Читать книгу: «Захватчик. Часть 1»

Глава 1

— Виновен!

Верховный судья стукнул молотком о деревянную подставку.

— Приговор — десять лет каторги!

Я вздрогнула и вынырнула из задумчивости.

Вокруг меня по-прежнему восседали члены суда, а в центре зала всё так же стоял герр Садик, теперь уже бывший замминистра сельского хозяйства, но от его важности и лоска не осталось и следа. Жалкий, взмокший от пота, с красными слезящимися глазами и трясущимися руками, сейчас он мог вызвать в сердцах присутствующих лишь презрение и брезгливость.

Я перестала слушать его ещё на той стадии, где он начал жаловаться на судьбу: его никто не понимает… жена закрутила роман с более богатым соседом… а тёща пилит за то, что их мобилю уже пять лет.

Если бы я не знала, что Садик происходит из семьи потомственных чиновников, а в жёны он взял девицу с огромным приданым, то может быть, я бы его пожалела.

Может быть... Но скорее, нет… Ненавижу лжецов.

— Но ведь никто не пострадал, — без умолку блеял он. — Ну и что, что удобрения не те… растениям-то всё равно!

Я стиснула зубы.

“Никто” — это фермеры, которые три года подряд теряли посевы и брали займы под будущий урожай, отдавая себя в руки кредиторам. “Никто” — это дети, которым в конце зимы варили похлёбку из одной крупы. “Никто” — это женщины, которые шли в лес собирать ягоды, грибы, коренья, чтобы хоть как-то накормить семью.

Фермеры списывали неурожаи на “внешние факторы”: погоду, насекомых, грызунов. А копать следовало не в полях, а в самом сердце Альтеи — в министерстве.

Три года Садик присваивал разницу между удобрениями высшего качества и дешёвой калийной солью, которой подменяли продукцию. Вместе с ним пошли под суд и более мелкие участники схемы, изготовители контрафакта и те, кто менял этикетки на мешках.

— Ария Хорн, у вас есть замечания по показаниям подсудимого? — вежливо обратился ко мне Верховный судья, подобострастно заглядывая в лицо.

Формально я всего лишь консультант. Неформально — я могла разнести карьеру любого из сидящих здесь одной фразой.

Я пожала плечами.

— Нет, — ответила коротко. — С приговором согласна.

Заседание закончилось. Конвоиры вывели герра Садика из зала. Я тоже засобиралась на выход.

Отец ушёл с должности Верховного судьи в прошлом году, и без него в зале стало как-то скучно и тоскливо. Раньше, на таких вот затянутых заседаниях мы обменивались шутливыми записками, рисовали крошечные карикатуры на полях повесток, считали кашляния и падения ручек, споря о финальном счёте, составляли список дел «после этого бесконечного заседания» — от пирожных в кафе до прогулки по набережной и ещё много всего другого. Мой отец великий выдумщик, а я — его любимая дочурка.

Сейчас семья в Фабрии. Год назад мама родила мне братика. Роды выдались тяжёлыми, и папа — великий параноик, когда речь заходила о мамином здоровье, — не стал рисковать ни дня. Он буквально сгреб её и младшего в охапку и увёз в дальнее поместье, где воздух чище, а стены — толще и надёжнее. А также пригласил туда погостить пару своих друзей из семейства Бергов. Уж очень те любили знаменитое вино Фабрии. Под нажимом отца двое потомков великого рода лекарей оказались на вынужденном отдыхе.

Короля же отец поставил перед фактом: в ближайшее десятилетие нас не ждите. А если уж так сильно захотите пообщаться — милости просим, приезжайте сами.

А с новым Верховным судьёй, серьёзным солидным дядечкой шестидесяти лет от роду, особо не побезобразничаешь. Всё строго, степенно и скучно. Наше любимое величество Эдвард Рем Шестнадцатый хотел назначить главной меня, но я отказалась. Какой из меня судья? Двадцать пять лет всего. Как я буду смотреться среди всех этих важных особ в сюртуках? Останусь, как и была раньше, консультантом.

Напротив двери в зал Верховного суда, прислонившись к стене и сложив руки на груди, ждал Алан.

Лучший друг — и наследник престола. Высокий, худощавый, темноволосый, с крючковатым носом и узким подбородком — вылитый Рем. Сегодня у принца юбилей — ему исполнилось двадцать. Официальные торжества впереди, а в этот день он уговорил меня отметить праздник вдвоём — на крыше дворца. И не желая терять ни минуты общения, терпеливо дожидался окончания заседания под дверью.

Официально мы были представлены друг другу десять лет назад на очередном королевском балу. Юный принц подошёл к пятнадцатилетней дебютантке, взял меня за руку и простодушно с детской непосредственностью выдал:

— Ты самая красивая девочка в этом зале, будешь моей женой.

Все вокруг дружно расхохотались: мама, папа, брат и даже пара ариев, оказавшихся рядом. Я, конечно, тоже. В тот момент Алан едва доставал мне до плеча — смешной, упрямый мальчишка, который с важным видом нёс ахинею.

Я бы давно вычеркнула тот эпизод из памяти, если бы принц не напоминал о своём решении при каждой нашей встрече. В последний раз это произошло пять лет назад. Алану стукнуло пятнадцать, «юный жених» заметно вытянулся, сравнялся со мной ростом, но, честно говоря, на этом его «преимущества» и заканчивались. Внутри он всё равно оставался той самой надоедливой малышнёй — по крайней мере, в моих глазах.

Я тогда по макушку была погружена в первую в своей жизни любовь. Сердце пело его именем, разум заволокло розовым туманом, я думала о свадьбе, строила планы, представляла будущее. На фоне всего Алан со своими детскими заявлениями выглядел особенно неуместно. Поэтому я отшила его грубо, резко, без лишних объяснений — просто потому, что мне было не до него и не до его фантазий.

После этого он больше ни разу не заговаривал о женитьбе. Будто понял, что время шуток прошло — или, наоборот, что ему здесь ничего не светит. Зато всегда старался держаться рядом, став для меня хорошим верным другом.

Воспоминания вконец испортили и так не слишком хорошее настроение.

— Ну как всё прошло?

Алан задал в общем-то обычный вопрос, но я взвилась так, словно в меня ткнули раскалённой иглой. Усталость, раздражение, злость, накопившиеся за день, наконец, нашли выход.

— Драное отродье! — выругалась я, резко останавливаясь посреди коридора. Слова полились ядовитым потоком: — Одно и то же изо дня в день! И ничего не меняется! Один ворует, другой убивает, третий предаёт… и все, абсолютно все, врут!

Алан опустил голову и криво улыбнулся в сторону, пряча глаза.

Мне вдруг стало мучительно стыдно. Что на меня нашло? В последнее время я вспыхиваю, как порох, даже спичку подносить не нужно. Любой пустяк мог вывести из себя.

— На каторгу отправили. Десять лет. — Уже спокойным тоном ответила я. Алан уж точно не виноват в том, что сейчас меня нервирует даже цвет панелей в коридоре.

Мы поднимались по винтовой лестнице на крышу, в наше "тайное место", ставшее таковым буквально в прошлом году, после того как я случайно встретилась ночью с принцем, когда он рассматривал звёзды в телескоп, а я бродила по лестницам взад-вперёд, стараясь уснуть.

Рука принца дрогнула, готовая поддержать меня на повороте, но так и не коснулась. Знает, что в таком настроении ко мне лучше не лезть. Я натянула приветливую улыбку — не буду портить другу праздник.

Усталость была такой, что хотелось лечь прямо на ступени.

Она накапливается годами, и годами я держу её в себе. Понимаю, что рано или поздно сорвусь, разлечусь на осколки и только боги знают, что случится со мной потом. Устрою истерику, уйду в монастырь или натворю непоправимого…

— Ты же не только из-за суда так разозлилась? — Алан всё-таки отважился на вопрос.

— Не только, — ответила хмуро. — Утром Эдвард опять прислал список претендентов. Просил “рассмотреть” и познакомиться на следующем балу.

Раз в месяц Его величество выкатывает мне перечень особ мужского пола, жаждущих породниться с арией Мартой Хорн. Интересно, что большинство из них меня даже в глаза не видело. Я всё жду, когда же они кончатся! Но, такое ощущение, что, если я не выберу из аристократов, через годик и мне начнут предлагать мужчин из среднего сословия, а там уже и до простолюдинов недалеко.

Ну да, я же самый важный маг в королевстве. Меня нужно беречь и приумножать. То есть, размножать. То есть, получить как можно больше детей с моей способностью в будущем… Ну вы поняли.

Сейчас в королевстве пять действующих магов, точнее, семейств с магией. Турги умеют взаимодействовать со всеми видами растений, Фархи — с животными. Зорги чувствуют землю и камни, Креи — металл. И лишь одна я могу коснуться человеческого разума, пусть и в крошечной его части — распознать правду говорит человек или ложь.

Остальные маги, а много сотен лет назад их было тридцать два, утратили свои способности. Как оказалось, сделать это проще простого — нужно лишь с помощью магии убить человека.

Наша Альтея прогрессивное королевство, промышленность на подъёме, наука и культура тоже. Железные дороги густо расчертили её карту, соединяя самые дальние уголки. Почти в каждой зажиточной семье есть мобиль, газеты давно печатаются с фотографиями, книги и образование стали доступны всем.

Домашние животные давно одомашнены, дикие живут или в заповедниках, или в зоопарках. Настоящей работы Фархам нет. Турги тоже не у дел — растения изучены вдоль и поперёк, а новейшие удобрения позволяют снимать в некоторых районах по два урожая за год. Иногда Зоргов зовут на помощь в тяжёлых случаях, но чаще туннели или дороги в горах прокладывают с помощью огромных машин с вращающимися лопастями и ковшами, разрывающими землю. Мой брат, Тимур Крей, работающий в королевской кузне с металлом, рассказывал, что лишь иногда помогает делать первые образцы — сложной формы конвейеры, корпуса или винты. А дальше отдаёт заготовку на завод, где вступает в дело штамповка.

Значит, самым ценным магом остаюсь лишь я. Меня, увы, машиной не заменить. Вот и достаёт король судебного консультанта в моём лице, чтобы он скорее обзавёлся потомством. Его величество, наверное, даже согласился бы на детей без брака, но тут уж я встала в позу. Я же ария, а не какая-нибудь герра. Мне по статусу не положено рожать бастардов.

Но главное преимущество было в том, что мама взяла с короля слово (даже не слово, а настоящую клятву): он не будет насильно выдавать меня замуж, лишь подкидывать варианты. И только от меня будет зависеть окончательный выбор. Вот и передаёт мне Эдвард через секретаря списки подходящих по статусу и возрасту женихов.

Я почувствовала, как к горлу опять подкатывает раздражение.

Да ну вас всех!

Мы с Аланом вышли на крышу. Слуги уже всё подготовили. У края, со стороны залива расставлены кресла, над каждым — кружевной полог от солнца и ветра. На низких столиках стоят мои любимые блюда — морепродукты, запечённая белая рыба в сливочном соусе, свежие тропические фрукты в розетках, шоколад, орехи в меду. Бутылка белого вина, хрустальные бокалы....

Мне стало стыдно. Пришли отмечать день рождения Алана, а на столах — всё, что люблю я.

— Я приготовила тебе подарок, — горестно вздохнула, вспомнив о позолоченном секстанте, оставленном на полке, — он у меня в комнате. Спустимся, я отдам.

— Ничего страшного, — отмахнулся Алан. — Ты сейчас со мной, вот лучший подарок.

Я смущённо хмыкнула и упала в кресло.

— Наливай! Мне срочно нужно расслабиться!

Перевела взгляд на залив. С высоты королевского дворца он был как на ладони. Слева — огромное здание Королевской школы (точнее уже академии, её переименовали десять лет назад), где учились я, брат, мои родители, да и все арии в стране; прямо — порт Шалира; дальше на расстоянии пяти миль от берега виднеется ближайший к материку остров, названный вдовьим. Там расположен дворец королевы-матери. Мама Эдварда ещё жива, но очень старенькая и давно уже не появляется на балах. Отец короля, Рем Пятнадцатый, умер ещё двадцать лет назад. Там какая-то мутная история, вроде под конец жизни он совсем сошёл с ума и никого не узнавал.

После двух полных бокалов, которые я осушила почти что залпом, жизнь стала веселей. Алан тепло улыбался, больше смотрел на меня, чем на залив, а я не могла оторвать взгляд от тонкой золотой полосы, проложенной закатным солнцем по воде — она тянулась вдаль и растворялась за горизонтом. Вот бы отправиться по ней в путешествие. Уплыть далеко-далеко, в страну, где меня никто не знает.

Нет! Люди везде есть.

Значит, уплыть туда, где буду я одна и вокруг ни души. Ни вранья, ни правды, ни откровений, ни приговоров, ни женихов. Жить на необитаемом острове, наедине с природой. Пусть даже животные будут, они мне не мешают.

Вот только проблема: в хозяйственно-бытовых вопросах я полный ноль… даже пуговицу себе не пришью — слишком привыкла, что за меня всё делают другие.

— И кто в списке женихов? — поинтересовался вдруг Алан равнодушным тоном. Но я-то видела — волнуют его мои женихи. Больше, чем меня волнуют. Не умеет ещё скрывать принц свои истинные мысли.

— А, — легкомысленно отмахнулась я, — никого не знаю в лицо. На балу познакомлюсь. Кто-то из провинции.

Все они сначала хорошие. Как на подбор, симпатичные, обходительные, галантные и щедрые. Водят по ресторациям, целуют руки, говорят цветистые комплименты, обещают сказочную жизнь. Но нутро-то у всех одно, и рано или поздно они его показывают. То маленькая ложь, то случайная оговорка, то не слишком безобидная шуточка, то необъяснимая странность. И все эти огрехи множатся и множатся, и в итоге превращаются в одно большое болезненное разочарование. И тогда я честно спрашиваю, вплетая в вопрос слова божественного языка — зачем вам женитьба на арии Марте Хорн? И в ответ слышу почти одно и то же, меняется лишь степень наглости «жениха» и размах его амбиций: породниться с ариями, войти в ближний круг короля, выторговать себе высокую должность, деньги, почёт, красавицу-жену в придачу, всеобщую зависть и прочие приятные бонусы.

Спустя пару десятков претендентов я решила вообще начинать знакомство с этого вопроса, свободного времени стало гораздо больше, а обязательных свиданий меньше.

Лишь однажды я получила ответ: «потому что безумно люблю тебя». С этим человеком я хотела связать свою жизнь пять лет назад. Но… не сложилось.

— Слышала? Яр Нурв опять влип в скандал. В последнем «Королевском вестнике» вышла статья, — Алан взял бутылку и долил мне вина.

— Да, читала, — отозвалась меланхолично, — если бы не Нурвы, то журналистам и писать было бы нечего. Меня больше волнует отпрыск Умара. Ты же с ним учился в академии?

Принц скривился и кивнул.

— Во дурак…

— Дурак, — согласился со мной Алан, — что поделать, раз в сезон какой-нибудь арий-недоумок обязательно пытается вернуть себе магию, бросившись грудью на кинжал.

— В этот раз наследнику повезло отделаться больницей, а не кладбищем, — закончила я.

По легенде, арии ведут свою родословную от самих богов. Эти самые боги и оставили нам «подарочек» — условие потери и обретения магии — «убьёшь — потеряешь, умрёшь — обретешь».

Только относительно недавно удалось раскрыть этот секрет, когда мой отец, арий Торус Хорн, спас мою мать Денизу Крей, закрыв её собой от смерти. Почти умер, долго лечился, но в итоге, выкарабкался. Как рассказывал сам — ему помогло обещание любимой выйти за него замуж. Он так хотел назвать её своей, что даже смерть отступила.

И магия Хорнов, утраченная много поколений назад, вернулась и воплотилась во мне, его дочери.

После того, как новость обнародовали, многие арии попытались схитрить и обыграть смерть, спасая кого-нибудь понарошку. Это не срабатывало. Одни наследники гибли в погоне за силой, другие навсегда остались инвалидами.

Король запретил подобные эксперименты — и смертей стало меньше. Но всё равно находится кто-то, кто решается попробовать… Но пока что, кроме Торуса Хорна, вернуть магию не удалось никому.

Я поставила на стол третий опустевший бокал. Тишина была удивительно хороша — такая умиротворяющая, пропитанная густым влажным воздухом и сладковатым ароматом цветущих летних трав. В такие минуты кажется, что времени не существует: сиди себе и сиди так хоть до рассвета, слушая ночь и собственное дыхание.

Но в какой-то момент мы с Аланом одновременно решили нарушить это спокойствие — оба в один и тот же миг открыли рот. Мне-то можно было простить: я была уже прилично навеселе. А вот кронпринцу… Он ведь не выпил ни капли. Лишь молча мне подливал и следил, чтобы тарелка не пустела.

— Марти, — начал Алан серьёзно, — мне уже двадцать, и ты же знаешь, как я к тебе отношусь…

— Вот скажи, почему люди такие идиоты?! — воскликнула я, перебивая, пьяно взмахивая рукой. — Ему же всего сорок, он сделал отличную карьеру, у него хорошая зарплата, дом в приличном районе… Ну чего ему не хватало?

Алан сжал губы и тяжело вздохнул. Понял, что пока я не выговорюсь, не успокоюсь.

— Всегда одно и то же, — продолжила запальчиво, — то зависть, то ревность, то трудное детство, то стыд бедности, то жажда власти… то просто скука. И все себя оправдывают. Никто перед судом не сказал, я виноват, потому что я плохой человек, преступник, вор, убийца. Нет, каждый находит себе оправдание! И даже зная, что его всё равно выведут на чистую воду, один идёт подделывать векселя, другой поджидает соседа с топором. Почему люди такие… люди?!

Алан молча на меня смотрел. И это его молчание было хуже упрёка. Я почувствовала, как щёки заливает предательский румянец. То ли от выпитого вина, то ли от неловкости.

— Извини… — тихо проговорила я, виновато улыбнувшись. — Ты что-то хотел сказать, а я перебила. — И уже громче и веселее: — Поздравляю с двадцатилетием! Ты замечательный человек и хороший друг. Хочу пожелать тебе счастья и любви.

Алан резко отвёл взгляд в сторону, словно в моих словах прозвучало что-то обидное.

— Прости, что сегодняшний вечер получился не такой, как ты хотел…

Я смотрела на его напряжённый профиль и понимала, что своим унынием и нытьём испортила праздник не только себе, но и ему.

— Мне нечего прощать, — наконец глухо произнёс принц, всё ещё не глядя на меня. — Ты просто устала. Мой отец выжимает все соки из верных ему людей. Сам работает с утра до ночи и думает, что остальные обязаны так же. У них с мамой по этому поводу постоянные ссоры.

Я кивнула. Эдвард действительно знатный трудоголик. И то, что в кругу своих он просил обращаться к нему по имени, не делало его мягче.

Все действующие маги — Креи, Хорны, Фархи, Зорги и Турги — давно превратились в одну большую дружную семью. У каждого во дворце есть собственные апартаменты, и я ночую здесь даже чаще, чем в своём столичном особняке.

— Ещё раз прости, — я горестно опустила голову, — мы собрались, чтобы отметить твой праздник, а я вывалила на тебя свои проблемы.

— Твои проблемы — мои проблемы, — сказал Алан странную фразу. — Я рад, что ты выговорилась, что я смог быть полезен тебе хоть так. — Помолчал и добавил: — я поговорю с отцом. Тебе, действительно нужен отдых. В последнее время ты сама на себя не похожа.

Я криво усмехнулась и опять уставилась на море. Слишком кронпринц хороший, слишком добрый и честный. Не таким должен быть правитель. Да и сам Алан не раз говорил, что не хочет надевать корону. «У меня четыре брата, отцу есть из кого выбрать, — рассуждал он, многозначительно на меня поглядывая. — Есть кого женить на принцессе».

Это правда. Королева родила Рему пятерых сыновей. Дочери, которую так хотело наше величество, увы, не получилось.

И если бы не разница в возрасте, лучшего кандидата в мужья мне было бы не найти. Я бы даже смогла закрыть глаза на то, что не люблю его так, как он того заслуживает. В конце концов, если мой брак всё равно будет по расчёту, какая разница?

Он умный, спокойный, уравновешенный — именно то, что нужно моему взрывному характеру. И что особенно ценно: он ни разу мне не солгал. Он мог промолчать, недосказать, увести разговор в сторону, но прямой лжи между нами никогда не было. Он знает, как сильно меня это злит.

Врут все. Хитрит мама, когда уверяет «всё прекрасно», а сама белая от головной боли; обманывает папа, защищая от выдуманных им самим страхов; недоговаривают король и королева, ограждая подданных от неприглядной правды; врут учителя, восхваляя ученика не «по заслугам», а из-за преклонения перед громкой фамилией; мои одноклассники и даже судьи Верховного суда.

Эта ложь оседает на языке едкой горечью, стекает в пищевод, вызывая тошноту. Я привыкла с ней жить годами. Каждая имеет свой неповторимый вкус, и его я изучила досконально. Мелкая — как сухая пыль на зубах: противно, но терпимо. Наглая, беспардонная ложится металлом на нёбо, портя аппетит до вечера. А от той, что пахнет кровью, я сама медленно умираю.

В глубоком детстве у меня были визуальные подтверждения искренности говорившего — если человек лгал вокруг его головы словно скапливалось тёмное облако, потом, когда я повзрослела, у лжи появился вкус, и чем старше я становилась, тем он делался разнообразнее. А сейчас и вкус постепенно уходит, я и так твёрдо знаю, кто врёт, а кто нет, даже не нужно говорить мысленно «чиир» (ложь на божественном языке).

Сама выбрала этот путь — выслушивать признания маньяка, убившего семерых детей, его ровный, будничный голос, когда он вспоминает их мольбы и крики. Смотреть на милую деревенскую старушку и знать, что её рука вылила яд в общий колодец, от которого в страшных мучениях умерло тридцать односельчан. А с ней всего лишь забыла поздороваться соседка. Видеть благопристойного герра, аккуратно поправляющего галстук, который много лет насиловал свою падчерицу…

Ни мама, ни папа не хотели, чтобы я погружалась в эту липкую мерзость, маралась чужими грехами, видела извращённую изнанку человеческой подлости и жестокости.

Но выбор был сделан мной в четырнадцать лет. Уже тогда я знала, куда пойду и кем стану.

Я помню тот день, словно он был вчера. Мы ехали с семьёй на мобиле мимо центральной площади. Там собирались казнить какого-то преступника. Его тащили по лестнице к эшафоту, где ждала виселица. Он вырывался яростно, из последних сил. И кричал... кричал, захлёбываясь воздухом, что невиновен, что это ошибка, но его никто не слушал.

— Останови машину! Останови! — заорала я отцу.

Выскочила из мобиля и побежала, расталкивая толпу локтями, спотыкаясь, падая, получая тычки и подножки.

Вокруг меня смеялись. Зеваки рвались вперёд, чтобы лучше разглядеть последние трепыхания человека. Дети грызли леденцы на палочках, женщины прижимали к груди корзинки со снедью, хихикали и перешёптывались. Для них это было представление.

Я выпала на мостовую прямо перед помостом. Палач уже накинул петлю на шею и вот-вот собирался дёрнуть рычаг люка.

— Он говорит правду! — закричала я во весь голос. — Отпустите! Он — невиновен! Невиновен!

Я орала так, будто криком можно было удержать этот проклятый люк на месте. Будто мой вопль способен отменить саму смерть.

Потом меня догнали родители с Тимом. Отец пошёл к конвоирам, объяснил ситуацию, взял ответственность за срыв казни… Мама во дворце заявилась к королю и потребовала прекратить многовековую варварскую традицию казней на центральной площади.

Всё это было потом...

И оправдания отца, что он не помнит этого человека — или приговор выносил не он, или, как иногда бывает, подписал бумаги не глядя.

— Милая, я физически не могу за всем уследить, — каялся арий Торус Хорн, — в Шалире десяток судейских магистратов, приговор мог и не попасть на мой стол для подтверждения.

И ответ короля, что публичные казни держат народ в повиновении и вызывают страх у преступников.

И косые угрюмые взгляды вызванных на ковёр прокуроров, судей и их помощников, которые занимались этим делом.

Но именно тот случай перевернул моё сознание. Я впервые увидела, как судейская ошибка может отнять жизнь у живого, дышащего человека. Это потрясло меня до глубины души. Ради того, чтобы такие ошибки больше никогда не повторились, я и решилась стать судьёй так рано, наплевав на запреты родителей.

Даже одна спасённая жизнь стоит всей той грязи, которую на меня вылили за следующие одиннадцать лет.

Я запачкана ею с ног до головы. Уже давно не умею при первой встрече безоглядно доверять незнакомцу: в каждом слове ищу ложь, в паузах — спрятанный смысл. Но ради одного единственного «невиновен» — можно жить и с этим. Только всё больше и больше удостоверяюсь, что никогда уже не полюблю — на свете просто нет того, кто подошёл бы мне… принял меня… понял меня…

А если и выйду замуж, то от безысходности — продолжить род Хорн.

Двадцать пять лет мне исполнилось весной, и даже по меркам высших аристократов, которые женятся позже, чем простолюдины, я засиделась в девичестве. Все знакомые, с которыми я училась в академии, уже с семьями. А некоторые и с детьми.

С Аланом мы простились у двери моих апартаментов. Я вручила ему секстант, ещё раз поздравила — и почти бегом скрылась в спальне, делая вид, будто не замечаю, как он тянет прощание, как смотрит на меня — неотрывно, пристально, с умоляющим блеском в глазах.

Нана, моя личная дворцовая горничная, дремала в кресле, дожидаясь меня. Помогла снять платье, набрала ванну.

— Ария Хорн, — обратилась ко мне, когда я её уже отпустила, сказав, что искупаюсь сама, — я могу взять завтра выходной? Мама приболела, мне нужно съездить в пригород.

— Можешь, — ответила коротко и закрыла за собой дверь ванной комнаты.

Прислонилась к стене и начала медленно считать вдохи и выдохи. Потом зажала руками рот и бросилась к унитазу. Меня вывернуло вином, ужином и ложью, которую только что мне «скормила» Нана.

Зачем?.. Не понимаю. Неужели она думала, что я не отпущу её, если она скажет правду? На свидание собралась, по магазинам, в ателье или просто погулять? Люди… врут, как дышат. Нигде не скрыться от этой лжи.

От прекрасного ужина в желудке ничего не осталось. Шатаясь, я подошла к ванной, погрузилась в пену и закрыла глаза.

Глава 2

На следующее утро меня вызвали в кабинет Его величества Эдварда Рема Шестнадцатого.

— Почему молчала? — встретил меня король вопросом. — Алан сказал, что ты уже на пределе.

Я передёрнула плечами. Предел — он такой: может наступить и завтра, и через пару месяцев. Но, видимо, Алану виднее.

— Возьми неделю. Уезжай к родителям в поместье, отдохни. — Эдвард всмотрелся в моё лицо и добавил: — лучше пару недель.

Неужели я так плохо выгляжу?

— А как же завтрашний суд? — поинтересовалась равнодушно.

— Без тебя справятся, — отмахнулся Эдвард, — справлялись же как-то раньше.

— А бал?

Король пожевал губами.

— Даю перерыв до следующего.

Ну да, здоровая и счастливая Хорн важнее каких-то провинциальных ухажёров.

— Хорошо, — кивнула я, — спасибо.

И уже выходя за дверь услышала приглушённое: «Простила бы Демиса. Всем было бы лучше».

Имя резануло по сердцу застарелой болью: ещё не забытое, всё такое же близкое, но уже с привкусом горечи на языке. Значит, король в курсе той истории… неудивительно, на Эдварда работают лучшие шпионы. Я стиснула зубы и бесшумно закрыла за собой дверь.

В приёмной столкнулась с королевой и арием Ките, руководителем научного сообщества Альтеи, профессором, исследователем, почётным бессменным ректором Королевской академии и прочее, прочее.

Лия терпеливо ждала, пока муж освободится.

— Здравствуй, Марта, — заулыбалась она, — ты знакома с Рогером? Он готовит большую статью в «Познание». Хотела показать её сначала Эдварду для согласования.

Я вежливо поздоровалась с арием. Конечно, я его знала — Ките был хорошо известен всем студентам: пусть и нечасто читал нам лекции, но каждая из них запоминалась, как редкое сокровище.

Мы обменялись парой вежливых фраз, и я пошла дальше, стараясь сосредоточиться на своей цели, а не на мысли о том, что даже научные статьи «нужно» согласовывать с Его величеством. Для блага королевства, само собой.

Итак. Отдых. Уединение. Тишина. Слова звучали заманчиво, но стоило представить поместье Фабрии — и внутри меня поднимался протест.

Нет, в Фабрию не поеду. Родителей люблю, младшего братика обожаю, поместье считаю лучшим местом для жизни. Но… там будут люди, а это значит, я неосознанно начну проверять каждого на правду или ложь. Слуг, работников, родных и друзей… Нет!

Хочу на необитаемый остров! Яхта полностью готова к такому путешествию: она оборудована всем, от душа до кухни, а трюмы можно забить припасами под завязку. Управлять ею я умею, спасибо отцу. Он сам научил меня этому после того, как подарил яхту на очередной день рождения.

— Не пущу! — категорично заявил Алан в ответ на озвученные мной планы, — необитаемых островов поблизости нет. А дальние… небезопасны. Если не пираты, то контрабандисты, или просто бандиты. Мимо такого лакомого кусочка, как ария и наследница богатейшего рода, они точно не пройдут.

С огромным сожалением, но мне пришлось согласиться с его аргументами. Я же ценнейший маг королевства. А везти с собой охрану — это как объявить «мне нужна тишина» и тут же устроить салют.

— Тогда куда? — спросила я.

Алан помялся.

— Ты ведь, конечно, не захочешь, чтобы я поехал вместе с тобой.

Он договорить не успел: ответ уже был написан у меня на лице. Алан коротко кивнул — мол, понял.

— Тогда… вдовий остров, — предложил осторожно. — У бабушки огромный замок. Там можно устроиться так, что вы и пересекаться не будете. И охраны достаточно, и слуг — сколько угодно.

Я хмыкнула. Ирония была почти смешной: именно от охраны и слуг — от всей этой вечной суеты я и пыталась уехать. В том числе.

Алан заметил выражение моего лица и, не настаивая, тут же подкинул другой вариант:

— Может тогда в одном из заповедников поселишься?

— В шалаше жить не хочу, — вздохнула я. — Мне бы и удобства, и абсолютную уединённость.

Алан помолчал секунду, словно перебирая в голове карту королевства, и наконец сказал:

— Тогда — в Альтею.

Я непонимающе уставилась на друга. Я и так в Альтее.

— В провинцию Альтею. Сейчас там на многие мили — ни одной живой души. Первый Храм объявили территорией под личной охраной короля, а Гора Богов и без того священное место: туда никто просто так не сунется. Ближайший город — в часе пути на мобиле.

Наше огромное королевство выросло из скромного поселения у подножия гор. Древние сказания гласят, что именно там наших предков посетили сошедшие с неба боги. В те далёкие времена эта земля называлась Альтеей, но по размерам была меньше любой из нынешних провинций. Забавно, что колыбель нашей цивилизации до сих пор носит то же имя. Словно в самом сердце могучего государства до сих пор живёт его миниатюрная прародительница — маленькая Альтея внутри большой.

— А где я буду жить? — поинтересовалась со вздохом.

— Рядом с Первым Храмом есть коттедж смотрителя, — сказал Алан. — Бывший настоятель умер от старости, а нового до сих пор не назначили. Так что дом пустует. Как мне говорили, там есть все удобства — и кухня, и туалет, и душ.

Какой же он у меня умница: всё знает, всё продумал, всё предусмотрел. И зря твердит, что корона ему не подходит — лучшего наследника ещё поискать. А доброта и мягкость качества очень хрупкие: достаточно двух-трёх потрясений, чтобы они либо исчезли, либо превратились в стальную броню.

По крайней мере, со мной так было.

Я ехала на мобиле домой, в особняк на Цветочной улице, и размышляла. Значит, Первый Храм. Гора Богов. Место, с которого начинается летопись Альтеи…

Эту историю я знала с детства. Сначала мама рассказывала её как сказку на ночь. Потом в академии на лекциях нам выдавали сухие факты, да и тех было немного, больше догадок, чем знаний. Позже я уже сама рылась в дворцовой библиотеке и в хранилищах, куда меня пустили по личному распоряжению Эдварда.

По официальной версии, примерно тысячу лет назад над небольшим поселением в центре нынешней провинции Альтея с жуткими гулом опустилась небесная колесница — огромная, как гора, сияющая, как солнце.

Из её чрева вышли тридцать два существа — прекрасные и сильные, умеющие двигать горы, зажигать огонь в ладонях, замораживать траву до льдистых осколков, повелевать голосом, читать мысли, управлять животными и много всего другого.

Боги сказали просто: их колесница повреждена, потребуется время на починку. Много лет они жили рядом с людьми, помогали им, учили правильно возделывать землю, добывать и плавить металлы, передавали свой язык, счёт, ремёсла и прочие премудрости. Брали женщин в жёны и от этих союзов рождались дети, тоже наделённые божественной силой.

Арии — потомки тех самых детей богов.

Когда я была ребёнком, то часто подолгу вглядывалась в зеркало, высматривая в собственной внешности намёк на небесную породу: особый излом бровей, чудной свет в зрачках, другую форму ушей. Но, увы, отражение отвечало простотой: нос — самый обычный, рот — как у любой другой девчонки, глаза — знакомые до боли. Ни отблеска молний, ни тайного знака.

Впрочем, меня и без того восхваляли достаточно. Во-первых, я уродилась в отца, а его до сих пор считают первым красавцем в Альтее. Даже сейчас, в свои сорок восемь, на него оборачиваются все женщины — от юных фрейлин до почтенных дам, когда он просто идёт по коридору. Бедная мама, не знаю, как она это терпит.

Во-вторых, что куда важнее, во мне проявилась очень полезная магия, магия Хорнов.

Наша семья вообще выглядела довольно занятно, особенно для тех, кто не знает, как у нас устроены роды. Начнём с того, что нас зовут по-разному. Мама — ария Дениза Крей, папа — арий Торус Хорн, брат — арий Тимур Крей, а я — ария Марта Хорн. Всё потому, что в королевстве действует закон: чья магия проявляется в ребёнке, в тот род он и вступает. В моём брате проявилась способность взаимодействовать со всевозможными металлами, а у меня — отличать правду от лжи.

Повезло родиться с такой чудесной способностью.

Это в детстве я радовалась, что во мне есть магия, что я такая уникальная и замечательная. Спустя годы моё восхищение собой несколько поблекло. Особенно после того, как с четырнадцати лет меня начали брать на суды.

Мама, помню, возмущалась:

— Как можно! Она ещё маленькая! Зачем девочке слушать эти ужасы!

Папа её поддержал. Но король, разумеется, нашёл способ обойти обоих. Он никогда не давил в лоб, когда можно было зайти сбоку. Однажды будто бы случайно поймал меня в дворцовом коридоре и попросил помочь по пустяку — просто шепнуть, правду говорит один человек или врёт.

Я, конечно, согласилась.

Раз, другой, третий.

Сначала наблюдала с балкона, потом перебралась в зал суда. Мама кипела от злости, папа пытался спорить, но их аргументы разбивались о факты: благодаря мне приговоры выносились быстрее, ошибок становилось меньше, а невиновные перестали отправляться на плаху.

Потребовалось немало лет, чтобы я увидела всю схему целиком. Эдвард не просто пользовался моим даром — он аккуратно приручал меня к мысли, что я незаменима, что обязана быть полезной стране. Манипулятор высочайшего класса, он играл на тщеславии подростка: восхищался, выделял, превозносил, заставлял поверить в собственную исключительность. А я, разумеется, тянулась за этим светом, как дура к огню. Мне льстило королевское внимание, пьянило ощущение собственной значимости.

Родители пытались вразумить, но я отмахивалась. Осознание пришло позже. Когда я уже слишком глубоко вошла в колею, из которой не выбраться без потерь.

Королевскую академию я так толком и не окончила: заседания, допросы, срочные вызовы, бесконечные просьбы «присутствовать хотя бы недолго» съедали всё время. Его величество при этом выглядел удивительно довольным и любил повторять — обычно для мамы, — что я, между прочим, экономлю бюджету огромные средства. Не нужно держать лишних сыщиков, месяцами тянуть расследования, оплачивать долгую слежку и собирать горы доказательств, если есть Марта Хорн, способная за минуту отделить ложь от правды, виновного от невиновного.

Мама лишь качала головой. На самом деле они с Эдвардом были хорошими друзьями и понимали друг друга с полуслова. Но у Эдварда, в отличие от мамы, всегда на первом месте было благополучие королевства, а у мамы — её семья.

У Хорнов магия исчезла много поколений назад, и потому посоветоваться о том, как ею пользоваться, мне было попросту не с кем. Не осталось ни наставников, ни семейных преданий, ни хотя бы приличной книжки с заметками на полях.

Не сразу и не по чьей-то подсказке, а исключительно методом проб и ошибок, я поняла, на что способна. Я умела не только точно чувствовать, кто говорит правду, а кто лжёт. Я могла «разговорить» человека: вызвать на откровенность, подтолкнуть к признанию, заставить раскрыться так, будто ему самому не терпелось выложить всё до последней мелочи.

Эта способность оказалась неожиданно полезной в дипломатии. Послы, придворные гости, люди с улыбками, за которыми прятались вторые и третьи смыслы, — рядом с ними мой дар становился особенно ценным. Поэтому меня часто приглашали на встречи и официальные обеды, где важные решения принимались между тостами за здравие.

Интересно получалось. В суде всё было просто — решали только факты. «Ты сделал то-то?» — и в ответ однозначное «да» или «нет», правда или ложь. А в дипломатии царила неопределённость. Человек мог искренне верить в собственные слова — и тогда то, что для меня обычно звучало как ложь, становилось правдой. В таких случаях оставалось одно: развязать ему язык и мягко вести разговор дальше, пока он сам не оговорится и не выдаст то, что прятал.

Моя внешность в этом тоже помогала. Титул самой красивой девушки Альтеи был и средством, и оружием, и ключом, которым я открывала нужные двери.

Мама до последнего кружила вокруг меня, как наседка: оберегала, присматривала, не позволяла Эдварду даже думать о том, чтобы втянуть меня в шпионаж или другие дела, от которых пачкаются руки и портится репутация. Она считала, что мне там не место — и точка.

Но она уехала. Вместе с папой. И защитить меня стало некому. Конечно, я заверяла родителей, что уже взрослая, что справлюсь сама, что не позволю ни королю, ни кому-либо ещё меня использовать. Но правда была куда менее лестной: во мне слишком глубоко сидела болезненная привычка быть безупречной, заслужить похвалу, соответствовать чужим ожиданиям, не разочаровывать, не подводить. А человеком, который всю жизнь старается всё сделать правильно, управлять легче всего — достаточно убедить его, что именно этого от него и ждут.

И король это делал виртуозно.

Последние полгода у меня не было ни единого выходного — ни дня, когда можно просто выдохнуть и принадлежать самой себе.

То я сижу среди важных господ с каменными лицами и утверждаю приговоры преступникам. То уже вечером оказываюсь на балу — улыбаюсь, знакомлюсь с вероятными женихами. То меня зовут на дипломатические встречи, и я «разговариваю» послов, вытягивая из них тайны.

А в другие дни езжу по тюрьмам, спускаюсь в холодные коридоры и захожу в камеры предварительного заключения, чтобы отсеять невиновных — тех, кто по случайности, по ошибке или по чьей-то злой воле оказался в застенках. И каждый раз, выходя оттуда, я понимаю: у меня нет права устать. Потому что цена усталости — чужая сломанная судьба.

Но усталость не спрашивает разрешения. День за днём она копится и давит, пока однажды не обрушивается всей массой, ломая хребет. И тогда хочется лишь одного — упасть лицом в подушку и выть до хрипоты, до звона в ушах, до полной тишины в голове. И даже три бокала вина на крыше в приятной компании не спасают.

Верховный судья, узнав о моём незапланированном отпуске, запричитал:

— Вы надолго? Как же мы без вас? Что будем делать?

Привыкли за десять лет, расслабились, обленились. Прав был Эдвард. Легко выносить приговоры, точно зная виновен обвиняемый или нет. Пусть теперь попробуют сами, основываясь только на уголовном кодексе и доказательствах, собранных сыщиками.

— Все вопросы к королю, — отрезала я сухо.

Ария я в самом деле или нет?

Сборы заняли немного времени — по сути, мне требовалось лишь дать распоряжения слугам. В столичном особняке я появлялась раза два в неделю, и прислуга за это время заметно расслабилась: ну сколько пыли может набраться за один день, чтобы гоняться за ней с тряпкой по пять раз подряд? Казалось, они скорее протирали поверхности от скуки, чем по необходимости.

Так что выехала я буквально через пару дней. Перед поездкой заскочила к королю. То ли работа всё никак не отпускала, то ли совесть грызла.

— Давай я пройдусь напоследок по всем ведомствам дворца и проверю чиновников на гнильцу? — предложила добродушно.

Последние два громких процесса как раз касались воровства бюджетных денег в особо крупных размерах.

— Нет! — отказал Эдвард. — Нецелевое использование ресурса (если что, ресурс — это я). Каждую неделю кто-то да меняется, то секретарь новый, то помощник, то командировка у одних, а ротация кадров у других. Ты будешь ходить кругами из одного кабинета в другой целыми днями, а на другое времени не хватит. Так что езжай спокойно, без тебя министерства не развалятся.

Ну и ладно, моё дело предложить.

Последние долги: письмо родителям— ровное, без лишних подробностей. И визит к брату, короткий, суховатый, но необходимый.

Тимур давно звал меня в гости, но я всё отказывалась. Рядом с ним и его женой мне было неуютно. Слишком разными мы были.

Мне нравился их дом на окраине Шалира, у самого леса. Нравилась тёплая атмосфера в нём, запах свежей выпечки, витавший по комнатам, кружевные салфетки ручной работы на спинках кресел, живые цветы в вазонах. Но эта идиллия иногда меня пугала: супруги могли не видеться целыми днями, и это их нисколько не беспокоило. Моя невестка, получившая лишь домашнее образование, не стремилась ни учиться, ни работать, ни узнавать новое. Я не могла понять, как ей хватает мира в четырёх стенах дома и почему её совсем не тянет за их пределы. В то время как я вечно куда-то бежала, она могла месяцами не выходить в город, даже балы посещая крайне редко.

Тимур женился три года назад на миленькой девушке, дочери зажиточного фермера. Они познакомились на «невестином балу», который проходит каждый месяц во дворце и на котором знакомятся парочки. Девушка была тихой, скромной и неразговорчивой — точь-в-точь под стать моему молчаливому брату. Помню, как я пошутила тогда:

— Как же вы будете общаться? Ты выдаёшь двадцать слов за день, она — ещё меньше.

Но, как бы там ни было, из них получилась прекрасная пара, живут душа в душу, у меня есть уже один племянник и ещё один на подходе. В маленьком Свене проявилась магия Креев, что, несомненно, радует.

Магов нужно больше, магия должна быть разнообразнее. Это кредо нашего короля.

Наша королева — ему под стать. Год назад она наконец завершила дело всей своей жизни (хотя я, признаться, всегда думала, что главным её призванием было родить мужу как можно больше наследников). Но как ни крути, Лия — молодец.

Она подняла на ноги полкоролевства: привлекла десятки людей и ещё больше — тех, кого не видно. На неё работали шпионы, лучшие следопыты, архивариусы и учёные, копавшиеся в родословных и в самой природе крови — в том, что нынче называют генетикой. В это вложили сотни тысяч золотых, и всё ради одной цели.

И она была достигнута: Лия собрала в Альтее все тридцать две семьи ариев — и нынешних, и тех, что давно считались «бывшими». Правда, треть из них, кажется, не знала, с какой стороны браться за столовый нож, но это, право, такие мелочи — золото, рано или поздно, сделает своё грязное дело. Через пару поколений их отпрыски и не вспомнят, что деды мели улицы или пасли скот.

Странно, что семейства были больше всего недовольны не тем, что их насильно переселили в Альтею, а тем, что из их фамилий убрали лишние буквы — Шанкарен стал Шанком, Умаран — Умаром, и так далее. Всё потому, что божественный алфавит, дающий имена ариям, состоял из четырёхбуквенных слов.

Эдвард, воспользовавшись суматохой, провёл перепись населения, заодно подправив имена нашим ариям — тем, чьи основные ветви пресеклись, не оставив наследников. Так род Китеп стал Ките, Ритеры — Рите, а Горники — Горнами.

Собрав в Альтее все тридцать две семьи, Лия на этом не остановилась. Ей, разумеется, захотелось большего — не просто держать ариев под рукой, а вернуть им утраченную магию. Но более мягким путём, без крови и спасений через смерть. Вот и взяла Лия ария Ките под своё покровительство, дала золото, оборудование, доступ к людям и архивам, словом, всё, что нужно учёному для работы.

Прощание с Аланом вышло странным. Принц явился в мой особняк на рассвете. За завтраком он был сам не свой: то шутил невпопад, то вдруг становился непривычно серьёзным, а затем снова улыбался через силу. Он отдал мне ключи от коттеджа смотрителя — где он их раздобыл, так и осталось загадкой. Главной же странностью стали его настойчивые попытки напроситься ко мне «в гости».

Я делала вид, что не понимаю намёков, и каждый раз уводила разговор в сторону, прячась за шутками.

— Две недели пролетят — даже не заметишь, друг мой любезный, — сказала я и чмокнула его в щёку, прежде чем сесть в мобиль.

— Будь осторожна, — выдавил Алан, удерживая дверь мобиля, вцепившись в металл так, что побелели костяшки. — У меня плохое предчувствие.

Я лишь хмыкнула. У Ремов нет дара заглядывать в будущее — пусть не притворяется. Даром предвидения не владел никто из ариев. Самая сильная интуиция у Хорнов, а я, единственный носитель их магии, не чувствовала ничего особенного. Скорее наоборот: настроение приподнятое, оптимизма хоть отбавляй.

Наконец, Алан отпустил дверцу и отступил назад. Я вставила запал, повернула ручку и мобиль тронулся.

Можно было поехать поездом — так даже проще, без дороги и усталости. Но в Итарке, ближайшем к Первому Храму городке, всё равно пришлось бы искать транспорт. А в провинции выбор невелик: трястись в карете или тащиться пешком с чемоданами по пустынной дороге. Нет, увольте.

Впрочем, дело даже не в этом. К лошадям я отношусь спокойно и даже умею ездить верхом, но я слишком привыкла к независимости и свободе передвижения.

К тому же любила водить. В этом было что-то почти волшебное: ты одна, мир останавливается, дорога ровной лентой ложится под колёса, ветер бьёт в лицо, и можно делать что угодно — петь, декламировать стихи, ругаться, свистеть или кричать в пустоту. Никто не услышит, никто не посмотрит косо.

Топливный ящик был полон: слуги уложили аккуратные кубики в промасленной бумаге с запасом на всю поездку. О дозаправке можно было не беспокоиться. Оставалось лишь найти, где по пути долить воду в бак, но Тимур уверял, что приличные станции попадаются часто.

Город остался позади, я выехала из Шалира. Железная дорога шла параллельно, то приближаясь, то исчезая за холмами. Иногда по ней проплывали чёрные коробки вагонов — уголь, руда, лес. На некоторых вагонах я видела белые мешки с маркировкой удобрений. И каждый раз в голове всплывал герр Садик с его «никто же не пострадал».

Вот так и живём: что-то производим, что-то везём, что-то крадём. Вечный круговорот денег и вранья.

К полудню я остановилась долить воду у станции с гербом короны на вывеске. Там продавали всё, что нужно: топливо, воду, ремни, масло. Механиком был мужчина лет сорока, с грубым лицом и вымазанными в копоти руками. На меня даже не посмотрел, всё внимание уделил мобилю. Внимательно оглядел, как произведение искусства, прищёлкнул, уважительно покивал, лишь потом поднял глаза.

— Что желает уважаемая герра? Долить воду? Подсыпать кубов? Проверить смолу? Отполировать стёкла?

— Воду, — сказала я коротко, отходя в сторону, давая ему пространство для работы.

Меньше слов — меньше лжи, меньше песка на зубах.

Пока он возился у бака, я смотрела на щит. Там крупными буквами было выбито: “Королевская дорожная служба. Построено при Реме XV.” Ниже — мелко: “покрытие обновлено по новой смеси. Поставщик: фабрика «Фултах и Ко”.

Я иронично хмыкнула. Моя тётка по отцовской линии, Агата Хорн, выйдя замуж за наследника Фултахов, не упустила возможности в полной мере воспользоваться расположением его величества. Она добилась от короля монополии на дорожное строительство и производство запчастей для мобилей под знаком королевского рода. И раньше семья Фултахов была богатой, а сейчас стала одной из богатейших в Альтее.

Через полчаса я, не торгуясь, расплатилась и уехала.

Перекусила прямо в дороге, остановившись у рощицы, тем, что заботливо собрала Анна, моя кухарка. А вот к закату устала по-настоящему. Заныла спина, глаза начали слезиться от ветра, а пальцы на руле одеревенели так, что я перестала их чувствовать. Я сбавила ход и стала высматривать, где можно переночевать. Мысль о постоялом дворе не радовала: любая остановка означала людей. А люди почти всегда приносили с собой мелкую, липкую ложь — даже если улыбаются и кланяются в пояс.

Ещё немного — и начну шарахаться от каждого встречного, — подумала я мрачно. — А там и до безумия недалеко.

Первый попавшийся трактир оказался на удивление приличным: отдельный двор, конюшня, сторож у ворот, старая кованая вывеска на цепях. Внутри — стойка с газетами, телеграфный аппарат в углу и мальчишка-оператор с таким скучающим лицом, будто его сослали сюда в наказание.

Хозяйка, плотная женщина с белым передником, низко поклонилась, услышав моё имя. Я не стала его скрывать, назвавшись арией Хорн — привыкла к привилегиям и обхождению, которые за ним стоят. Удобно — люди сразу чувствуют дистанцию и не лезут с расспросами, советами и сплетнями.

— У нас тихо, ария, — сказала она. — Комната наверху, отдельная, с ванной. Ужин принести?

— Принесите. И газету, — ответила я.

— Конечно, конечно.

Здание было старым, с толстыми стенами и маленькими окнами. В комнате — прибрано, но тянуло сыростью и ламповым маслом. Электричество здесь имелось только на первом этаже — наверху обходились без него. Мыло — самое дешёвое, постельное бельё — истончённое от частых стирок. Гостиный двор явно переживал не лучшие времена: после того как проложили железную дорогу, светская жизнь перебралась ближе к станциям, где останавливались поезда.

Поужинав, я села у окна. Дорога снаружи была пустая, чёрная, как ровный разрез. Где-то далеко прогрохотала телега, и снова стало тихо.

Газета была позавчерашней, но я не расстроилась. Вчера, собираясь в дорогу, я не просматривала новости, как делала каждое утро, живя во дворце.

На первой полосе — суд над замминистра сельского хозяйства. Эдвард не любил, когда журналисты выставляли напоказ несостоятельность правительства и частенько давал приказ или подкорректировать статью, или вовсе отозвать тираж. Считал, что ошибка служащих — ошибка короля. Но скандал с удобрениями получил слишком большой резонанс. Тут уж не спрячешь правду под ковёр — слишком много людей осталось без урожая и средств к жизни.

Читать не стала, всё и так знала из первых рук. Лишь улыбнулась, увидев приписку под статьёй жирным шрифтом: «Его величество Рем Шестнадцатый распорядился компенсировать убытки всем пострадавшим хозяйствам из королевской казны».

На второй странице: «Учебный дом набирает студентов”, «Арий Ките совершил прорыв в науке…». Слишком большая статья, не такая сложная как в «Познании», но всё равно тяжёлая для развлекательного чтива. Оставлю на потом. Прочитаю, если не смогу заснуть.

Ките на божественном языке означает «знание». Да, наши Ките всегда держались рядом со школами, академиями, чаще всего именно они возглавляли учебные дома и научные советы. Нынешний глава рода, арий Рогер Ките, занимается изучением свойств крови. За последние годы он сделал несколько заметных открытий о наследуемых характеристиках, которые переходят к потомкам.

Короля особенно заинтересовал один его вывод: даже в ветвях, где магия официально считается угасшей, могут сохраняться скрытые компоненты дара — «спящие» признаки. У большинства носителей они никак не проявляются, но способны всплыть в следующих поколениях, если совпадут нужные наследственные факторы. На исследования выделили деньги — не без нажима королевы. Любила наша Лия сложные задачи.

В Альтее давно существовал негласный закон против смешения магий: считалось, что роды нельзя перемешивать, особенно устраивать браки между наследниками, тем более, если в одной ветви дар ещё жив, а в другой уже угас. Правда, прежде за этим следили спустя рукава, и потому многие семьи успели основательно перепутаться. Наша — из таких. Хорн женился на Крее, и никого это особенно не тревожило.

Теперь Эдвард относится к подобным вещам куда серьёзнее и, кажется, сам раскладывает всех ариев по будущим брачным партиям, как фигуры на игровой доске. Особенно после того, как выяснилось, что у Тимура есть слабая интуиция, доставшаяся от отца, а я слегка чувствую металл — рядом с крупными скоплениями кожу будто холодит изнутри. И мы оба прекрасно ладим с животными. Ведь наша бабушка из Фархов.

Пора укладываться, я попросила хозяйку принести завтрак на рассвете, чтобы успеть доехать до Первого Храма хотя бы к вечеру следующего дня.

В последние месяцы заснуть стало огромной проблемой. Сон ускользал, как только я закрывала глаза, и приходилось либо читать до одури, пока буквы не начинали плыть, либо ходить кругами — по коридорам, по саду, где угодно — лишь бы достаточно устать и провалиться в забытьё хоть на пару часов.

Зато в бессоннице был свой плюс — научную статью я всё-таки прочитала, ну и задремать тоже смогла, под утро. Проснулась от стука в дверь.

— Ария, вам завтрак, — позвала хозяйка.

Я открыла. Женщина поставила поднос так осторожно, словно боялась, что я умею не только распознавать ложь, но и карать за неё на месте. Возможно, в глухих провинциях обо мне ходили именно такие сказки. Что ж, хоть какая-то польза от репутации.

Выехала сразу после завтрака. Второй день дороги оказался менее приятным. Чем дальше от столицы, тем беднее становился мир. Исчезли аккуратные усадьбы, ухоженные обочины, добротные станции. Посёлки попадались всё более унылые — серые дома, низкие крыши, заборы на честном слове, телеги, запряжённые такими же усталыми лошадьми, какими выглядели их хозяева.

На мой мобиль смотрели как на чудо.

Я старалась не останавливаться без нужды. Но однажды всё-таки пришлось — долить воды и ненадолго передохнуть у маленького частного пункта с облезлой вывеской. Всё там выглядело так, будто корона давно забыла о существовании этого места, а оно, в свою очередь, почти перестало ждать, что о нём вспомнят.

Надо бы сказать Эдварду, что королевство заканчивается не там, где на карте проведена граница, а там, где исчезают хорошие дороги и перестают работать станции.

Хотя, если подумать, он и сам это знает. Просто, как и всегда, есть дела поважнее.