Читать книгу: «Сад молчания»

Глава 1

Лондон плакал по ней ещё до того, как она поняла, что терять больше нечего.

Дождь начался в четыре — сначала робкий, будто пробовал воду, а к шести разошелся в полную силу, заколотил по карнизам, залепил окна, превратил Брик-лейн в мокрое зеркало, в котором дрожали вывески круглосуточных лавок. Мира любила этот район за то, что он никогда не засыпал. За то, что здесь пахло жареным луком, карри и дешёвым табаком — запахами, которые не давали ей забыть, что где-то ещё есть жизнь. Сейчас эти запахи утонули в озоне, сырости и собственном страхе, которого она пока не чувствовала. Только предчувствие. Холодная игла под левую лопатку.

Ей двенадцать. Это много, чтобы понимать — мир несправедлив. И мало, чтобы знать, как с этим жить.

Она шла от магазина на углу — жёлтого пакета с молоком, хлебом и пачкой печенья «Digestive», которое любил брат. Томми было шесть, и он верил, что если наступить на трещину в тротуаре, то мама не вернётся с работы. Мама всегда возвращалась. Томми наступал на трещины каждый день. Мира иногда наступала вместе с ним, просто чтобы он не боялся один.

В подъезд она вошла в 18:47. Запомнила это время, потому что часы над дверью показывали без тринадцати семь, и она подумала: «Успею разогреть ужин до прихода отца». Отец работал таксистом, его смена заканчивалась в восемь. Мама — медсестра в клинике на Уайтчепел, она должна была прийти к девяти. У Миры был час, чтобы накормить Томми, проверить его домашнее задание и хотя бы десять минут постоять под душем, смывая с себя школьный день, полный глупых девчоночьих драк и учительских нотаций.

Лифт не работал уже третью неделю. Она начала подниматься пешком — четыре пролёта до третьего этажа, где они снимали двухкомнатную квартиру с вечно текущим краном и соседом, который никогда не здоровался. Тот самый сосед. Мира называла его «Призрак». Высокий, лысый, с лицом, которое будто вырезали из старого дерева — грубо, но с какой-то пугающей точностью. Он появлялся в коридоре всегда внезапно: шагов не слышно, дыхания тоже. Иногда Мира думала, что он вообще не дышит. Что он — живая статуя, которую кто-то забыл убрать после ремонта.

Сегодня статуя не попалась ей навстречу. И это было странно, потому что обычно он выходил покурить на лестничную клетку ровно в то время, когда она возвращалась из школы. Мира даже привыкла к его молчанию — оно перестало пугать, стало частью фона, как шум магистрали за окном или крики чаек над Темзой.

На втором пролёте она услышала звук.

Сначала она подумала — петарды. В районе всегда кто-то взрывал петарды, несмотря на запрет. Но звук был слишком плотным, слишком сухим. Короткие хлопки, похожие на то, как отец закрывает дверь машины — раз, раз, раз. Только быстрее. И без паузы.

Мира остановилась. Молоко в пакете вдруг показалось тяжёлым, как мешок с песком.

Третий этаж. Её этаж.

Она не побежала. Она пошла медленно, ставя ноги на самые края ступеней, чтобы не скрипнуть. Сама не зная зачем. Тело знало раньше, чем мозг. Тело уже включило режим зверька, который чует хищника за поворотом.

Дверь их квартиры была открыта.

Не приоткрыта — распахнута настежь, с выбитым замком, с щепками на пороге. Оттуда пахло железом и чем-то сладковатым, отвратительным, от чего желудок сжался в мокрый кулак.

Мира прижалась спиной к стене, скользнула вдоль неё, как тень. В руке всё ещё был пакет. Почему-то она не могла его бросить. Молоко. Печенье для Томми. Смешно.

Изнутри донесся голос — мужской, низкий, с ленивой интонацией человека, который делает привычную работу.

— …мальчика тоже. Чисто. Быстро.

Другой голос, более высокий, почти вежливый:

— Второй этаж? Сосед?

— Пусть живёт. Не видел ничего.

— А девчонка?

— В магазин ушла. Вернётся — решим.

Мира перестала дышать.

Она узнала голоса? Нет. Но она узнала имя, которое они произнесли перед этим. Имя отца. Имя матери. Имя Томми. Они перечисляли их, как покупки в чеке.

Она сделала шаг назад. Ещё один.

Пакет зашуршал — ей показалось, что этот шум разорвёт тишину, как выстрел. Но внутри продолжали говорить, и она отступила к лестнице, спиной, глядя на дверной проём, из которого сочился жёлтый свет и запах смерти.

Она не заглядывала внутрь. Ничего не видела. Но знала — всем сердцем, каждой клеткой, каждой косточкой, которая вдруг стала хрупкой, как птичья, — знала, что Томми больше никогда не наступит на трещину в тротуаре.

Она побежала вниз.

Нет — сначала она хотела бежать вверх. На четвёртый этаж, к кому-нибудь, кто вызовет полицию. Но полиция… голос сказал «чисто, быстро». Они не боялись полиции. Значит, полиция — это они.

Она побежала вниз. На первый. В парадное. На улицу. Но на полпути ноги её подкосились, и она вжалась в нишу между мусорными баками — туда, где вечно пахло прокисшим пивом и где кто-то разбил бутылку из-под виски. Осколки хрустели под её кедами. Она упала на колени, и какой-то острый край полоснул по губе.

Кровь. Тёплая, своя. Потекла по подбородку, смешиваясь со слезами, которых она ещё не заметила.

Она сидела за баками, дрожала, зажимала рот ладонью и слушала, как наверху хлопают двери, как тяжёлые шаги спускаются по лестнице. Трое, четверо. Они прошли мимо неё — в двух метрах. Она видела их ботинки: чёрные, блестящие, дорогие. У одного на носке засохло что-то красное. Она не знала, что это кровь. Она знала, что это — Томмино клубничное мороженое? Нет. Томми не ел мороженое вечером. Это что-то другое.

Когда шаги стихли, она осталась сидеть. Минуту. Десять. Вечность.

Потом поднялась. Тело слушалось плохо — колени тряслись, пальцы не разжимались. Пакет она потеряла. Молоко разлилось по полу. Печенье рассыпалось. Томми не получит своего печенья.

Она пошла наверх. Не к себе. К двери напротив. К Призраку.

Почему? Потому что больше не к кому. Потому что он никогда не здоровался, но и никогда не смотрел на неё с жалостью или похотью — как смотрели другие мужчины в подъезде. Он просто существовал рядом, как стена. А когда мир рушится, стена — это единственное, что ты хочешь найти.

Она постучала. Один раз. Тихо.

Никто не открыл.

Она постучала сильнее — уже кулаком, уже с истерическим всхлипом, который вырвался сам собой, больно ободрав горло.

— Пожалуйста… — шепнула она. Губа разбита, кровь на зубах, солёно-металлический вкус. — Пожалуйста…

Дверь открылась мгновенно, будто он стоял за ней всё это время.

Призрак был в чёрной футболке и серых домашних штанах. Босой. В руке — кружка с чаем. Лицо — то самое, деревянное, с глубокими морщинами вокруг глаз, которые никогда не улыбались.

Он посмотрел на неё. Сверху вниз. Несколько секунд.

Она стояла перед ним — грязная, дрожащая, с рассечённой губой, в кедах, намоченных молоком, без пакета, без семьи, без ничего. Только глаза — большие, серые, обведённые красным, с таким отчаянием, которое не под силу даже взрослому.

Он ничего не сказал.

Он отступил на шаг и открыл дверь шире.

Это был жест, не требующий слов. Приглашение, которое она не заслужила и не поняла. Но она вошла.

Внутри пахло деревом, старыми книгами и землёй. В углу стоял горшок с растением — высоким, зелёным, с серебристыми прожилками на листьях. Стол был чист. Никакого оружия. Никаких следов того, чем он зарабатывал на жизнь. Только порядок, граничащий с монашеской пустотой.

Она прислонилась к стене и сползла по ней на пол. Слёзы наконец потекли — крупные, беззвучные, такие, что их можно было собирать в пригоршню.

Он поставил кружку на стол. Прошёл на кухню — она слышала, как открылся кран, как зашумела вода. Вернулся с влажным полотенцем и ватными дисками.

Опустился перед ней на корточки.

— Не двигайся, — сказал он. Голос низкий, хрипловатый, с акцентом, который она не могла определить. Не британский. Не американский. Что-то средиземноморское, но давно утонувшее в лондонской сырости.

Он взял её за подбородок — осторожно, как хрупкую вещь. Пальцы грубые, с мозолями, но движение удивительно мягкое. Протёр кровь. Осмотрел рану. Сказал:

— Швов не надо. Заживёт.

Она смотрела на его лицо снизу вверх и видела то, чего раньше не замечала: под глазами — синева бессонницы, на скулах — серая щетина, в зрачках — что-то мёртвое и одновременно живое. Как у зверя, который разучился бояться, но не разучился бояться за другого.

— Они убили мою семью, — сказала она. Голос не дрожал. Это было страшнее, чем если бы она кричала.

Он не спросил «кто». Не сказал «соболезную». Протянул ей кружку с чаем — мятным, сладким, обжигающе горячим.

— Пей.

Она пила. Жидкость обожгла нёбо, и это было хорошо. Боль от ожога перекрывала другую боль — ту, что сидела в груди и не имела названия.

Он сел на пол напротив неё, скрестив ноги. Не спрашивал, не торопил. Просто ждал.

— Меня зовут Мира, — сказала она наконец.

— Я знаю, — ответил он.

— А вас?

Он помолчал. На его лице мелькнуло что-то, похожее на усталую усмешку.

— Лукас.

Не «мистер Лукас». Не «Лукас Джонс» или как там его по паспорту. Просто Лукас. Имя без фамилии, как у ребёнка или у беглеца.

Она допила чай и поставила кружку на пол. Обхватила колени руками. Губа ныла, пульсировала в такт сердцу.

— Они вернутся за мной, — сказала она. — Тот мужчина… он сказал: «Вернётся — решим». Они будут меня искать.

Лукас кивнул. Просто, будто она сказала, что завтра будет дождь.

— Здесь они тебя не найдут, — сказал он.

— Почему вы так уверены?

Он посмотрел на дверь. На замок. На ручку, которая была чуть толще обычной, с незаметным электронным доводчиком.

— Потому что я очень не люблю гостей, — сказал он.

Мира не поняла этой фразы. Но она поняла другое: она в безопасности. По крайней мере, на эту ночь. А завтра… завтра она решит, что делать. Мстить. Бежать. Умереть. Но сегодня — только сегодня — она может просто сидеть на полу чужой квартиры, пить мятный чай и смотреть, как незнакомый мужчина поливает растение.

Он встал, взял лейку, налил воды в горшок. Листья зашевелились, будто просыпаясь.

— Как его зовут? — спросила Мира.

— Растение?

— Да.

Он задумался. Погладил самый крупный лист кончиками пальцев — так гладят кошку, когда никто не видит.

— Никак, — сказал он. — Оно не нуждается в имени.

— Всё живое нуждается в имени.

Он посмотрел на неё. Долго. Пристально. Впервые за вечер в его глазах появилось что-то, похожее на интерес.

— Тогда назови его сама, — сказал он.

Мира подумала. Посмотрела на растение — зелёное, упрямое, тянущееся к тусклому свету уличного фонаря за окном.

— Молчальник, — сказала она. — Как вы.

Он не улыбнулся. Но его плечи чуть расслабились — на миллиметр, на одно дыхание.

— Ложись спать, Мира, — сказал он. — Диван в комнате. Одеяло в шкафу.

Она не двинулась.

— А вы?

— Я посижу здесь.

— Вы боитесь, что я умру во сне?

— Боюсь, что ты умрёшь, если я оставлю дверь открытой.

Она не поняла этой шутки — если это была шутка. Но она кивнула, встала, на негнущихся ногах прошла в комнату. Там было темно, пахло пылью и старым деревом. Диван скрипнул под её весом. Одеяло оказалось шерстяным, колючим, но тёплым.

Она свернулась калачиком, подтянула колени к подбородку, закрыла глаза.

В ушах всё ещё звучали выстрелы. Перед глазами — дверь их квартиры, распахнутая, как чёрная дыра.

Но сквозь этот ужас она слышала его шаги. Лукас не пошёл в спальню. Он остался в коридоре. Сеял? Стоял? Она не знала. Но чувствовала — он там. Стена. Тот, кто не здоровается, но открывает дверь.

И прежде чем провалиться в липкое, без снов забытьё, она прошептала в темноту:

— Томми… прости…

Губа разбитая саднила. Кровь уже запеклась, стянула кожу. Но это была её кровь. Её боль. Её обещание.

Она не знала, кому и чему. Но она обещала — выжить.

Глава 2

Она проснулась от тишины.

В их старой квартире тишины никогда не было — Томми включал мультики на полную громкость, отец ругался с диспетчером по рации, мама гремела кастрюлями на кухне. Даже ночью что-то гудело, тикало, дышало. Жизнь шумела, как старый чайник, который никак не выключат.

Здесь было тихо. Так тихо, что Мира слышала биение собственного сердца — испуганное, неровное, как крыло пойманной птицы.

Она открыла глаза и несколько секунд не понимала, где находится. Потолок чужой, белый, без трещин. Шторы серые, плотные, почти не пропускают свет. Мебель простая, будто из каталога для тех, кто не собирается жить, а только ночевать. И запах — тот самый, который запомнился ей вчера: старое дерево, земля, мята.

Вчера.

Слово упало в сознание, как камень в колодец. Долго летело. А потом ударило.

Мира села на диване, прижимая колючее одеяло к груди. Губа болела — запёкшаяся кровь стянула кожу, при каждом движении трескалась. Она лизнула ранку. Вкус железа и соли. Вкус вчерашнего дня.

Она не плакала. Не могла. Слёзы кончились где-то между третьим этажом и мусорными баками. Осталась только сухая, колючая пустота в груди, будто кто-то выскреб всё содержимое ложкой и забыл положить обратно.

Она встала. Ноги слушались лучше, чем вечером. Прошла босиком по холодному полу в коридор. Скрипнула половицей — и сразу услышала движение из кухни.

Лукас стоял у окна.

Она заметила его не сразу — он сливался с серым утренним светом, такой же неподвижный, как стены. В одной руке он держал маленькую лейку из тёмной жести, в другой — ничего. Но его взгляд был устремлён не в окно, а в угол комнаты, туда, где на подоконнике стояло вчерашнее растение.

Мира замерла в дверях.

Он не знал, что она смотрит. Или знал, но не оборачивался. Он медленно, очень медленно, поливал землю в горшке. Не листья, не ствол — а именно землю, по кругу, тонкой струйкой, будто вода была драгоценной, а каждый миллиметр почвы — священным.

Потом он наклонился ближе. Губы его шевельнулись.

Мира не слышала слов — он говорил почти беззвучно, одним дыханием. Но она видела движение губ, и это было похоже на заклинание. Или на молитву. Или на разговор с тем, кто не ответит, но обязательно выслушает.

Она почувствовала, как по спине пробежал холод. Не от сквозняка — от чего-то другого. Оттого, что этот молчаливый, жёсткий человек с лицом из старого дерева вдруг оказался способен на такую… нежность.

Она боялась пистолетов. Она их никогда не видела вживую, но знала, что они существуют. Знает теперь. Но пистолет — это понятно. Пистолет убивает. А вот мужские пальцы, которые гладят зелёный лист так, будто это щека ребёнка — это было страшнее. Потому что это было неправильно. Потому что это ломало все представления о том, кто он такой.

Лукас выпрямился, поставил лейку на подоконник и наконец повернулся.

— Ты не спишь, — сказал он. Не вопрос. Констатация.

— Вы разговариваете с цветком, — ответила Мира. Тоже не вопрос.

Он не смутился. Не опустил глаз. Просто кивнул, будто она сообщила, что на улице дождь.

— Он лучше слушает, чем люди, — сказал Лукас.

Она не знала, смеяться или бояться. Выбрала третье — просто стоять и смотреть.

Он прошёл мимо неё на кухню. Жесткий, крупный, босой. На поясе у него ничего не было — вчерашний пистолет куда-то исчез. Но она знала, что он там. Где-то близко. Как знают о присутствии змеи в траве — не видят, но чуют кожей.

— Садись, — сказал он из кухни. — Позавтракаем.

Она села на табурет у маленького стола. Поверхность была чистой, выскобленной до матового блеска. Ни крошки, ни пятнышка. Как в операционной.

Лукас поставил перед ней тарелку с овсянкой — густой, с мёдом и кусочками яблока. Рядом — кружку с чаем. Снова мятным.

— Ешь, — сказал он.

— Я не голодна.

— Это неправда.

Она взяла ложку. Овсянка была горячей, слишком сладкой. Каждый комочек царапал горло, но она жевала и глотала, потому что не знала, что ещё делать. Есть — это просто. Есть — это значит, что ты ещё жив. А живые — едят.

Лукас не сел с ней. Он стоял у раковины, пил чёрный кофе из такой же простой кружки, смотрел в окно. Спина прямая, плечи широкие, на левом предплечье — старый шрам, белый, блестящий, похожий на след от ожога.

— Вам больно? — спросила Мира.

— Что?

— Шрам. Вам было больно, когда это случилось?

Он посмотрел на свою руку, будто видел её впервые.

— Не помню, — сказал он. — Боль — плохой советчик. Я предпочитаю забывать.

Она доела овсянку, выпила чай до дна, оставив на дне кружки мятные листики. Поставила посуду в раковину, хотя он не просил. Потом вернулась в комнату к растению.

Теперь, при свете дня, она разглядела его лучше. Высокий стебель, плотные зелёные листья с серебристыми прожилками, похожими на разорванные вены. Горшок терракотовый, потёртый, старый. Земля влажная, рыхлая, пахнет лесом и дождём.

Она протянула руку, чтобы дотронуться до самого крупного листа.

— Не надо, — сказал Лукас за спиной.

Она отдёрнула пальцы.

— Оно сломается?

— Оно боится чужих рук.

Мира обернулась. Он стоял в двух шагах, скрестив руки на груди.

— Вы тоже боитесь чужих рук? — спросила она.

Он не ответил. Вместо этого подошёл к подоконнику, взял лейку, налил ещё немного воды — хотя земля ещё была влажной. Его движения были такими же, как утром: медленными, почти церемониальными. Он касался горшка кончиками пальцев, проверял температуру почвы, поправлял лист, который чуть наклонился в сторону.

Мира смотрела на его руки.

Крупные, с квадратными ногтями, с твёрдыми буграми вен. Руки, которые могли свернуть шею — она знала это, даже если не видела доказательств. Руки, которые убивают. Но сейчас они гладили растение так нежно, будто оно было последним живым существом, которому он разрешил себя любить.

И это снова испугало её. Не потому, что он был опасен. А потому, что она вдруг поняла: нежность для него — это не слабость. Это выбор. Огромное усилие, на которое способен только тот, кто видел столько крови, что обычные люди даже не представляют.

— Почему вы живёте один? — спросила она.

Лукас не обернулся.

— Потому что так безопаснее.

— Для кого?

— Для всех.

Она хотела спросить ещё что-то — про его работу, про пистолет, про то, откуда у него шрамы. Но язык не поворачивался. Вместо этого она спросила:

— А что будет со мной?

Он замер. Рука застыла над горшком. Тишина стала такой плотной, что её можно было резать ножом.

— Ты останешься здесь, — сказал он наконец. — На время.

— На какое?

— Пока я не решу, что делать.

— А если они меня найдут?

— Не найдут.

— Вы не можете это обещать.

Лукас повернулся. Его глаза — тёмные, глубокие, с той особой пустотой, которая бывает у людей, потерявших слишком много, чтобы ещё что-то бояться, — встретились с её глазами.

— Я могу, — сказал он. — Потому что если они придут сюда, они умрут.

Мира не вздрогнула. Не отшатнулась. Она просто кивнула, будто он сказал, что завтра будет дождь. Как будто смерть уже стала частью её лексикона, как «здравствуйте» и «спасибо».

— Тогда научите меня тоже, — сказала она.

— Чему?

— Убивать.

Он смотрел на неё долго. Так долго, что она почти пожалела о своих словах. Но не отступила. Стояла босиком на холодном полу, в чужой футболке, которую он дал ей на ночь (огромная, серая, пахнущая мятой и табаком), с разбитой губой и горящими глазами.

— Тебе двенадцать, — сказал он.

— Моему брату было шесть. Его это не спасло.

Лукас закрыл глаза на секунду. Один долгий выдох — и снова открыл.

— Пока нет, — сказал он. — Сначала ты должна понять, что такое смерть. По-настоящему. Не из фильмов. Не из новостей.

— Я видела её вчера. Она пахнет железом и сладким.

Он вздрогнул. Ей показалось, или его лицо действительно дрогнуло?

— Вот именно, — сказал он тихо. — Ты слишком хорошо её знаешь, чтобы просить оружие.

Она хотела возразить, но он уже отвернулся. Налил себе ещё кофе. Сделал глоток. Сказал, не оборачиваясь:

— Сегодня никуда не выходи. В холодильнике есть еда. Если кто-то позвонит в дверь — молчи. Если кто-то позвонит в домофон — не подходи к окнам. Поняла?

— Вы уходите?

— Мне нужно кое-что проверить.

Он прошёл в прихожую, снял с крючка чёрную куртку. Натянул ботинки — быстрым, привычным движением, даже не завязывая шнурки. Потом открыл ящик комода и достал оттуда что-то маленькое, чёрное, металлическое. Мира не видела, что именно — он сунул это во внутренний карман куртки.

Пистолет. Маленький, плоский, почти игрушечный. Но не игрушка.

— Лукас, — окликнула она его.

Он замер у двери.

— Да?

— Ваше растение. Оно… красивое.

Он не улыбнулся. Но уголки его губ чуть дрогнули — на долю секунды, так быстро, что она не была уверена, не придумала ли.

— Оно старше тебя, — сказал он. — Я взял его, когда приехал в этот город. Оно единственное, что не умерло.

— А люди?

Он посмотрел на неё. Долго. Взглядом, который проходил сквозь кожу, сквозь кости, сквозь все её вчерашние ужасы.

— Люди умирают, — сказал он. — Даже те, кто этого не заслуживает. Особенно те.

И вышел.

Дверь закрылась без звука — мягко, как закрывают капкан.

Мира осталась одна.

Она постояла несколько секунд, прислушиваясь к шагам на лестнице. Потом медленно подошла к подоконнику.

Растение стояло неподвижно. Зелёное. Живое.

— Ты слышал, что он сказал? — прошептала она. — Люди умирают. А ты нет. Почему?

Лист чуть колыхнулся — от сквозняка или от её дыхания.

Мира протянула руку. Коснулась самого кончика листа — осторожно, кончиком пальца, как будто просила разрешения.

Растение не отшатнулось.

— Молчальник, — сказала она. — Я тоже буду молчать. Обещаю.

Она убрала руку и села на пол, спиной к батарее. Губа ныла. Сердце билось ровнее, чем вчера. Внутри всё ещё была пустота — огромная, чёрная дыра там, где раньше жили голоса семьи. Но рядом с пустотой появилось что-то ещё. Что-то твёрдое и холодное, как лёд. Или как сталь.

Она не знала, как это называется. Месть? Желание выжить? Или просто обещание, которое она дала себе, когда сидела за мусорными баками и смотрела на красное пятно на носке чужого ботинка?

Может быть, это и есть взросление — когда внутри тебя умирает всё мягкое, и остаётся только кость.

Она сидела на полу чужой квартиры, в чужой футболке, с чужим растением, и училась не плакать.

А на подоконнике стоял Молчальник и слушал её молчание.

Лукас вернулся через четыре часа.

Мира слышала, как поворачивается ключ в замке, как скрипит дверь, как он снимает ботинки в прихожей — два глухих удара об пол. Потом его шаги стали мягче, но не тише. Он не пытался скрывать своё присутствие.

Она сидела на диване с книгой — нашла её на полке, старую, потрёпанную, без обложки. Какой-то детектив на французском, которого она почти не понимала, но перелистывала страницы, чтобы занять руки.

Лукас зашёл в комнату. Посмотрел на неё. Потом на растение. Потом снова на неё.

— Ты не открывала дверь? — спросил он.

— Нет.

— Не подходила к окну?

— Нет.

— Ела?

— Нет.

Он нахмурился. Прошёл на кухню, через минуту вернулся с бутербродом — сыр, хлеб, лист салата. Положил ей на колени.

— Ешь, — сказал он. Это уже не было просьбой.

Она взяла бутерброд. Откусила маленький кусочек. Жевала медленно, глядя на него.

Он сел в кресло напротив — массивное, кожаное, с протёртыми подлокотниками. Откинулся на спинку, закрыл глаза. Под веками залегли синие тени, как у больного. Или у того, кто не спал много ночей подряд.

— Вы нашли их? — спросила Мира.

— Кого?

— Тех, кто убил мою семью.

Он не открыл глаз. Но его челюсть сжалась — так, что желваки заходили под скулами.

— Я нашёл их имена, — сказал он. — Этого достаточно на сегодня.

— Скажите мне.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты начнёшь их ненавидеть. А ненависть делает людей глупыми. Глупые умирают первыми.

Она отложила бутерброд. Села прямее.

— Я уже ненавижу.

— Нет, — он открыл глаза и посмотрел на неё. Взгляд тяжёлый, почти болезненный. — Ты чувствуешь боль. Боль и ненависть — это не одно и то же. Боль можно утолить. Ненависть — нет. Она будет расти с тобой, пока не сожрёт тебя целиком.

— А вас она сожрала?

Он замолчал. Так надолго, что она уже решила — не ответит. Но он ответил. Тихим, почти безжизненным голосом:

— Давно. Но я научился её кормить. По чуть-чуть. Чтобы она не вышла наружу.

Мира смотрела на его руки — те самые, которые гладили растение. Сейчас они лежали на подлокотниках кресла, расслабленные, почти мёртвые. Но она знала, что в любой момент они могут сжаться. В кулак. На курке. На чьей-то шее.

— Я не хочу быть съеденной, — сказала она.

— Тогда не становись мной.

— А кем мне стать?

Он посмотрел на растение. На Молчальника, который стоял на подоконнике и впитывал скудный лондонский свет.

— Живой, — сказал он. — Просто живой. Это уже подвиг.

Она не знала, верить ему или нет. Но в его словах было что-то такое, от чего у неё защипало в носу. Нет. Слёзы. Она зажмурилась, сжала кулаки, впилась ногтями в ладони.

Не сейчас. Не при нём.

Она не знала, почему ей так важно не плакать перед этим человеком. Может быть, потому что он тоже не плакал. Может быть, потому что слёзы были единственным, что она могла ему не показывать. Единственной территорией, которую ещё не отвоевали.

— Лукас, — позвала она.

— Ммм?

— А если я не хочу быть просто живой? Если я хочу быть сильной?

Он снова открыл глаза. В них не было жалости. Не было снисхождения. Было что-то похожее на уважение. Или на страх.

— Сильные, — сказал он, — тоже плачут. Просто не при свидетелях.

Она кивнула. Встала, отнесла тарелку на кухню. Вымыла руки. Вернулась в комнату и села на пол рядом с растением.

— Молчальник, — сказала она шёпотом, чтобы Лукас не услышал. — Ты единственный, кто не задаёт вопросов. Обещаю, что буду тебя поливать. Если он разрешит.

Растение молчало. Но Мире показалось, что один лист чуть повернулся к ней — как подсолнух к солнцу.

Она провела пальцем по краю горшка. Земля была влажной и тёплой.

И впервые за двое суток она подумала не о смерти. О том, как пахнет живая земля. И о том, что этот странный молчаливый человек с руками убийцы умеет создавать жизнь. Даже такую маленькую. В терракотовом горшке.

Может быть, она тоже сможет. Когда-нибудь.

Но сначала — выжить.