Читать книгу: «Число»

«У всякого молчания есть номер. У всякого номера есть имя».

Из «Книги чисел», список XVI века, собрание Братства ключа

Пролог. Счёт

Владимир, апрель 1566 года.

Гриша вернулся в галерею ночью.

Он не знал, зачем идёт. Днём он бежал отсюда, не оглядываясь, через южную дверь, мимо слепого, который всё ещё пел; бежал по мокрой траве, пока не упал в овраге за стеной. Потом лежал в траве и слушал, как колотится сердце. Оно колотилось так, будто хотело выскочить и убежать отдельно.

Весь день он прятался в слободе, у бондаря, который был должен его отцу. Бондарь дал ему хлеба и не спросил, почему у мальчика руки в крови. К вечеру Гриша вымыл руки в бочке, вытер их о рубаху и пошёл обратно.

Он не мог оставить Фому одного.

В галерее было темно. Лампада у образа погасла; свечи никто не зажёг. Пахло пылью, холодным камнем и чем-то ещё — сладковатым, тяжёлым. Гриша остановился у порога и прислушался.

Ничего. Только ветер ходил под сводами, как старик, который ищет потерянную вещь.

Он сделал шаг. Потом ещё один.

Пол был вымыт. Это было первое, что он заметил: там, где днём лежал Кузьма, пол блестел, и в блеске отражалась луна. Крови не было. Тела тоже. Стрельцы унесли Кузьму, а Фому — Фому, наверное, тоже. Гриша стоял и смотрел на пустое место, и ему вдруг стало обидно до слёз: они унесли даже кровь.

Потом он увидел половицу.

Она была приподнята на палец. Тонкая щель чернела между досками, и в этой щели блестела вода — или это был лунный свет. Гриша подошёл и опустился на колени. Он знал эту половицу. Утром Фома наступил на неё, и она поднялась, как крышка.

Он потянул за край. Половица поддалась тяжело, будто её держали снизу. В яме лежала плита.

Она была серой, тяжёлой, с рядами круглых отверстий. Двенадцать рядов по двенадцать. Гриша посчитал их дважды — первый раз шёпотом, второй раз про себя — и оба раза получил одно и то же число. Сто сорок четыре.

Он знал это число. Фома говорил его, когда вырезал отверстия: «Сто сорок четыре, Гриша. Как часа в сутках, только в шесть раз больше». Тогда Гриша не понял. Сейчас тоже не понял, но число ему понравилось. Оно было круглым и полным, как яйцо.

Плита лежала лицом вверх. Одно отверстие в углу треснуло; от него шла тонкая линия, похожая на трещину во льду. Гриша протянул руку и коснулся её. Камень был холодный.

— Не трогай.

Голос раздался за спиной так близко, что Гриша вскрикнул. Он обернулся, упал на локти и пополз назад, пока не упёрся спиной в стену.

В дверях стоял человек в чёрной рясе. В руке у него была свеча; пламя стояло прямо, не колеблясь. Лицо у человека было худое, длинное, с глубокими глазницами; в бороде белела седина. Гриша видел его раньше — в соборе, у алтаря, — но не знал имени.

— Тише, — сказал человек. — Я не за тобой.

Он подошёл к яме и посмотрел вниз. Свеча осветила плиту, и отверстия стали похожи на маленькие окна.

— Фома успел, — сказал человек. — Слава Богу.

— Он умер, — сказал Гриша. Голос у него сорвался. — Они его убили.

— Знаю. — Человек перекрестился. — И Кузьму убили. И ещё двоих, которых ты не видел.

Он поставил свечу на пол и опустился на колени рядом с ямой. Его ряса была старой, зашитой в двух местах грубой ниткой. На руках — мозоли, как у кузнеца.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Гриша. Сын пономаря.

— Гриша. — Человек посмотрел на него. — Ты видел, как Фома опустил плиту?

— Видел.

— И запомнил, куда?

— В яму.

— А ещё что?

Гриша помолчал. Потом сказал:

— Третий камень справа.

Человек закрыл глаза. На его лице появилось что-то похожее на улыбку — очень усталую, как будто он нёс тяжёлый мешок и наконец поставил его на землю.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо, мальчик.

Он встал, подошёл к стене и начал считать камни. Гриша смотрел, как его палец скользит по кладке: первый, второй, третий. Третий камень справа от того места, где стояла плита, был меньше остальных и выступал из стены чуть сильнее. Человек надавил на него ладонью. Камень качнулся.

— Помоги, — сказал он.

Гриша подошёл. Вместе они вытащили камень. За ним открылась ниша — узкая, глубиной в две ладони. В нише лежал свёрток из холста.

Человек достал его и развернул на полу.

В холсте была ещё одна плита. Маленькая, размером с книгу, но такая же серая и тяжёлая. На ней тоже были отверстия — двенадцать рядов по двенадцать, — но не круглые, а квадратные, и каждое было глубиной в ноготь. По краю шла резьба: три зубца, средний длиннее.

— Это матрица, — сказал человек. — Замок.

— А та? — Гриша кивнул на яму. — Большая?

— Та — дверь. Она показывает, куда идти. А эта — ключ. Она открывает.

Гриша не понял, но кивнул. Взрослые всегда говорили загадками, когда боялись сказать прямо.

Человек завернул матрицу обратно в холст и положил в нишу. Потом достал из-за пазухи восковую табличку — тёмную, с сорока четырьмя углублениями по краю. В центре таблички был вырезан крест.

— Смотри, — сказал он. — Здесь сорок четыре имени. Каждое — молчание. Когда все сорок четыре будут записаны, замок откроется.

— Кто их записывает?

— Тот, кто считает. — Человек посмотрел на него. — Штерн.

— Штерн? — Гриша нахмурился. — Это немец?

— Немец. Он приехал в Москву при государе, делал часы и учил монахов считать. Он говорил, что Бог создал числа раньше слов. Может, и врал. Но считал он хорошо.

— А сейчас он где?

— Умер. — Человек помолчал. — Теперь Штерн — не фамилия. Штерн — должность. Тот, кто держит счёт.

Он протянул табличку Грише.

— Вот. Твоё первое имя.

Гриша взял табличку. Она была тяжёлая, как маленький камень. В углублениях блестел воск; некоторые были заполнены, некоторые пусты. В первом углублении, у самого края, виднелась свежая царапина.

— Фома Кривой, — сказал человек. — Пиши.

— Я не умею.

— Умеешь. Ты читаешь быстрее Фомы. Я видел, как ты читал псалтырь.

Гриша покраснел. Он действительно читал псалтырь, когда никто не видел, — водя пальцем по строкам и шевеля губами. Он думал, что это его тайна.

Человек достал из рукава нож — короткий, с широкой рукоятью, — и положил рядом.

— Пиши, — повторил он. — Не бойся. Это не кровь. Это воск.

Гриша взял нож. Рука дрожала. Он посмотрел на первое углубление, потом на человека, потом снова на углубление. И начал писать.

Буквы получались кривыми. «Ф» вышла похожей на треугольник, «о» — на дырку, «м» — на три палки. Но он писал медленно и старательно, как учил отец: «Не спеши. Буква любит терпение».

Когда он закончил, человек взял табличку и поднёс к свече.

— Фома Кривой, — прочитал он. — Хорошо.

— А кто будет вторым?

— Второй придёт сам. — Человек спрятал табличку за пазуху. — И третий, и четвёртый. Их не ищут. Они приходят.

Он поднял свечу и посмотрел на плиту в яме. Потом на стену, где теперь зияла пустая ниша.

— Мы заложим её, — сказал он. — И забудем.

— Забудем? — Гриша посмотрел на него. — Как можно забыть?

— Не забыть. — Человек покачал головой. — Спрятать так, чтобы искать перестали. Это разные вещи.

Он взял камень, вставил его обратно в стену и пристукнул ладонью. Камень встал плотно, будто никогда не выходил. Потом он опустил половицу над плитой и прибил её гвоздём — коротко, двумя ударами.

— А теперь иди, — сказал он. — И не говори никому.

— А вы?

— Я останусь. — Человек сел на пол у стены. — Надо посчитать.

Гриша пошёл к двери. У порога он обернулся.

— Как вас зовут? — спросил он. — Чтобы я знал, за кого молиться.

Человек посмотрел на него. В темноте его лицо было похоже на икону, у которой стёрли краски.

— Серапион, — сказал он. — Монах Серапион. Но ты молись не за меня. Молись за тех, кто будет после.

— За кого?

— За тех, кто будет считать.

Гриша вышел на улицу. Шёл снег — мокрый, тяжёлый, не по-апрельски. Город спал; только в окнах собора горел тусклый свет. Мальчик постоял на крыльце, посмотрел на небо и вдруг понял, что больше не боится.

Он не знал почему. Может быть, потому, что у него теперь было дело.

Он сунул руки в рукава и пошёл домой — считать.

Сорок три имени остались.

Он не знал, что последним будет имя девочки, которая ещё не родилась.

1. Снег на перроне

Екатеринбург, 29 апреля 2026 года.

Поезд пришёл в половине шестого утра. За окном было темно и бело: снег лежал на перроне, на крышах вагонов, на плечах людей, которые вышли курить. Он падал медленно, крупными хлопьями, и в свете фонарей был похож на белые листья.

Вешняков стоял в тамбуре с рюкзаком на плече и смотрел, как проводница открывает дверь. За его спиной Анна застёгивала куртку. Она не спала ночь; под глазами у неё были тёмные круги, и она казалась старше своих тридцати восьми.

— Готов? — спросила она.

— Нет.

— Хороший ответ.

Они вышли на перрон. Морозный воздух ударил в лицо, и Вешняков на секунду задохнулся. В Москве было плюс десять, здесь — минус четыре. Снег скрипел под ногами.

— Двадцать шесть часов, — сказала Анна. — А такое чувство, что мы ехали неделю.

— Двадцать пять.

— Не начинай.

Они пошли к вокзалу. Здание было старым, с лепниной и высокими окнами; в окнах горел жёлтый свет. У входа стояли таксисты, предлагали машины; один из них сказал: «Девушка, до центра — триста». Анна не ответила.

Они взяли такси до музея. Машина ехала по пустым улицам; город просыпался медленно. За окном проплывали серые дома, вывески, закрытые магазины. На перекрёстке стояла женщина с собакой; собака дрожала и поджимала лапы.

— Он был здесь, — сказала Анна. — Белояр.

— Был.

— И ушёл.

— Не ушёл. — Вешняков посмотрел на телефон. — Он ждёт.

Музей истории и археологии открывался в десять. Они приехали в семь; до открытия оставалось три часа. В соседнем кафе пахло кофе и мокрой одеждой. Они сели у окна. Анна заказала чай и не стала пить. Вешняков достал тетрадь Бабурина и положил на стол.

— Ты думаешь, Максим здесь? — спросила Анна.

— Я думаю, здесь его мастерская.

— Это не одно и то же.

— Нет. — Он открыл тетрадь. — Но это ближе, чем мы были вчера.

Анна посмотрела в окно. Снег шёл сильнее; люди шли, согнувшись, под зонтами, и зонты были похожи на чёрные грибы.

— Я не знаю, что ему скажу, — тихо произнесла она. — Если увижу.

— Ничего не говори. Просто будь там.

— Я уже слышала это.

— Значит, это правильный совет.

Она слабо улыбнулась. Впервые за двое суток.

Вешняков раскрыл свёрток на столе. Не весь — только верхний слой: опись, сложенную вчетверо, и восковую табличку. Письмо Ирмы он не достал. Оно лежало в конверте, и он знал, что не сможет читать его при Анне.

— Это то, что дал Бабурин? — спросила она.

— Да.

— Что здесь?

— Сорок три имени. — Он провёл пальцем по списку. — И пустая строка.

Анна наклонилась. В списке были мужские и женские имена, написанные на машинке, с номерами напротив. Некоторые подчёркнуты карандашом. Возле трёх стояли кресты.

— Что за кресты?

— Не знаю. — Вешняков перевернул лист. — Может, умерли. Может, замолчали.

— Это одно и то же?

— Нет. — Он посмотрел на неё. — Молчание можно купить. Смерть — нет.

Анна откинулась на спинку стула.

— Ты понимаешь, что мы делаем?

— Ищем человека, который убил твою коллегу.

— Нет. — Она покачала головой. — Мы едем в другой город, потому что убийца оставил стихотворение. Это не следствие. Это чтение.

— А что следствие?

— Следствие — это когда есть труп, оружие и мотив. — Она кивнула на опись. — А у нас есть список и поэзия.

Вешняков не ответил. Он смотрел на восковую табличку. На ней было сорок четыре углубления; первые три уже заполнены. В первом стояла буква «Ф», во втором — «М», в третьем — «А». Буквы были процарапаны ножом, глубоко, с нажимом.

— Это имена? — спросила Анна.

— Или номера.

— Чьи?

— Пока не знаю.

Он убрал табличку в карман.

— Кто такой Штерн? — спросила Анна.

— Счётчик. — Вешняков достал из свёртка вторую страницу. — Здесь написано: «Штерн — не фамилия. Должность».

— Как «грамотей»?

— Похоже.

— Значит, их двое?

— Их больше. — Он разложил лист. — Есть ключники. Те, кто хранит. Есть счётчик. Тот, кто считает. И есть исполнитель.

— Который убивает.

— Который закрывает счёт.

Анна поморщилась.

— Ты говоришь его словами.

— Я говорю словами документа.

— Это не лучше.

В кафе вошла девушка в фартуке, с подносом; она поставила перед ними чай и посмотрела на фотографию, лежавшую на столе. Это была фотография Белояра из дела — та, где он стоял на крыльце с палкой.

— Извините, — сказала девушка. — Это вы его ищете?

Анна подняла голову.

— Вы его знаете?

— Видела. — Девушка помолчала. — Вчера. Он сидел вон там, у окна. Заказал чай и не пил.

— Что он делал?

— Считал. — Она показала на столик. — Ложки. Салфетки. Людей. Я подумала, что он странный. Но он не мешал.

— Сколько он сидел?

— Час. Может, больше. — Девушка посмотрела на фотографию. — Он оставил деньги на столе и ушёл. Ровно столько, сколько стоило.

— Спасибо, — сказала Анна.

Девушка ушла. Вешняков посмотрел на столик у окна. Он был пуст.

— Он был здесь, — сказал он.

— Он везде, — сказала Анна. — В этом и проблема.

— Ты была здесь раньше? — спросил он.

— Нет.

— А она?

Вешняков помолчал.

— Ирма приезжала сюда в двадцать втором. За месяц до смерти. Она не сказала мне.

— Почему?

— Потому что я бы поехал с ней.

Анна посмотрела на него.

— И что бы ты сделал?

— Не знаю. — Он сжал чашку. — Может, был бы жив.

— А она?

— Она была бы жива.

Анна не ответила.

* * *

В десять они вошли в музей.

Зал был небольшой, с низким потолком и тёмными стенами. В центре, под стеклом, стоял идол. Вешняков видел его фотографии, но фотографии не передавали главного: он был огромный. Больше человека. Тёмное, почти чёрное дерево, вырезанное в виде фигуры с лицом-маской; на теле — ряды насечек, как счёт; голова увенчана чем-то вроде короны, в которой тоже были вырезаны лица.

— Двенадцать тысяч лет, — сказал хранитель. Он стоял рядом, молодой человек в очках, с усталым лицом. — Мы думаем, что это изображение духа.

— Это изображение счёта, — сказал Вешняков.

Хранитель посмотрел на него.

— Что?

— Ничего. — Вешняков улыбнулся. — Я старый человек. Я говорю странные вещи.

Он достал из кармана перо Ирмы и повертел его в пальцах. Потом спросил:

— К вам приходил человек с палкой? Вчера утром?

Хранитель помолчал.

— Приходил, — сказал он. — В девять. Ждал до половины одиннадцатого.

— Что он хотел?

— Хранителя. Меня. Сказал, что хочет оставить стихотворение.

— Показать?

Хранитель подошёл к столу, открыл ящик и достал пластиковый файл. Внутри лежал лист бумаги.

— Вот.

Вешняков взял файл. Лист был сложен вчетверо. Он развернул его.

Стихотворение было написано тем же почерком, что и письма: мелким, уставным, с нажимом.

 
Здесь дерево помнит больше, чем камень.
В его трещинах спят имена тех, кто считал.
Если ты досчитаешь до конца — не оборачивайся.
Рядом стоит тот, кто ждал тебя дольше, чем ты себя.
Я вырезал его лицо, чтобы ты узнал моё.
 

 
Ъ
 

— Он просил передать это кому-нибудь? — спросил Вешняков.

— Нет. Сказал, что лист должен остаться здесь. — Хранитель помолчал. — Я прочитал. Первые буквы...

— «Зверя», — сказал Вешняков.

— Да. — Хранитель посмотрел на него с удивлением. — Вы тоже?

— Я читаю такие вещи.

Он посмотрел на первые буквы строк: З, В, Е, Р, Я. Пять букв. Слово «ЗВЕРЯ» — в родительном падеже. Как будто продолжение фразы, которую кто-то начал раньше.

— Он оставил что-нибудь? — спросил Вешняков.

Хранитель помолчал. Потом открыл ящик стола и достал маленькую деревянную фигурку. Петух. Грубый, некрашеный, с гребешком и круглым глазом. На груди — сорок четыре насечки.

— Вот. — Он поставил фигурку на стекло. — Сказал, что это для музея.

Вешняков взял петуха. Дерево было тёплым, будто его долго держали в руке.

— Он сам вырезал?

— Сказал, что сам.

— Когда?

— Вчера. Ночью. — Хранитель посмотрел на фигурку. — У него был нож. И руки в стружке.

Вешняков посчитал насечки. Сорок четыре. Столько же, сколько углублений на табличке. Столько же, сколько строк в описи.

— К вам приходила женщина? — спросил он. — Седая. В сером пальто.

Хранитель нахмурился.

— Приходила. Неделю назад. Спрашивала про отчёт тысяча восемьсот девяностого года. И про реставрацию тысяча девятьсот четырнадцатого.

— Что вы ей сказали?

— Что отчёт в архиве. — Он пожал плечами. — Она посмотрела журнал посещений и ушла.

— Под каким именем?

Хранитель открыл журнал. На последней странице, ровным почерком, было написано: «Корн Л. А. Музей истории религии».

Вешняков посмотрел на подпись. Буквы были круглые, аккуратные, как в прописи.

— А что он ещё говорил? — спросил Вешняков.

— Спрашивал про нижнюю часть.

— Какую нижнюю часть?

— Идола. — Хранитель показал на подножие. — Мы нашли его в 1890-м, в торфянике под Кировградом. Верхняя часть сохранилась, нижняя — нет. В 1914-м её пытались восстановить, но неудачно. В 2003-м делали копию для выставки.

— Кто делал?

— Частная мастерская. — Хранитель пожал плечами. — В Екатеринбурге. «Аркада». На Малышева.

Вешняков почувствовал, как у него холодеет затылок.

— Адрес?

— Малышева, сорок два. Подвал. — Хранитель помолчал. — Но мастерская закрыта. Я слышал, хозяин уехал.

— Кто хозяин?

— Величко. Максим Андреевич.

Анна стояла у стекла и смотрела на идола. Она не обернулась, но её руки сжались в кулаки.

— А где сам Величко? — спросил Вешняков.

— Уехал. — Хранитель помолчал. — В прошлую пятницу. Не попрощался.

— Он вам что-нибудь говорил?

— Сказал, что за ним придут. — Хранитель посмотрел на него. — Я подумал, что он шутит. А он не шутил.

— Спасибо, — сказал Вешняков.

Они вышли на улицу. Снег уже не шёл; небо было серым, низким, и в нём не было ни одного просвета.

— Малышева, сорок два, — сказала Анна. — Это в двух кварталах.

— Я знаю.

— Тогда пойдём.

Они прошли квартал. У перекрёстка стояла чёрная машина с тонированными стёклами. Когда они поравнялись с ней, двигатель завёлся. Машина медленно поехала за ними, держась в десяти метрах.

Анна заметила её первой.

— Не оборачивайся, — сказала она. — Сзади.

— Вижу.

— Кто это?

— Пока не знаю.

Они ускорили шаг. Машина тоже ускорилась. У следующего перекрёстка она свернула в переулок и исчезла.

— Номер не читается, — сказала Анна. — Заклеен.

— У них есть деньги.

— У них есть всё. — Она посмотрела вслед машине. — Это не полиция.

— Почему?

— Полиция бы не пряталась. — Анна достала телефон. — Я записала. Проверю через Гурова.

— Проверка, — сказала она через минуту. — Они хотят знать, куда мы идём.

— Значит, они уже знают.

Вешняков посмотрел на телефон. На экране было сообщение от Гурова:

«Бабурин пришёл в себя. Требует тебя. Стеблов уже в больнице. Поторопись».

Он убрал телефон.

— Что? — спросила Анна.

— Нам надо вернуться в Москву. Сегодня.

— А мастерская?

— Сначала мастерская. — Он посмотрел на неё. — Потом Москва.

Они пошли дальше. Впереди, в конце улицы, висела вывеска: «Аркада. Реставрация дерева».

2. Мастерская

Дверь в подвал была приоткрыта.

Вешняков остановился на верхней ступеньке и прислушался. Внутри было тихо. Только капала вода — ровно, как метроном.

— Замок сломан, — сказала Анна. Она присела и посмотрела на дверь. — Свежий скол. Кто-то вошёл раньше нас.

Вешняков достал фонарик. Они спустились.

Мастерская была большой — три комнаты, соединённые широкими проёмами. В первой стояли верстаки, шкафы с инструментами, банки с лаком. На полу лежал слой каменной пыли; в пыли были видны следы. Много следов.

— Здесь работали, — сказал Вешняков.

— Или убирали. — Анна провела пальцем по верстаку. — Пыль свежая. Они ушли недавно.

Во второй комнате стояла плита. Не настоящая — гипсовая копия, покрытая серой краской. Двенадцать рядов по двенадцать отверстий. На краю — тамга: три зубца, средний длиннее.

Вешняков подошёл и коснулся отверстия. Оно было пустым. Потом — второго. Третьего. В первых трёх лежал воск.

— Смотри, — сказал он.

Анна подошла. В первом углублении, у самого края, воск был тёмный, с царапиной. Во втором — светлее. В третьем — почти белый.

— Свежий?

— Не очень. — Он провёл пальцем. — Но его недавно трогали.

Он достал лупу. В воске были видны буквы: «Ф», «М», «А».

— Те же, — сказала Анна.

— Те же.

— Что это значит?

— Что он тренировался. — Вешняков выпрямился. — Или что кто-то учил его считать.

— Плита — копия, — сказал он. — А воск настоящий.

— Для чего?

— Для того, чтобы вырезать настоящую.

Он посмотрел на стену. На ней висели рисунки: идол, плита, лицо человека с палкой. И ещё один рисунок — женщина с закрытыми глазами и залитым воском ртом. Под ним была подпись: «Аглая. 2015».

Анна отвернулась.

— Он знал её.

— Знал.

— И не сказал нам.

— Он не мог. — Вешняков посмотрел на рисунок. — Он был здесь не по своей воле.

В третьей комнате была мастерская Максима. Верстак, стул, лампа. На столе — чашка с засохшим чаем, кисть, тряпка. На стене — фотография: Анна и Максим, молодые, смеются на фоне Невы. Анне было лет двадцать; она держала в руках мороженое, а Максим показывал язык.

Анна взяла фотографию. Её руки дрожали.

— Это я, — сказала она. — Это было в две тысячи тринадцатом.

— Вы тогда были вместе?

— Были. — Она смотрела на снимок. — Он говорил, что я слишком громкая. Я говорила, что он слишком тихий. Мы оба были правы.

— Почему разошлись?

— Потому что тишина — это тоже выбор. — Она положила фотографию. — Он выбирал её каждый день. А я не могла.

Вешняков не стал ничего говорить. Он смотрел на пол. В пыли был след — узкий, аккуратный, как от женской туфли.

— Здесь была женщина, — сказал он. — В сером пальто.

— Штерн?

— Возможно.

Он открыл ящик стола. Внутри лежали блокнот, карандаши, пачка сигарет. Он взял блокнот.

На первой странице была сетка 12×12. В ней стояли цифры. Не все клетки были заполнены; некоторые перечёркнуты. В правом нижнем углу — 44-я клетка — была обведена кружком. Внутри кружка было написано одно слово:

«АГЛАЯ».

Вешняков закрыл блокнот. В ушах у него шумело.

Потом он снова открыл ящик. Под блокнотом лежала жестяная коробка из-под чая. Внутри — бумажная лента, сложенная в несколько раз.

Он развернул. На ленте был нарисован ряд цифр: 44, 43, 42, 41, 40. Потом — многоточие. Последняя цифра была обведена.

— Обратный счёт, — сказал он.

— От чего?

— От Ирмы.

Анна посмотрела на ленту.

— Он знал, кто будет следующей.

— Откуда?

— Ему сказали. — Вешняков положил блокнот в карман. — Или он слышал.

Они вышли на улицу. У входа стояла старуха в пуховом платке, с авоськой. Она смотрела на них с любопытством.

— Вы к Максиму? — спросила она.

— Вы его знаете? — сказала Анна.

— Конечно. Он мне розетку чинил. Хороший мальчик. — Старуха поджала губы. — Только его увезли.

— Кто?

— Женщина. В сером пальто. — Старуха посмотрела на дверь. — И двое мужчин. Они всё вынесли. А он плакал.

— Он говорил что-нибудь? — спросила Анна.

— Говорил. — Старуха помолчала. — Я слышала через дверь. Он сказал: «Скажите Анне, что я не виноват».

Анна закрыла глаза.

— А женщина?

— Она ему сказала: «Ты не виноват. Ты просто нужен». — Старуха поджала губы. — Я запомнила. Странные слова.

Вешняков посмотрел на Анну. Она стояла очень прямо, будто боялась, что если согнётся, то упадёт.

— Спасибо, — сказал он. — Вы нам очень помогли.

— Не за что. — Старуха посмотрела на дверь. — Только вы его найдите. Он хороший мальчик.

Анна побледнела.

— Когда это было?

— Неделю назад. Может, больше. — Старуха помолчала. — Он мне письмо оставил. Сказал: «Если придёт женщина с такими глазами, как у меня, отдайте».

Она достала из авоськи сложенный лист.

Анна взяла его. Развернула.

«Анна.

Если ты это читаешь, значит, я ещё жив. Я не могу уйти. Они держат меня здесь, потому что я умею резать дерево. Я не знаю, где нахожусь. Каждый день приходит женщина и приносит еду. Она говорит, что ты меня ищешь.

Не ищи.

Я считаю дни. Их осталось немного.

Если увидишь маму — скажи, что я помню.

М.»

Анна стояла и смотрела на лист. Снег падал ей на волосы и таял. Она не вытирала.

— Он жив, — сказала она. — Он жив.

— Да.

— Мы должны его найти.

— Найдём.

Она подняла голову. В её глазах были слёзы, но голос был ровный.

— Где он?

— Здесь больше нет. — Вешняков показал на следы. — Его увезли. Но я знаю, куда.

Он достал из кармана билет, который нашёл в мастерской. Владимир. Двадцать шестое апреля. И чек из гостиницы в Суздале.

— Они поехали туда, — сказал он. — За плитой.

Анна вытерла лицо.

— Тогда поехали и мы.

Телефон Вешнякова зазвонил. Гуров.

— Даниил. — Голос был напряжённый. — Бабурин очнулся. Он говорит только одно слово.

— Какое?

— «Штерн».

Вешняков посмотрел на Анну.

— Мы едем.

3. Двадцать шесть часов

Обратный самолёт вылетал в четырнадцать сорок.

Они успели в аэропорт за сорок минут. Анна молчала всю дорогу; она держала письмо Максима в руке и иногда смотрела на него, будто проверяла, не исчезло ли оно. Вешняков сидел рядом и читал блокнот.

Записи были странными. На первых страницах — даты и числа: «14.11.2022 — 44», «03.10.2022 — 43», «2015 — 1». Дальше — имена, наполовину стёртые. Некоторые были перечёркнуты. В конце — список из двенадцати имён, обведённый рамкой.

Вешняков узнал три имени сразу: Вяземский, Ланге, Бабурин. Остальные были ему незнакомы.

Он перевернул страницу. Дальше шли записи, сделанные другим почерком — торопливым, с наклоном влево. Женским.

«44 — Ирма. 43 — Вера. 42 — Ефимов. 41 — Аглая. 40 — Бабурин. 39 — Смирнов».

Он остановился.

— Что? — спросила Анна.

— Он считал не только мёртвых.

— А кого?

— Тех, кто ещё жив. — Вешняков показал ей страницу. — Смотри. Смирнов — тридцать девятый. Бабурин — сороковой.

— Но Бабурин уже умер.

— Да. — Он посмотрел на список. — Значит, счёт обновляется.

Анна нахмурилась.

— Кто его обновляет?

— Штерн.

— Счёт.

— Чей?

— Не знаю. — Он перевернул страницу. — Но он ведёт к плите.

В аэропорту он позвонил Гурову.

— Лёня.

— Наконец. — Гуров говорил тихо, будто стоял в библиотеке. — Бабурин плох. Он не говорит, он шепчет. Но он требует тебя.

— Я буду через два часа.

— Стеблов здесь.

— Знаю.

— Он хочет забрать дело.

— Пусть попробует.

Гуров помолчал.

— Даниил.

— Что?

— Тут была женщина. Она приходила к Бабурину перед тобой. Подписывалась «попечитель».

— Как она выглядела?

— Седая. В сером пальто. Спокойная, как врач. — Гуров шмыгнул носом. — Она сказала, что Бабурин умрёт сегодня ночью.

Вешняков посмотрел на Анну. Она смотрела в окно.

— Спасибо, Лёня.

Он положил трубку.

— Что? — спросила Анна.

— Ничего. — Он сжал телефон. — Просто мы опаздываем.

Анна достала свой телефон.

— Кому ты звонишь?

— Дежурному. — Она набрала номер. — Пусть пробьют Корн. Лидия Андреевна. Год рождения — примерно семидесятый.

— Почему семидесятый?

— Потому что ей на вид пятьдесят шесть. — Анна поднесла телефон к уху. — И ещё пусть проверят, не работает ли она в архиве Братства.

— Ты думаешь, она в штате?

— Я думаю, она и есть штат.

Она отошла к окну. Вешняков смотрел на её спину и думал о том, что она делает то, чего он не умеет: проверяет, а не верит.

— Ты была на похоронах, — сказал он.

Анна обернулась.

— Ирмы?

— Да.

— Была.

— Почему не подошла?

— Потому что ты стоял и считал. — Она посмотрела на него. — Я видела, как шевелятся твои губы. Ты считал людей, которые прощаются.

Вешняков молчал.

— Я не знала, что сказать, — добавила она. — Поэтому не сказала ничего.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не сказала.

* * *

В Москве шёл дождь. Они приехали в больницу в пять. У входа стояла машина с мигалкой; на крыльце курили двое в штатском.

— Стеблов, — сказала Анна.

— Да.

Они прошли мимо. Никто их не остановил.

В коридоре пахло хлоркой и варёной капустой. У палаты Бабурина сидел охранник. Гуров стоял рядом, с бумажным стаканом кофе.

— Он ждёт, — сказал Гуров. — Только он очень слаб.

— Кто ещё внутри?

— Никого.

Вешняков вошёл.

Палата была маленькой: кровать, тумбочка, стул, окно с жалюзи. Бабурин лежал на подушках. Он был похож на птицу, которую долго держали в клетке: маленький, сухой, с тонкими руками. Под носом — трубка; на шее — марля. Глаза были открыты.

— Игнат Порфирьевич, — сказал Вешняков.

Бабурин повернул голову. Узнал.

— Профессор. — Голос был шёпотом, хриплым, как ветер в трубе. — Садитесь.

Вешняков сел на стул. Анна осталась у двери.

— У нас мало времени, — сказал Бабурин. — Они придут.

— Кто?

— Штерн. — Бабурин закрыл глаза. — Она уже здесь.

— Женщина в сером?

— Да. — Он открыл глаза. — Она считает. Не люди. Места. Она пришла ко мне вчера и сказала: «Игнат Порфирьевич, вы прожили долгую жизнь. Пора». Я сказал: «У меня ещё есть дело». Она сказала: «Уже нет».

Вешняков достал диктофон.

— Можно?

— Не надо. — Бабурин покачал головой. — Это не для записи. Это для вас.

Он медленно повернул голову к тумбочке.

— В верхнем ящике. Пакет.

Вешняков открыл ящик. Внутри лежал свёрток из чёрной клеёнки, перевязанный суровой ниткой.

— Возьмите.

Вешняков взял. Свёрток был тяжёлый.

— Что здесь?

— Книга чисел. — Бабурин помолчал. — Опись тридцать седьмого года. И ещё... — Он сглотнул. — Письмо Ирмы.

У Вешнякова пересохло во рту.

— Ирмы?

— Она принесла мне его за три дня до смерти. — Бабурин смотрел на него. — Я не отдал. Я боялся. Простите.

Вешняков развязал нитку. Внутри были бумаги: пожелтевшие листы, напечатанные на машинке; фотография; конверт.

Он открыл конверт. Внутри — лист, сложенный втрое. Почерк Ирмы.

«Даниил.

Если я не вернусь — найди третью плиту. Она в Успенском соборе, в северной галерее. Третий камень справа.

Не верь никому. Даже тем, кто говорит, что помогает.

И прости меня.

И.»

Вешняков смотрел на буквы. Они были неровные, будто Ирма писала на весу. В правом нижнем углу — маленькое пятно, похожее на каплю кофе.

— Она знала, — сказал он.

— Знала, — сказал Бабурин. — Она пришла ко мне и сказала: «Игнат Порфирьевич, я нашла то, что они ищут». Я сказал: «Отдай им». Она сказала: «Нет. Это должно быть опубликовано». Я сказал: «Тогда тебя убьют». Она сказала: «Может быть».

Вешняков закрыл глаза.

— Кто её убил?

— Не знаю. — Бабурин покачал головой. — Я знаю только, что это были они. Братство. Они думали, что она взяла ключ.

— Какой ключ?

— Третий. — Бабурин посмотрел на свёрток. — Она взяла опись. Они приняли её за воровку.

— А Белояр?

Бабурин помолчал.

— Белояр был снаружи.

Вешняков открыл глаза.

— Откуда вы знаете?

— Мне сказали. — Бабурин сглотнул. — Не спрашивайте кто. Я и так сказал слишком много.

Он схватил Вешнякова за руку. Пальцы были холодные и сухие, как корни.

— Слушайте. Плита — не ключ. Ключ — под третьим камнем справа. Но сначала — Ирма. Вы должны узнать всё. Не от меня. От него.

— От Белояра?

— Да. — Бабурин отпустил руку. — Он расскажет. Он не умеет врать. Это его проклятие.

В коридоре послышались шаги. Анна обернулась.

Дверь открылась.

На пороге стояла женщина в сером пальто. Ей было лет пятьдесят шесть; волосы седые, стриженные коротко; лицо спокойное, без морщин, как у человека, который никогда не щурится. В руке она держала чёрную папку.

— Игнат Порфирьевич, — сказала она. — Вы не один.

Бабурин закрыл глаза.

— Лидия Андреевна, — прошептал он. — Я же просил.

Женщина посмотрела на Вешнякова. Её глаза были светлые, почти бесцветные.

— Вы, должно быть, Даниил Романович. — Она чуть улыбнулась. — Я много о вас слышала.

4. Книга чисел

— Лидия Андреевна Корн, — сказала женщина. — Попечительский совет больницы.

Она вошла в палату, не дожидаясь приглашения, и поставила папку на тумбочку. Движения у неё были точные, экономные, как у хирурга.

— Вы родственница? — спросил Вешняков.

— Нет. — Она посмотрела на Бабурина. — Мы работали вместе. Игнат Порфирьевич был архивистом, я — счётным работником.

— Счётным?

— Бухгалтерия. — Она улыбнулась. — Кто-то должен считать.

Бабурин лежал с закрытыми глазами. Его грудь поднималась тяжело, с усилием.

— Ему нужен покой, — сказала Корн. — Врач просил не утомлять.

— Мы почти закончили.

— Я вижу. — Она посмотрела на свёрток в руках Вешнякова. — Это документы больницы?

— Нет.

— Тогда я должна попросить вас оставить их до выяснения.

Вешняков не двинулся.

— Это личные бумаги.

— Всё, что находится в палате пациента, — не личное. — Она говорила мягко, без нажима. — Особенно если пациент недееспособен.

— Я дееспособен, — прошептал Бабурин.

Корн посмотрела на него. В её взгляде не было злости. Только усталость.

— Игнат Порфирьевич, вы себя переоцениваете.

Она повернулась к Вешнякову.

— Я не буду ничего отбирать. Пока. Но я прошу вас уйти. Через час ему станет хуже.

— Откуда вы знаете?

— Я работаю в этой больнице двадцать лет. — Она взяла папку. — Я знаю, как выглядят люди, которым осталось мало.

Она вышла. Дверь за ней закрылась без стука.

Анна подошла к кровати.

— Кто она?

— Штерн, — сказал Бабурин.

— Что?

— Не фамилия. Должность. — Он посмотрел на Вешнякова. — Она считает.

— Что считает?

— Всё. — Бабурин закрыл глаза. — Имена, даты, долги. Она — счётчик Братства. Она знает, кто в списке. И кто из списка ещё жив.

Вешняков посмотрел на свёрток. Потом на Бабурина.

— Игнат Порфирьевич. Скажите мне про Ирму.

Бабурин молчал так долго, что Вешняков подумал, что он уснул. Потом он заговорил — тихо, медленно, будто вытаскивал слова из глубокого колодца.

— Она пришла ко мне в ноябре. Двадцать второго года. Принесла опись. Сказала: «Игнат Порфирьевич, здесь имена. Сорок четыре имени. Те, кто молчал». Я спросил: «Зачем тебе?» Она сказала: «Я хочу, чтобы они заговорили». Я сказал: «Это не твоё дело». Она сказала: «Это дело всех».

Он сглотнул.

— Я испугался. Я сказал ей: отдай Братству. Она отказалась. Она сказала, что отдаст это Даниилу. Мне. — Вешняков сжал перо в кармане. — Она сказала: «Он умеет читать». Я сказал: «Он не поймёт». Она сказала: «Поймёт».

— Почему вы не отдали мне письмо?

Бабурин открыл глаза. В них было что-то похожее на стыд.

— Потому что я думал, что вы тоже умрёте.

Вешняков молчал. В палате было тихо; за окном шёл дождь.

— Игнат Порфирьевич.

— Да.

— Вы написали им.

Бабурин закрыл глаза.

— Написал.

— Когда?

— За неделю до пожара. — Он сглотнул. — Я думал, они заберут бумаги. Только бумаги. Я не знал, что они возьмут её.

Вешняков почувствовал, как у него холодеют руки.

— Вы её убили.

— Да. — Бабурин открыл глаза. — Я её убил. Не руками. Но убил.

— Почему вы не сказали раньше?

— Потому что боялся. — Он посмотрел на Вешнякова. — И потому что надеялся, что вы не спросите.

— Кто они? — спросил Вешняков.

— Три круга. — Бабурин говорил медленно, будто читал по памяти. — Ключники. Те, кто хранит. Счётчики. Те, кто считает. Исполнители. Те, кто закрывает.

— Вы — ключник.

— Был. — Он усмехнулся. — Пока не начал говорить.

— А Штерн?

— Счётчик.

— А Белояр?

Бабурин помолчал.

— Исполнитель.

— Он убивает по приказу?

— Нет. — Бабурин покачал головой. — Он убивает по счёту. Это хуже.

— Почему хуже?

— Потому что приказ можно отменить. — Бабурин посмотрел на него. — Счёт — нельзя.

Он попросил воды. Вешняков поднёс стакан к его губам. Бабурин сделал два глотка и откинулся на подушку.

— Покажите табличку, — сказал он.

Вешняков достал восковую табличку. Бабурин взял её, поднёс к свету.

— Первые три буквы, — сказал он. — Видите?

— Ф, М, А.

— Фома. Мария. Аглая.

— Мария?

— Не ваша Мария. — Бабурин усмехнулся. — Или ваша. Я не знаю. Но буквы свежие.

Вешняков посмотрел на воск. Царапины были светлые, почти белые.

— Их вырезали недавно.

— В этом году. — Бабурин вернул табличку. — Он вписывает новых. Тех, кто считает.

— Кто он?

— Тот, кто закроет счёт. — Бабурин закрыл глаза. — Не Штерн. Другой.

— Почему вы так думаете?

— Потому что Штерн считает. — Бабурин открыл глаза. — А имена вырезает тот, кто убивает.

В коридоре послышались шаги. Анна обернулась.

— Игнат Порфирьевич, — сказал Вешняков. — Ещё один вопрос.

— Последний.

— Почему вы не отдали письмо Ирмы сразу?

Бабурин долго молчал. Потом сказал:

— Потому что в нём было моё имя.

Вешняков замер.

— Где?

— На обороте. — Бабурин смотрел в потолок. — Она написала: «Если со мной что-то случится, спросите Бабурина. Он знает, кто меня предал». Я не хотел, чтобы вы спросили.

Вешняков развернул конверт. На обороте, в самом углу, карандашом, было написано: «И. П. — знает».

Он поднял глаза.

— Вы знали, кто её предал.

— Знал.

— Кто?

Бабурин закрыл глаза.

— Я.

* * *

Они вышли из палаты в шесть. Гуров ждал в коридоре.

— Ну?

— Он жив, — сказал Вешняков. — Пока.

— Стеблов уехал. Сказал, что вернётся утром.

— Хорошо.

Они спустились вниз. В больничном дворе шёл дождь; лужи отражали фонари. Анна села на скамейку и закурила. Вешняков стоял рядом.

— Ты веришь ему? — спросила она.

— Бабурину?

— Нет. Белояру. Что он был снаружи.

— Я верю, что он не врёт. — Вешняков помолчал. — Это не одно и то же.

— А что тогда?

— Тогда он стоял снаружи и не вошёл. — Вешняков посмотрел на дождь. — Это тоже убийство. Просто без ножа.

Анна затянулась.

— Мы можем его арестовать?

— За что? За то, что он стоял?

— За соучастие.

— Нужны доказательства. — Вешняков покачал головой. — И ещё — он нужен нам.

— Для чего?

— Для плиты.

Анна посмотрела на него.

— Ты уже торгуешься с ним.

— Пока нет.

— Но будешь.

Вешняков не ответил.

В кармане у него лежал свёрток. В свёртке — опись, письмо Ирмы и ещё что-то тяжёлое, завёрнутое в ткань. Он не разворачивал это при Бабурине. Теперь он достал.

Это была восковая табличка. Тёмная, с сорока четырьмя углублениями по краю. В первом углублении была процарапана буква «Ф». Во втором — «М». В третьем — «А».

— Что это? — спросила Анна.

— Счёт, — сказал Вешняков. — Начало.

5. Штерн

Ночью Бабурин умер.

Вешняков узнал об этом в 3:12. Телефон зазвонил резко, как будильник; он схватил его с тумбочки.

— Даниил. — Голос Гурова был хриплым. — Приезжай. Он умер.

— Как?

— Не по-хорошему.

Вешняков оделся за две минуты. Анна спала в соседней комнате; он не стал её будить. Внизу поймал такси.

В больнице было тихо. У палаты стояли двое полицейских и врач в белом халате. Гуров ждал в коридоре; лицо у него было серое.

— Смотри, — сказал он. — Только не трогай.

Вешняков вошёл.

Бабурин лежал на спине. Глаза были закрыты. Руки сложены на груди. Но рот у него был открыт, и изо рта торчал тёмный воск. Он был залит до самых губ; воск застыл неровными каплями на подбородке. На лбу, чуть выше бровей, стояла печать — маленький круглый оттиск петуха.

Вешняков почувствовал, как у него подгибаются ноги.

— Кто его нашёл?

— Сестра. В три часа. — Гуров кивнул на врача. — Дверь была заперта изнутри. Окно закрыто. Камера в коридоре не видела никого.

— Никого?

— Никого, кроме неё.

— Кого?

— Лидии Андреевны. — Гуров посмотрел на него. — Она пришла в два сорок. Сказала, что забыла папку. Вышла через десять минут.

Вешняков подошёл к кровати. Воск был ещё мягким; он блестел в свете лампы. Печать была грубой, смазанной; детали петуха расплылись.

— Это не он.

— Белояр?

— Да. — Вешняков достал телефон. — Он не делает так.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что у него воск другой. — Вешняков показал на рот Бабурина. — Это парафин. Дешёвый, с примесью. Белояр работает с пчелиным.

Вешняков наклонился к лицу Бабурина. В воске, у самого угла рта, блестел тонкий волос. Седой.

Он достал пинцет из кармана и осторожно вынул его. Волос был длинный, женский.

— Что это? — спросил Гуров.

— Ничего. — Вешняков завернул волос в салфетку и убрал в карман. — Пыль.

Гуров нахмурился.

— Ты уверен?

— Да.

Телефон в его руке завибрировал. Сообщение. Без номера.

«Я не убивал Бабурина. Я не ставлю печати на тех, кто уже сказал правду. Ъ.»

Вешняков смотрел на букву «Ъ» в конце. Она была написана так же, как на всех письмах: с длинным хвостом, чуть загнутым влево.

— Что там? — спросил Гуров.

— Он говорит, что не убивал.

— И ты веришь?

— Да. — Вешняков убрал телефон. — В том-то и проблема.

* * *

Утром он нашёл Лидию Корн в больничном архиве.

Она сидела за столом в маленькой комнате без окон. Перед ней лежала чёрная папка; она что-то писала — ровно, аккуратно, как в прописи. На стене висел портрет главного врача. На столе стояла чашка с чаем, нетронутая.

— Даниил Романович, — сказала она, не поднимая головы. — Присаживайтесь.

Вешняков сел напротив.

— Вы были у него в два сорок.

— Была. — Она подняла глаза. — Я забыла папку.

— В папке были документы?

— Списки. — Она улыбнулась. — Я составляю списки. Это моя работа.

— Какие списки?

— Больничные. — Она закрыла папку. — Кто поступил. Кто выписался. Кто умер.

— И Бабурин был в списке?

— Все в списке. — Она посмотрела на него. — Вы тоже.

— Покажите.

Она открыла папку. Внутри лежал список, напечатанный на машинке. Сорок четыре строки. В первой стояло: «Аглая Вяземская. 2015. Молчание». Во второй: «Ирма Вешнякова. 2022. Молчание». В третьей: «Игнат Бабурин. 2026. Молчание».

Вешняков провёл пальцем по строкам. В самом низу, в сорок четвёртой, было пусто.

— А где я?

— Вы не в счёте. — Она улыбнулась. — Пока.

— Почему?

— Потому что вы читаете. — Лидия закрыла папку. — А читателей мы не считаем. Мы их слушаем.

— Кто «мы»?

— Те, кто считает.

Вешняков почувствовал холод.

— Что это значит?

— Ничего. — Она встала. — Просто я люблю порядок.

Она подошла к окну — вернее, к стене, где было окно, — и остановилась.

— Вы нашли документы, которые он вам дал?

— Да.

— И что вы собираетесь с ними делать?

— Опубликовать.

Корн повернулась. В её лице не было ни удивления, ни злости.

— Это будет ошибкой.

— Почему?

— Потому что люди, которые написаны в этих списках, мертвы. — Она помолчала. — А те, кто их убил, — нет.

Вешняков смотрел на неё.

— Вы знаете, кто их убил?

— Я знаю, кто считает. — Она взяла папку. — Это не одно и то же.

Она прошла мимо него к двери. У порога остановилась.

— Даниил Романович.

— Что?

— Вы читаете имена. — Она обернулась. — Имена читают вас.

Дверь закрылась.

Вешняков сидел в пустой комнате и слушал, как в коридоре стихают её шаги.

Потом он встал и подошёл к её столу. На столе лежала папка, чашка с остывшим чаем и ежедневник. Он открыл ежедневник. На последней странице была запись: «Екатеринбург. 04.05. Поезд 016. Вагон 4».

Он посмотрел на дату. Сегодня было двадцать девятое.

— Она едет туда, — сказал он вслух.

— Кто? — спросила уборщица, вошедшая с ведром.

— Никто. — Он закрыл ежедневник. — Я.

Уборщица посмотрела на него и вышла. Вешняков положил ежедневник на место. Он был уверен, что Лидия оставила его специально. Вопрос был не в том, едет ли она, а в том, чего она ждёт от него.

Потом он достал телефон и позвонил Анне.

— Где ты? — спросила она.

— В больнице. Бабурин умер.

Пауза.

— Как?

— Его запечатали.

— Белояр?

— Нет. — Вешняков закрыл глаза. — Штерн.

6. Воск

Эксперта звали Ковалёв. Он был маленький, лысый, с круглыми очками и привычкой нюхать всё, что ему приносили, — бумагу, ткань, воск. Гуров говорил, что он лучший в Москве, и Вешняков ему верил.

— Парафин, — сказал Ковалёв. — Стеарин. Воск для свечей, самый дешёвый. Продаётся в хозяйственном магазине.

Он положил на стол кусочек, который выковырял изо рта Бабурина.

— А это? — спросил Вешняков.

— Это печать. — Ковалёв поднёс лупу. — Оттиск сделан с силиконовой формы. Видите, детали смазаны? Настоящая резьба даёт чёткий край. Здесь — копия.

— А пчелиный воск?

— Другой состав. — Ковалёв пожал плечами. — Плотнее, темнее, пахнет мёдом. Я работал с материалами Белояра. У него всегда пчелиный.

— Значит, это не он.

— Значит, это не его воск. — Ковалёв посмотрел на него. — Это не одно и то же.

Вешняков кивнул.

— Что ещё?

— Смерть наступила от инъекции. — Ковалёв показал на шею. — След от иглы под волосами. Скорее всего, миорелаксант. Остановка дыхания. Потом уже воск.

— Женщина могла это сделать?

— Могла. — Ковалёв помолчал. — Игла вошла под углом. Левой рукой. Если бы я делал, я бы вошёл справа.

Вешняков вспомнил, как Корн подписывала бумаги. Левой рукой, чуть наклонив лист.

* * *

Стеблов приехал в десять.

Он вошёл в кабинет Гурова, не постучав, — высокий, в сером костюме, с лицом человека, который давно перестал удивляться. За ним шли двое помощников с папками.

— Гуров, — сказал он. — Доложите.

Гуров доложил: смерть в два часа сорок минут, в палате, дверь заперта, воск, печать.

Стеблов выслушал, не перебивая. Потом посмотрел на Вешнякова.

— Профессор. Вы здесь почему?

— Бабурин попросил меня приехать.

— Бабурин был под моей охраной.

— Он был под охраной больницы. — Вешняков выдержал взгляд. — И умер.

Стеблов чуть улыбнулся.

— Вы хотите сказать, что мои люди виноваты?

— Я хочу сказать, что кто-то вошёл в палату и вышел.

— Камера никого не видела.

— Камера видела женщину в сером пальто.

Стеблов повернулся к помощнику.

— Проверьте.

Помощник кивнул.

— Генерал, — сказал Вешняков. — Вы знаете Лидию Корн?

— Не имею чести.

— Она была в палате перед смертью.

— Это не преступление. — Стеблов посмотрел на него. — Посещение больного — не преступление.

— Она левша. След от иглы — под левую руку.

Стеблов помолчал. Потом сказал:

— Профессор, вы устали. Вам надо отдохнуть.

— Я не устал.

— Устали. — Стеблов подошёл ближе. — Вы двое суток в поезде, потом самолёт, потом морг. Любой устанет.

Он положил руку Вешнякову на плечо. Жест был почти дружеский.

— Я закрою это дело сегодня. Сердечный приступ. Возраст. Всё.

— Вы не можете.

— Могу. — Стеблов убрал руку. — И вы мне не помешаете.

— Вы в списке, — сказал Вешняков.

Стеблов замер.

— Что?

— В списке сорока четырёх. — Вешняков посмотрел ему в глаза. — Двенадцатый ключник. Стеблов. Я прочитал.

Стеблов молчал. В коридоре было тихо.

— Вы не понимаете, — сказал он наконец. — Я не ключник. Я — тот, кто не дал им закрыть счёт.

— Кому «им»?

— Братству. — Стеблов поправил галстук. — Я двадцать лет держу их в узде. Если я уйду, они придут за всеми.

— И поэтому вы закрываете дела?

— Поэтому я закрываю двери. — Стеблов посмотрел на него. — Иногда это одно и то же.

Он вышел. Помощники вышли за ним.

Гуров шумно выдохнул.

— Ну и сволочь.

— Он не сволочь. — Вешняков посмотрел на дверь. — Он менеджер. Он закрывает проблемы.

— А мы?

— А мы — проблема.

* * *

Вечером Вешняков получил заключение Ковалёва. Внизу стояла приписка, сделанная от руки:

«Печать не его. Но сделана по его форме. Кто-то очень старался, чтобы мы думали на Белояра».

Он позвонил Гурову.

— Лёня. Кто мог сделать силиконовую форму с печати Белояра?

— Любой, кто имел доступ к его вещам.

— У кого был доступ?

— У Братства. — Гуров помолчал. — И у нас.

Вешняков закрыл глаза.

— Спасибо.

— Даниил.

— Что?

— Ты уверен, что хочешь копать дальше?

— Да.

— Тогда копай быстрее. — Гуров шмыгнул носом. — Они тоже копают.

Вешняков вышел на улицу. Дождь кончился; небо было серое, но сухое. У больничных ворот стояла машина с тонированными стёклами.

Он посмотрел на неё. Машина не двигалась.

— Ну и стой, — сказал он.

И пошёл к метро.