет, не помню.

– Неважно. – Голос на том конце покашлял и продолжил – уже чуть тише: – Вы должны знать – Васька Скачков вернулся из заключения.

Генрих, теперь уже Мещерский, нахмурился еще сильнее. Он пытался сообразить, кто такой этот Васька Скачков и почему он, Генрих, должен знать, что он вернулся из какого-то там заключения. Его собеседник, по всей видимости, по-своему понял его молчание и произнес:

– Могут быть проблемы. Будут какие-то распоряжения по этому поводу или…

– Что – или? – с раздражением прервал бывшего участкового Генрих. – Не помню я никакого Ваську Скачкова! И вообще – может, вы ошиблись телефоном и вам нужен другой Генрих Иванович?

– Нет-нет, – поспешил ответить собеседник, явно боясь, что Генрих прервет разговор. – Вы ведь Карпухина Ивана Кирилловича сынок? Правильно? – В голосе проскользнули нотки сомнения.

– Ну правильно, – вынужден был согласиться Генрих.

– Тогда я правильно звоню, – обрадовался Потанин. – Мне ваш номер дал Тимур Аркадьевич Болдин. Ваш управляющий.

– Ну и что? Дал-то зачем? Чтобы вы мне про какого-то Ваську доложили?

– Что значит – про какого-то? – собеседник явно опешил. – Васька Скачков. Тот самый, что в тюрьме сидел за убийство Ксении Щегловой.

Услышав имя Ксении, Генрих вздрогнул, и с него сразу же слетел весь запал самоуверенности и самодовольства. Он сразу же все вспомнил. Вспомнил и те самые ужасные в его жизни дни, вспомнил красавицу Ксюшу и Ваську тоже вспомнил. А также и то, что именно отец в свое время обещал этому Ваське. Он снял ноги со стола и, нервно поерзав в кресле, спросил:

– Давно?

– Дня три, как вернулся. В воскресенье, говорят, в Желябино его видели. Гоголем ходил. Языком трепал, что он скоро станет богачом и всех в Желябино облагодетельствует. Но уже на следующий день видели его люди в Нахабино пьяным в стельку и ругающим на чем свет стоит вашего отца и вас заодно, Генрих Иванович…

– Ага. Что он там еще говорил?

Кровь прилила к лицу Генриха от злости, и пот проступил на лбу. Сердце застучало и запрыгало так, что готово было выпрыгнуть через горло. Он зажал телефон между ухом и плечом, достал из кармана пузырек и, высыпав на ладонь пару таблеток, закинул их в рот.

– Говорил о несправедливости, о подлости и коварстве. Говорил, что так просто этого дела не оставит и выведет всех, кто его незаконно за решетку посадил, на чистую воду, – стал перечислять Потанин. – Грозился добраться до вас и поговорить с вами как пацан с пацаном. Мол, ответите ему по всем законам зоны, потому как на свободе никакой справедливости, увы, нет. Это я дословно вам пересказал его слова, – добавил бывший участковый.

Он замолчал, ожидая реакции со стороны Генриха, но тот тоже молчал, не зная, что сказать. Наконец, выдавил из себя:

– Спасибо, что позвонили и предупредили… Забыл ваше имя-отчество.

– Сергей Федорович, – подсказал Потанин.

– Да, правильно. Сергей Федорович. Я понял вас. Спасибо за звонок, – торопливо произнес Генрих и сразу же выключил телефон, не желая больше продолжать разговор.

Он не хотел сейчас ни с кем разговаривать. Ему надо было подумать и что-то решить. Решить, что ему делать с той информацией, которую он только что получил от бывшего участкового. Мысли о разводе можно отложить и на потом, когда он решит проблему с этим Васькой Скачковым. Но одному Генриху думать над разрешением этой задачи, неожиданно вставшей перед ним, не хотелось, а потому он позвонил некоему старому другу отца – человеку, незаменимому в решении таких вот сложных и непредвиденных проблем.

– Борис Игнатьевич, это Генрих Карпухин вас беспокоит. Мне нужно срочно повидаться с вами. Когда и где мы можем встретиться?

Генрих решил назваться своей старой фамилией, зная, что тем самым расположит к себе Коншина (такой была фамилия человека, которому он сейчас звонил), который был с его отцом – покойным Иваном Кирилловичем – в большой дружбе с самой их юности.

– Ах, Генрих, мальчик мой, – обрадовался Коншин звонку. – Наконец-то я услышал твой голос. Совсем ты позабыл старика. Уже целый год о тебе ни слуху ни духу. Нехорошо, мой мальчик, нехорошо. Ты ведь мне как сын родной.

– Виноват, Борис Игнатьевич, виноват, – с деланым сожалением ответил ему Генрих. – Исправлюсь. А чтобы загладить свою вину хотя бы частично, разрешите пригласить вас с супругой в воскресенье на ужин в «Манул».

– Ах, хитрец, – рассмеялся Коншин. – Знаешь мою слабость к их кухне и специально выбрал этот ресторан! Так ведь?

– Знаю, Борис Игнатьевич, знаю, – с натугой рассмеялся в ответ Генрих. – Вы уж не откажите мне.

– Не откажу, – согласился на ужин Коншин. – Тем более что давно уже из своей берлоги никуда на люди не выбирался. А насчет твоей просьбы поговорить… Можешь приезжать хоть сейчас. Всегда рад тебя видеть. Да и Люба моя о тебе не так давно спрашивала. Тоже рада будет тебя повидать. Не забыл еще, где живу? – снова рассмеялся он.

– Не забыл. Через час подъеду, – заторопился Генрих. – Еду уже.

Он отсоединился и застыл, уставившись в одну точку и размышляя, как ему лучше поступить – поехать самому за рулем или с водителем. Решил, что будет лучше, если он поедет к Коншину сам, и притом на своей машине, а не на служебной. Так меньше людей будет знать, что он ездил к одному из самых влиятельных в Москве воров в законе – Сарацину.

* * *

Выслушав Генриха, Борис Игнатьевич неторопливо снял очки, почесал пальцем переносицу и насмешливо сказал:

– Не понимаю, отчего ты так переживаешь из-за такой ерунды. Ну вернулся этот Васька Скачков с зоны, ну чешет языком направо и налево. Тебе-то что с того?

– Да как – что с того?! – возбужденно воскликнул Генрих. – А если он вздумает идти в полицию и заявит там, что сидел все эти десять лет зря и никакого преступления он не совершал? Что, если вздумают это дело пересматривать?! Что со мной тогда будет? В конце концов, моя репутация…

– Эк ты переполошился, – насмешливо глядя на Карпухина-Мещерского, прервал его Коншин. – Если ты так переживаешь, отдай те деньги, что твой отец ему обещал, и живи себе дальше как ни в чем не бывало. Подумаешь – проблема!

– Как это – отдай деньги? – непонимающе посмотрел на Бориса Игнатьевича Генрих. – У меня свободных денег нет. Все в деле. Все в ценных бумагах и в разные проекты вложены. Да если бы и были деньги – то за каким… – Генрих неприлично выругался, – я ему эти деньги отдавать должен? Я их заработал вот этой вот головой и вот этими вот руками, – постучал он себя пальцем по уже лысеющей макушке и выставил вперед руки, покрутив ими у самого лица Коншина.

– Да ты не кипятись, – усмехнулся Борис Игнатьевич и встал с кресла, на котором сидел. – Деньги твой отец, положим, зарабатывал, а не ты. Тебе наследство от него хорошее досталось. А то, что ты его с умом используешь, то это тебе в плюс. Я так думаю…

Коншин замолчал, набивая красивую резную и весьма дорогую трубку табаком. Генрих хотя и молчал, дожидаясь продолжения, но было видно, что он нервничает.

– Не хочешь ты отдавать деньги этому лоху, что согласился на сделку с твоим отцом, так и не отдавай, – раскуривая трубочку, продолжил Борис Игнатьевич. – Не ты ему деньги обещал, не тебе и расплачиваться. А если будет требовать, так и скажи, что я, мол, ничего знать не знаю и ведать не ведаю. И тебя вообще в первый раз вижу. А насчет того, что пойдет этот Васька в полицию, – не беспокойся. Не пойдет. С повинной он сам пришел? Сам. Где тело лежит, показал? Показал. Куда нож закинул – тоже рассказал добровольно. Дело закрыли в связи с его раскрытием. Правильно говорю?

– Правильно, наверное, – не очень уверенно ответил Генрих. – Меня тогда отец подальше от Красногорска отправил. Я и не знаю, как там все обстояло. Я тогда сильно испугался. Старался не думать обо всем этом.

Коншин посмотрел на Генриха пристальным и немного насмешливым взглядом, кивнул и сел в кресло напротив Генриха.

– Отец твой со мной много советовался в те дни по этому поводу. Это я ему подсказал тебя подальше отправить, чтобы ты глупостей с перепугу не наделал, – сказал он. – Я тогда и с кем надо переговорил, и абиссинский налог мы с Иваном кому следует заплатили…

– Какой еще налог? – непонимающе посмотрел на Коншина Генрих.

Тот рассмеялся.

– Хороший налог, большие деньги…

– Ах, так вы взятку имеете в виду, – дошло до Генриха.

– Ее, родную, – усмехнулся Борис Игнатьевич, попыхивая трубкой. – Те люди, которые тогда расследование проводили и суд судили, сейчас хорошие должности имеют и о том старом деле наверняка уже давно забыли. Ну а если и помнят, то о нем не беспокоятся. Дело-то давненько в архив сдано. Так что ты, сынок, не печалься и ступай себе подобру-поздорову, – рассмеялся Коншин.

– А если… – начал было снова волноваться Генрих, но Борис Игнатьевич его жестко прервал:

– Нет, дружок, никакого «если». Это «если» пускай будет только у тебя в голове. Ты понял? Не будешь высовываться и суетиться – все обойдется, и никто ничего доказать, если даже сильно захочет, не сможет. А если Васька этот и доберется до тебя, то последуй моему совету – скажи ему, что ничего не знаешь и вообще не при делах.

– А может, все-таки подстраховаться и убрать его, чтобы я вообще никогда его не видел? – с надеждой глядя на друга отца, вопросил Генрих.

– Зачем? – усмехнулся Коншин. – Наивный ты, Генрих, как я погляжу. Ну устраним мы твоего болтуна Ваську. Родственники поднимут гам, начнется расследование. А оно тебе надо? Мало ли как все обернется… Живи ты себе и дальше спокойно. Все образуется. А теперь пойдем к Любушке. Она давно уже нас с тобой ждет чай пить.

Через полчаса, выйдя от Коншина, Генрих все еще пребывал в досаде на Бориса Игнатьевича. Он-то думал, что друг отца легко и играючи решит его проблему, но вышло не так, как ему бы хотелось. По сути, как то представлялось Генриху, Коншин устранился от помощи. Те советы, которые он ему дал, Генрих считал дурацкими и ничего не значащими. Подойдя к своей машине, он с досадой пнул ее по колесу и громко хлопнул дверцей, когда садился за руль.

– Зря только время потерял, – проворчал он. – Сарацин совсем старый стал. Видать, его свои списали со счетов, и он теперь ничего не решает. Вот и надавал мне кучу глупых советов вместо того, чтобы просто позвонить кому надо и заставить этого Ваську Скачкова замолчать навсегда.

Генрих завел машину, но трогаться с места не торопился. Сидел, барабанил пальцами по рулю и раздумывал, что ему дальше делать. Наконец принял решение и сказал сам себе:

– Ладно. Коль оно так – обойдемся своими силами. Есть у меня на примете еще один человечек. Уж он-то не откажет мне в просьбе. Особенно если за нее я еще и хорошо ему заплачу. Надо мне только разыскать его. Ну да это не проблема.

Успокоив себя таким образом, Генрих отправился снова в Москву. Из окна большого трехэтажного коттеджа на отъезжающий автомобиль смотрел Борис Игнатьевич. Во рту у него была трубка, а взгляд, которым он провожал машину сына своего умершего друга, был грустным и, можно даже сказать, скорбным.

Глава 4

– А, Виктор Викторович! Проходи, проходи. Каким ветром к нам занесло? Случилось чего, что лично решил пожаловать? – закидал вопросами главный прокурор Московской области депутата областной думы Асташова.

– Да вот, решил к вам, уважаемый Дмитрий Михайлович, заглянуть, – ответил вошедший в кабинет Серова депутат. – Хотел сначала вам просто свой депутатский запрос послать, а потом подумал, что с таким деликатным вопросом стоит и самому наведаться, чтобы, если вдруг что-то неясно будет, то тут же на месте и все разъяснить.

– Ну это дело такое, – развел руками Серов. – Ясно, не ясно, а нам со всяким запросом, а особенно депутатским, разбираться надо обязательно. Работа у нас такая. Да ты входи, не стой на пороге, – пригласил он посетителя, указывая на место, куда тому сесть. – Времени у меня не так много, поэтому давай сразу к делу.

– А дело у меня не очень обычное, – ответил Виктор Викторович, усаживаясь и открывая принесенную с собой папку. Он вынул из нее два листа, скрепленные между собой, и протянул их Серову. – Можешь сейчас прочесть, а можешь позже, – сказал он. – Как тебе будет удобнее.

– Что это? – прокурор, принимая из рук депутата листы, посмотрел на него внимательным взглядом.

– Это коллективное письмо от жителей населенного пункта моего округа – деревни Желябино. Ну и частично от жителей Нахабино. Этот поселок тоже входит в мои владения. Дело, о котором говорится в письме, – старое, десятилетней давности. А если точнее, то одиннадцатилетней. Сам понимаешь, люди на одном месте не сидят. Вот и получается, что часть подписантов – из деревни, а часть – из поселка.

– Хм. Интересно, интересно, – приподнял густые брови Серов и, нацепив на нос очки, углубился в чтение письма. Минут пять в кабинете стояла тишина. Затем прокурор, сняв очки и не поднимая глаз на депутата Асташова, произнес, задумчиво хмуря брови: – М-да, дела…

– Дела, – согласился в тон ему Виктор Викторович. – В Желябино меня пригласил приехать Пимен Иванович Матюшин. Это весьма уважаемый и в свое время даже знаменитый прокурор города Челябинска. Может, слышал о нем?

– Матюшин? Как не слышать? Слышал. Его статьи и наработки в свое время я в академии читал студентам. Так он что, жив еще? Это сколько же ему сейчас лет?

– В этом году восемьдесят девять исполнится, – ответил Асташов. – Старик здоровьем крепкий, и если бы не его слепота, то мог бы и сам до тебя доехать. Чем он мне и грозился, если ты вдруг не захочешь принять это письмо к рассмотрению, – улыбнулся Виктор Викторович.

– Не захочешь тут, – покачал головой Серов и постучал дужками очков по листам, лежавшим перед ним. – Если все, что тут написано, правда…

– Я так думаю, что правда, – поспешил вставить Асташов. – Старику Матюшину я доверяю. Он, как старый и опытный в уголовных делах человек, не стал бы наводить тень на плетень, если бы не был уверен в правдивости всего, что в этом письме написано.

– Я так понял, что ты разговаривал с ним лично, – акцентировал главный прокурор Подмосковья.

– Лично, лично. И с ним, и с матерью убитой девушки. Она тоже не верит в то, что этот Василий Скачков убил ее дочь. Все, кто это письмо подписал, – кивнул депутат на листки, – уверены в том, что Скачков взял на себя чужое преступление.

– А подробностей ты не знаешь…

– Да какие там подробности, – махнул рукой Асташов. – Столько лет прошло. Человек уже и срок отсидел, и вернуться успел. Знаю только то, в чем многие в Желябино уверены, – обещали этому Скачкову денег за то, что он все на себя возьмет, а потом, видимо, обманули.

– А отчего же тогда все, если уж они такие уверенные в его невиновности, молчали? И тогда, когда его судили, и после? Отчего никто не встал на его защиту? Отчего не указали на этого, как его там… – Прокурор нашел в письме нужную фамилию. – Не указали на Генриха Карпухина? – задался естественными в таком случае вопросами Серов.

– Точно такие же вопросы и я задал Матюшину, да и остальным желябинцам, с которыми беседовал на эту тему. Причин, как мне объяснили, на то, чтобы молчать, было несколько, – вздохнул Асташов. – Во-первых, все, кто на тот момент проживал в Желябино, работали в Нахабино и Красногорске на производствах, принадлежавших в то время Карпухину-старшему. И эти предприятия были единственными на то время, где люди могли хоть как-то заработать. В самой деревне и сейчас работы нет. А пойди они в суд свидетельствовать против сына Карпухина, то наверняка лишились бы заработка. А во-вторых, все в деревне прекрасно тогда знали, что и местный участковый, и полиция в Нахабино, да и в самом Красногорске, кормились из рук самого Карпухина, который водил дружбу с каким-то там то ли криминальным авторитетом, то ли вором в законе.

– Это только слухи или правда? – прервал рассказ депутата Серов.

– Да кто его знает. Но по тому, как быстро было оформлено уголовное дело на Скачкова, и то, как Карпухин до этого случая прикрывал все безобразия своего сыночка, которые тот чинил в Нахабино и Желябино, вполне можно предположить, что все это правда, – ответил Асташов. – Надо разбираться, – развел он руками.

– Надо, – вздохнул Дмитрий Михайлович. – И если все, что тут излагается, и в самом деле правда, то много, я думаю, голов полетит. Уж я это так не оставлю. Ладно, Виктор Викторович, я тебя понял, – встал со своего места Серов. – Дело тут деликатное. Можно сказать, служебное расследование надо будет проводить. Выяснять, кто прав, а кто виноват, и кто кому что должен… Да… Мне сейчас по служебным делам как раз в Главное управление уголовного розыска надо отбыть. Вот я твой запрос и это вот письмо им и передам. Пускай разбираются. – Серов протянул руку Асташову и, проводив его до дверей, заверил: – Как только что-то будет известно, мы тебе сообщим. Не переживай. Если этот Скачков Василий и вправду невиновен… Впрочем, не буду забегать вперед.

Проводив депутата, Серов вернулся к столу и еще раз перечитал переданное ему письмо. Затем прошел в приемную и взял у секретаря копию депутатского запроса, который принес Асташов. Вернувшись в кабинет, он набрал номер телефона генерала Орлова – своего старого знакомого.

– Петр Николаевич, это Серов из областной прокуратуры. Я сейчас к тебе нагряну, как и договаривались. Но у меня к тебе будет еще и дополнительная просьба. Есть у тебя свободный человек для расследования? Надо срочно один очень деликатный вопрос разрешить. Разобраться с одним депутатским запросом. Запрос по Красногорскому округу. Очень срочный запрос. Так что же – есть у тебя кому взяться за расследование? Найдешь? Хорошо. Так ты его найди прямо сейчас, пока я до тебя добираюсь. Да, да, надо, чтобы он к моему прибытию у тебя в кабинете находился. Чтобы, значит, я все ему растолковал на словах. Там, знаешь ли, есть о чем потолковать. Ну хорошо. Еду. Жди.

* * *

После звонка Серова Петр Николаевич Орлов вызвал к себе в кабинет по селекторной связи секретаршу Верочку и велел ей срочно разыскать полковника Гурова Льва Ивановича.

– Ты мне его, Вера, из-под земли достань и незамедлительно ко мне доставь, – сказал он.

– Петр Николаевич, я ведь вам не джинн какой-нибудь, и бороды у меня, чтобы волосы из нее выдирать и заклинания разные произносить, как вы сами видеть изволите, нет, – заявила Верочка. – Я могу ему, конечно, позвонить и ваше приказание передать, но доставить его срочно и незамедлительно – это, уж простите, не в моей власти.

– Не ворчи, радость моя, – улыбнулся в ответ Орлов. – Просто сделай, как я тебе сказал. Передай Льву, что я жду его в своем кабинете через двадцать… нет, через пятнадцать минут.

Верочка поворчала еще что-то себе под нос и вышла. А через три минуты сотовый Орлова, стоявший на вибрации, ожил и пополз по столу. Петр Николаевич едва успел схватить его, не давая упасть аппарату на пол.

– Ага, легок на помине, – довольно проговорил он, посмотрев на дисплей, и ответил звонившему: – Да, Лева, ты нужен мне срочно. Зачем? Да я и сам пока не знаю зачем. Но – нужен. Ко мне сейчас из облпрокуратуры должны заехать. Просили найти им кого-нибудь потолковей для расследования какого-то очень уж деликатного дела. Это не мои слова насчет потолковей, – поспешно добавил он. – Что? Плохо слышно. Вы с Крячко еще дело рэпера Василькова не закончили? Ничего. Станислав и сам управится. Подумаешь – рэпер Васильков… А у меня, кроме тебя и него, толковых и опытных оперативников не так уж и много. Даже, можно сказать, почти никого, кроме вас, и нет. Одна зеленая молодежь. А разве я могу молодежи доверить деликатное дело? Деликатное дело – это, понимаешь, такое дело, что… Так что не спорь, а живо давай ко мне.

Чтобы не слушать возражений и оправданий от своего подчиненного и старого друга Льва Гурова, Орлов отключил связь, удовлетворенный результатами переговоров, и хитро улыбнулся.

– Начальник я, в конце концов, или не начальник? – задал он риторический вопрос самому себе и принялся вычитывать и подписывать какие-то документы, от которых его оторвал звонок главного прокурора Подмосковья Серова.

Гуров, как и ожидал Орлов, конечно же, не появился в его кабинете ни через пятнадцать, ни через двадцать минут.

– Ты уж извини, Дмитрий Михайлович, – оправдывался Орлов перед Серовым. – У меня сейчас все ребята при деле. Все в полях, так сказать. Пришлось нужного человека отрывать от расследования. Приедет, надо только подождать еще немного. Сам понимаешь – в это время такие пробки на дорогах, что и захочешь, а быстро добраться куда надо – не получится. Пока давай с тобой по другим делам пробежимся. Что там у тебя?

Гуров вошел в кабинет в тот момент, когда Серов уже собирался уходить, так никого и не дождавшись.

– Прошу прощения, – вместо приветствия произнес он. – Оправдываться – себе дороже. Но как мог, так и приехал.

– Гуров? – присмотревшись, узнал Льва Ивановича Серов. – Так что же ты, Петр Николаевич, мне сразу не сказал? – укорил он Орлова. – Я тогда бы не ворчал на тебя, а терпеливо дожидался его прибытия. – Прокурор подошел к Гурову и, протянув тому руку, добавил: – Давно не виделись, Лев Иванович.

– Давно, – без улыбки подтвердил Гуров. – Лет пять или даже того больше.

– А ты, я вижу, до сих пор на меня дуешься за тот разгон, что я тебе дал, – снисходительно заметил Серов. – Так ведь по справедливости же, согласись.

– Не соглашусь, Дмитрий Михайлович, – ответил Лев Иванович и улыбнулся. – Но кто старое помянет, тому и глаз вон.

– Это точно, – вместо Серова ответил генерал Орлов. – Потому-то я ни Льву, ни тебе, Дмитрий Михайлович, не стал ничего говорить заранее. Теперь давайте к делу, – пригласил он всех к своему столу.

Серов достал из папки, которую он принес с собой, нужные бумаги и протянул их Гурову.

– Тут депутатский запрос и к нему прилагаемое письмо от жителей деревни Желябино и поселка Нахабино. Прочти внимательно, а потом все обсудим.

Гуров читал, а Серов и Орлов молча следили за выражением его лица. Прокурор уже успел вкратце рассказать Петру Николаевичу суть дела, которое он привез для расследования, и теперь Орлову, как и областному прокурору, была интересна реакция Льва Ивановича. Гуров же, отлично зная характер своего начальника и друга, старался не показывать своих эмоций. Неторопливо и обстоятельно изучив запрос и прочитав письмо, он отложил их в сторону и посмотрел на Серова с таким спокойным и непроницаемым выражением лица, что этому выражению мог бы позавидовать сам знаменитый Шерлок Холмс.

– Ну? – задал вопрос Серов.

– Хотите знать мое мнение или это «ну» относится к чему-то другому? – невозмутимо поинтересовался Гуров.

– Естественно, мне интересно твое мнение, Лев Иванович, – нетерпеливо ответил Серов.

Орлов молча и с загадочной улыбкой смотрел то на одного, то на второго собеседника. Он знал, что Гуров недолюбливает Дмитрия Михайловича. И дело было даже не в том давнем инциденте, когда Серов незаслуженно подверг Льва Ивановича служебной критике, а в еще более давних отношениях между ними. Можно сказать, что они недолюбливали один другого еще со времен студенчества. Что, впрочем, не мешало обоим с уважением относиться к профессиональным качествам друг друга.

– Если письмо среди прочих подписано Матюшиным Пименом Ивановичем, то я думаю, что есть смысл начать проверку и провести расследование, – ответил Гуров.

– Вот и я так подумал, а потому и поспешил привезти этот запрос и письмо сразу же по его получении от депутата Асташова, – облегченно выдохнул Серов и встал. – Рад, что это дело поручили именно тебе, Лев Иванович. Значит, я теперь могу быть спокоен, что все будет тщательным образом расследовано и виновные понесут заслуженное наказание.

– Если, конечно, будет кому его нести, – вставил Гуров.

Серов, который уже было совсем собрался направиться к выходу, замер на месте и, повернувшись к Гурову, вопросительно посмотрел на него:

– Что значит «если будет кому»? У тебя есть сомнения на этот счет?

– Дмитрий Михайлович, вам ли не знать, что пока нет никаких веских доказательств в том или ином деле, то сомнения присутствуют всегда. А если предположения и догадки жителей Желябино найдут свое подтверждение во время проведения мной расследования и Генрих Карпухин окажется настоящим убийцей Ксении Щегловой… Кто знает, где сейчас этот Карпухин?

– Во всяком случае, если дело Скачкова было сфабриковано, то отвечать за эту липу точно кому-то придется, – уверенно заявил Серов и направился к дверям, повернулся на пороге и добавил: – Держите меня в курсе расследования, Лев Иванович.

Когда Серов ушел, Орлов обратился к Гурову:

– Не понимаю я тебя, Лева. Вроде бы взрослый человек, полковник, матерый сыскарь, а обиды у тебя какие-то детские до сих пор остались. Ну чего ты на Серова взъелся?

– А что, так сильно видно было? – улыбнулся Лев Иванович.

– Да уж… Не то слово.

– Да нет, старых обид у меня на него нет, – вздохнул Гуров. – Просто этот человек сам по себе мне не очень приятен. Но это, как говорится, чисто на генетическом уровне, и поделать с этим я ничего не могу. Да и не хочу. Какой в этом смысл?

– Интересно ты выразился – на генетическом уровне, – усмехнулся Орлов и недоуменно покачал головой. – Интересно, что такого он сделал, что ты до сих пор его таким вот странным образом воспринимаешь?

– Петр, ты мой друг, и мне от тебя скрывать нечего, – рассмеялся Гуров. – А потому открою тебе страшную тайну о Серове. Он в свое время пытался увести у меня Машу, и делал это настолько некрасиво и нагло, что мне даже пришлось набить ему физиономию. Это было… Кажется, еще на втором или третьем курсе института.

– Ну с тех пор столько воды утекло, – протянул Орлов. – Не думаю, что Мария променяла бы тебя на Серова.

– И я не думаю, но проучить наглеца на тот момент следовало, – заметил Лев Иванович. – Но да, ты прав. Что было, то быльем поросло. Хотя и осадок, как видишь, на всю жизнь остался. Да и сам Дмитрий, думаю, не забыл тот случай. Недаром же он меня при первом же случае на том самом собрании критиковать начал. А было бы за что – то, может, и в тюрьму упек бы…

– Ладно, брат. – Орлов похлопал Гурова по плечу. – Расскажи мне, что ты думаешь делать вот с этим добром, – кивнул он на лежавшие на столе бумаги.

– Поеду завтра утром в Желябино. Поговорю сначала с Пименом Ивановичем Матюшиным. А там видно будет, – ответил Лев Иванович и сгреб со стола листки. – А сейчас пойду к себе, позвоню в Нахабино. Узнаю, в какой архив было сдано дело Скачкова, и запрошу его для изучения. Надо вникнуть во всю эту историю, прежде чем дальше двигаться.

– Ну добро, – согласился Орлов и, проводив Гурова до дверей, добавил: – От меня Марии привет передавай.

– Так что, Крячко, значит, одному дело об убийстве рэпера доводить до ума?

– Одному, – ответил Петр Николаевич. – Сам видишь, что депутатский запрос не терпит отлагательств. Ну да если понадобится, то я Станиславу помощника дам. Кого-нибудь из молодых или стажера. Пускай только мне сам позвонит и скажет, нужен ему этот помощник или сам справится.

– Я ему передам, – ответил Гуров и вышел в приемную.

– Вера, давно тебя не видел, – улыбнулся он, останавливаясь возле секретарши. – Хорошеешь с каждым днем. Недавно с Машей тебя вспоминали. Она предложила в гости тебя позвать. Так вот я и зову. Какие у тебя планы на воскресенье?

Щеки Верочки вспыхнули легким румянцем, отреагировав на комплимент Льва Ивановича. Ни для кого, в том числе и для Гурова, не было секретом, что секретарша Орлова давно и безнадежно питает к нему нежные чувства. Прошли годы, и Верочка уже не строила по отношению к полковнику Гурову никаких иллюзий и даже дружила с его женой, красавицей актрисой, но иногда все-таки ловила себя на мысли, что хорошо было бы… И вспыхивала. Больше от досады на себя саму, чем на безответность Гурова.

– Особых планов пока что нет, – ответила Верочка с легкой улыбкой. – Разве что Петр Николаевич вдруг надумает не устраивать себе выходной и попросит и меня выйти на работу.

– Не попросит, – из кабинета выглянул Орлов. – Можешь смело принимать приглашение.

– А ты чего подслушиваешь, о чем мы тут говорим? – хитро прищуриваясь, спросил его Лев Иванович. – Небось завидно стало, что Верочку позвали, а тебя нет? Так и ты тоже приходи. Нам не жалко. Мы с Машей гостям всегда рады.

– А что за повод? – поинтересовался Орлов, выходя из кабинета в приемную. – Чего это вы вдруг гостей созываете?

– Повод? – Гуров задумался. – Да вроде нет никакого повода. Просто у Марии в это воскресенье нет спектакля. Чем не повод собраться старым друзьям?

– Ну коль так, то я тоже, с вашего позволения, к вам нагряну. У меня как раз дома бутылочка хорошего коньяка завалялась. Я на нее давно поглядываю, да одному как-то пить не комильфо. А с тобой и Крячко…

– На Станислава не рассчитывай, – прервал друга Лев Иванович. – Наталья его к своей маме на свой день рождения давно уже зафрахтовала. Так что он под ее чутким руководством в это воскресенье поплывет тещу поздравлять. С поднятыми парусами и попутным ветром. А там ему никто особо коньяков наливать не будет. В их узком семейном кругу все за трезвый образ жизни ратуют.

– Счастливчик, – вздохнул Орлов.

– С чего это вдруг? – не понял Лев Иванович.

– У него есть о чем мечтать, сидя на тещиных именинах. А у нас с тобой и мечтаний-то никаких не осталось. Мы что хотим – сразу в жизнь воплощаем. Хотим – коньяк пьем, не хотим – не пьем, – философски заметил генерал.

– Не скажи, Петр Николаевич, у меня одна мечта пока еще невоплощенная имеется, – ответил Гуров. – На рыбалку хотелось бы съездить, пока холода не наступили и затяжные дожди не начались.

– Так, может, мы тогда и совместим в воскресенье полезное с приятным? – вдохновился Орлов. – Нам бы ключи от дачи у Крячко выпросить, и всех-то делов. Хочешь, я с Марией переговорю? А Верочка у нас – человек подчиненный. Ей что начальство скажет, то ей и хорошо. Так, Верочка? – весело посмотрел Орлов на свою секретаршу.

Верочка фыркнула и, демонстративно наклонившись над клавиатурой, с непроницаемо-деловым выражением лица начала быстро печатать.

– Вот тебе, Петр, и ответ на твой вопрос, – рассмеялся Гуров и вышел из приемной начальника. – Убедительный и красноречивый.

Орлов проводил Гурова взглядом, а когда тот скрылся за дверью, пригладил волосы на затылке и задумчиво произнес:

– М-да. Нет, Вера, ты как хочешь себе думай. Но одному жить все равно лучше. Жена – это, конечно, хорошее дело. Но только тогда, когда она во всем согласна с мужем и разделяет его увлечения. А так… бесполезная трата времени и сил.

– В каком смысле? – Верочка подняла голову и, перестав печатать, строго посмотрела на своего начальника.

– Я имею в виду, что спорить с женщинами бесполезно, – не растерявшись, нашелся что ответить на ее строгий взгляд Петр Николаевич и сразу же ушел в свой кабинет. Потом выглянул и добавил: – Вера, меня ни для кого нет.

– Ну да, ну да, – проворчала Верочка, сдвинув красиво выщипанные бровки к переносице. – Знаем мы ваше, Петр Николаевич, «ни для кого нет». Сядете сейчас на телефон и начнете названивать Марии Гуровой, чтобы уговорить ее согласиться на ваше предложение провести выходные на даче у Крячко. У них там, рядом с домом, и озеро, и речка имеются… – Верочка вздохнула и сказала, обращаясь к самой себе: – Надо подумать, что с собой в такие гости взять. Петр Николаевич наверняка Машу уговорит на это сомнительное предприятие. Думаю, и на этот раз тоже.

Глава 5

К дому Пимена Ивановича подъехал автомобиль. Старик хотя и был слепым, но на слух не жаловался. По звуку двигателя Матюшин сразу определил, что машина была большая. Наверняка что-то вроде внедорожника. Вставать со своего места он не стал, а сидел и, напрягая слух, слушал, стараясь угадать, кто же к нему мог пожаловать в столь ранний час. Наверняка кто-то из Нахабино или даже из самого Красногорска приехал. Ни у кого из желябинцев внедорожников не было. Хотя нет, один джип все-таки в деревне был. Но человек этот ни за что бы к Матюшину не приехал на машине, а скорее пришел бы пешком. Тут ходу-то было пол-улицы.

Скрипнула калитка, и через минуту стукнула и дверь, ведущая в сенцы. Человек шел уверенно, явно зная, что хозяин дома. Пимен Иванович развернулся лицом к входной двери и встал, готовясь приветствовать гостя.

– Здравствуйте, Пимен Иванович!

Голос был незнакомый, но звучал приветливо и уверенно. Так, словно вошедший в комнату человек уже давно знал Матюшина, как старого своего знакомого.

– И тебе здравствовать, хороший человек, – отозвался Пимен Иванович и замолчал, ожидая, что человек скажет ему дальше.

– Меня зовут Лев Иванович Гуров, – не замедлил представиться вошедший. – Я к вам из Главного управления уголовного розыска России. Приехал по тому самому письму, которое вы и жители Желябино передали депутату Асташову для запроса в областную прокуратуру.

– Ох, – от неожиданности Пимен Иванович сел на табурет и тут же снова встал. – Не думал я, что так быстро кто-то на наше прошение отреагирует, – объяснил он свое замешательство. – Да вы проходите, проходите, – засуетился он. – Не разувайтесь. Пол холодный. Ковров у меня, как видите, нет.

Человек, представившийся Гуровым, прошел к столу и, взяв руку старика в свою, пожал ее.

– Пимен Иванович, я хотел бы с вами поговорить. Для того и приехал. Хочу узнать подробности того старого дела, которые не вошли в письмо. Надо же мне с чего-то начать расследование.

– Да-да, конечно же. Садитесь, – пригласил старик Матюшин и добавил извиняющимся тоном: – Я бы вас чаем с дороги напоил, но боюсь, что от волнения все из рук повалится. Если вы мне поможете…

– Ничего страшного, – успокоил его Гуров. – Я не голодный и не замерз. В машине тепло.

Старик услышал, как человек положил на стол какой-то предмет и подумал, что это папка. Он чуть склонил голову, пытаясь услышать шелест бумаги, но ничего такого не услышал.

– Вы не будете против, если я буду записывать наш с вами разговор на видео? – спросил Гуров.

Матюшин покачал головой: это означало, что он не против записи.

– Это раньше приходилось носить с собой кучу бумаги и ручки и писать до посинения в конечностях, – добродушно продолжил говорить Лев Иванович. – А теперь мы все беседы со свидетелями и подозреваемыми записываем или на видео, или на аудионосители. Если честно, то я и сам к этому до сих пор не совсем привык.

– Но отчеты вы ведь до сих пор печатаете на бумаге? – спросил Матюшин.

– Отчеты? Да, отчеты печатаем на компьютере, а потом распечатываем на принтере и в бумажном варианте сдаем. Хотя некоторые умудряются и на носителях сдавать, – ответил Лев Иванович. – Писанины разной все еще хватает, – посетовал он.

Матюшин сел на стул и, сложив руки на коленях, приготовился отвечать на вопросы прибывшего из самой Москвы человека.

Лев Иванович с интересом смотрел на старика. Для Гурова Матюшин был живой легендой. Ведь еще до того, как стать прокурором, Пимен Иванович несколько лет проработал простым оперативником. Это уже потом он выучился на прокурора и благодаря своей хватке и талантам законника стал быстро подниматься по служебной лестнице. Лев Иванович много слышал о Матюшине, но никогда не встречался с ним лично. А его книгу он нашел в интернете только вчера и, готовясь к этой встрече, успел прочитать ее только наполовину. Книга Льву Ивановичу понравилась, и он дал себе слово дочитать ее до конца при первой же возможности. Теперь же, когда Матюшин сидел перед ним лично, Гурову было удивительно видеть в нем не того сильного и напористого, умного и сметливого человека, которого он представлял себе после прочтения книги, а обычного седобородого старика. Таких простых седобородых стариков в русских селениях было хоть пруд пруди. К тому же этот старик был еще и слеп.

Матюшин затянувшееся между ними молчание понял по-своему и спросил:

– Вы когда наладите свою аппаратуру и готовы будете, то мне скажите. Я, сами видите, ни черта не вижу, – рассмеялся он своему каламбуру.

– Да, собственно, у меня все готово, – с улыбкой ответил Гуров. – Осталось кнопочку нажать на воспроизведение записи, и все.

– Ну так и задавайте тогда вопросы, – кивнул Матюшин и откашлялся. – Я-то всегда готов отвечать. Отвечу и сейчас, если будет что отвечать.

Гуров сел на табурет рядом со стариком и, нажав на кнопку воспроизведения, сказал:

– Пимен Иванович, давайте с вами вернемся к тому времени, когда произошло убийство Ксении Щегловой. Я так понимаю, что вы с Щегловыми были соседями…

– Почему были? Мы и сейчас соседи, – заметил Матюшин. – Вон их дом, через дорогу от меня. Лидия Максимовна в учительницах местной школы до сих пор ходит, а муж ее, Павел, в Красногорске на заводе упаковочного оборудования работает. Ленка их одиннадцатый класс заканчивает.

– Значит, вы хорошо всех своих соседей знаете… – подсказал Гуров.

– Всех знаю, – степенно кивнул Матюшин. – И Василия Скачкова знаю, и сестру его, и родителей их тоже хорошо знал. А потому утверждал и теперь утверждаю, что Василий никого не убивал.

– Давайте все по порядку, по полочкам разложим, – предложил Гуров. – Расскажите о главном. Что вы знаете о том злополучном дне? Как все происходило?

– Обычно все происходило. Как и всегда, – насупился Пимен Иванович. – В этот день, тридцатого августа, Ксения должна была уезжать от родителей обратно в Красногорск на учебу. Она на преподавателя в каком-то из московских филиалов училась. Точно не скажу в каком. Это у Лидии Максимовны потом узнайте.

– Ничего, я позже заберу из архива дело и из него все узнаю. Рассказывайте дальше.

– Так вы что, и дела Скачкова еще не читали? – удивился Матюшин.

– Нет. Пока не читал. Решил сначала с вами и с остальными, кто об этой истории хоть что-то знает, поговорить, а потом уже и дело Скачкова изучить, – ответил Гуров.

– Это правильно, – одобрительно кивнул Матюшин. – Надо сначала с людьми поговорить, а потом уже и дело читать. Криминальное чтиво… Я это дело иначе как чтивом и назвать не могу, – пояснил он. – Там такой огород нагородили, что стыдно сказать. Дело это не просто белыми нитками шито, а так за уши притянуто, что уши легко оторвать можно.

– Вот давайте вместе с вами и разбираться, – улыбнулся Гуров.

Улыбку его Матюшин видеть не мог, но каким-то седьмым чувством ее почувствовал и сказал серьезно и даже с некоторой обидой в голосе:

– Если вы, товарищ Гуров, не знаю вашего звания, настроены это дело несерьезно расследовать, то тогда лучше и не начинайте. Людям надежду не подавайте. Мы ведь почему это письмо после стольких лет молчания решились написать? Да потому, что человека нам жалко. Мало того что Скачков по глупости своей отсидел десять лет за чужое преступление. Так его ведь теперь по этой же его глупости и вовсе убить могут.

– Пимен Иванович, вы меня не поняли, – опешил Гуров от такого монолога старика. – Я приехал к вам с вполне серьезными намерениями разобраться в этом старом деле. Если мое расследование покажет, что виновен в убийстве другой человек, а не Василий Скачков, то человека этого, кто бы он ни был, обязательно привлекут к ответственности. И срок давности ему не поможет. Как не поможет он и тем, кто это дело, как вы выразились, за уши притянул и наскоро состряпал.

Матюшин помолчал. В словах и голосе оперативника из Москвы он не уловил ни насмешки, ни нерешительности, ни лукавства.

– Раз так, то давайте дальше двигаться, – сказал он наконец. – Ей, Ксении, значит, чтобы успеть на автобус, отъезжающий с автостанции в Нахабино в половине десятого утра, надо было выйти из дома примерно около девяти часов. Хочу заметить, день был воскресный. Обычно в Красногорск дочку отвозил отец на своей машине. Но в тот день Павел был в отъезде. У него заболела мать, живущая в Нефедьево. И его уже два или три дня не было дома. В общем, Ксюшка сама должна была добираться до Красногорска.

– Извините, Пимен Иванович, перебью, – остановил его Гуров. – В письме сказано, что ее возле выезда из Желябино в сторону Нахабино подобрал автомобиль, который принадлежал Ивану Кирилловичу Карпухину. Правильно я помню?

– Правильно, – кивнул Матюшин. – Даже больше скажу – эту машину и как в нее садилась Ксения видел проезжавший как раз в это время мимо Степан Загоруйко. Он живет на соседней улице. Номер дома… Вот номер не помню. Вам потом Лидия Щеглова подскажет. Степан с ночной смены как раз возвращался, ну и видел, как Ксения садилась в карпухинскую машину.

– А кто за рулем сидел и сколько человек было в машине, он не видел?

– Говорит, что не видел. Мы с ним по этому поводу много тогда беседовали. Он говорил, что просто мимо проехал и мельком увидел, что Ксения в машину Карпухина садится. Это было прямо на въезде в деревню. У самого указателя то есть. Ну а потом уже, когда вечереть начало, к нам со старухой Лидия сама прибежала. Рыдает, говорит, что Ксюшка на телефонные звонки не отвечает с самого того момента, как ушла утром на станцию. Она уже и мужу звонила. Паша тоже номер дочери набирал много раз, но та трубку не брала, а потом и вовсе абонент недоступен стал. Спрашивает у меня, что делать?

– А у родителей Ксении не было номеров телефона ее подруг или, может, молодого человека, с которым Ксения дружила? – спросил Гуров.

– Да в том-то и дело, что были, – махнул рукой Пимен Иванович. – У Ксюшки и вправду друг был. Парень симпатичный, что и говорить. Она мне карточку его сама показывала – хвасталась, что, мол, москвич и из хорошей семьи. – Матюшин замолчал, нахмурил густые седые брови, вспоминая. Потом продолжил: – Ему-то дозвонились, но он тогда еще в Москве, у родителей гостил, и он ничего о Ксюше не знал. Но потом, как я понял, и он Ксюшке звонил и, не дозвонившись, перезванивал Лидии. Подруги по общежитию и учебе тоже ничего не знали. Сказали только, что не приезжала она в Красногорск и в общежитии не появлялась. Пропала, значит.

– И вы посоветовали Лидии Щегловой пойти в полицию. Правильно?

– Так и было, – согласно кивнул Матюшин. – А чтобы уж у нее точно приняли заявление о пропаже дочери, я и сам с ней пошел. Глаза у меня в то время еще более или менее видели.

– А что, могли не принять?

– Могли. Меньше суток ведь прошло. А положено после трех. Ксения не дите малое. Мало ли почему на звонки не отвечает. Может, дела у нее какие-то неожиданные появились или с кем-нибудь из знакомых загуляла. Или поссорилась с родителями и не хочет с ними говорить. Лиде так и сказали. Но я настоял. Сказал, что если не примут заявление и искать девочку не начнут, то я в Москву своему знакомому прокурору позвоню…

Гуров улыбнулся.

– А что, было кому позвонить? – поинтересовался он.

– Да нет, не было, – усмехнулся Матюшин. – Это я так, для страху. Все тогда думали, что у меня, как у бывшего прокурора и пенсионера всесоюзного значения, обязательно должны были быть важные знакомства в Москве.

– Ну ясно. А дальше что было?

– А дальше, уже по темноте, вернулся из Нефедьево отец Ксюшки – Павел. В полиции сказали, что девчонку будут искать только с утра. По темноте – кого и где искать-то? Но участковый наш, Сергей Федорович, согласился пройтись по дворам и поспрашивать, не видел ли кто чего. Обошли мы с ним, и со Щегловыми, и с Митей… Митя – это сосед мой справа – Дмитрий Долгов, – пояснил Пимен Иванович. – Так вот, обошли мы тогда всех в Желябино. И вот тогда-то Степан и рассказал, что видел, как Ксюшка садилась в машину Карпухина.

– А как вообще в тот день машина Ивана Кирилловича оказалась в Желябино? И отчего все уверены, как это явствует из вашего коллективного письма в прокуратуру, что в машине был Генрих Карпухин, а не его отец? – решил уточнить Лев Иванович.

– Так это известный всей деревне факт, – усмехнулся Матюшин. – Я имею в виду, что в машине был Генрих. И возможно, – старик поднял указательный палец вверх, – что еще кто-то из его дружков тоже там был. Генрих как раз накануне этого злополучного воскресенья прибыл в Желябино с компанией таких же обормотов, как и он сам. И приехал он на машине своего отца. У него и свой автомобиль, собственно, был. Но, видимо, он или сломался у него, или еще по какой причине… Только приехал он на отцовском «Ауди». Не разбираюсь я в моделях, но знаю, что это был автомобиль класса внедорожник. Серый такой, большой.

– Много человек с ним приезжало, не знаете? И на одном авто приехали или еще другие машины были? – поинтересовался Лев Иванович.

– Нет, других машин не было. Хотя частенько Генрих и целым табором наведывался в отцовские пенаты. Ну как отцовские. Этот дом принадлежал еще отцу Карпухина-старшего. После смерти родителя Иван Кириллович этот дом сначала забросил, но потом, уже в начале двухтысячных, вдруг появился в Желябино и дом, можно сказать, заново отстроил. Вместо обычной избы превратил его в коттедж двухэтажный. Первое время приезжал в этот дом, но потом, видимо, дела помешали или лучше себе хоромы отстроил где-нибудь ближе к Москве… Не знаю. Но появляться здесь почти перестал.

– Понятно. Зато его сынок начал туда приезжать и гулянки-пьянки устраивать, – заметил Гуров.

– Так и было. Мы об этом в письме тоже написали, – ответил Пимен Иванович. – Вот и тогда, накануне того дня, вечером в субботу он приехал. Люди говорили, что с ним было человека четыре. Две девицы какие-то и двое дружков… Да, совсем забыл сказать, – вспомнил вдруг Матюшин. – Дом карпухинский находился, да и сейчас там стоит, на параллельной с нами улочке. Наша улица, как вы сами видели, центральная. Но чтобы проехать к коттеджу Карпухина от въезда со стороны Нахабино, не обязательно по центру проезжать. Можно сразу на соседнюю свернуть и по ней проехать. А Генрих Карпухин же, когда приехал в субботу, поехал по нашей улице. Остановился у дома Щегловых и начал сигналить.

– Это он Ксению таким образом из дому вызывал, – догадался Гуров.

– Точно, вызывал, – подтвердил Пимен Иванович. – Он давно к ней свои ручонки тянул. Вокруг да около ходил. Не знаю, приезжал он к ней в Красногорск или нет, но как только она в Желябино к родителям приезжала, то и он тут как тут вырисовывался. Так вроде бы сейчас молодежь выражается, – усмехнулся Матюшин. – Вырисовывался, значит… Цветы корзинами и букетами к дому Щегловых присылал. Все пытался Ксению в свою компанию заполучить. Но она девушка с принципами была. Ее цветами да подарками к себе не заманишь. Это наши желябинские парни давно уже поняли.

– А что, и подарки, кроме цветов, были? – поинтересовался Лев Иванович.

– Были и подарки. И самой Ксюшке, и Лидии Максимовне, – усмехнулся в седую бороду старик. – Генрих и к ним в гости захаживал. Ходили слухи, он даже предложение Ксюше делал. Но она ему от ворот поворот дала. Это ты у Лидии Максимовны спроси, она тебе точно все расскажет. И как Генрих клинья к ее дочери подбивал, и как потом, когда она ему отказала во взаимности, стал пакости разные творить.

– Какие пакости, например?

– Да какие… То окно Щегловым ночью с дружками каменюкой выбьют, то в огород залезут и весь повытопчут и все посадки вырвут. А один раз ворота, прости господи, разными пакостными словами исписали. И добро бы мелом, а то краской и испражнениями своими.

– В полицию Щегловы обращались? Или хотя бы к участковому? – задал резонный вопрос Гуров.

– Полиция… – вздохнул Матюшин. – У нас ближайшая полиция в Нахабино. Участковый и тот только наездами в Желябино случается. И ему в нахабинское отделение полиции заявления писали. И не только Щегловы, но и другие, кому генриховская компания досаждала. Но ведь у нас как бывает. Пока что-то серьезное не случится, то никто и пальцем не пошевелит. Не те нынче времена, не те. Помню, в советское время… – начал было говорить Пимен Иванович, но с досадой махнул рукой и замолчал.

– Ясно, – понимающе кивнул Гуров. – Можете не продолжать. Скажите, вот вы говорили, что обходили жителей деревни вместе с участковым, Долговым, Щегловыми… А что другие ваши соседи – Скачковы? Они как отреагировали на исчезновение Ксении?

– Вера с Андреем? – нахмурился старик. – Вера в тот день одна дома была. Заболела сильно и, насколько я помню, в постели все выходные провалялась. Андрей, муж ее… В субботу они, кажется, с Василием работали. Да, точно, работали. На стройке в Нахабино. И с работы Андрей… Андрей Дмитриевич, значит, один домой вечером вернулся. Как он нам потом сказал, Васька снова с каким-то своим дружком от него сбежал и в загул ударился.

– Любителем выпить был?

– Да не то чтобы любителем, но бывало. Находила на него дурь. Васька вообще безобидный был, а когда выпьет, так и совсем как теля неразумное делался. Его по пьяной лавочке его же дружки не один раз обворовывали. Напоят, а когда он уже ни «бе» ни «ме» не может сказать, то карманы все вывернут и все, что там есть, к рукам приберут. По правде, там и брать было нечего, но все равно… Оттого Васькин отец ему и денег больших в руки никогда не давал. Всю получку забирал, а ему только на обед и на курево оставит, и все. Василий когда много выпьет, то спать сразу валился. Вот где пил, там и падал, а отец его потом по всему Нахабино искал.

– Так Василий Скачков что же – всегда только в Нахабино пил, в рабочие дни? – не понял Лев Иванович.

– Выходит, что так, – подтвердил Матюшин. – В Желябино Ваську никто пьяным никогда и не видел. Он свою мать – Веру Петровну – очень уж любил и уважал. Она у нас в деревне фельдшером была, – добавил Пимен Иванович, словно именно это обстоятельство и служило для Василия поводом для уважения и любви к матери.

– И в тот день, я имею в виду день, когда пропала Ксения, Василия дома не было. Он, как я понял с ваших слов, еще с субботы куда-то запропастился. Так?

– Так и было, – покивал Матюшин. – Андрей в субботу один вернулся, а когда Васька и утром в воскресенье дома не появился, поехал в Нахабино его искать.

– И что же, нашел?

– Нашел. К обеду и возвратился с ним. Я к тому времени уже дома был.

– Так вы и сами с утра воскресенья отсутствовали? – уточнил Гуров.

– Отсутствовал, – снова кивнул Матюшин. – Я в то утро в лес по грибы ходил. Жена у меня ногами плоха была и со мной не пошла. А тот год выдался урожайным на грибы. В тот злополучный август грибников в нашем лесу много было. И наши все ходили, и из Нахабино. Да и из других окрестных деревень народ хаживал. Всем грибов хватало. Я в то воскресенье, как только рассвело, из дому ушел. Не спеша, не торопясь, но километров пятнадцать пешком отмотал в поисках грибных мест. Вернулся только часам к двум. Так вот что я тебе сейчас скажу… Ты пока на кнопочку нажми. Не записывай.

Матюшин замолчал и встал со своего места. Неторопливо, как все слепые, но довольно уверенно прошел в другую комнату. Гуров даже подивился, как Пимен Иванович может так ловко и без трости передвигаться по дому. Видимо, за столько лет уже настолько изучил каждый уголок и каждый порожек в своем доме, что не нужна ему была никакая палка. Вскоре он вернулся, держа что-то в руках. Присмотревшись, Лев Иванович понял, что это записная книжка. А вернее, очень старый и весьма потрепанный еженедельник. Старик, подойдя к столу, положил на него книжку, сверху накрыл ее широкой ладонью, сел и только после этого сказал:

– Включай свою технику, я дальше рассказывать буду. – Он помолчал, выжидая, когда ему дадут добро продолжать, а потом заговорил: – Сейчас я тебе расскажу то, что я в свое время рассказывал только одному-единственному человеку. Почему так? Да потому что резону рассказывать кому-то еще тогда у меня не было. Не потому, что я считал, будто нет нужды об этом говорить, а потому, что смысла не было. Не видел я смысла! Для Васьки все равно мой рассказ в той истории ничего бы не изменил. Что, не очень я понятно объясняюсь? – усмехнулся Матюшин, чувствуя недоумение Гурова.

– Пока не очень, – улыбнулся Лев Иванович. – Но я с нетерпением жду объяснений.

– Вот и потерпи, – наставительным тоном произнес Пимен Иванович. – Есть такие вещи, которые нужно по порядку, чтобы все было ясно и понятно, выкладывать.

Матюшин опять помолчал, собираясь с мыслями, похлопал рукой по ежедневнику и заговорил:

– У меня еще с давних пор – с тех самых, когда я был молодым и малоопытным оперативником, – выработалась привычка все непонятное мне, все мелочи и детали дела, которое я вел, и все возникающие по ходу этого дела вопросы записывать в специальную книжечку. Когда убили Ксению, я эту свою привычку решил, что называется, возобновить и стал записывать свои мысли и некоторые факты. – Старик снова похлопал по книжечке. – Но они, эти факты и мысли, так в этой книжке и остались. Некому мне было их тогда передавать. Вернее, передать было кому, но обстоятельства так быстро стали меняться, что все, что я наработал, оказалось бесполезным. Во всяком случае, на тот момент.

– Вы вели записи по тому делу? – удивился Гуров. – Пимен Иванович, да вы просто находка для меня.

– Никакая я не находка. Ничего там такого особенного нет, и прояснить ситуацию и указать тебе на истинного убийцу мои записи не смогут. Так что рано радуешься. Вот, возьми книжицу и посмотри сам, что там написано. Но к этим записям прилагается еще один человек. И с этим человеком, а вернее, с его привязкой к этим записям у меня пока что неувязочка выходит.

– Что за человек? – с интересом посмотрел на Матюшина Лев Иванович.

– Оперативник, – коротко ответил бывший прокурор большого города. – Тот самый сыскарь, который и начал расследовать убийство Ксении Щегловой. Начал, да не закончил. Не дали ему довести дело до конца. По какой причине? Да все по той же причине, по которой повесили все дело на Ваську Скачкова. Дело у этого человека забрали и передали другому оперуполномоченному. А потом его и вовсе уволили. Или он сам уволился… Не помню точно.

– И как фамилия этого оперативника? – поинтересовался Гуров.

– Штукатуров его фамилия, – ответил Матюшин. – Звать Игорем. А вот отчество… Отчества я не знаю. И не знал никогда. Игорь и Игорь. Вот и все. Я на днях пытался ему позвонить. Его номер телефона у меня остался. Я тебе его потом скажу. Но так и не дозвонился до него. Может, он номер сменил, а может, и вовсе помер. Столько лет прошло.

– Немолодой был оперативник?

– Немолодой, – кивнул Матюшин. – Ему уже тогда лет сорок с хвостиком было. А теперь – так и вовсе…

– Выходит, мой ровесник, – заметил Гуров.

– Тебе виднее, – усмехнулся Пимен Иванович, намекая, что не видит лица собеседника и потому его возраста определить не может.

– Вы не против, если я эту вашу книжечку с собой возьму и немного позже изучу? Не торопясь и размышляя, – спросил Лев Иванович.

– Размышляя – это хорошо. Потому как поразмышлять всегда есть о чем, – одобрительно отозвался Пимен Иванович. – Бери, если всерьез надумал во всем разобраться. Я старик, много болтать языком уже не могу. Утомляюсь быстро. Поэтому на многие свои вопросы ты в этой книжечке ответы получишь. А что непонятно будет, то после приезжай, и снова поговорим. Отвечу на твои вопросы. Добро?

– Добро. – Лев Иванович понял намек старика и отключил запись. – Не подскажете, Лидия Максимовна сейчас дома или на работе?

Старик задумался, зашевелил губами, что-то подсчитывая в уме, а затем ответил:

– Сегодня четверг. А время сейчас еще нет одиннадцати часов. Правильно?

– Да, правильно. Сейчас без двадцати одиннадцать ровно, – подтвердил Гуров, глянув на часы на запястье.

– Через часок к ней зайдите. Она как раз между уроками домой забежит пообедать. А пока сходите к Степану Загоруйко. Олегович его отчество. Я номер его дома не помню, я уже говорил, но хата у него приметная. Помнится, ворота во двор были раньше расписаны не то петухами, не то жар-птицами. Это его сынок старший, Игнат, расписал. Он у него в художественную школу раньше ходил. Теперь вот, правда, не знаю, остались картинки на воротах или нет. Но сам дом с красной крышей, помнится, был, и большой гараж прямо к дому пристроен. И еще примета – наличники и ставни у дома резьбой покрыты. В общем, таких красивых домов на той улице ни у кого больше нет. Больше ничем помочь не могу, – развел руками Матюшин.

– Да вы, Пимен Иванович, и так мне очень даже помогли сегодня, – пожал ему руку Гуров. – Спасибо вам большое. А дом Загоруйко я найду. В случае надобности у людей поспрашиваю.

– Поспрашивай, поспрашивай. Люди тебе укажут. У нас тут, в Желябино, все обо всех знают.

– Вы не будете против, если я машину свою возле ваших ворот оставлю? – уже на пороге спросил Лев Иванович.

– Оставляй, – махнул рукой старик. – Все одно тебе на нашу улицу потом возвращаться. Щегловых дом – от меня через дорогу будет. Да, постой! – остановил Гурова старик. – Совсем ведь забыл и ты не напомнил. Телефон Штукатурова у меня в этой книжице, что ты забрал, на последней страничке записан. Напротив него две буковки стоят – «И» и «Ш».

Глава 6

Распрощавшись со стариком Матюшиным, Гуров вышел за ворота его дома в задумчивости. В архив Красногорского городского суда, где и хранилось теперь дело Скачкова, Лев Иванович планировал попасть после разговоров с некоторыми жителями Желябино. В основном с теми, кто тем или иным боком касался той давней истории. Правда, сестра Василия Скачкова и еще два человека – из тех, что подписали письмо для депутатского запроса, – уже перебрались в Нахабино. Но в поселок Гуров сегодня и не планировал заезжать.

Прежде чем переговорить с Татьяной Андреевной Ревунец, сестрой Василия, он хотел изучить само дело об убийстве и выслушать некоторые свидетельства других людей. Сестра могла быть заинтересованным лицом и по этой причине выгораживать братца. Чего, пожалуй, не станут делать чужие Скачкову люди. В деревне, как выразился Пимен Иванович, все обо всех все знают и в случае чего истину утаивать не станут.

Но коль так и все в Желябино уверены, что убийца – вовсе не Василий, то почему же никто в свое время не вступился за Скачкова? Неужели же только потому, что боялись потерять стабильный заработок? Нет, что-то тут не так. Связи Карпухина-старшего с криминалом были всего лишь слухами, которые требовали веских доказательств. Как и то, что Иван Кириллович мог каким-то образом повлиять на ход ведения дела и заставить отвести подозрение от своего сына, переключив внимание на местного недотепу Скачкова. Тут надо разобраться. Не торопясь, тщательно и основательно.

Такие вот мысли и не давали Гурову покоя. Он открыл машину и положил в бардачок ежедневник, переданный ему Матюшиным. Постоял, осматривая улицу, а затем направился искать дом Степана Олеговича Загоруйко.

Дом он нашел практически сразу. Прав был Пимен Иванович, дом Степана был не совсем обычным, он, можно сказать, был единственным в своем роде. Не только ворота, но и сам дом был расписан в залихватском русском стиле. Наличники и ставни были ажурно-резными, как и перила крыльца.

– Не дом, а чистый тебе терем, – невольно улыбнулся Лев Иванович, входя во двор и любуясь домом.

Навстречу ему на крылечко вышла пожилая женщина. Она молчала, но в ее глазах читался явный вопрос, а потому Гуров, остановившись, представился, показав удостоверение:

– Полковник Гуров из Главного управления уголовного розыска России. Загоруйко в этом доме проживают?

Едва он это произнес, как женщина, схватившись за перила одной рукой, а второй – за сердце, охнула и испуганным голосом спросила:

– Что-то с Женькой нашим случилось?

– С каким Женькой? – не сразу понял Лев Иванович, но потом предположил: – Вы одного из сыновей своих имеете в виду?

– Так кого же еще-то? Игнат у нас ни на какие хулиганства не способен.

Женщина без сил села на ступеньку. Гуров, подойдя к ней, успокоил:

– Нет, я совсем по другому поводу к вам пришел. Мне бы мужа вашего, Степана Загоруйко, повидать. Дома он?

– Степана? – Женщина явно была удивлена. – Вы из Москвы приехали со Степаном повидаться? – стала всматриваться она в Гурова, думая, что не узнала кого-то из старых знакомых мужа. – Дома Степан. Где ему еще быть-то, однорукому, как не дома? – наконец сказала она и, поднявшись с крыльца и оправив платье, пригласила: – Входите. А я, часом, испугалась, думала, что с младшим сыном какая беда приключилась, раз к нам из уголовного розыска прибыли.

Лев Иванович вошел в душные, пахнувшие вареньем и молоком сени.

– Не разувайтесь. Так проходите, – остановила его хозяйка, заметив, что он собрался разуваться. – Я вытру потом. Грязи на улице нет, так что можно и так. Входите.

В просторной и светлой комнате, обставленной хотя и небогато, но со вкусом, в стиле «а-ля прованс» (Лев Иванович немного разбирался в интерьере – жизнь научила), за столом спиной к Гурову сидел человек. Не поворачиваясь на стук, он спросил:

– Кого это к нам принесло?

– Ты, Степа, не спрашивал бы, а лучше бы встретил гостя как полагается. А то невежливо как-то получается. Человек из самой Москвы приехал, а ты и голову повернуть ленишься. Увлекся своим вырезанием и знать ничего не хочешь, – наставительным тоном проговорила женщина.

Мужчина повернулся к Гурову, а потом и вовсе встал со своего места. И только тогда Лев Иванович увидел, что перед мужчиной на столе были разложены дощечки разной толщины и длины, а также инструменты, которыми обычно пользуются резчики по дереву. Хозяин внимательно и пристально, с небольшим прищуром, посмотрел на Гурова и благодушно сказал:

– Не стойте, коли пришли. Проходите, садитесь. Марина, поставь чайник.

– Я-то поставлю, да где ты человека угощать будешь? Весь стол своими деревяшками завалил. Намусорил вон, – кивнула она на стружку под ногами Степана и под столом.

В руках ее как по волшебству вдруг оказался веник, и она решительно, намереваясь вымести мусор, направилась к столу.

– Да вы не беспокойтесь, – остановил ее Лев Иванович. – Я не чай пришел пить, а по служебному делу зашел. Поговорить мне надо с вашим мужем. Ну и с вами заодно, – добавил он, видя растерянность хозяйки.

– Да вы садитесь, – смахнув с соседнего стула стружку единственной рукой, предложил Степан Загоруйко. – В ногах правды нет, – добавил он и сел сам.

– Ее нигде нет, – мрачно заметила хозяйка и тоже села, но не рядом с мужем и Гуровым, а чуть поодаль.

– Чем можем помочь? Извините, не знаю, с кем имею дело. Если вы хотите заказать мне резьбу, то…

– Нет-нет, – прервал его Лев Иванович. – Извините, что сразу не представился. Я старший оперуполномоченный Главного управления уголовного розыска МВД России полковник Гуров. Лев Иванович Гуров, – добавил он, снижая тем самым впечатление от своего статуса полковника.

Мужчина нахмурился и посмотрел на жену. Та пожала плечами, но ничего не сказала.

– Вы ведь подписывали письмо, которое потом Пимен Иванович Матюшин передал депутату областного совета для запроса в прокуратуру? – подсказал Гуров цель своего визита.

Степан Загоруйко, хлопнув себя ладонью по лбу, воскликнул:

– Точно! Совсем беспамятный стал. Про письмо совсем забыл. А если честно, то и не надеялся, что на него будет отклик. Да еще так скоро. Не думал, что после стольких лет с этим делом вообще кто-то захочет разбираться.

– Захочет, – улыбнулся эмоциональности мужчины Гуров. – Если дело обстоит так, как описано в вашем коллективном письме, то разобраться просто необходимо. Для того я и прибыл.

– Да чего там разбираться, – вмешалась в разговор хозяйка. – Всем в Желябино известно, что Васька на себя взял чужое преступление и отсидел десять лет ни за что ни про что.

– Не тараторь, Марина. Дай человеку сказать, – осадил жену Степан. – Вы, наверное, хотите знать, почему мы считаем Скачкова невиновным? – посмотрел он на Гурова. – Почему, раз такое дело, мы сразу не вступились за него и не написали заявление на истинного подозреваемого? То есть на Генриха Карпухина? Правильно я понимаю постановку вопроса?

– В целом – правильно, – ответил Лев Иванович. – Но сначала я бы хотел услышать от вас как от свидетеля некоторые подробности…

– Это вы о том, что я видел, как Ксения садилась в машину к Карпухину?

– Именно, – кивнул Гуров. – Если вы не будете против, то я запишу ваши свидетельские показания на видео.

– Если так надо, то записывайте, – ответил Загоруйко.

Лев Иванович достал камеру и поставил ее на стол напротив Степана. Тот, несколько смутившись, крякнул и стал приглаживать пятерней волосы на макушке и стряхивать с себя налипшую на рубаху стружку.

– В чистое бы переоделся, – проворчала жена, но вставать с места не стала.

– Ничего, и так сойдет. Не для кино снимаюсь, – усмехнулся Степан.

– Готовы? – улыбнулся Гуров. И, получив согласие, нажал на кнопку. – Расскажите мне о том утре тридцатого августа. В каком часу вы ехали с работы, где именно вы видели Ксению Щеглову и что она на тот момент делала? Не торопитесь, вспомните все подробно, как и что было.

– Кхм, – откашлялся Загоруйко и, помолчав несколько секунд, собираясь с мыслями, начал рассказывать: – В то утро я ехал домой с ночной смены. Смена у меня заканчивалась в половине девятого утра. Но пока умылся, пока переоделся, с мужиками-сменщиками язык почесал…

– Нашел о чем рассказывать, – проворчала со своего места жена Степана.

– А ты не перебивай, – тут же осадил ее муж. – Так вот. Выехал домой я уже около девяти утра. Но сначала заехал к куме, передал ей кое-какие гостинцы для сына. Она собиралась в Красногорск в этот день поехать. Вот мы с Мариной и собрали для старшего кое-какие гостинцы с нашего огорода – соленья-варенья там всякие. И не вздыхай там, – отвлекся он на жену, которая недовольно глядела на мужа. – Мне сказано было не торопясь и обстоятельно все вспомнить. Вот я и вспоминаю. Рассказывать дальше? – посмотрел он на Гурова.

– Да, конечно, – подбодрил его Лев Иванович.

– Передал я, значит, сумку с гостинцами. От чая и угощения отказался, немного поговорил о том о сем и поехал дальше…

– А куму как зовут? – перебил его Гуров.

– Хватова Инна Алексеевна. Это подруга моя. Крестная мать Игната, – быстро сказала хозяйка, опередив мужа.

Тот недовольным взглядом посмотрел на нее, но сказать ей ничего не сказал, а добавил:

– Если надо ее адрес, то мы дадим, и она подтвердит, что так оно и было.

– Пока не надо. Если понадобится, то я попрошу вас назвать ее адрес, – сказал Лев Иванович.

– Так вот. От кумы я выехал минут через десять, и примерно в четверть десятого я был как раз на въезде в Желябино.

– Насколько я помню, автобус в Красногорск уходил в половине десятого утра. Далеко автостанция от того места, где вы видели Ксению Щеглову?

– Далековато, – уверенно ответил Степан. – Кума у нас рядом с автостанцией живет. Она как раз в половине десятого автобусом и должна была выехать. Я тогда еще удивился, увидев Ксению: не знал, что она собиралась уезжать в Красногорск в то воскресенье. Мне только вечером Лидия Максимовна об этом сказала, когда они с Павлом зашли ко мне узнать, не видел ли я их дочь в тот день. Ксюху-то я с малолетства знаю. Она с нашим Игнатом в одном классе училась. И с Игнатом, и с Васькой Скачковым, и с Виталькой Долговым, дружком Васькиным.

– Они все за Ксенией бегали в школе, – вставила Марина Загоруйко. – Девчонка и вправду была красивая. Многие наши деревенские парни по ней сохли.

– Что правда, то правда, – согласно кивнул Степан. – Ну да это дело прошлое. Так вот: я тогда еще удивился, когда увидел, как Ксения в машину карпухинскую садится. Что это, думаю, она в такое время возле выезда из деревни делает и тем более в машину Ивана Кирилловича садится? Я ведь работал и не знал, что на той машине Генрих накануне приезжал в Желябино куролесить. Вот и удивился. Помнишь, мать, я тогда тебе еще сказал, что Ксюшу видел и что она в машину карпухинскую садилась? – обратился он к жене.

– Точно. Было это. Говорил, – покивала Марина Загоруйко. – Сели завтракать, а он мне и говорит – ты, мол, и не знаешь, какие у нас в деревне дела творятся дивные. Видел, говорит, как садилась Ксюха-то в чужую машину. Какие, спрашивает, у Ксюшки Щегловой могут быть дела с Иваном Кирилловичем? Ну я ему тогда и сказала, что это Генрих на отцовском джипе приезжал с дружками гульбанить.

– Мы с женой тогда даже удивились, что Ксения в машину к Генриху села, – подхватил рассказ жены Степан. – Она его терпеть не могла, Ксюха-то.

– Я тогда предположила, что она, видимо, на автобус торопилась. Да опаздывала. А Карпухин-младший и предложил подвезти ее.

– Было такое дело, – кивнул Степан. – Жена так и предположила, что Ксения опаздывала, а потому и согласилась сесть в машину, чтобы побыстрее доехать до автостанции. Мы тогда еще немного на эту тему порассуждали, а потом я спать пошел. После ночной смены завсегда пару-тройку часов ложился вздремнуть. Ну, а вечером, уже часов в одиннадцать или того позже, к нам Лидия Максимовна с Павлом и с Пименом Ивановичем зашли и подтвердили, что Ксения собиралась утром в Красногорск уехать.

Он помолчал с минуту, видимо что-то припоминая, а потом продолжил:

– Мы в тот вечер с Мариной еще спать не легли. Передачу какую-то или кино по телевизору смотрели да Женьку ждали. Он на танцульки в наш клуб с друзьями ушел. До двенадцати должен был вернуться. Вот мы и не спали. Ждали его, чтобы дверь на ночь закрыть.

Снова наступила тишина. Гуров ждал продолжения рассказа и вопросов не задавал.

– Вот, собственно, и все, – наконец сказал Степан. – Я все, что видел утром, Щегловым рассказал. А потом они ушли, и все…

– Да как же все-то? – глянула на него жена. – Ты забыл, что Пимен Иванович к тебе после, в другие дни, еще несколько раз приходил и разные детали уточнял? И оперуполномоченный из Нахабино к тебе приходил, тоже спрашивал, что и как тогда было. Не помню только, как фамилия этого полицейского была. Забыл, что ли?

– Ничего я не забыл, – махнул рукой Загоруйко. – Ты еще не знаешь, что ко мне и наш участковый, Сергей Федорович, тоже приходил и со мной беседу проводил. А вот, было дело.

– Этого не знаю, – нахмурила брови Марина. – Откуда мне знать, если ты мне ничего не рассказывал.

– Вот и не рассказывал, потому что дело такое было…

Степан Загоруйко замолчал и, потупившись, стал смотреть себе под ноги.

– Какое дело? – насторожился Лев Иванович.

– Такое вот непростое дело… – вздохнул Степан. – Я об этом случае только недавно Пимену Ивановичу рассказал. Уже после того, как Лидия Максимовна и Митя Долгов пришли к нам, чтобы мы с тобой, Марина, письмо для депутата подписали. Пошел к нему и все ему выложил как на духу. Много лет в себе этот разговор с участковым носил, совестью мучился, а тут – как прорвало.

– Он всегда по характеру скрытный был, – обратилась хозяйка к Гурову. – Молчи уже. Что с тебя взять, – махнула она рукой на мужа, который начал было оправдываться. – Вечный молчун. Вечно сам в себе. В своих деревяшках только отраду и находит, – кивнула она на заваленный стружкой и инструментами стол. – А я ему словно и не родная. Никогда не поделится тем, что на душе. Это он сейчас такой говорливый…

– Да помолчи ты, Марина! – не дал договорить ей Степан. – Не понимаешь ты ничего. Я ведь почему ничего тебе не говорил? Не из вредности какой-то. Не хотел тебя расстраивать просто, вот и не рассказал о визите участкового. Да и язык у тебя сама знаешь какой. Тут же по всей деревне растрезвонила бы. Так что молчи уж.

Хозяйка хотела было что-то возразить, но Гуров, чтобы не дать разгореться семейной ссоре, быстро перехватил инициативу в свои руки и спросил:

– Что за разговор был с участковым и когда?

– Примерно через пять дней после того, как Ксению нашли убитой в нашем лесочке. Поначалу-то все тихо было. Ну как тихо? Приезжал из Нахабино следователь, криминалисты разные, оперуполномоченный к нам заходил… Марина уже сказала об этом. Следствие, видимо, велось. А потом, дня через два после этого, – как обрубило. Тишина и покой в Желябино наступили. Да, забыл упомянуть. В деревню в тот день, когда Ксюшку в лесу нашли, сам Карпухин-старший приезжал. Давно его не было, а тут появился. Приехал ближе к вечеру в дом отца, который он в свое время перестроил под коттедж, и пробыл там… Не знаю точно сколько, – глянул он на жену, и та сразу же откликнулась на его взгляд.

– Часа три он в доме пробыл. Так соседи его потом говорили, – добавила Марина. – Что он там делал, никто не видел. Забор у них высокий, каменный, ворота тоже высокие. Не заглянешь. Но после того, как он оттуда уехал, на следующий же день, прямо с раннего утра, приехал микроавтобус. Фирменный такой, знаете, который для уборки помещений заказывают. Видимо, последствия Генриховой гулянки устраняли, – усмехнулась она.

– Не видимо, а так и есть – устраняли, – подхватил Степан. – Мне потом Михалыч, сосед карпухинский, рассказывал, что когда машина со двора выехала, то сразу не уехала, а в нее из ворот какие-то мешки выносили и грузили. Черные. Видимо, мусору много выгребли.

– А может, то и не мусор вовсе был, – заметила его жена. – Народ говорил… – понизив голос, начала было говорить она, но Степан оборвал ее:

– Молчи уже. Мало ли что деревенские сплетницы говорят. Всему верить… Ерунду они говорили, – обратился он к Гурову. – Мол, что в мешках вывозили трупы животных, которых эти мажоры якобы в жертву дьяволу приносили. Ну и всякую другую ерунду.

– А что, Генриха и его друзей подозревали в сатанизме? – поинтересовался Лев Иванович.

– Да никто их ни в чем таком не подозревал, – отмахнулся Степан. – Это после убийства Ксении, когда по деревне пошли слухи, что это Генрих Карпухин ее убил, то и начали наши старушки невесть чего выдумывать. Не был он никаким сатанистом, – с нажимом и глядя при этом на перекрестившуюся Марину, сказал он.

– Ну хорошо. А самого Генриха после того, как вы его видели за Желябино, кто-то в деревне в этот день еще видел? – задал следующий вопрос Лев Иванович.

Степан молчал, видимо вспоминая, зато его жена ответила Гурову.

– Видели. Соседи же карпухинские его и видели. А вернее, не самого его, а машину. Вспомни, – посмотрела она на мужа, – я ведь тебе потом рассказывала, о чем Юлька Симахина мне говорила. Это дочка Михалыча, о котором Степан вам говорил, – пояснила она Гурову. – Так она мне сказала, что около двенадцати часов дня, а то, может, и позже, во двор к Карпухиным заехал автомобиль Ивана Кирилловича. Заехал, и за ним ворота сразу закрылись. Они у них на автомате были, ворота-то. Знаете, такой – на кнопочку на пульте нажимаешь…

– Да-да, я знаю, – отозвался Лев Иванович. – Но соседка эта точно знает, что в машине Генрих был? Или, может, там был кто-то другой?

– Вот этого я не знаю, – растерялась Марина. – Этого она мне не сказала. Да только кто же еще мог приехать, если не Генрих? Ведь это он накануне на отцовской машине туда приезжал пьянствовать. Кому же еще быть-то?

– Ну мало ли… Времени с того момента, как он посадил к себе в машину Ксению Щеглову, и до момента, когда машину видели соседи у дома Карпухиных, прошло немало – больше двух часов. За эти два часа много чего могло случиться, – предположил Гуров.

– Говорю то, что знаю со слов Юлии. А как там было на самом деле и кто в машине был, точно не могу сказать. Забор у них со всех сторон высокий. Из соседнего дома, что там во дворе у Карпухиных творится, не видно. Только слышно бывает. Так вот, Юлька мне и рассказала, что когда машина въехала в ворота и те закрылись, то там тихо все было. Во дворе то есть карпухинском. А потом, минут через десять, машина уехала. Быстро так уехала. Видимо, кто-то из дружков Генриха в доме оставался. Вот он и приехал их забрать.

И снова в доме на несколько секунд повисла тягостная тишина. Супруги Загоруйко молчали, вспоминая те давние дни, а Лев Иванович размышлял о том, что услышал.

– Ну хорошо, – наконец сказал он. – Свой резон в этом предположении есть. Но все-таки – это только предположение, а не утверждение. Так?

– Так, – согласился с ним Степан. – Мало ли что женщины навыдумывают. Все эти выдумки и предположения к делу не пришьешь. Доказательства нужны. Это мы понимаем…

– Мы с вами так и не выяснили, что за разговор у вас был с вашим тогдашним участковым, – заметил Гуров. – Как-то сами незаметно для себя ушли от вопроса. Как я понял, участковый приходил к вам через пять дней после убийства Ксении Щегловой.

– Все так и было. Через пять дней, – ответил Загоруйко. – Пришел и начал разговор издалека. Я теперь всех подробностей не помню, но разговор был, можно сказать, ни о чем. Спрашивал меня о работе, сколько зарабатываю. Об Игнате, старшем моем сыне, расспрашивал и о младшем, Женьке, тоже вопросы разные задавал. А потом, неожиданно, и говорит: ты, мол, Степан, никому не говори, что видел, как Ксения в машину Карпухина-старшего садилась. Эти разговоры только следствие с толку сбивают. Я его спрашиваю, чем же они сбивают, а он мне и отвечает, что, мол, нашли убийцу Щегловой. Убил ее Васька Скачков. Он в этом сам и признался. Пришел в полицию и повинную написал. Так что ты, говорит, в это дело нос не суй. Оно без тебя и твоих свидетельств разрешилось наилучшим образом. Ты, говорит, только запутаешь все, а то и по ложному свидетельству привлекут.

Степан замолчал и снова стал смотреть себе под ноги, носком ноги шевеля лежавшую на полу стружку. Гуров не торопил его, ждал продолжения рассказа. Помолчав с минуту и покосившись на видеокамеру, Загоруйко продолжил говорить:

– Я тогда сильно удивился этому сообщению. Ну и говорю Сергею Федоровичу – мол, с чего бы Ваське, который и мухи в своей жизни не обидел, Ксюху убивать? Он, наоборот, на нее чуть ли не молился. А участковый мне отвечает – я, мол, подробностей не знаю, но он вроде как из ревности ее убил. К кому он ее ревновал? Вроде бы к сыну Ивана Кирилловича. Мол, увидел их в лесу вместе и заревновал. С его слов выходило, что якобы Ксения от матери втихую с Карпухиным-младшим встречалась. Да только чушь это все.

– Почему вы думаете, что чушь? Может, оно так и было на самом деле? – спросил Гуров.

Лев Иванович решил задать этот вопрос Степану не просто так. В его практике уже бывали случаи, когда девицы скрывали свои отношения с парнями от родителей, которым дочкины ухажеры были не по вкусу. Степан переглянулся с женой и ответил:

– Нет, не встречалась она с Генрихом. Это точно. Вы с Лидией Максимовной переговорите. Она вам много чего расскажет. Да и Ксения не такая была девушка, чтобы втихую с кавалерами гулять. Ответственная она была. Не то что эта твоя Юлька Симахина, – покосился он на жену.

– С чего это она моя-то? – удивилась Марина.

– С того. Кто с ней дружит – я или ты?

– Не дружу я с ней. Просто она иногда к нам забегает. Вот и болтаем о том о сем.

– А то не знаешь, зачем она к нам бегает? До сих пор никак не угомонится, что наш Игнат ее, изменщицу, в свое время бросил. Он в армию пошел, а она с Димкой Шараповым спуталась.

– Давайте вернемся к разговору, – вмешался Лев Иванович, видя, что Марина открывает рот, чтобы что-то ответить мужу. – С Лидией Максимовной Щегловой я обязательно поговорю. После вас к ней зайти собирался. – Гуров посмотрел на часы. – Последний вопрос к вам, Степан Олегович. Скажите, когда был суд над Василием Скачковым, вас не вызывали свидетелем?

– Нет, не вызывали, – хмуро насупившись, ответил Загоруйко. – Нас тогда вообще никого из Желябино на суд не пригласили. На нем только родители Ксении присутствовали и Скачковы. Говорят, что свидетель был только один – какой-то дружок Генриха. Но самого Карпухина-младшего там не было. Иван Кириллович позаботился, чтобы его сыночка никто даже в качестве свидетеля не вызывал. Хотя если он, как утверждалось, встречался с Ксенией в тот день, то уж его-то обязательно должны были на суд пригласить. Правильно говорю?

– Правильно, – согласился с его доводами Лев Иванович и выключил запись. – Что ж, спасибо вам за сведения. Будем разбираться дальше. Вы мне все-таки на всякий случай запишите адрес вашей кумы, а заодно и соседки Карпухиных. Кстати, этот дом до сих пор Карпухиным принадлежит?

– Да куда там, – махнула рукой Марина Загоруйко. – Ни Иван Кириллович, ни Генрих в этом доме потом года два не появлялись после всего случившегося. А потом в него новые хозяева въехали. Как-то неожиданно для всех появились и сразу же заселились. В доме и мебель, и все прочее хозяйство осталось…

– Хорошо. Все понятно, – остановил ее многословие Гуров. – Извините, что от дел оторвал, и еще раз спасибо за информацию.

Марина проводила Гурова до калитки и, уже когда он вышел на улицу, спросила:

– Скажите, а если вы докажете, что Васька Скачков не убивал Ксению, то Генриха посадят в тюрьму или так все и останется как есть? Дело-то, как я понимаю, закрыто. И вроде как отсидел человек за убийство-то.

– Если Скачков не виноват, то расследование будет продолжено до установления настоящего убийцы, – ответил Лев Иванович. – То, что Скачков отсидел за убийство, которое он не совершал, никакого правового значения иметь не будет. Наказание должен нести тот, кто убил. Поэтому дело вновь будет открыто и расследование продолжено в связи с новыми открывшимися обстоятельствами.

– Хорошо, если так. А то ведь жалко мужика. Ни за что отсидел, – посетовала женщина. – Добро бы еще за деньги. А то ведь обманули – не дали ему никаких денег.

– А вы откуда знаете, что Скачкову деньги обещали за то, что он на себя убийство возьмет? – Гуров подошел к женщине и посмотрел на нее с нескрываемой иронией.

– Так откуда… – смутилась Марина. – Васька сам всем растрезвонил, когда вернулся с отсидки. Сначала гоголем по деревне ходил и всем говорил, что теперь он богатый, а потом, через несколько дней, пластинку-то сменил. И стал сетовать – мол, обманули его Карпухины.

– Так вы от Василия, значит, узнали и о деньгах, и об обмане?

– Не то чтобы от самого Васьки… – замялась Марина. – Знаете, такие слухи ходили по деревне еще до того, как Скачкова посадили. Уж и не скажу, откуда они пошли. Давно это было. Но только получается, что это правда, раз Васька сам об этом столько лет спустя заговорил.

– Ну хорошо. Разберемся, где правда, а где неправда. Для того я и приехал, – улыбнулся Лев Иванович и протянул Марине руку. – До свидания.

Глава 7

Лидия Максимовна Щеглова оказалась весьма симпатичной и стройной женщиной. Возможно, из-за того, что она проработала всю свою жизнь учителем русского языка и литературы, а может, и по другой какой причине, но на деревенскую кумушку, вроде Марины Загоруйко, она никак не была похожа. Визиту Гурова она не удивилась. Приняла его радушно, без излишней суеты.

– Входите, – пригласила она, когда Гуров представился. – Я после школы забежала к Пимену Ивановичу на минутку. Смотрю, у его ворот машина чужая стоит, вот и решила узнать – может, случилось чего. Он и сказал, что ко мне должен зайти полковник из уголовного розыска, который к нам из самой Москвы пожаловал. Будете со мной обедать?

– От чая, если нальете, не откажусь, а так – не голодный пока, спасибо, – ответил Лев Иванович.

Стол был уже накрыт. Было видно, что хозяйка ждала гостя. Хотя – какой же Гуров гость? Он скорее был тем самым классическим татарином, который прибыл издалека и начнет сейчас требовать с хозяйки оброк в виде прошлых воспоминаний. Не очень приятных для нее и весьма болезненных воспоминаний.

Именно такие мысли и ассоциации пришли в голову Гурову, пока он проходил и садился за накрытый красивой скатертью круглый стол, что стоял по деревенскому обычаю посреди комнаты, служащей хозяевам гостиной.

– Мы обычно на кухне обедаем. А сегодня, когда я узнала, что вы подойдете для разговора, то решила тут, в передней комнате, накрыть, – словно бы прочитав мысли Льва Ивановича, улыбнулась Лидия Максимовна.

И эта улыбка сделала ее и без того симпатичное лицо красивым. Возрастные морщинки разгладились, и Гуров увидел его таким, каким оно могло быть в то время, когда Лидии Максимовне было лет двадцать пять или тридцать, а не как сейчас – под шестьдесят. Налив Гурову чай в большую чашку и подвинув к нему вазу с печеньем и конфетами, она спросила, усаживаясь напротив него:

– Я так поняла, что вы будете записывать наш разговор на видео? Это мне Пимен Иванович сказал. Будете?

В ее голосе чувствовалось волнение и напряжение. Видимо, женщине морально было нелегко подготовиться к этому тяжелому для нее разговору.

Лев Иванович покачал головой и ответил:

– Сегодня не буду. И разных вопросов я вам задавать пока не стану. Во всяком случае, таких вопросов, отвечать на которые вам было бы волнительно. Давайте пока что просто поговорим с вами о прошлом. Вы ведь работали учителем и в то время, когда ваша Ксения и Василий Скачков учились в одном классе?

– Да-да. Я с первых дней после института в нашей желябинской школе преподаю. Тут и замуж вышла, и Ксению с Леночкой родила, – ответила Лидия Максимовна. – Сама-то я из Красногорска. У меня мама до сих пор там живет. Не захотела после смерти отца к нам с Павлом в деревню переезжать.

– Значит, родители жили в Красногорске? А почему Ксения не у них жила, когда училась, а в общежитии? – решил уточнить Гуров.

– Она у меня девушка независимая была, – улыбнулась Щеглова. – Думаете, бабушка с дедом не звали ее к себе жить? Они даже обиделись на нее за отказ. Но она потом пообещала к ним на выходных приходить ночевать. Они и успокоились. Наверное, Ксюшке лучше было в общежитии, чем под постоянным контролем у бабушки. Мама у меня, мягко сказать, строгая. Она и меня все время опекала так, что я только и мечтала, как бы скорее вырасти и из дому сбежать.

Помолчали. Лев Иванович не торопил Лидию Максимовну. Ждал, чтобы она сама начала ему рассказывать о дочери и о тех днях, которые потом привели к трагедии.

– Вас, наверное, интересует, какие отношения у Ксении были с одноклассниками, или… – вопросительно посмотрела Лидия Максимовна на Гурова.

– Меня интересует вообще все, что касается вашей дочери. Ее характер, ее взаимоотношения со сверстниками. Не только школьными друзьями, но и в институте. У нее, как я понял, был молодой человек, с которым она дружила. Так?

– Был парень, – кивнула Лидия Максимовна. – Меня она с ним не знакомила. А вот к бабушке с дедом на чай пару раз приводила. Мама мне потом по телефону о своем впечатлении о нем рассказывала, – снова улыбнулась Щеглова. – Его Антоном звали. Фамилию его, правда, вам не скажу. Не знаю фамилии. Как-то не случилось спросить у дочери, а сама она не говорила. Да и вообще, на все мои вопросы о ее молодом человеке или отмалчивалась, или говорила, что пока еще не время его со мной и отцом знакомить.

– А почему не время – не объясняла?

– Да что тут объяснять, – вздохнула Лидия Максимовна. – Ксения у меня насчет этого, то есть насчет отношений с парнями, весьма щепетильная была. Боялась обжечься, что ли. Хотела, чтобы все было как полагается – один раз и на всю жизнь. Искала надежного парня. Такого, чтобы и по взаимной любви с ним жить, и чтобы уважение между ними было. Все время мне говорила, что если и выйдет замуж, то только за такого, как ее отец. Мы с мужем за много лет совместной жизни ни разу серьезно не поссорились. А ведь дочери все видят. Пример, значит, положительный. Вот и младшая у меня такая же выросла. Хочу, говорит, себе такого же мужа, как наш папка.

– Правильно говорит, – одобрительно кивнул Гуров с улыбкой.

– Правильно-то правильно. Да только сами знаете, какая нынче молодежь пошла. Парни ищут себе невест с выгодой. Чтобы и красивая, и умная была, да еще и с капиталом. А если не повезет такую найти, женятся на той, что подвернется. Уж лучше бы и вовсе не женились… Разводятся через год или, того хуже, спиваются. Или гуляют направо и налево. Не знаю, как у вас в Москве. Я по нашим деревенским парням сужу.

– Да и в Москве примерно та же история, – заметил Гуров и подсказал: – Генрих Карпухин хотя и богатый был, а к вашей дочери сватался. Сватался же?

Лидия Максимовна нахмурилась, помолчала, поджав губы, словно бы отгоняя неприятные воспоминания, а потом сказала:

– Генрих старше Ксении был на пять или даже на шесть лет. Испорченный молодой человек. Деньгами и вседозволенностью испорченный. Учился он в Красногорске и к нам, в Желябино, с отцом только приезжал. Я его еще мальчишкой помню, этого Генриха. Капризный был, заносчивый. С нашими деревенскими пацанятами не общался. Да и вообще редко когда на улицу выходил. Все за забором сидел с няньками да с отцом. А потом когда Иван Кириллович перестал ездить в Желябино, то и он пропал. Появился только года за три перед тем, как Ксению…

Она замолчала и, отвернувшись, стала смотреть в окно. Лев Иванович тоже ни о чем не спрашивал. Понимал ее состояние. Сколько бы времени ни прошло после смерти дочери, а мать все равно будет скорбеть по ней так, словно ее убили только вчера.

– Ладно, – вздохнула Щеглова. – Так вот, о Генрихе. Не знаю, где он нашу Ксюшку увидел. На дискотеки местные она не ходила. Разве что в кино с подружками иной раз соберется. Да и то они на дневной сеанс в Нахабино ездили. Может, там ее и приглядел – не скажу. А у Ксюши теперь и не спросишь.

– И сама она вам про то, где с ним познакомилась, не говорила?

– Говорю же, что не знаю. И разговора тогда такого не было. Ну увидел где-то и увидел. Кто же знал, что все так закончится? – Щеглова снова нахмурилась. – Но только приходить он к нам стал еще тогда, когда Ксения одиннадцатый класс оканчивала. Поначалу приходил по вечерам, когда мы с мужем дома были. Вроде бы как чинно себя вел. Спрашивал, куда Ксюшка учиться после школы пойдет, говорил, что если надо, то поможет ей в Москве поступить в вуз какой она захочет. Мол, и у отца, и у него самого знакомства есть.

– А какие знакомства, он не говорил?

– Да какое там, – махнула рукой Лидия Максимовна. – Мы его об этом не спрашивали, и вообще – его болтовню всерьез не воспринимали. Ксюшка тоже только улыбалась вежливо и больше молчала. Потом он начал Ксюшу в кино и на ночную дискотеку в Нахабино звать. Да она все ему отказывала… Хотя нет, погодите. Один раз она с ним все-таки в кино ездила. Но не одна, а с подружкой. Генрих не очень довольный тогда был, но согласился и подругу взять. Сам на машине к дому подъехал, и с ним друг какой-то был. Они потом, после сеанса, еще в кафе какое-то вчетвером ходили. Но Ксении не понравилась напористость Генриха, и она ему после этого случая все время только отказывала. Не ездила никуда с ним больше.

– А когда она в Красногорске училась, он к ней туда в общежитие не ездил? – спросил Гуров.

– Было дело. Пару раз Ксения мне признавалась, что приезжал он и к общежитию, и на выходе из вуза ее ждал. Генрих вообще был напористый. Он ведь как считал – что раз у него есть деньги, так все девушки должны к его ногам падать и млеть от его благожелательности к ним, – горько усмехнулась Щеглова. – Возможно, так и было с другими девушками. Но только с Ксюшкой этот номер у него не прошел.

– Пимен Иванович мне сказал, что он Ксении и цветы присылал, и подарки вам с ней какие-то дарил. Дорогие подарки были?

– Было дело, присылал цветы, – кивнула Лидия Максимовна. – На мой день рождения подарок даже дарил. Золотую цепочку с кулоном. Дорогая вещь была или нет, я не знаю. Не разбираюсь в этих вещах. Но я ему, а вернее, Ивану Кирилловичу потом этот подарок вернула. Через мужа своего вернула. Павел работал тогда в Нахабино начальником смены на одном из заводов, что принадлежали Карпухину. Когда Иван Кириллович на завод по коммерческим своим делам приехал, Павел ему обратно эту цепочку и отдал. Негоже, говорит, вашему сыну моей жене такие подарки делать.

– А Ксении он тоже что-то дорогое дарил?

– Дарил пару раз, – кивнула Щеглова. – Один раз книгу дорогущую подарил. Какой-то фолиант старинный. Ксения тогда готовилась к экзаменам. Она на учителя истории хотела выучиться. Историю очень любила, увлекалась ею. Особенно средневековьем России. Вот он об этом узнал и где-то в Москве в букинистическом магазине нашел эту книгу. Ксения ее потом в вузовскую библиотеку отдала.

– Генрих знал об этом? Что Ксения его подарок библиотеке подарила? – поинтересовался Лев Иванович.

– Не знаю, – пожала плечами Лидия Максимовна. – Может, и знал. Но разговора об этом не было. Второй подарок Генриха – золотое колечко с бриллиантом. Он пришел к нам предложение Ксюше делать. Замуж ее звал. Это было, когда она на втором курсе училась. За полгода до ее гибели. Но она отказала ему, и кольцо не взяла. Тогда он его швырнул под вот этот самый стол и ушел.

– А колечко…

– Колечко Ксения потом сама Ивану Кирилловичу относила и просила его сказать Генриху, чтобы он к ней больше не приезжал. Что у нее уже есть молодой человек и все такое…

– А где она ему кольцо передала?

– В Красногорске у Карпухина квартира была. Как она адрес узнала – я не знаю. Может, сам Генрих ей когда-то говорил. Не скажу, врать не стану. Но она, Ксюшка, мне сама потом рассказывала, что пошла по этому адресу вместе с каким-то парнем. Антона, наверное, с собой взяла, чтобы уверенней себя чувствовать при разговоре. Пришла к дому, а Карпухин-старший как раз собирался куда-то уходить по делам. Она ему в дверях и передала коробочку с колечком. Он тогда очень удивился. Оказывается, Генрих ему ничего не говорил не только о том, что собрался жениться на Ксении, но и вообще о ней ничего отцу не говорил.

– Получается, что Иван Кириллович и не знал, что у Генриха на уме…

– Получается, что не знал, – тихо отозвалась Лидия Максимовна.

И снова в комнате повисла неловкая тишина. Видимо, Щеглова не знала, что ей дальше рассказывать и что могло интересовать оперуполномоченного из Москвы. Гуров решил ей помочь и спросил:

– А какие отношения у Ксении были с Василием Скачковым?

– С Васькой? Да никаких отношений не было, – пожала она плечами. – Он для Ксюшки всегда был просто соседом и одноклассником. Особого интереса у нее к нему никогда не было. Знаете… – Лидия Максимовна улыбнулась, – к Василию у нас в деревне вообще все как к немного умственно отсталому относились. Не потому, что он и вправду дурачок. А просто… Ну как к фантазеру, как раньше говорили – к юродивому, что ли. Очень уж Васька добрый и безобидный. Его фантазии никому никогда не вредили. Ну разве что ему самому. Его даже сверстники всерьез не воспринимали. Обижать не обижали, но и дружить с ним особо никто не хотел.

– Но у него ведь был друг – Виталий Долгов. Так его, кажется, звали?

– Виталик? Да. Они с Виталиком, можно сказать, соседями были. Дома Долговых и Скачковых только дом Пимена Ивановича разделял. Но в школу и из школы они всегда вместе ходили. И так их тоже частенько вместе видели. Можно сказать, что друзья они были. Только…

Лидия Максимовна замолчала, поджав губы.

– Только что? – с интересом посмотрел на нее Гуров.

– Да так. Вспомнился мне один эпизод. Подрались они как-то в школе. Виталик и Васька. Из-за Ксюши подрались. Было это в классе девятом. Вот говорят, будто Василий якобы из ревности Ксению убил. Так это все неправда. Он на нее, хотя она на него никакого внимания не обращала, можно сказать, молился. Никому в обиду не давал. Вот и с Виталькой тогда подрался – потому что он что-то нехорошее сказал в адрес Ксении. Что именно сказал, они мне тогда так и не признались, хотя я, как их классный руководитель, пыталась выяснить, из-за чего вышел конфликт. Василий если бы и ревновал к кому-то Ксению, то он бы не ее, а ее ухажера бы убил. Да и не убивал он никого, – в сердцах махнула она рукой.

– Он и мухи не обидит, – подсказал Лев Иванович.

– Вот именно. Он и прививок всегда боялся. Хотя, казалось бы, мама – фельдшер. Чего бояться? Да и физически в тот день он ее убить просто не мог, – после небольшой паузы добавила Лидия Максимовна.

– Пьяный был?

– Еще какой! Я как раз за калитку вышла, когда Андрей Скачков, Васькин отец, его из машины выволакивал. Парень еле на ногах стоял.

Гуров промолчал. Не стал ничего говорить, хотя и понимал, что аргументы и доводы Лидии Максимовны по поводу невиновности Василия весьма неустойчивы. В конце концов, он мог успеть напиться и после того, как совершил преступление. Ксению видели в последний раз в десятом часу утра, а Скачкова отец нашел и привез домой уже около двух часов дня.

Словно бы угадав его мысли, Щеглова сказала:

– Мне потом Андрей говорил, что Ваську он нашел спящим прямо на обочине дороги неподалеку от выезда из Нахабино. Видимо, у него не было денег на автобус и он решил пойти домой пешком. Но свалило его уже на выходе из поселка. Когда Андрей в сторону Нахабино ехал, чтобы его искать, то Васьки тогда на том месте еще не было. И только когда он не нашел его в поселке и возвращался обратно в Желябино, он его и заметил. Васька у самой дороги лежал. Как его только машина не задавила, – покачала она головой. – Нет, не мог Васька Ксению убить. Не мог – и все тут. Хотя он на суде бил себя в грудь и каялся прилюдно в убийстве. Не верила ему тогда ни я, ни его родители. Никто не верил.

– Говорят, что, кроме вас и Скачковых, на суд никого не пустили. И свидетель был только один… – Гуров вопросительно посмотрел на Щеглову.

– Что правда, то правда, – кивнула женщина. – Никого не пустили. Сказали, что посторонним там делать нечего. Помню, тогда возмущались все таким решением. А что было делать? Повозмущались люди да успокоились, остались в коридоре ждать окончания суда. – Лидия Максимовна посмотрела на часы, висевшие на стене, и вдруг заторопилась. – Ой, у меня ведь перерыв заканчивается! Вы уж меня извините. Урок через пятнадцать минут начнется.

Гуров встал и, поблагодарив за чай, сказал:

– Это вы меня извините, что зашел не вовремя. Просто не хотелось вас вызывать в Москву для разговора. Но у меня к вам просьба, Лидия Максимовна. Вы не могли бы в свои выходные найти время и написать мне подробно все, о чем мы с вами сейчас говорили и вспоминали? И о самой Ксении, и о ее отношениях с Генрихом Карпухиным и с Василием Скачковым.

– Так ведь не было никаких отношений-то. Я же вам говорила, – растерянно отозвалась на его просьбу Щеглова.

– Вот обо всем этом и напишите подробно. О подарках Генриха, о его домогательствах… В общем, как было, так и расскажите. А я в понедельник к вам подъеду и заберу ваши записи. Договорились?

– Хорошо. Я все как есть, а вернее, как было, так и напишу. Хотя я уже один раз писала. Меня еще в самом начале расследования об этом просил оперуполномоченный, который вел это дело. Вернее, начал его вести, а потом… – Женщина пожала плечами. – Не знаю, что там у них произошло, но только потом, на суде, говорили, что другой человек дело расследовал, не этот, как его… Смешная такая фамилия у него была – то ли Маляров, то ли Шкатулкин…

– Штукатуров, – подсказал Лев Иванович.

– Точно, Штукатуров, – улыбнулась Лидия Максимовна и вновь заторопилась.

Глава 8

Распрощавшись с Щегловой, Гуров направился через дорогу к своей машине. Возле машины стоял какой-то мужчина и заглядывал через боковое окно в салон.

– Добрый день, – поздоровался с ним Лев Иванович.

– Это ваша машина? – поинтересовался мужчина.

– Моя, – коротко ответил Гуров.

– А вы Пимену Ивановичу кем приходитесь? – последовал еще один вопрос.

– Никем, если вы имеете родственные связи, – сдержанно улыбнулся Лев Иванович.

– А вы, случайно, не из Москвы приехали? – последовал следующий, несколько нерешительный вопрос.

– Из Москвы, – ответил Лев Иванович и, предупреждая следующий вопрос, добавил: – Не из прокуратуры, но по старому делу Василия Скачкова.

– Я так и думал! – обрадованно хлопнул себя ладонями по ляжкам мужчина. – Для чего же еще, думаю, такая красивая машина стоит возле дома Иваныча? Точно, думаю, из Москвы! Вы уже к нему заходили? – спросил мужчина и тут же, словно бы опомнившись, протянул Гурову ладонь и представился: – Долгов. Дмитрий Долгов. Сосед Матюшина, – указал он на свой дом.

– Я так и понял, – улыбнулся Лев Иванович, пожимая руку, и в свою очередь представился: – Полковник уголовного розыска Гуров Лев Иванович. Матюшин упоминал о вас в нашем с ним разговоре. Вы помогали ему и Щегловым искать Ксению Щеглову.

– Ну да, помогал, – смутился Долгов. – Ходил по деревне, расспрашивал, кто и когда ее видел в последний раз. Было такое дело. А на следующий день даже за город ходил с Пименом Ивановичем и с Андреем Скачковым. Мы тогда просто-таки чувствовали, что Ксении в живых нет, и решили втайне от Щегловых поискать ее в лесу.

– Почему именно в лесу? – не понял Лев Иванович. – Ее ведь могли и в Нахабино убить, и в Красногорске. Да на тот момент вы и не могли знать, что она именно в лесу была убита.

– Не могли, – согласился с ним Долгов. – Это все Пимен Иванович. Это была его идея – в лесу поискать. Вы, если с ним разговаривали, то он наверняка вам должен был об этом сказать. Ну что он предложил там ее поискать и по какой причине он это предложил.

– Нет, он мне ничего такого не говорил, – озадаченно произнес Лев Иванович. – Правда, он дал мне свой старый еженедельник, в который, как он мне пояснил, записывал разные свои мысли и заметки по поводу тех событий, – вспомнил Гуров. – Возможно, что именно в нем я найду то, о чем вы говорите.

– Наверняка найдете, – ответил Долгов. – Пимен Иванович – дотошный человек, ответственный. Мог и записывать все. На него это очень даже похоже.

– Но пока я не прочел его записей, то, может, вы мне немного расскажете о тех поисках? – предложил Лев Иванович. Он посмотрел на часы и, определив, что у него еще есть немного времени для разговора, спросил: – Где вам будет удобно говорить? Можно у меня в машине…

– Зачем же в машине? – махнул рукой Долгов. – Идемте ко мне в дом, – пригласил он. – Рядом ведь. Я сегодня выходной себе устроил. На работу не поехал. Жена у меня в магазине на смене сегодня. Дочка в Нахабино учится и только к вечеру приедет домой. Так что спокойно можно поговорить.

Гуров согласился, и они с Митей отправились к нему домой.

– Дмитрий… Отчество вы мне свое не назвали, – заметил Гуров.

– Евгеньевич я. Но по отчеству меня не обязательно называть. Привык уже, что все меня просто Митей зовут. – По-детски открытая улыбка появилась на лице Долгова.

– Даже и не скажешь, что вы нотариус, – честно признался Лев Иванович, глядя на симпатичное круглое лицо мужчины. – Обычно нотариусы все такие важные в своей значимости люди и вид имеют такой, что и подступиться к ним страшно.

– Не знаю, не знаю. Это, может, у вас в Москве такие нотариусы. А мы – люди простые, деревенские…

Лев Иванович не стал спорить, а попросил:

– Расскажите мне о тех поисках подробней. И, если вы не против, я ваш рассказ запишу на видео.

– Не против, записывайте. Мне нечего скрывать. Все как есть расскажу.

Лев Иванович в очередной уже раз установил камеру и, нажав на кнопку воспроизведения, повторил свой вопрос.

Долгов, в отличие от Степана Загоруйко, камеры смущаться не стал. Откашлявшись, он стал рассказывать:

– В тот день к нам с Полиной, уже часов в девять вечера, зашла Лидия Максимовна. Подругами они с моей женой никогда не были. Да и разница в возрасте, знаете ли. Но это неважно. Мы со всеми соседями в ладу всегда жили и живем сейчас. Но то, что она к нам в такой час зашла, да еще и в слезах, было необычно. Полька моя сразу к ней. Давай расспрашивать, что случилось. Она и рассказала, что Ксения потерялась и на ее звонки не отвечает. Мы поначалу даже не поняли, отчего у нее такое расстройство произошло. Ну не отвечает. Всякое бывает. Может, батарея села или еще чего. Но она нам потом объяснила, что дозвонилась до подружек Ксении, и те ей сказали, что Ксюша вовсе в Красногорске в тот день не появлялась.

– То есть вы с женой были в курсе, что Ксения должна была в этот день уехать в Красногорск, – уточнил Лев Иванович.

– Да, мы знали об этом, – подтвердил Митя. – Дело в том, что мой младший брат, который учился в Москве в то время, со своей тогда еще невестой приезжали к нам на несколько дней, чтобы нас с Полиной на свою свадьбу пригласить. Официально, так сказать. Они уехали от нас накануне. То есть в субботу вечером. Ну, и Ксения к нам в ту субботу на несколько минут забегала. Поздравила их со свадьбой, подарок какой-то вручила. Виталик предлагал Ксюше отвезти ее в Красногорск. Но она отказалась. Не знаю, по какой причине, но отказалась. Сказала, что на автобусе сама доберется.

– Понятно. Отказалась, значит, ехать в субботу вечером на машине, а решила утром на автобусе добираться. Причины отказа вы не знаете, я так понял? – заметил Гуров.

– Могу только предположить, – ответил Митя. – Мне кажется, что как бы там ни было, но Ксении нравился наш Виталик. Просто она не хотела никому этого показывать. И признаваться. Даже самой себе.

– Вот как? – с интересом посмотрел на Долгова Лев Иванович. – А почему вы так думаете? Насколько я понял из рассказов Лидии Максимовны и остальных, с кем я о ней говорил, она вообще никому из желябинских парней не выказывала симпатии и не проявляла интереса.

– Правильно говорят, – согласился Долгов. – Не выказывала. Я ведь говорю вам, что мне так кажется. Просто как только Виталик приезжал домой погостить и если Ксения в то время тоже бывала в Желябино, то непременно к нам прибегала, и они с братишкой все время о чем-то шептались в его комнате.

– Они – одноклассники, и вполне естественно, что у них могли быть какие-то общие воспоминания, интересы…

– Хм, – скептически хмыкнул Митя. – Что-то я не припомню никакого общего у них интереса, когда они вместе учились. Тогда все было с точностью до наоборот. Виталик бегал к Щегловым, выискивая любую причину, чтобы только побыть с Ксенией рядом. То задание забыл записать, то не знает, как задачку решить, или еще что-нибудь выдумает. А когда Виталик единственный из всего класса в Москву поступил учиться, то Ксюша вдруг стала сама к нам прибегать. Не знаю, может, я все утрирую и не было на самом деле ничего такого особенного в ее приходах. А теперь и спросить не у кого.

– Тем более, насколько я знаю, у Ксении на тот момент был жених. И тоже из Москвы, как мне известно.

– Антон, – кивнул Долгов. – Ну так его с Ксенией мой Виталик и познакомил. Подробностей не знаю, но Виталик как-то сам мне об этом обмолвился. Честно скажу, я в тонкости этого знакомства тогда не вдавался. Ну познакомил, и хорошо.

– Так, может, она к вам, а вернее, к Виталику поэтому и прибегала и, как вы сами сказали, о чем-то с ним шепталась в его комнате? Вероятно, об этом Антоне они и говорили. Раз он их общий знакомый был.

– Точно! – хлопнул себя по лбу Митя и рассмеялся. – Эх, и балбес же я! О такой простой вещи не догадался. Наверняка они о нем и вели разговоры.

– Но мы с вами, Дмитрий Евгеньевич, отклонились от темы, – напомнил Лев Иванович. – Расскажите мне о том, как вы искали Ксению.

– В общем, когда Лидия Максимовна нам все рассказала, мы с ней пошли советоваться к Пимену Ивановичу. А он уже предложил поехать в Нахабино и написать заявление об исчезновении. И сам позвонил нашему тогдашнему участковому Потанину. Тот сразу приехал, и мы пошли по дворам. Хотя и поздно уже было. Стучали и заходили только в те дома, где свет был. А в полиции нам сказали, что только утром начнут искать, и то если будет подозрение на убийство или на похищение. Такие дела… Вы со Степаном Загоруйко уже беседовали?

– Да, я был у него, – ответил Лев Иванович. – Он рассказал мне, что видел, как Ксения Щеглова садилась в машину Ивана Кирилловича Карпухина.

– Вот и нам он об этом рассказал. А когда мы с Пименом Ивановичем в тот вечер Щегловых домой отправили и пообещали им наутро продолжить поиски, то мне Матюшин сказал, что опасается, что как бы Ксению не убили. Я тогда, помню, удивился и спросил, кому это надо – девушку убивать. Он мне и рассказал, что когда за грибами в лес утром ходил, то в лесу на дороге видел машину карпухинскую.

– Вот даже как! – удивился Гуров. – А вот мне он ничего не сказал.

– Мне кажется, что он не сказал об этом, потому как сам до сих пор сомневается – карпухинская это машина была или кого другого. Вы ведь его заметок не читали еще?

– Не читал, – кивнул Лев Иванович.

– Возможно, что в них он об этом написал, – предположил Долгов. – Но как бы там ни было, а мне он об этом сказал. Видел, говорит, машину, очень похожую на «Ауди» Карпухина. Только вот из-за своих подслеповатых глаз он точно сказать не мог, его это была машина или просто на нее похожая. Номера он не видел. Вы ведь сами как человек закона знаете, что если ты не уверен в чем-то и не имеешь веских доказательств, то ничего утверждать в таких сомнительных случаях нельзя. Правильно?

– Правильно, – согласился Лев Иванович. – В суде такие сомнительные утверждения за доказательства не считаются и вообще не берутся в расчет во время следствия.

– Вот Пимен Иванович эти свои сомнения, насколько я знаю, кроме меня и оперативника, который в то время дело об убийстве Щегловой вел, никому и не высказывал.

– Это вы сейчас о Штукатурове упомянули? – заметил Лев Иванович.

– О нем, – кивнул Долгов. – Мы ему с Иванычем… то есть с Пименом Ивановичем несколько раз пытались дозвониться, но… – Митя пожал плечами. – Так и не получилось у нас ничего. Вот он-то много чего мог по тому старому делу вам рассказать.

– Я уже это понял. Попробую его найти по своим каналам. Если он жив, то я с ним обязательно встречусь и поговорю.

– Найдите, обязательно найдите, – с неожиданной горячностью повторил Митя. – Он единственный может сказать всю правду о настоящем убийце Ксении. Недаром его тогда сняли с ведения этого дела. Им выгодней было обвинить Ваську, дурачка наивного, чем Ивана Кирилловича сыночка. Все они тогда с карпухинских рук кормились. Я имею в виду тех, кто это дело вел и кто факты подтасовывал.

– Прямо-таки подтасовывал? – вопросительно посмотрел на Митю Лев Иванович.

– А как же! На одних только признаниях выстроить дело Скачкова у них бы не получилось. Я имею в виду, что кроме признания вины, нужны ведь еще и всякие другие доказательства. Правильно?

– Правильно, – согласился Гуров.

– А ведь эти доказательства откуда-то брались! Спрашивается – откуда? Нас никого на суд не допустили. Разве это так положено делать? Разве там какая-то государственная тайна скрывалась – за этим убийством?

– Пока что я ничего на ваши слова сказать не могу, – уклончиво ответил Лев Иванович. – Надо подробнее разбираться и в самом деле, и в том, как проводились следственные мероприятия.

– Вот и разберитесь, пожалуйста, – вздохнул Митя. – Вы теперь, наверное, понимаете, почему мы в лесу начали тело искать. Искали, да только не нашли ничего. Пока Васька Скачков сам в полицию не пошел с повинной и место, где Ксюша лежала, не указал.

– А он откуда знал, где тело лежало? – спросил Гуров.

Спросил не для того, чтобы уличить в чем-то Долгова и не потому, что сомневался в невиновности Скачкова. Сейчас Лев Иванович Гуров вообще во всем сомневался. Пока не добыто веских доказательств, можно сомневаться в чем угодно – это один из главных законов сыскного дела. А спросил он, чтобы понять, почему все соседи Скачкова считали его невиновным.

– Ну, во-первых, он, то есть Василий, не сразу взял и пошел с повинной. Не сразу, понимаете? Хотя по складу его характера должен был сразу пойти. Как только очнулся от пьяного похмелья и понял, что он натворил, так сразу бы и пошел каяться. Но пришел-то он только через пять… Или нет, через четыре дня. А откуда он знал, где тело лежит… Так это у него самого надо спросить. Я сейчас никакие теории вам на этот счет выдвигать не буду, – заявил Долгов. – Ни к чему их сейчас выдвигать. Доказательств-то у меня нет, одни только предположения. Вот потому и не буду высказываться.

– Хорошо, – согласился Лев Иванович. – Наверное, вы правы. Надо мне найти Василия Скачкова и поговорить с ним самим.

– А чего его искать-то? Он у сестры в Нахабино сейчас живет. Татьяна с него, как мы и просили, глаз не спускает.

– А зачем вы просили?

– Сами догадаться должны бы, – нахмурился Долгов. – Язык у Васьки как помело. Ничему его тюрьма не научила. Ходит и трындит, как у нас в Желябино любят говорить, что, мол, Карпухины ему денег обещали, но обманули.

– Что, прямо так напрямую он их и обвиняет? – с сомнением переспросил Гуров.

– Вот так напрямую и обвиняет, – усмехнулся Митя. – Грозит еще и в полицию пойти, чтобы заявление написать и отказаться от прошлых обвинений в свой адрес. Вот мы и опасаемся, как бы ему Генрих не решил навсегда рот закрыть и тем обезопасить себя.

– Ну вряд ли он станет убивать Скачкова, – засомневался Лев Иванович. – Таким способом можно, наоборот, к своей персоне внимание привлечь, – заметил он.

– Это мы с вами такие умные, – усмехнулся Долгов. – А Генрих после смерти отца на больших деньгах сидит и крупным бизнесом ворочает, и связи большие в верхах имеет! Наверняка эти связи с криминальным знаком. Так оно, знаете ли, всегда бывает. Сами небось знаете.