Читать книгу: «Женщины, которые вдохновляли»

«К несчастью, а может, и к счастью, я смотрю на вещи через призму любви…»

Пабло Пикассо

Вместо предисловия. История двух шедевров

В мае 1810 года около небольшого трехэтажного домика в центре Вены остановилась коляска.

Из нее вышла стройная молодая женщина с красивым лицом и грустными глазами.

С минуту постояв у крыльца, она решительно открыла дверь и поднялась на третий этаж.

У входа в квартиру она остановилась, зачарованная доносившимися из нее звуками фортепьяно.

Женщина печально вздохнула.

Чудесная мелодия напомнила о счастливой молодости и о потерянном навсегда счастье и, конечно же, о том, кто так боготворил ее тогда и обессмертил ее имя.

Это была грустная встреча.

Женщина плакала и вспоминала о том прекрасном времени, когда стоявший перед ней мужчина был её учителем, а жизнь казалась удивительной сказкой, в которой она играла роль принцессы.

Покончив с прекрасным прошлым, женщина перешла к печальному настоящему и поведала мужчине о постигшей ее нищете, о трудностях, которые преследовали ее семью, и попросила помочь ей.

Мужчина слушал свою гостью с непроницаемым лицом, а когда она замолчала, он коротко кивнул и вышел в другую комнату.

Через несколько минут он снова появился в зале и протянул женщине пухлый конверт.

Женщина признательно взглянула в его глаза и хотела поблагодарить его.

Однако тот жестом остановил ее и попросил никогда больше не приходить к нему.

По лицу дамы пробежала тень, и она, сдерживая рыдания, выбежала из комнаты.

Хозяин квартиры подошел к окну и увидел, как его гостья села в карету, кучер хлестнул лошадь, и та медленно потащила карету по улице.

Когда карета исчезла из вида, он подошел к роялю и тяжело уселся на стул.

Он по-прежнему казался равнодушным и безразличным.

Но никто так и не узнал того, что творилось в его измученной душе при встрече с той, которая причинила ему столько страданий.

Он закрыл глаза и увидел свою гостью такой, какой она была десять лет назад – веселой семнадцатилетней красавицей.

Он встретил ее в 1800 году.

Это было тяжелое для него время. Именно тогда он начал глохнуть, и только одна мысль о том, что он не сможет слушать музыку, убивала его.

«Я влачу горькое существование, – писал он другу. – Я глух. При моём ремесле ничего не может быть ужаснее. О, если бы я избавился от этой болезни, я обнял бы весь мир».

Совершенно неожиданно для него, ужас от прогрессирующей глухоты сменило счастье встречи с юной итальянской аристократкой.

Через несколько недель он предложил юной графине брать у него бесплатные уроки игры на фортепиано.

Та с радостью согласилась, а взамен за столь щедрый подарок преподнесла своему учителю несколько вышитых ею рубашек.

Тогда ей не было и семнадцати, но жизнелюбие и очарование молодой девушки покорили тридцатилетнего мужчину, и он влюбился в нее пылко и страстно.

Он был уверен, что и в сердце его ученицы зародились такие же нежные чувства.

«Эта чудесная девушка, – писал он своему приятелю, – так сильно любима мною и любит меня, что я наблюдаю поразительную перемену в себе именно из-за неё».

Девушка была музыкально одаренной, но ей не хватало трудолюбия.

Когда она делала ошибки, лицо учителя темнело, он бросал на пол ноты и обещал прекратить заниматься с нею. Ученица обещала исправиться, и все начиналось сначала.

Но все это были по большому счету мелочи по сравнению с той радостью, какую ученица доставлял ученику.

На одном из уроков она, заметив, что у учителя не так повязан шёлковый бант, перевязала его и поцеловала музыканта в лоб. После чего он не снимал этот бант и не переодевался несколько недель, пока друзья не намекнули на не совсем свежий вид его костюма.

С каждым днем он любил ее все больше, и через шесть месяцев их знакомства в состоянии великой любви и надежды начал писать произведение, которое станет настоящей жемчужиной в его творчестве.

Только дописывал он его в не менее великой обиде и тоске, поскольку его возлюбленная увлеклась восемнадцатилетним графом Галленбергом, который тоже занимался музыкой. А когда он сделал ей предложение, она только рассмеялась ему в лицо.

Музыкантом граф был никаким, однако его ученице он казался гениальным, чем наивная девушка не замедлила поделиться со своим учителем. Разгневанный и обиженный, он попросил графиню больше не приходить к нему.

Ученица так и сделала. Более того, она стала графиней Галленберг и вместе с мужем уехала в Италию.

Так закончилась его неразделенная любовь.

Остается только добавить, что женщину звали Джульеттой Гвичарди, а мужчину – Людвигом ван Бетховеном.

Да, она покорила сердце великого композитора, а затем жестоко разбила его. Но именно Джульетте мы обязаны появлением лучшей бетховенской сонаты.

После его смерти в ящике письменного стола нашли письмо «К бессмертной возлюбленной».

«Мой ангел, – писал великий музыкант, – моё всё, моё я. Отчего глубокая печаль там, где господствует необходимость? Разве наша любовь может устоять только ценою жертв путём отказа от полноты, разве ты не можешь переменить положение, при котором ты не всецело моя и я не всецело твой?

Грудь моя полна всем тем, что мне нужно сказать – ах, бывают мгновения, когда я чувствую, что язык бессилен – приободрись, оставайся моим верным, единственным сокровищем, всем для меня, как я для тебя… Я плачу при мысли, что ты не получишь от меня первого известия раньше воскресенья….

Что за жизнь! Без тебя! Так близко! Так далеко! Какая тоска!»

В том же ящике хранился небольшой портрет Джульетты, выполненный неизвестным мастером.

Пытаясь вычеркнуть из памяти возлюбленную, композитор стал ухаживать за другими женщинами. Увлекшись красавицей Жозефиной Брунсвик, он признался ей в любви, но в ответ получил вежливый отказ.

В отчаянии Бетховен сделал предложение старшей сестре Жозефины Терезе. Но та только покачала головой, придумав красивую сказку о невозможности встреч с композитором.

В результате на свет появился другой музыкальный шедевр Бетховена – фортепьянная пьеса-багатель «В альбом Элеоноры».

Но если верить немецкому музыковеду К. Копитцу, эта багатель была посвящена немецкой певице Елизавете Рёкель, которую близкие к ней люди называли Элеонорой.

Она была сестрой тенора, принимавшего участие в опере «Фиделио», которую Бетховен ставил в Вене в 1806 году.

Елизавета приехала в Вену в 1807 году и сразу оказалась в числе близких друзей Бетховена. Об отношениях певицы и композитора известно мало. Сохранились лишь воспоминания самой Елизаветы о том, как на каком-то обеде Бетховен в сильном волнении схватил ее за руку.

Судя по всему, дальше этого дело не пошло, и вскоре Елизавета вышла замуж. Ну а то, что она хранила прядь волос и одно из писчих перьев Бетховена ничего не значит, поскольку эта могла быть память не о любимом мужчине, а о великом композиторе.

Все это, конечно, интересно для биографов композитора, но нас интересует больше все-таки не то, кому Бетховен посвящал свои великие творения, а то, что вдохновляли их на него женщины. Как это всегда происходило со всеми великими художниками, поэтами, писателями и композиторами.

Конечно, это вовсе не означает того, что без Джульетты Бетховен ничего не написал бы. Написал бы, но вот «Лунной сонаты», вполне возможно, не было бы.

В свое время Валерий Брюсов писал:

 
Ты – женщина, и этим ты права.
От века убрана короной звездной,
Ты – в наших безднах образ божества!
Мы для тебя влечем ярем железный,
Тебе мы служим, тверди гор дробя,
И молимся – от века – на тебя!
 

И он был трижды прав, поскольку многим великим людям искусства любовь дарила не только великое вдохновение, но и тяжелые испытания. Именно о такой любви мы и хотим рассказать в нашей книге…

Сильней, чем смерть, или Сикстинская мадонна

6 апреля 1520 года весь Рим был взволнован ужасной новостью.

Еще бы!

Умер величайший художник Возрождения Рафаэль.

Многие отказывались верить в смерть совсем еще молодого, всего-то тридцать шесть лет, художника, и, тем не менее, это было правдой.

Вся Италия погрузилась в траур.

Тело Рафаэля было выставлено в Пантеоне на катафалке, окруженном восковыми свечами.

Над головой покойного поместили последнюю незаконченную картину художника «Преображение».

Говорили, что голову Христа он написал накануне своей кончины, а сама картина стала художественным завещанием художника.

Рафэль использовал библейский сюжет о том, как Христос повел апостолов Петра, Иакова и Ииакима на высокую гору, где преобразился перед ними, представ в светлом образе, в окружении божественного ореола.

После этого раздался голос Бога, который подтвердил апостолам, что Иисус его истинный и единственный сын.

Картина состоит из двух частей.

Вверху сам Христос и два ветхозаветных пророка, Моисей и Илия, которые беседовали с Иисусом «об исходе Его, который Ему надлежало совершить в Иерусалиме».

Внизу изображены апостолы, пытающиеся исцелить бесноватого мальчика и осознающие свое бессилие.

Идея «Преображения» заключается в том, что исцеление, как физическое, так и духовное может принести только Христос, чье Божественное происхождение доказывается Преображением в сиянии надмирного света, представленным на картине.

Ныне последний шедевр Рафаэля составляет славу Ватиканской Пинакотеки.

Бесконченым потоком шли горожане поклониться праху великого художника и сказать последнее «спасибо».

Рафаэля похоронили в гробнице церкви делла Ротонда, где в древности был пантеон Агриппы.

Гробница великого художника устроена так, как пожелал он сам.

Над усыпальницей был построен канонический алтарь, до наших дней он сохранился в хорошем состоянии.

Ученик Рафаэля Лоренцетти изваял и поставил невероятно трогательную статую святой Девы Марии, прозванную «Мадонной дель Сассо».

Многие люди веками считали ее чудотворной.

Могила состоит из двух ниш, в одной покоится тело Мастера, а вторая предназначена для алтаря.

На мраморном саркофаге Рафаэля – надпись:

«Здесь тот знаменитый Рафаэль, пока он был жив, Природа боялась, что он ее покорит, когда он умирал, Природа боялась умереть вместе с ним».

Как ни велика была художественная слава Рафаэля, его оплакивали и как человека, особенно те, кто успел убедиться в его доброте и щедрости.

Как это всегда случается при смерти знаменитых людей, уход Рафаэля был окутан множеством слухов. И мы еще вернемся к ним.

Ну, а сначала давайте вспомним жизненный и творческий путь великого художника.

Рафаэль Санти родился 6 апреля 1483 года в семье придворного поэта и живописца урбинских герцогов Джованни Санти.

Первые уроки рисования мальчик получил от отца, но Джованни рано умер, когда Рафаэлю было одиннадцать лет.

Мать его умерла ещё раньше, и мальчик остался на попечении своих дядюшек Бартоломео и Симона Чиарла.

Ещё пять лет Рафаэль учился под присмотром нового придворного живописца герцогов урбинских Тимотео Вити, который передал ему все традиции умбрийской школы живописи.

В 1500 году юноша переехал в Перуджу и поступил на обучение к одному из самых знаменитых художников Высокого Возрождения Перуджино.

Ранний период творчества Рафаэля так и называется – «перуджинский».

В двадцать лет гений живописи написал знаменитую «Мадонну Конестабиле».

А между 1503 и 1504 годами по заказу семейства Альбиццини для церкви Сан-Франческо в небольшом городке Читта ди Кастелло художником был создан алтарный образ «Обручение Марии», который завершил ранний период его творчества.

Так миру явился великий Рафаэль, шедеврам которого весь мир поклоняется вот уже которое столетие.

В 1504 году молодой человек перебрался во Флоренцию, куда годом раньше переехала вся мастерская Перуджино.

Здесь он создал ряд восхитительных живописных полотен с «Мадоннами».

Под впечатлением этих шедевров в 1508 году папа римский Юлий II (правил в 1503–1513 годах) пригласил художника в Рим для росписи парадных апартаментов в старом Ватиканском дворце.

Так начался новый этап в жизни и творчестве Рафаэля – этап славы и всеобщего преклонения.

Это было время пап-меценатов, когда в мире ватиканской курии царили, с одной стороны, величайший разврат и глумление над всем честным и благонравным, а с другой – преклонение перед искусством.

Ватикан по сей день не смог полностью очиститься от злодеяний, совершённых папами-меценатами под прикрытием папской тиары.

А на вопрос, почему именно в эпоху вопиющей развращённости, в самом эпицентре разврата изобразительное искусство, архитектура и литература поднялись на недосягаемые высоты и по сей день нет ответа.

После кончины развратного старика Юлия II папский трон занял ещё более развратный Лев X (правил в 1513–1521 годах).

Он прекрасно разбирался в искусстве и являлся одним из самых известных в истории покровителей поэтов, художников и артистов.

Особо благоволил папа к доставшемуся ему по наследству от предшественника Рафаэлю, который расписывал здания и дворцы и писал восхитительные картины.

Молодой художник намеревался вступить в брак с племянницей кардинала Биббены, Марией, однако невеста неожиданно умерла.

В то время в Вечном городе жил владелец множества поместий и хозяин огромного дворца Фарнезино в Риме Агостино Чиги.

Он пригласил Рафаэля расписать стены центральной галереи дворца Фарнезино.

Именно там художник создал свои великолепные фрески «Три грации» и «Галатея», а вот для третьей – «Амур и Психея» – он никак не мог найти натурщицу.

Однажды художник прогуливался по парку и любовался живописными пейзажами дворцового парка.

В тени деревьев он неожиданно заметил отдыхающую девушку.

Её ангельское личико было столь беспечным и чистым, что Рафаэль пришёл в смятение.

Говорят, что художник мгновенно забыл всех девиц, вниманием которых он никогда не был обделён.

Девушка затмила всех.

Очарованный её неземной красотой, Рафаэль воскликнул:

– Я нашёл свою Психею!

Живописец спросил девушку: кто она и откуда?

Та, смущаясь, ответила, что живёт неподалёку, а её отец – хлебопёк.

Девушке было семнадцать лет, и звали её Маргаритой Лути.

Рафаэль пригласил Маргариту к себе в мастерскую и попросил, чтобы она позировала ему для портрета.

Та ответила, что должна спросить разрешения у отца и жениха, деревенского пастуха.

Расставаясь, Рафаэль дал Маргарите золотое колье и попросил принять его в знак благодарности за чудесно проведённый день.

Девушка отказалась от подарка.

Тогда художник предложил ей маленькую сделку – десять поцелуев за дорогое колье. Сделка состоялась.

Окрылённый и счастливый Рафаэль едва дождался следующего утра и поспешил к хлебопёку.

Отец девушки, получив от художника несколько золотых монет, разрешил дочери позировать для картины.

Рафаэль писал Маргариту в мастерской.

Статный и красивый, с утончёнными чертами лица и тёмными, кудрявыми волосами, он не мог не понравиться пылкой девушке.

Художнику было уже за тридцать, им восхищались римские красавицы, знатные женщины становились его любовницами, но только «маленькая Форнарина», как прозвал девушку Рафаэль, заставила трепетать его сердце.

Вскоре Рафаэля перестали удовлетворять сеансы позирования.

Он стал ревновать Маргариту, не спал ночами, рисуя в воображении картины встреч девушки с её женихом – пастухом Томазо.

В конце концов, он не выдержал и, заплатив отцу Маргариты 3000 золотых, увёз возлюбленную в Рим.

Девушка стала любовницей Рафаэля и повелительницей его сердца.

Художник выполнял все её желания: покупал ей дорогие наряды и драгоценности, окружал роскошью и богатством, приставлял к ней многочисленных слуг, которые исполняли малейший каприз юной красавицы.

Как это ни печально для художника, никакой любви у Форнарины к нему не было, ее интересовали только деньги, и с каждым днём она требовала большего.

Она требовала не только новых богатств, но и хотела, чтобы Рафаэль ни на миг не отходил от неё и предавался любовным усладам только в её обществе.

Влюбленный художник покорно выполнял эти прихоти, буквально сгорая в объятиях ненасытной любовницы.

Настал час, и Агостино Чиги настоятельно попросил художника закончить заказанную работу в Фарнезино.

Войдя в положение Рафаэля, он обещал предоставить влюблённой паре особые апартаменты во дворце, где Маргарита могла бы скрываться от знакомых.

Узнав, что его невеста прячется во дворце, пастух Томазо послал ей угрожающее письмо.

Он проклинал Маргариту, осыпал её яростными упрёками и грозился отомстить. Опасаясь бывшего жениха, хитрая женщина рассказала Чиги об его угрозах.

Более того, она пообещала ему всё, что он пожелает, если он упрячет Томазо в монастырь.

В тот же вечер бедный пастух был схвачен, а прекрасная «Психея» предалась любовным утехам с обезумевшим от счастья Чиги.

Да что там Чиги!

Когда Рафаэль был занят работой, ненасытная Маргарита развлекалась с его учениками, которые съезжались к великому мастеру со всей Италии.

Это «невинное дитя с ангельским личиком» без зазрения совести кокетничала с каждым вновь прибывшим юношей и чуть ли не открыто предлагала им себя. А те и подумать не могли, что муза их учителя вполне доступна.

Когда юный художник из Болоньи Карло Тирабоччи сошёлся с Форнариной, это стало известно всем, кроме Рафаэля.

Тогда другой ученик мастера вызвал Карло на дуэль и убил его.

Форнарина не опечалилась и быстро нашла другого любовника.

Один из учеников Рафаэля выразился так:

– Если бы я нашёл её в своей постели, то прогнал бы, а потом перевернул матрас…

Однако сам Рафаэль закрывал глаза на многочисленные романы любимой, ставшей одной из самых известных куртизанок Рима.

Когда она приходила лишь под утро, он молчал, и только великие творения его кисти знали о том, какие муки терзали сердце их создателя.

Рафаэль так страдал, что по утрам не мог подняться с кровати.

Он обратился к врачам, и у него нашли сильное истощение организма.

Художнику сделали кровопускание, но мастеру от него стало только хуже.

Шесть лет продолжалась эта безумная любовь Рафаэля, а Форнарина оставалась его возлюбленной и натурщицей до самой смерти художника.

Начиная с 1514 года, Рафаэль создал из неё дюжину мадонн и столько же святых.

Так силой своей любви он обожествил обыкновенную куртизанку, которая его и погубила.

В 1514 году художник написал один их своих шедевров – портрет «Донна Велата» («Дама под покрывалом»).

Никто не знает имени женщины, написанной Рафаэлем, но возникшая в давние времена легенда утверждает, что на картине изображена прекрасная Форнарина.

По словам известного искусствоведа Вазари, из-за нее Рафаэль отказался от выгодного брака с патрицианкой.

Он был влюблен в эту простую женщину и всю жизнь вынужден был скрывать свои отношения с ней.

В поздних произведениях художника прослеживается стремление к драматизму и реалистичности.

Особое значение в творчестве Рафаэля имеет произведение «Мадонна в кресле», работая над которым была завершена примерно в 1516 году.

В 1515 году художник приступил к созданию полотна, которое принесло ему не меркнувшую в веках славу.

«Сикстинская Мадонна» ознаменовала собой наивысшую точку творческих достижений живописца.

Этот алтарный образ долгое время считался самым совершенным произведением искусства, когда-либо созданным человеком.

При этом есть все основания полагать, что и здесь не обошлось без влияния Форнарины.

Идею и композицию «Сикстинской мадонны» Рафаэль заимствовал у Леонардо, но это и обобщение его собственного жизненного опыта, размышлений над мадоннами и местом религии в жизни людей.

«Сикстинскую мадонну» Рафаэль писал в то время, когда сам переживал тяжёлое горе. И потому всю свою печаль вложил в божественное лицо своей Мадонны.

Он создал самый прекрасный образ Богоматери, соединив в нём черты человечности с высшей религиозной идеальностью.

На Сикстинской мадонне изображена женщина с ребенком, но это не просто женщина, это Дева, держащая на руках благословенное дитя.

Ее нежный и одновременно грустный взгляд как будто знает о том, какое неблагодарное будущее ждет ее сына.

Ребенок же, напротив, полон жизни, сил и энергии.

Мать трепетно и нежно держит сына на руках, прижимая голое тельце ближе к себе, как бы стараясь защитить его от всех бед, которые несет жизнь.

На картине женщина изображена стоящей на небесах, так как это именно она родила Спасителя и принесла Благословение на земли грешных.

На первый взгляд картина проста и понятна, но Рафаэль всегда вкладывал в смысл картины больше, чем мог осознать непосвященный в тайны чудес писания картин.

Их целостность словно говорит нам о том, что их миссия на земле только начинается, а уготовленные судьбой лишения лишь подчеркнут значимость их действий.

Это ведь Божественное дитя, подаренное миру, а, возможно, и принесенное в жертву для того, чтобы показать, что рождены все одинаково, что люди, что сыновья Господни, но, только преследуя праведные цели, можно найти свое место среди белых облаков.

«Сикстинская Мадонна» – шедевр, в котором сочетаются такие не сочетаемые явления, как бренное людское тело и священность духа, как, свойственное простым людям, рождение детей и искупление грехов путем убийства.

Все смешалось, все спорит друг с другом, но, в то же время, одно другое дополняет.

Без тела невозможно было бы изобразить женщину, подарившую миру Божественное дитя, без духа нет жизни в теле, без естественного появления ребенка на свет, как бы люди поняли, что также способны от рождения идти праведным путем, как без искупления греха стать безгрешным.

Столько эмоций уместилось на одном полотне, столько человеческих умов и мыслей легло на ложе познания истины, но только сам автор мог сказать, что имел в виду, объединяя несовместимые вещи.

Картина была куплена в 1754 королем Фридрихом III Саксонским у церкви Сан-Сиксисто в Пьяченце за сумму, которая шокировала бы даже современного почитателя искусства.

В XIX и XX веке русские писатели и художники отправлялись в Дрезден, чтобы увидеть «Сикстинскую Мадонну».

Они видели в ней не только совершенное произведение искусства, но и высшую меру человеческого благородства.

«Чем больше смотришь, – писал Карл Брюллов, – тем больше чувствуешь непостижимость сих красот: каждая черта обдумана, преисполнена выражения грации, соединена со строжайшим стилем».

Лев Толстой и Фёдор Достоевский в рабочих кабинетах имели репродукцию «Сикстинской Мадонны».

Жена Достоевского в своём дневнике записала: «Фёдор Михайлович выше всего в живописи ставил произведения Рафаэля и высшим его произведением признавал «Сикстинскую Мадонну».

Более того, она оказала влияние и на его творчество.

Так в духовном становлении Аркадия из «Подростка» глубокий след оставила увиденная им гравюра с изображением Мадонны.

Свидригайлов из «Преступления и наказания» вспоминает лицо Мадонны, которую он именует «скорбной юродивой», и это высказывание позволяет увидеть всю глубину его нравственного падения.

Николай Крамской в письме жене признавался, что лишь в оригинале заметил многое такое, что не заметно ни в одной из копий.

«Мадонна Рафаэля, писал он, – действительно произведение великое и действительно вечное, даже и тогда, когда человечество перестанет верить, когда научные изыскания… откроют действительно исторические черты обоих этих лиц, и тогда картина не потеряет своей цены, а только изменится её роль».

«Один раз человеческой душе было подобное откровение, – писал о «Сикстинской Мадонне восхищенный ею Василий Жуквовский, – дважды случиться оно не может».

Все эти высказывания наших великих писателей и художников говорят только о том, что и они не избежали влияния великой картины на свое творчество.

Впрочем, иначе не могло и быть.

Великое не может оставить равнодушными великих, и так или иначе, но все они откликались на, возможно, самое совершенное творение человека на земле.

И дело здесь, коненчо, не только в любви к женщине.

Картина Рафаэля показывала любому творческому человеку ту Великую Бесконечность, к которой следует стремиться.

Как повествуют старинные сказания, папе Юлию II было видение Богоматери с младенцем. Усилиями Рафаэля оно превратилось в явление Богородицы людям.

Более того, запечатлённый Рафаэлем образ женщины с младенцем, навсегда вошёл в историю живописи как нечто нежное, девственное и чистое, и люди, не знакомые с историей создания картины, отказываются верить в то, что в образе Мадонны Рафаэль отразил оду из самых развратных женщин его эпохи.

Но и это, в свою очередь, говорит только о том, что для великого художника не важно «что», а важно «как».

Сыграла свою важную роль и его любовь. И далеко не случайно сам Рафаэль как-то сказал:

– Художник становится талантливее, когда любит или бывает любим. Любовь удваивает гений!

Есть и еще одно «но».

Мужчины, даже самые великие, нередко влюбляются в женщин далеко не самых нравственных. Потому, что любят не женщину, а в женщине ангела.

Им нужен ангел, которому они хотели бы поклоняться и посвящать своё творчество.

Но, как это ни парадоксально, если бы не было тех самых женщин, поведение которых принято называть свободным, не было бы у нас выдающихся произведений искусства.

Во всяком случае, в Средние Века. Потому что приличные женщины не позировали обнажёнными. Это считалось грехом.

Так, моделью для создания Венеры Милосской послужила гетера Фрина. А таинственная улыбка Моны Лизы, есть улыбка соблазнённой художником чужой жены.

К концу жизни Рафаэль был на пике своей славы и завален заказами.

Папство задолжало ему очень большие суммы.

Лев X, который сменил Юлия II на престоле, предполагал расплатиться с Рафаэлем тем, что произведет его в кардинальский сан, хотя Рафаэль не был духовным лицом.

Благо подобное тогда было возможно. И, может быть, Рафаэль получил бы кардинальский сан, если бы не его внезапная смерть.

Даже многочисленные ученики не справлялись с огромным количеством заказов, поступающих от римского Папы, знати и иностранных монархов.

Художник был полностью поглощен новыми планами, масштабными архитектурными и декоративными работами.

Рафаэль был богат, жил в роскоши, не отказывал себе в удовольствиях.

Любимый всеми и прославляемый соотечественниками, мастер, скорее всего, был счастлив, но судьбой ему была отпущена, увы, короткая жизнь.

По одной из версий считается, что причиной его смерти стала сильнейшая простуда, которую он заполучил в катакомбах Рима при раскопках.

Согласно другой, призванный к Папе, Рафаэль поспешил в Ватикан и был очень разгорячен ходьбой.

Проведя два часа в холодной зале Ватикана Льва X, с которым он говорил о храме Св. Петра, Рафаэль, вернувшись домой, почувствовал озноб и слег.

Во время его болезни папа посылал по несколько раз в день узнавать о положении своего любимца.

Есть версия и о том, что Рафаэль умер от малярии, которая в те времена была нстоящим проклятием Рима.

Все дело было в том, что вокруг Рима находилось огромное количество болот, отчего воздух в городе был очень нехороший, особенно в летние месяцы, и все, кто мог, уезжали из Рима, начиная еще с весны.

Современник Рафаэля, венецианец, случайно гостивший тогда в Риме, оставил миру эти свидетельства того благоговейного почитания, каким был окружен Рафаэль.

За несколько дней до его смерти дрогнули стены папского дворца, угрожая падением, так что папа должен был временно переселиться в покои монсеньора Чибо.

Разрушение грозило как раз тем комнатам, которые были расписаны Рафаэлем, и народ приписал это чудесному предсказанию неба о близкой смерти божественного гения.

Венецианец закончил письмо просьбой предупредить знаменитого тогда в Венеции портретиста Катену: «Пусть приготовится к смерти – она угрожает теперь даровитейшим художникам».

Благородный характер гениального художника успел проявиться и в последние минуты его жизни. Перед принятием Святого Причастия Рафаэль написал завещание, в котором не забыл ни родных, ни друзей.

Прежде всего, он обеспечил, конечно, свою любимую и верную подругу; позаботился о тех из своих учеников, которым заменял отца. Дом подарил кардиналу Биббиене, а имущество оставил родным.

Известный искусствовед, Вазари, отмечал еще одну черту Рафаэля – его страсть к женщинам. И однозначно считал, что именно эта страсть и довела его до могилы.

По мнению Вазари, сексуальная невоздержанность Рафаэля послужила причиной его ранней смерти.

После очередной бурной ночи художник впал в лихорадочное состояние, и приглашенные врачи стали его лечить так, как было принято в те времена – с помощью обильного кровопускания, вместо того, чтобы дать укрепляющее.

Но и сексуальные потребности Форнарины были столь велики, что ни один мужчина уже не мог их удовлетворить. А Рафаэль к тому времени стал всё чаще жаловаться на здоровье и, в конце концов, слёг.

Общее недомогание организма врачи объяснили простудой, хотя на самом деле причина была в чрезмерной сексуальной ненасытности Маргариты и в творческих перегрузках, которые подорвали здоровье мастера.

Великий Рафаэль Санти скончался в Великую Пятницу 6 апреля 1520 года, в день, когда ему исполнилось 37 лет.

Легенда о смерти Рафаэля гласит: ночью тяжело больной Рафаэль пробудился в тревоге – Форнарины нет рядом!

Он поднялся и пошёл искать её.

Обнаружив возлюбленную в комнате своего ученика, выдернул её из постели и потащил в спальню. Но вдруг его гнев сменился страстным желанием обладать ей тотчас же. Форнарина не сопротивлялась.

В результате – во время бурного эротического действа художник умер.

Но, как бы там ни было, Рафаэль умер в свой 37 день рождения и был похоронен в римском Пантеоне.

Согласно исследованиям творчества великого художника, основанным по данным Вазари, Рафаэль умер в возрасте 37 лет от сердечной недостаточности.

Ученики художника обвинили неверную Маргариту в смерти их учителя и поклялись отомстить за то, что чередой бессчётных измен она разбила сердце великого человека.

Испуганная Маргарита бежала к отцу, в доме которого скрывалась некоторое время.

Здесь она однажды столкнулась нос к носу с бывшим женихом Томазо, который по её милости пять лет провёл в монастырском заточении.

Маргарита не нашла ничего лучше, как попытаться соблазнить его, и оголила перед пастухом свои пышные плечи.

Тот, схватив горсть земли, бросил её в лицо бывшей невесте и ушёл, чтобы никогда больше не видеть женщину, поломавшую ему жизнь.

Оставленного Рафаэлем наследства хватило бы легкомысленной Форнарине на то, чтобы изменить жизнь и стать порядочной женщиной.

Но, почувствовав вкус плотской любви и беспечной жизни, познав самых известных мужчин Рима, она не пожелала что-то менять.

До конца дней Маргарита Лути оставалась куртизанкой. Умерла она в монастыре, и причина её смерти неизвестна.

Рафаэль оставил незаконченные росписи виллы Фарнезины, Ватиканские лоджии и ряд других работ, которые завершили по картонам и рисункам его ученики.

Свободные, изящные, непринужденные образы мастера выдвигают их создателя в ряд крупнейших художников мира.

Работы в области архитектуры и прикладного искусства свидетельствуют о нем как о разносторонне одаренном деятеле Высокого Возрождения, снискавшем громкую славу у современников.

Живописные творения Рафаэля украшают самые знаменитые музеи мира. Более того, благодаря им, в частности, эти музеи и стали знаменитыми.

Миллионы людей ежегодно замирают в восхищении перед образом «Сикстинской Мадонны», давно ставшей главным сокровищем Дрезденской галереи.

Они с умилением смотрят на прекрасную, неземную женщину, протягивающую им с небес доверчивого младенца.

Но даже сейчас мало кто знает, что земная плоть женщины, изображённой на картине, некогда принадлежала самой сладострастной и распутной куртизанке Италии – той, которая погубила гения в расцвете его сил и таланта.

Впрочем, в литературе встречается и иная версия описанных событий.

Рафаэль с самого начала влюбился в развратную римскую девицу, отлично знал ей цену, но в безнравственной атмосфере двора пап-меценатов не смущался использовать её в качестве модели при написании ликов Божьей Матери.

К ранней же смерти художника Маргарита Лути не имела никакого отношения.

Великий Гете не только оценил Рафаэля, но и нашел меткое выражение для своей оценки.

– Он, – сказал Гете, – создавал то, что другие только мечтали создать…

Это верно.

Рафаэль воплотил в своих произведениях не только стремление к идеалу, но и сам идеал, недоступный простому смертному.

Лопе де Вега: «Любить и сочинять стихи – это одно и то же»

Будущий великий поэт и драматург родился 25 ноября 1562 года в семье ремесленника-вышивальщика Феликса де Вега.

Род был настолько обедневший, что семья часто ложилась спать голодной. Чтобы не думать о еде, мальчик воображал всевозможные красивые картины.

В десять лет Лопе перевел в стихах «Похищение Прозерпины» Клавдиана, римского поэта IV века.

Родители и их знакомые были в шоке, поскольку перевод носил такой ярко выраженный сексуальный характер, какой вряд ли бы смог предать зрелый поэт. А здесь речь шла о 10-летнем мальчике.

Через два года Лопе еще больше подивил родителей, вручив им свое первое произведение с весьма многообещающим названием «Истинный любовник».

Встревоженный отец поинтересовался у сына, откуда ему известные столь интимные подробности отношений между мужчинами и женщинами?

В ответ сынок только улыбнулся.

Судя по всему, в 12 лет Лопе уже знал, о чем пишет.

Перепуганные столь ранним созреванием сына родители поспешили отдать его в школу ордена иезуитов, весьма наивно полагая, что там ему отобьют охоту к разврату.

Поначалу их надежды оправдались, но только до тех пор, пока молодой да ранний поэт не поступил в Мадридский университет права.

Вот здесь и понеслась юная восторженная душа в пучину наслаждений.

Однако университет закончить ему не удалось.

В 1583 году начинающий драматург вступил в любовную связь с замужней дамой, актрисой Еленой Осорио, выступавшая в его поэзии под именами Филис, Доротеи, Саиды, Фелисальбы и другими.

Образ ее развивался и претерпевал изменения в период разгула страстей порожденной ею эротико-поэтической бури.

– Ее чары и прелести, – говорил сам поэт, – обошлись мне более чем в две тысячи стихотворений.

Этот поток лирических излияний, вовсе не ограничившийся указанным количеством, позволяет созерцать образ возлюбленной Лопе, а также увидеть процесс зарождения их любви.

«Я не знаю, – писал Лопе де Вега, – какие звезды, благосклонные к влюбленным, царили тогда на небосводе, но как только мы увидели друг друга, мы поняли, что созданы друг для друга, что принадлежим друг другу.

Между нашими звездами было такое сходство и такое соответствие, что казалось, будто мы всегда знали и всегда любили друг друга».

Наверное, иначе не могло и быть.

«Природа, – описывал свою возлюбленную Лопе, – влила в нее соки и ароматы всех цветов и всех пахучих трав, она собрала рубины, кораллы, жемчуг, кристаллы гиацинтов, бриллианты, чтобы создать сие приворотное зелье, которое сквозь мои очи проникло мне в сердце; этот любовный напиток возбудил мои чувства и подчинил меня этому телу, словно созданному из солнечного света и пахучего нарда».

И она, действительно, была хороша, эта Елена.

«Ее тонкое и нежное лицо с неправильными чертами поражало живостью и подвижностью, – описывал ее портрет один из биографов Лопе де Веги. – У нее были пышная грудь над туго затянутым корсажем, полные бедра и тонкая гибкая талия.

Ее гладкая кожа, тонкая, как папиросная бумага, имела теплый оттенок темного янтаря. Ее изящные руки с тонкими запястьями и длинными пальцами обещали самые изысканные ласки.

Ее походка сочетала в себе очаровательную мягкость и кошачью грацию.

От нее исходили волны сладострастной неги, она покоряла всех своей чарующей красотой.

Но главным ее оружием были глаза: их взгляд проникал в самые потаенные уголки души и затрагивал самые нежные струны, навсегда устанавливая над этой душой свою власть.

Обрамленные длинными ресницами, глаза ее, блиставшие особенным светом, казалось, хранили в своей глубине некую тайну, которую они однажды узрели.

Под их взглядом все смягчались и умилялись, и в то же время под взорами этих страстных, пылких глаз самые мужественные, самые стойкие мужчины теряли волю.

Широкий лоб, заключенный между нежными, словно озаренными светом висками, завершался волевым изгибом бровей. Чуть изогнутые алые губы представляли на всеобщее обозрение все тайны обольщения.

Ее золотистые волосы ниспадали на плечи и окутывали ее стройную величавую шею, подчеркивая ее изящество. К ее достоинствам присоединялось умение петь, танцевать и играть на различных музыкальных инструментах, и лучше всего – на арфе.

Веселая, очаровательная, невероятно привлекательная, решительная в своих поступках, ибо в них она руководствовалась лишь желанием утвердить свою свободу, она была больше чем просто женщиной – это был целый роман!»

И ничего удитвительного в том, что именно Елена стала прообразом идеальной героини в творчестве Лопе, не было.

Она властно и навсегда воцарилась в его жизни.

Более того, почти все женщины, к которым Лопе будет испытывать привязанность, будут похожи на нее, за исключением его двух законных супруг.

Охваченные любовной страстью, они ставили наслаждение превыше всего и не расставались ни на минуту. И не было в Мадриде таких мест, где их не видели вместе.

Дабы увековечить свою любовь, они заказали знаменитому художнику Фелипе де Лианьо свои портреты, и тот изобразил их в виде карточных дамы и валета.

Это была первая великая страсть Лопе, не страшившаяся ничьих взглядов и пренебрегавшая всеми предосторожностями.

Да и какие могли быть еще предосторожности, если из- под его пера чуть ли не каждый день изливались поэтические объяснений в любви.

Не было ничего удивительного и в том, что уже очень скоро эта страсть стала разрушительной.

А затем…

29 декабря 1587 года в коррале Санта-Крус, как назывался тогда один из мадридских театров, к Лопе подошли четверо мужчин: три полицейских и альгвасил Диего Гарсия.

Ему связали руки и вывели из театра.

В дверях они повстречали Херонимо Веласкеса, директора театральной труппы и отца Елены Осорио.

Завидев арестованного Лопе, он торжествующе улыбался.

Так Лопе оказался в королевской тюрьме, здание которой возвышалось на улице Аточа.

Но напрасно он ломал голову над тем, почему его арестовали. Доискаться причины он так и не смог.

А она, конечно, была.

Его возлюбленная была дочерью известного актера Херонимо Веласкеса, создавшего преуспевающий театр.

Он жил с семьей, состоявшей из его жены Инес Осорио, двоих детей – Дамиана и Елены, брата Диего, свояченицы Хуаны Гутьеррес и племянницы Анны Веласкес.

Дамиан, доктор права, занимал весьма солидные посты и выполнял ответственные поручения в тех краях в заокеанских владениях Испании и был причастен к процессу, организованному против Лопе.

Что касается Елены, то про нее известно, что в 1576 году она вышла замуж за актера по имени Кристобаль Кальдерон.

Однако сей господин не стал серьезным препятствием для амурных похождений своей жены, ибо по каким-то причинам постоянно отсутствовал и ни разу не появился в суде на слушаниях по делу, последовавших после ареста Лопе.

Главным инициатором ареста поэта был отец Елены. Правда, спровоцировал его на этот поступок сам Лопе.

А все началось с того, что мать Елены заявила дочери, что связь ее с Лопе отныне должна быть прервана, «ибо они оба стали притчей во языцах для всего Мадрида» именно по его вине.

И тогда доведенная до отчаяния жестокими попреками матери женщина сказала своему возлюбленному:

– Сегодня она бранила меня и говорила, что ты меня губишь, что ты меня обесчестил, опозорил, что ты бросишь меня без денег и без надежд.

Лопе решил вырвать Елену из ее семьи.

Желание его окрепло еще больше, когда он стал замечать в своей возлюбленной склонность к коварству и лицемерию.

Так оно и было, и Елена, к великому удовольствию родителей, кружила голову влиятельному господину, чье богатство и власть льстили самолюбию ее семьи и распаляли ее жадность.

Этим господином был Франсиско Перрено де Гранвела, племянник кардинала и известного политического деятеля.

Прекрасно образованный, он был страстным поклонником искусств, имел хороший вкус и слыл меценатом и коллекционером.

ОН был хорошо известен в обществе и своими любовными похождениями.

Лопе почувствовал, какую опасность представлял для него его могущественный соперник.

– Я знаю, – скажет он устами одного из героев своих пьес, – что слабый, незначительный человек, осмелившийся противостоять человеку влиятельному, всегда кончит тем, что признает себя побежденным…

Понимал он и то, что Елена, несмотря на всю свою любовь к нему, подчинится давлению родителей и пойдет на разрыв их отношений.

Да, она любила его, но любовь не мешала ей соблюдать равновесие между своими чувствами и интересами.

Искушенная кокетка, владевшая всеми секретами обольщения, она сумела устроиться так, что, принадлежа одному человеку, пользовалась милостями еще двоих ученых мужей: Висенте Эспинеля и Луиса де Варгаса Манрике.

Лопе страдал от ревности и решил избавиться от того, что считал результатом дурного воздействия семейства Елены Осорио.

Да, Лопе не был еще богат, но добился определенной известности.

Он был востребован в театре, и зрители все чаще пренебрегали пьесами, вышедшими не из-под его пера.

Именно поэтому он, будучи личным драматругом Херонимо Веласкеса курицей, являлся для него курицей несущей золотые яица.

И он решил эти яица у него отнять.

В один далеко не самый прекрасный для него день он объявил ему, что отныне будет отдавать свои пьесы директору другой труппы – Гаспару де Порресу.

– Я очень люблю Елену Осорио, – говорил Лопе в ходе слушаний по его делу, – и это ей я посвящал все комедии, которые писал для ее отца. Я отдавал их ему, чтобы обеспечить ее существование. А преследуют меня из-за того, что я решил отдавать мои пьесы Порресу…

Так оно и было.

Родители Елены мирились с тем, что их дочь изменяет законному супругу с любовником, но только до тех пор, пока он обеспечивал труппу Херонимо Веласкеса своими пьесами.

Сыграло свою роль и то, что именно он стал серьезным препятствием для того, чтобы Елена пользовалась щедротами других своих любовников с более толстыми кошельками.

И когда Лопе попытался предъявить на их дочь свои права, помешал принимать ухаживания Франсиско Перрено де Гранвела и лишил их возможности извлекать доходы из «плодов его пера», Веласкесы приняли решение его «обезвредить».

Им оставалось лишь найти главный пункт обвинения, причину возбуждения иска.

И они спровоцировали арест Лопе, обратив против него его же собственный талант и ту легкость, с коей из-под его пера выходили стихотворные и прозаические произведения.

Дело в том, что в конце 1587 года по Мадриду ходило немало не слишком приятных слухов о семействе Веласкесов, а также множество пасквилей, памфлетов и эпиграмм, наносивших ущерб репутации этого семейства.

Недолго думая, семейство, приписало все эти пасквили Лопе де Веги и обратилось с жалобой в суд.

Речь шла о стихах, героем которых был брат Елены, написанных на кастильском наречии, в которых употреблялись грубые, а порой и малопристойные выражения.

Лопе отверг обвинения в авторстве этих пасквилей и памфлетов. Но своим красноречием он сам загнал себя в ловушку.

Непринужденность, легкость, изящество и убедительность его речи – все эти достоинства, что проявлялись и в его творчестве, обернулись против него.

Судьи оценили эти качества в его речах в суде и пришли к выводу, что он превосходным образом мог поставить свои таланты на службу злословию и поношению семейства Веласкесов.

Сыграли свою роль и показания многочисленных свидетелей, которые поведали о той неприязни, которой отличались высказывания поэта по отношению к семейству Веласкесов.

Многие из этих людей жаждали хотя бы раз в жизни «утереть нос» человеку, столь разительно отличавшемуся от них самих, поэту, возомнившему себя дворянином, и были чрезвычайно рады, что им представилась возможность сыграть с ним злую шутку.

С каждым днем возраставшая слава Лопе, его красивое лицо, статная фигура, его обаяние раздражали многих, и у него появилось множество врагов.

Именно в связи с этим процессом Лопе узнал об истинном отношении к нему тех, кого он считал друзьями, в большинстве своем они не пожелали опровергнуть обвинения, выдвинутые против него.

8 февраля вердикт был вынесен, Лопе был признан виновным и осужден на изгнание.

В течение восьми лет Лопе не имел права приближаться к Мадриду, более чем на пять лье, а в течение первых двух лет он вообще не имел права находиться в пределах королевства.

В случае возвращения в страну раньше срока, Лопе ждала смертная казнь, а в случае досрочного появления в Мадриде – галеры.

На следующий день Лопе вышел из тюрьмы, чтобы покинуть Мадрид.

Как это не покажется странным, но пребывание в тюрьме привело к бурному всплеску поэтического вдохновения, в результате которого появился роман «Доротея».

Надо ли говорить, что главная героиня являлась литературной ипостасью Елены Осорио.

В «Доротее» он рассказал о зарождении его великой страсти и его первой любви.

В то же самое вермя «Доротея» стала одним из самых оригинальных творений Лопе, поскольку именно в ней он изложил все свои художественные пристрастия.

Но все это будет позже, а пока Лопе оказался на свободе. Он вышел из тюрьмы в хорошем настроении, преисполненный решимости не подчиняться приговору суда.

Все дело было в том, что он снова был страстно влюблен. Понимая, что знатное семейство его новой пассии не отдаст ему свою дочь, он решил похитить ее.

И это в том самом Мадриде, пребывание в котором грозило ему отправкой на галеры!

Да и за само похищение его могли приговорить к смертной казни.

Особенно если учесть, что отец его новой избранницы, дон Диего де Ампуэро-и-Урбина был начальником городской полиции Мадрида и исполнял обязанности главного герольдмейстера при Филиппе II.

Великая честь занимать столь почетную должность издавна оказывалась только самым благородным дворянам, знатным рыцарям.

Так что все шансы оказаться на эшафоте у Лопе были.

Но охота, как известно, пуще неволи…

Похищение Изабеллы, а именно так звали девицу, Лопе осуществил с полного ее, надо заметить, согласия в начале февраля 1588 года.

Ему помогал его верный друг Клаудио Конде. В деле принимали участе дуэнья Изабеллы и альгвасил Хуана Чавес.

Именно он, выполняя поручение святой инквизиции, попросил Изабеллу явиться для дачи показаний.

Влюбленные спрятались на берегах Тахо, более чем в пяти лье от Мадрида, где им приходилось рассчитывать на сдержанность и молчание людей, их окружавших.

Лопе грозила смерть, а Изабелее – заточение в монастырь.

Однако всего через две недели они расстались, так как Лопе должен был покинуть пределы королевства Кастилии.

А вот уехал ли он на самом деле из Кастилии, не знает никто.

Сильно скомпрометированная Изабелла вернулась в Мадрид.

Но отнюдь не для того, чтобы просить у родителей прощения, а чтобы получить от них согласия на брак.

И те дали его.

А что было делать?

Не выносить же сор из избы? Да еще какой!

Изабелаа стала женой Лопе 10 мая 1588 года.

Соблазнителя родители так и не простили, а вот иск отозвали.

Бракосочетание состоялось в знаменитой церкви Сан-Хинес, расположенной неподалеку от дома, где родился Лопе, церкви, которая не раз на протяжении жизни поэта станет «участницей» его любовных похождений.

На свадебной церемонии не было родителей невесты и никого из родственников.

Однако Изабелла не чувствовала себя одинокой, так как ее сопровождали друзья мужа.

По всей видимости, она знала, что Лопе, презрев все запреты, находился где-то рядом и наблюдал за столь необычным зрелищем.

Теперь Изабелла могла со спокойной совестью подумать о том, что очень скоро она будет наслаждаться мирной семейной жизнью.

Однако Лопе решил иначе.

В этом время король Филипп II решил послать к берегам Англии военно-морскую эскадру, которая должна была выйти из Лиссабона 29 мая 1588 года.

Со всей Испании в порт уже прибывали толпы добровольцев, охваченных пламенем религиозного фанатизма и патриотизма.

И Лопе решился на отчаянный шаг, поскольку, приняв участие в столь славном начинании, мог в одночасье превратиться из изгоя в героя, Изабелла умоляла его не делать этого, однако слезы оказались такими же бессмысленными, как и угрозы.

Оставив безутешную жену, Лопе отправился в Лиссабон, где стоял флот.

Однако никакого героя из него не получилось.

Экспедиция потерпела крах, и чудом оставшийся в живых Лопе вернулся в Испанию.

– Изабелла, – сказал он жене, – я хотел бы заслужить прощение за все те страдания, которые я вам причинил…

Ответом Изабеллы было ее вспыхнувшее от счастья лицо, и она, забыв все обиды, отдалась во власть любовного безумства.

Лопе увидел в ее верности и бесконечном терпении нечто героическое, и именно такой, верной и преданной, она предстала перед нами в тех стихах, которые Лопе посвятил ей.

Но не все было так безоблачно.

С печальным исходом похода «Непобедимой армады» все надежды на амнистию рухнули, и Лопе был обязан покинуть Кастилию.

На этот раз он вместе с женой отправился в Валенсию, которая отличалась не только прекрасной природой, но насыщенной культурной жизнью.

Надо ли говорить, что очень скоро Лопе де Вега стал одним из самых востребованных людей в Валенсии.

Его пьесы шли во всех театрах, и повсюду распевали его прекрасные романсы, посвященные Елене и Изабелле.

Именно в Валенсии впервые на суд зрителей была представлена пьеса по его роману «Доротея».

Вскоре Лопе вернулся в Толедо, и на него одно за одним обрушились страшные несчастья.

Сначала умерла маленькая Антония, а вскоре за ней последовала и так и не оправившаяся от страшной утраты Изабелла.

Еще через несколько месяцев умерла и вторая дочь Лопе, Теодора.

Но самое ужасное было в том, что поэт сам предсказал в знаменитом пророчестве в «Доротее» устами астролога дона Сесара такое развитие событий.

– После вашего заточения в тюрьму, – говорил астролог, – вы будете изгнаны из королевства; но незадолго до того вы станете ухаживать за некой молодой девицей, которая привяжется к вам, воспылав любовью и к вашей славе, и к вашей особе, и вы сочетаетесь с ней узами брака. Она будет вашей верной спутницей в период изгнания, она будет вашей верной подругой во всех ваших горестях, ее преданное сердце будет стойким перед лицом бедствий, она умрет спустя семь лет после свадьбы, и вы вернетесь в Мадрид с разбитым сердцем…

Лопе на самом деле вернулся в Мадрид, так как отец Елены Осорио обратился с просьбой об отмене приговора, который был вынесен поэту.

Все дело было в том, что театр Веласкеса прогорал, и он очень надеялся на то, что ему удасться договориться с Лопе, чье имя уже гермело по всей Испании, и получать его новые пьесы.

Да и Елена после смерти мужа оказалась в весьма стесненных обстоятельствах, и ее папаша очень надеялся на то, что старая любовь не ржавеет и Лопе снова сойдется с ней.

Однако он ошибся.

Лопе не дал ему ни одной своей новой пьесы, которые буквально вылетали из-под его пера, а предметом его страсти стала миленькая вдовушка, донья Антония Трильо де Армента.

Эта связь привела только к тому, что имя Лопе де Вега еще раз появилось в списке лиц, против коих по искам были возбуждены дела в суде Мадрида. На этот раз он был обвинен в незаконном сожительстве.

В те времена правосудие не шутило с внебрачными связями и карало за них галерами и изгнанием, спопровождаемыми публичной поркой.

Однако дело не получило дальнейшего развития, так как человек, подавший иск, не нашел поддержки у властей.

Зато остался написанный Лопе донье Антонии превосходный сонет.

Справедливости ради отметим, что написан он был Елене Осорио, а затем с небольшими изменениями был посвящен еще нескольким дамам.

Из всей этой истории Лопе понял только одно: впредь ему надо быть острожнее. Его завистливые и менее удачливые собратья по перу внимательно следили за каждым его шагом и только ждали удобного случая, чтобы ему навредить.

В начале 1598 года Лопе женился на дочери Антонио де Гуардо, который был крупным поставщиком мяса и работал в городском самоуправлении Мадрида.

Вся беда была только в том, что был не способен на размеренную семейную жизнь.

Новой любовью Лопе стала актриса Микаэла де Лухан (в стихах и прозе Лопе – Камила Лусинда).

Ни одна из женщин, коими увлекался Лопе, не оставила в его творчестве столь яркого следа, как оставила за семь лет их любовной связи Микаэла де Лухан.

На это время именно она стала для него направляющей силой, воплощением идеи уподобления женщины поэзии.

Они сошлись летом 1598 года, и Лопе обессмертил это событие в стихотворении.

Сложно сказать, какой Микаэла была актрисой, а вот соблазнительницей эта красивая женщина была великой.

Потому поначалу и держала Лопе на расстоянии, разжигая в нем великую страсть, которую он выражал пока только в посвященных ей стихах.

В 1608 году в период серьезного духовного кризиса Лопе разорвал эту связь.

В 1609 году он становится добровольным слугой инквизиции.

Душевное состояние писателя было усугублено последовавшими друг за другом смертями, любимого сына Карлоса Феликса, жены, а затем – и Микаэлы.

Свидетельство пережитой духовной драмы – сборник «Священные стихи», опубликованный в 1614 году.

В 1616 году Лопе встретил свою последнюю любовь – двадцатилетнюю Марту де Неварес, которую воспел в стихах и в прозе под именами Амарилис и Марсии Леонарды и которой посвятил одну из лучших своих комедий – «Валенсианскую вдову», а также новеллы «Приключения Дианы», «Мученик чести», «Благоразумная месть» и «Гусман Смелый».

Это была очень красивая женщина, невысокого роста, с вьющимися волосами, длинными ресницами и глубокими, как море, глазами цвета морской волны, веселая, грациозная, умная, любившая поэзию.

Лопе влюбился в нее с первого взгляда, несмотря на свои пятьдесят лет, да и сама Марта полюбила поэта, окруженного ореолом неслыханной славы.

Марта была замужем за грубым, алчным, богатым крестьянином Аялой, и, коненчо, ей не мог не понравиться изяшный и ласковый поэт.

Аяла часто отлучался на долгое время в горы, где у него были виноградники, и любовники не испытывали никаких трудностей.

Как только муж уезжал, Лопе являлся к своей возлюбленной, а по его возвращении уходил, терзаемый страшной ревностью.

Вскоре у Марты родилась девочка, которую муж признал своей.

Так продолжалось довольно долго. Но в одно прекрасное время Аяла застал влюбленных на месте преступления.

Лопе убежал, а Марту разъяренный крестьянин сильно избил.

Она подала на развод, что еще более озлобило мужа, и он стал вымещать свой гнев на Лопе де Веге.

Встречи с Лопе часто заканчивались скандалами, и кто знает, чем бы закончилась вся эта эпопея, если бы муж Марты вскоре не умер после того, как узнал, что дело о разводе решено в пользу его жены.

Лопе был на вершине блаженства.

Но поэту в это время уже было 56 лет.

Страсть угасла в его душе, и он мог любить свою Марту только платонической любовью.

К тому же несчастья, преследовавшие его всю жизнь, не отступали от него ни на шаг.

Его дочь Марчелла, не будучи в состоянии перенести поведение отца, поступила в монастырь, сын погиб во время кораблекрушения, а другая дочь, Антонина, тайно убежала с одним придворным.

Наконец, сама Марта после долгой болезни ослепла, а через некоторое время сошла ума.

Но творческая деятельность Лопе не прерывалась ни на один день.

Лопе де Вега создал более 2000 пьес, до наших дней сохранилось 426.

Дерзкий в жизни, Лопе оставил свой след и в развитии испанской драматургии, отказавшись от принятого тогда принципа единства места, времени и действия.

Он смело объединял в своих пьесах элементы комического и трагического, создав классический тип испанской драмы.

Ну и, конечно, он прославился своими любовными похождениями. И если верить молве, то соблазненных им женщин у поэта было больше, чем написанных им пьес…

Любвиобильный Гете

Давно известно, что интимная связь с женщиной, не лишенной литературнаго дарования, чаще всего выходит боком выдающимся творческим личностям.

Рано или поздно, страсть уходит, и если инициатором разрыва отношений являлся мужчина, то горе ему.

История литературы знаетъ много примеров подобного рода женской мести.

Каролина Ламб, озлобленная на Байрона, выставила его в романе «Гленарвон» чудовищным воплощением лицемерия и извращенности.

Когда умер Альфред де Мюссе, Жорж Занд изобразила в отвратительном виде его поведение по отношению к себе.

Когда умирал другой ее знаменитый любовник, Шопен, она охарактеризовала его, как ребенка слабого, неразумного и до безумия раздражительного.

Пострадал от «писательницы» и Густав Флобер.

В юности он испытывал сильное чувство к Марии Шлезингер, 28-летней красавице, жене музыкального издателя, в доме которого он бывал.

Однако Густав так и не смог признаться ей в своей любви и выражал свою любовь весьма оригинально, гладя и целуя ее собаку.

А потом появилась красвица южанка Луиза Коле, мечтавшая о литературном успехе.

Они познакомились в 1846 году. Флобер видел только красоту голубоглазой Венеры, а она почуяла в нем гения.

Они стали любовниками.

Флобер любил Луизу «с бешенством, почти до потребности убить».

«Ты очаровательная женщина, – писал он ей, – я буду любить тебя до безумия!»

Но безумие к женщине вскоре стало ослабевать и сходить на нет, а, страсть к литературе возрастать непомерно.

Потом между ними встала другая женщина – мадам Бовари, которой Флобер увлекся не на шутку.

Литература затмила любовь.

Луиза хотела стать женой Флобера, но его такая перспектива пугала.

Занятый днем и ночью своим романом, он, тем не менее, находил время редактировать рукописи Луизы, которые он считал легковерными сочинениями.

В конце концов, он открыл глаза Луизе на истинную духовную и анатомическую природу женщин.

– Она могла бы войти в мой кабинет! – как-то воскликнул он, когда речь зашла о его женитьбе. – В святое святых! Нет, это невозможно!

«Ангела, – писал он Луизе, – легче нарисовать, чем женщину; крылья скрывают горб, они искренне сами с собою, они не признаются себе в своих плотских чувствах.

Они принимают свой зад за свое сердце из-за своей природной склонности к косоглазию, они не видят ни истинного, когда его встречают, ни прекрасного, где оно есть».

Луиза пылала от возмущения, читая эти издевательства.

После окончательного разрыва Луиза целиком отдалась чувству мести.

Она писала Флоберу анонимные письма, в которых называла его шарлатаном, а затем вывела Флобера в своем романе «Он» в образе бесчувственного эгоиста, растоптавшего прекрасные чувства любящей женщины.

В своем романе она изобразила Флобера жестокосердым, жадным, эгоистом и… бесталанным.

Она упрекала его в своих письмах в лести тиранам из униженности передъ ними, хотя Флобер никогда не поддерживалъ сношений с Тюльерийскимъ дворцом.

Нельзя сказать, что Луиза убивала Флобера своими признаниями, но крови она ему попртила не мало.

Не избежал подобной участи и Гете. Хотя нельзя не отметить и того, что внутреннее напряжение, которое всегда помогало ему в творчестве, оказывало влияние на его личную жизнь.

Гете часто попадал в странные треугольники, в которые, помимо него, были вовлечены еще две женщины.

Именно поэтому его романы редко протекали гладко.

Один из биографов указывает, что в молодости у Гете, вероятно, были проблемы с преждевременным семяизвержением, и по этой причине он практически не имел сексуальных отношений до 39 лет.

Прямых доказательств этого не существует. Но известно, что Гете легко возбуждался даже от простого пожатия руки симпатичной ему дамы.

Что же касается поцелуя, то он мог привести его – и приводил – в состояние экстаза. Многие из тех женщин, которых любил Гете, были женами его друзей.

Первой любовью поэта была Гретхен.

Она преследовала Гёте в дни юности, сопровождала его мечты в зрелом возрасте, служила ему музой на старости лет, воплотившись, в конце концов, в образе чарующей фаустовской Гретхен, лучшей и привлекательнейшей из героинь Гёте.

Однако мать поэта вспоминала о Гретхен как о первой любви ее сына, а в автобиографии Гёте подробно описал свою любовь.

Однажды Вольфганг познакомился с компанией веселых молодых людей.

На одной из вечеринок Гёте встретился с очаровательной блондинкой по имени Гретхен. Она охотно принимала ухаживания молодого поэта, но не позволяла ему никаких вольностей.

Как-то компания засиделась за полночь.

Гёте, опасаясь гнева отца, остался с друзьями.

Всю ночь он просидел, боясь пошевелиться, так как на его плече покоилась голова его подруги.

Вскоре полиция заинтересовалась не совсем благовидными делами веселой компании, которая добывала деньги с помощью поддельных векселей.

На следствии Гретхен показала, что встречалась с Гёте, но всегда смотрела на него как на ребенка.

Считавший себя «настоящим мужчиной» пятнадцатилетний Вольфганг оскорбился и, испытав неимоверные страдания, вырвал из своего сердца осмеявшую его девушку.

Впрочем, горевал он недолго, и в Лейпциге влюбился в очаровательную дочь трактирщика Шенкопфа Анну-Катерину, или Кетхен, которую Гёте в сборниках называл Анхен и Аннетой.

«Представь себе девушку, – писал один из друзей Гете, – хорошего, но не очень высокого роста, с круглым, приятным, хотя не особенно красивым личиком, с непринужденными, милыми, очаровательными манерами.

В ней много простоты и ни капли кокетства. Притом она умна, хотя и не получила хорошего воспитания. Он ее очень любит и любит чистой любовью честного человека, хотя и знает, что она никогда не сможет быть его женой».

Кетхен отвечала поэту взаимностью.

«Я люблю ее, – писал Гете приятелю. – Мне кажется, что из ее рук я принял бы даже яд…

Мы – сами себе дьяволы, мы сами изгоняем себя из нашего собственного рая».

Неожиданно для всех Вольфганг начал ревновать девушку, не имея на то никаких поводов.

Кончилась эта любовь тем, что Кетхен надоели бесконечные упреки, и она перестала встречаться с Гете.

Сильные душевные муки заставили его искать забвения в вине и кутежах, чем он основательно подорвал свое здоровье.

Чтобы восстановить силы, Гёте уехал домой во Франкфурт, но образ очаровательной девушки преследовал его и там.

Через два года после разрыва он узнал, что Кетхен выходит замуж.

Потрясение было столь велико, что у поэта открылось легочное кровотечение.

Вольфганг писал своей возлюбленной трогательные письма, в которых обещал уехать подальше и навсегда забыть ее, предупреждал, что она не должна ему отвечать.

«Вы мое счастье! – писал он. – Вы единственная из женщин, которую я не мог назвать другом, потому что это слово слишком слабо в сравнении с тем, что я чувствую».

Свою трагическую любовь к Кетхен Гете описал в пасторали «Капризы влюбленного».

С той поры сжетами для его произведений часто служили события из его собственной жизни.

«Все мои произведения, – говорил он, – только отрывки великой исповеди моей жизни».

Когда Гёте выздоровел, его отправили в Страсбург для изучения юриспруденции.

Страсбург был веселым городом, и Гёте вскоре забыл о Кетхен.

В этом городе много танцевали, даже под открытым небом, и Гёте не мог не поддаться всеобщему увлечению.

Он начал брать уроки у местного танцмейстера, у которого было две дочери – Люцинда и Эмилия.

После первого же урока оказалось, что Гёте полюбил Эмилию, а Люцинда полюбила Гёте.

Увы, Эмилия любила другого, поэтому Гёте не приходилось рассчитывать на взаимность.

Между тем Люцинда не скрывала своего чувства и часто укоряла Гёте в том, что ее сердцем пренебрегают.

Однажды она обратилась к гадалке.

Карты показывали, что девушка не пользуется расположением человека, к которому неравнодушна.

Люцинда побледнела, и гадалка, догадавшись, в чем дело, заговорила о каком-то письме, но девушка прервала ее словами:

– Никакого письма я не получала, а если правда, что я люблю, то правда также, что я заслуживаю взаимности.

Она убежала в слезах.

Гёте с Эмилией бросились за ней, но девушка заперлась, и никакие просьбы не могли заставить ее открыть двери.

Понятно, что начавшийся при таких неблагоприятных условиях роман не мог кончиться ничем хорошим, и Эмилия предложила Гёте прекратить уроки танцев.

Гёте стал оправдываться и доказывать, что он никогда не питал к Люцинде расположения, а восторгался одной Эмилией.

Тогда Эмилия призналась ему, что любит другого и связана с ним словом.

– Вы, – говорила она, – поступите благородно, если оставите наш дом, так как и я начинаю привязываться к вам, а это может иметь нежелательные последствия…

Гёте поступил «благородно» и удалился. У дверей девушка, не выдержав напряжения, обняла его и нежно поцеловала.

В этот момент появилась Люцинда.

– Не ты одна прощаешься с ним! – воскликнула она и обняла Гете.

Когда Эмилия подошла к ней, Люцинда оттолкнула ее и крикнула:

– Прочь! Не в первый раз ты отнимаешь у меня человека, который меня любит и которого я любила. Я откровенна, а ты а ты хитра и коварна! Этот человек, – снова обняв Гете, прокричала она, – никогда не будет моим, но и твоим он никогда не будет. Бойся моего проклятия! Да обрушится горе на ту, которая первая поцелует его после меня!

Смущенный столь откровенной сценой Гёте поспешил уйити. Навсегда…

Среди многочисленных романов, пережитых великим поэтом, его связь с дочерью зозенгеймского пастора Бриона, Фридерикой, заслуживает особого внимания.

Все началось в октябре 1770 года, когда приятель Гёте Вейланд ввел Гёте в дом пастора.

И чуть ли не в тот же самый день Гете влюбился в младшую из двух дочерей пастора Фридерику.

«Дорогая новая подруга, – писал Гете в черновике письма, написанное им после первого посещения дома пастора, – не сомневаюсь, называя Вас так, и если я хоть немного разбираюсь в глазах, то мои глаза с самого первого взгляда, обрели надежду на дружбу в Ваших, а за наши сердца я могу побожиться.

Вы, столь нежная и добрая, какой я Вас знаю, разве Вы, которая мне столь любезна, не будете ко мне хоть немного благосклонны?»

Пребывание на лоне очаровательной природы, участие в местных празднествах, сочинение стихов, которым суждено было стать событием в истории лирики, – так влюбленные проводили все свое свободное время.

История европейской литературы многим обязана бедной деревенской девушке, внушившей сильное чувство одному из величайших ее представителей.

И можно без особого преувеличения сказать, что в те счастливые для него дни он пел, как «птица».

Значение этого было тем более велико, что со времени грустной истории с Кетхен он стал тертяь свою Музу.

Фридерика оживила в нем стремление к творчеству и сама явилась для него музою. И вполне возможно, что не будь ее, мы не досчитались бы многих поэтических шедеврорв.

Вся беда была в том, что Гёте не мог жениться на ней, так как дочь бедного пастора не могла стать женой сына именитого франкфуртского гражданина, который никогда не дал бы согласия на такой брак.

Да и сам Гете несколько разочаровался в своей избраннице после приезда семьи пастора в Страсбург. И если в деревне Фридерика казалась сказочной нимфой, то в городе она выглядела обыкновенной крестьянкой.

Да, Гете продолжал ее любить и после ее отъезда из Страсбурга, но в глубине души он уже сознавал, что будущего у них нет.

«Человек, – писал он по этому поводу, – не становится ни на один атом счастливее, когда получает то, чего так страстно желал».

На его счастье, понимала это и Фридерика. Потому и не произнесла ни единого упрека, когда Гёте приехал к ней сказать ей последнее «прости».

Она старалась казаться бодрой, вот только в ее глазах, которые говорили больше, чем слова, стояли слезы.

Фридерика любила своего Вольфганга всю жизнь и, несмотря на многочисленные предложения, так и не вышла замуж.

Некоторые из биографов Гете отмечали, что после его ухода от Фредерики у нее осталось не только разбитое сердце, но и ребенок.

Во Франкфурте Гете был помолвлен с Лилли Шенеманн, дочерью банкира.

После нескольких весьма драматичных ссор и примирений помолвка прекратила свое существование, чему помог отъезд Гете в Веймар.

Позже Лилли утверждала, что между ними никогда не было интимной близости. В то же время в дневнике Гете сохранилась такая запись: «Эпизод с Лилли. Прелюдия. Совращение. Оффенбах».

В 1774 году вышел в свет роман Гёте «Страдания молодого Вертера».

В его основе лежала очередная любовная драма писателя.

Гёте полюбил Лотту Буфф, дочь ветцларского купца, которая предпочла его другому.

Гёте познакомился с Шарлоттой Буфф на танцевальном вечере, устроенном в Ветцларе 9 июня 1772 года двоюродной бабушкой Гёте.

Лотта пленила Гёте своей внешностью и открытостью. Как описывается в «Страданиях юного Вертера», они протанцевали весь вечер.

Страстно влюбленный, сгорая желанием сойтись ближе с очаровательной дочерью советника Буффа, он в то же время сознавал, что не должен разрушать чужого счастья, основанного на согласии двух душ.

Нужно было выбирать: или нарушить это счастье, или же заглушить в себе ярким пламенем вспыхнувшее чувство. Но последний путь был путем самоубийства.

Жить без Лотты Гёте не мог.

Препятствие в лице жениха и самой Лотты, не думавшей отступать от данного ею слова, еще больше разжигало его страсть и наводило на мысль о самоубийстве.

Да что там роман, когда он сам был на волосок от смерти, о чем Гете сам поведал в своей автобиографии.

У него была большая коллекция оружия, среди которой выделялся очень красивый кинжал.

Ложась спать, он брал этот кинжал и испытывал себя на прочность.

Однако реализм оказался сильнее романтизма, и дальше мечтаний дело не пошло.

Гете даже не думал скрывать от жениха Лоты своих отношений к ней. А тот, в свою очередь, не только не пытался прекратиь их отношения, но и делал все возомжное для их продолжения.

Судя по всему, он пребывал в уверенности, что Гёте слишком честен, а Лотта слишком чиста для низменной роли любовницы за спиною жениха.

Понятно, что до бескончености подобные отношения продолжаться не могли, и, в конце концов, Гете покинул свою возлюбленную, даже не простившись с ней.

Да и зачем, если он решил описать свои душевные муки в задуманном им романе.

Так появился его «Вертер». Гёте описал все, как было, чем вызвал вызвать недовольство Лотты и ее мужа.

И только в романе он совершил то, чего не смог сделать в жизни: самоубийство Вертера, в лице которого изобразил самого себя.

Впрочем, на его глазах разыгралась трагедия, главным героем которой был молодой и очень способный Иерузалем.

Он был другом Лессинга, который издавал его философские статьи.

Иерузалем страстно влюбился в чужую жену и, так и не найдя выхода из создавшегося положения, застрелился.

В 1773 году Шарлотта Буфф вышла замуж за юриста Иоганна Кристиана Кестнера и переехала в Ганновер. У неё родилось восемь сыновей и четыре дочери.

Шарлотта поддерживала переписку с Гёте и даже просила его оказать протекцию ее сыну, дипломату Августу Кестнеру.

В 1816 году Шарлотта Кестнер на несколько недель приезжала в Веймар, где жила её младшая сестра, и встретилась с Гёте.

Однако встреча оказалась единственной и прохладной.

Понятно, что всемирный интерес роман Гете вызвал не только любовной историей, но и необыкновенно живым свежим языком, обилием современных мыслей и переживаний.

«Вертер» был сразу же переведен на все европейские языки.

Молодой Наполеон прочитал книгу семь раз, брал ее с собой в походы.

Через много лет судьбе угодно было еще раз свести поэта с Лоттой.

Лотта уже была старушкой, давно потерявшей мужа, а Гёте царил в Веймаре, превратившись из пылкого, подвижного молодого человека в сурового олимпийца, бесстрастно озирающего мир с высоты своего величия.

Поэт принял у себя бывшую возлюбленную чинно, важно, как это он тогда делал со всеми, но с несомненным радушием.

Лотта хорошо сохранилась.

Отпечаток красоты лежал на всей ее фигуре, на лице бывшей красавицы. Только все вермя трясла головой.

Когда Лотта ушла, Гёте не мог удержаться от восклицания:

– В ней еще многое осталось от прежней Лотты, но это трясение головой! И я так страстно любил ее! Из-за нее я в отчаянии бегал в костюме Вертера! Непостижимо, непонятно…

Всем, кто читал знаменитую элегию Гёте «Парк Лили», было известно, чей это был парк.

Этой девушке, заслуживающей особенного внимания ввиду того, что она была невестой Гёте и едва не сделалась его женой, поэт посвятил много стихотворений.

Самыми известными из них стали «Уныние», «Блаженство уныния», «На море», «Осеннее чувство», «К Лине», «К Белинде» и некоторые другие.

Елизавета Шёнеман, с которой Гёте виделся в 1774 году, действительно не подходила живому, но задумчивому и высоко парящему поэту.

Богатая, легкомысленная, жившая всегда в роскоши, окруженная светскими людьми и преданная всей душой его удовольствиям, она представляла собой нечто столь противоположное великому поэту.

Именно поэтому нельзя было даже думать о возможности брака между ними.

«Представьте себе, – писал Гете в письме своей знакомой, – если можете: Гёте в галунах, франт с головы до ног, среди блеска свеч и люстр, в шумном обществе, прикованный к карточному столу парой прекрасных глаз, рассеянно рыскающий по собраниям, концертам, балам, с легкомысленной ветреностью волочащийся за привлекательной блондинкой, – таков теперешний карнавальный Гёте!»

Гёте познакомился с Елизаветой Шёнеман в конце 1774 года в доме ее родителей во Франкфурте. Когда он входил в музыкальный зал, шестнадцатилетняя Лили сидела за роялем и играла сонату.

«Мы взглянули друг на друга, – писал он в своей автобиографии, – и, не хочу лгать, мне показалось, что я почувствовал притягательную силу самого приятного свойства».

Для пылкого Гёте даже одной встречи было достаточно, и он написал стихотворение, в котором излил свои чувства.

Лили быстро привязала к себе Гёте, неуклюжего медведя, каким он изобразил себя в стихотворении «Парк Лили».

И он был действительно счастлив, когда она удостаивала его лаской.

Кокетливой Лили нравился Гёте.

В минуту увлечения она рассказала ему историю своей жизни, жаловалась на ее пустоту, призналась в том, что общаясь с ним, хотела испытать свою власть над ним, но сама попалась в сети.

Молодые люди объяснились, и вполне возможно, что дело на самом деле кончилось бы браком.

Но снова сыграла свою трагическую роль разница в общественном положении семьи советника Гете и вдовы банкира Шёнемана.

Зная педантичность отца, сестра Гёте выступила против этого брака.

Гёте никого не слушал, и тогда некая девица Дельф взяла на себя трудную задачу устроить дело.

В один прекрасный день она сообщила влюбленным о согласии родителей и попросила их подать подать друг другу руки.

Гёте протянул Лили руку.

Та вложила в нее свою, после чего влюбленные с «глубоким вздохом облегчения» бросились друг другу в объятия.

Вскоре состоялось обручение.

Но уже очень скоро все расстроилось из-за непримиримой вражды родителей.

Более того, знакомые Лили воспользовались поездкой Гёте в Швейцарию и в один голос уверяли Лили, что подобное поведение жениха лишний раз говорит о его холодности.

Молодые люди расстались, а Гете еще очень долго еще тосковал по возлюбленной.

Он простаивал ночи под ее окном, завернувшись в плащ, и возвращался довольный, когда ему случалось увидеть ее в окне.

Однажды он услышал, как Лили пела его песню. Ту самую песню, в которой он упрекал возлюбленную за ее тягу к светской жизни.

Лили вышла за страсбургского банкира, а Гёте, уезжая в Италию, писал в своей записной книжке: «Лили, прощай! Во второй раз, Лили! Расставаясь в первый раз, я еще надеялся соединить наши судьбы. Теперь же решено: мы должны порознь разыграть наши роли. Я не боюсь ни за себя, ни за тебя. Так все это кажется перепутанным. Прощай».

Через несколько лет он встретился со своей бывшей пассией, и… ничто не шевельнулось в его охладевшей груди.

«Я, – писал он, – прошел к Лили и застал прекрасную мартышку играющей с семинедельной куклой. И здесь я был принят с удивлением и радушием.

Я нашел, что милое создание очень счастливо замужем. Ее муж, по-видимому, честен, неглуп и делен; он богат, имеет прекрасный дом, важный бюргерский ранг и т: п. – все, что ей нужно».

Все правильно, торговка и поэт вещи несоместные…

И все же самой знаменитой из всех увлечений Гете стала Шарлотта фон Штайн, с которой у него начался роман в Веймаре.

И если верить самому поэту, то из всех женщин, прославленных им в стихах, он больше всех дорожил именно Шарлоттой.

Четырнадцать лет своей жизни провел с ней Гете в самой нежной задушевной близости, причем все первое десятилетия их связи он находился под ее влиянием.

Целых лесять лет, от его приезда его в Веймар и до отъезда в Италию, он ее былъ поклонником, учеником, другом, любовником и личным поэтом.

Как он считал сам, именно благодаря ей, он приобрел остроумие, возвышенность, энергию, деликатность и авторитет.

И это, не смотря на то, что сама Шарлотта не обладала ни одним из этих достинств.

Когда Гете в ноябре 1775 года впервые увидел Шарлотту фон-Штейн, ему было 26 лет, а она была на восемь лет старше его.

В 1764 году она вышла замуж за обер-шталмейстера Веймарскаго двора. У нея было шестеро детей, из которых в живых осталось трое.

Она владела всеми качествами великосветской женщины, естественностью и непринужденностью в обращении, открытыми манерами и удивительным тактом.

Она не была красавицей, но обладала привлекательной внешностью с выражением кроткой серьезности.

Как светской и придворной даме, ей была свойственна та прелесть, какая дается высшим положением.

Она стояла значительно выше франкфуртскаго гения, как в смысле нравственного достоинства, так и в смысле самообладания.

Гете как раз тогда был взволнован и измучен после разлада со франкфуртскими своими увлечениями и не находилъ себе покоя.

Она все сглаживала, смягчала, была успокоительницей, ангелом-хранителем его жизни и сестрой высшего порядка.

Шарлотта заинтересовалась молодым человеком с хорошими манерами с первых дней их знакомства. И как поговаривали, она ценила его, прежде всего, отнюдь не за поэтический его дар, а за умение держать себя в свете.

Понимала ли она, что общается с гением?

Думается, вряд ли.

Да и не за гениальность она ценила людей.

Именно поэтому она настаивала, чтобы Гете научился говорить на французском языке как истый царедворец.

В свою очередь, он до такой степени втянулся в мелкие интересы небольшаго Веймарскаго герцогства, что на какое-то время забыл о настоящем творчестве.

Растрачивая свой огромный талант на стихотворения, на «разные случаи» и на поэтическія шутки, по-настоящему он выражал себя только в своих письмах к Шарлотте.

Вполне понятны удивление и горе Шарлотты, когда в 1786 году, не разъяснив ей поводов своего отъезда, Гете бежал в Италию.

Многие стихотворения, написанные ею в сентябре, свидетельствуют о ее близкому к отчаянию состоянию.

 
О, как же я одинока
И вечно буду в одиночестве!
 

Горе принцессы в «Тассо» представляет сходное чувство, которое, конечно, не случайно.

Некоторое время думали, что своей поездкой в Италию Гете хотел порвать свои отношения с Шарлоттой. Было предположеніе, что после десяти летъ любви он почувствовал утомление.

Но скорее всего, это не так.

Письма, написанныя Гете Шарлотте из Италии, ясно свидетельствуют о том, что чувства его к ней не изменились.

У него сохранилась та же потребность сообщать своей приятельнице все события изъ своей жизни и свои мысли. Но в то же самое время он уже мог обходиться без нее.

Ослепленный блеском итальянского неба, восхищенный остатками классической древности, искусства эпохи Возрождения, он увлекся природой и наукой.

Он испытывал такое единение с этой прекрасной страной, что покидал Италию с сожалением, несмотря на предвкушение радостного свидания с друзьями.

И те не могли не заметить, что в Веймар вернулся уже совсем другой Гете, исполненный огромной творческой силы.

В Германии поэт не обрел прежнего мира.

Ему казался чуждым немецкий климат, серое утрюмое небо пронизывало его безконечной грустью, отголосок которой можно найти в одном из его писем к Гердеру.

Ничто не могло развеять его меланхолию.

Общество, занятое в то время другими писателями, холодно встретило полное издание его сочинений.

Герцог Веймарский, увлекавшийся французской трагедией, раскритиковал его «Эгмонта».

Гердер, в свое время симпатизировавшій Гетцу, стал смущаться вольностями, какими Гете стал позволять себе в отношении к морали, и считал «Римские элегии» омерзительными.

Да что там общество!

Та самая женщина, которую он боготворил в течение одиннадцати лет, встретила его весьма холодно.

Недовольна его полуторагодовым отсутствиемъ, она осыпала его упреками, а поскольку «Эгмонт» шокировал и ее, она наградила Клару непристойным эпитетом и говорила о своей оскорбленной нравственности.

Неприятно поразило Шарлоту и то, что поэт бредил полюбившееся ему южной страной.

Можно допустить, что Шарлотта приняла эти восхваления юга за личное для себя оскорбление, хотя с ее стороны опрометчиво было проявлять язвительность.

Нельзя сбрасывать со счета и то, что Гете стал проницательней, и та, которая в дали неизменно представлялась ему совокупностью всевозможных прелестей, теперь казалась ему состарившейся женщиной.

Но в то же самое время в нем зрел истинный поэт, и поездка в Италию довершила начатое дело.

Гете достиг высшей идеальной литературной культуры, какая только существовала в то время.

Гете было больно ее слушать, он продолжал любить ее и в своих письмах к ней называл ее «своим желанием, своей наперстницей, своимъ идеалом и своей религией».

Да что там письма!

Он не мог прожить без нее ни одного дня и постоянно посылал ей всевозможные подарки: книги, гравюры, первые плоды, дичь.

Много времени он занимался с ее сыном Фридрихом.

1781 год был самым счастливым в их отношениях.

«Душа моя, – писал он Шарлотте 12 марта, – тесно связана с твоей. Не буду велеречивым, но ведь тебе известно, что я неразрывен с тобой.

Сколь бы высоко ты ни поднялась, сколь бы низко ни пала, ты увлечешь меня за собой».

Конечно, он хотел жениться на Шарлотте, чей ум «помогал ему творить, а ее теплота окружала его сладостной атмосферой».

Первого апреля он чувствовалъ себя до такой степени счастливым, что у него явилось желание подобно Поликрату, бросить в море свой перстень.

Как отвечала сама Шарлотта на такую страстную любовь, теперь уже не узнает никто, поскольку она отобрала все свои письма у Геете и сожгла их.

Высказывались предположения, что она была далеко не так щедра на нежные излияния, как сам поэт.

12 июля 1788 года Гете познакомился с молодой девушкой низшего происхождения, Христианой Вульпиус.

Она подошла к нему в веймарском парке и отдала письмо, в котором её брат просил известного человека помочь ему.

Так как писатель занимал важный пост при Государственном совете, он взялся за рассмотрение дела брата молоденькой особы и пообещал сделать всё возможное для её родственника.

Считают, что именно в тот день Кристиана щедро отблагодарила важного господина, став его любовницей.

Возможно, так оно и было, так как любовники отмечали 12 июля каждый год в течение всей жизни.

В последних числах июля 1788 года очень недовольная поведением Гете Шарлотта, даже не подозревавшая о его связи его с Христианой, отправилась в свое поместье в Гохберг.

Она как будто чувствовала, что между ними все кончено и, и говорила о Гете с горечью.

Кристиана Вульпиус не слыла красавицей.

Она была невысокого роста, чуть полновата и несколько груба, но её свежий румянец, непослушные рыжие волосы и пышные формы делали девушку весьма привлекательной.

Новая знакомая понравилась Гёте, и он предложил ей поселиться в его роскошном доме на одной из известных улиц города.

«Дитя природы», «маленький эротикон», «сокровище в постели», как называл Гёте свою новую любовницу, была бедной крестьянской девушкой.

Она не умела писать, говорила с акцентом, была крайне эмоциональной и никогда не стеснялась в выражениях.

Ей было всего двадцать три года, но она уже познала жизнь в нищете, когда ей пришлось работать в крохотной душной мастерской при цветочной фабрике.

Несмотря на выпавшие на ее долю тяжкие испытания, девушка отличалась весёлым нравом.

Понятно, что известный на всю страну писатель не мог показываться с ней в свете и знакомить с друзьями.

Впрочем, Кристиану это не обижало. Во всяком случае, поначалу.

Она ушла с работы, всё свободное время уделяла дому, работала в саду и оставалась такой же беззаботной и жизнерадостной.

Вскоре весть о том, что Гёте живёт с необразованной простушкой, облетела весь Веймар.

Поклонницы не находили места от досады, друзья и знакомые недоумевали, бывшие подруги поэта сгорали от любопытства, желая посмотреть на крестьянку.

Шарлотта фон Штейн и вовсе посчитала себя оскорблённой.

Дамы из общества обрушили на писателя всё своё возмущение, наперебой доказывая, что Кристиана глупа, плохо воспитана и некрасива.

Они никак не могли понять, чем могла привлечь умного и привлекательного мужчину невзрачная Христина.

Однако оправдываться Гёте не пожелал.

Он один знал, какими необыкновенными качествами обладала его возлюбленная.

Она была наполнена добротой, оптимизмом и жизненными силами, то есть, всем тем, чего так не хватало самому писателю.

Как и все творческие личности, он был подвержен меланхолическим настроениям и сомнениям, и его постоянно преследовали всевозможные страхи.

Кристиана вносила в его жизнь радость и тепло. И именно с ней, как ни с кем другим, он чувствовал успокоение и гармонию.

Спустя год после их встречи у нее родился сын, однако и после этого Гёте не предложил ей стать его женой и дать ребёнку своё имя.

Он лишь решил крестить маленького Августа и в качестве крёстного отца пригласил своего давнего друга, герцога Веймаргского.

Мать ребёнка по просьбе писателя в церкви не появилась.

Рождение ребенка ничего не изменило в жизни любовников.

Кристиана не стала использовать своё положение.

И хотя теперь для неё были открыты все двери домов знатных особ, она пожелала и дальше вести такой же образ жизни, как и прежде.

В это время Шарлотта узнала о связи Гете с маленькой Вульпиус.

Ее негодованию не было границ.

С той минути ее отношенее к нему превратилось в настоящую пытку.

Жгучая обида на Гете и безграничное презрение к его сожительнице переполняли все ее существо.

В мае 1789 года она написала Гете страстное письмо, в котором сообщила, что продолжение их отношений возможно только в случае разрыва с Кристианой.

Гете ответил, что в подобных случаях трудно быть искренним и не дойти до оскорбления.

Он упрекалъ Шарлотту за то равнодушие, с каким она встретила его по возвращении из Италии, и за ее злословие.

В довольно решительных выражениях он сообщал, что не можетъ переносит ту презрительную и исполненную неприязни манеру, с какой она к нему относилась.

«К сожалению, – писал он в конце письма, – ты чересчур долго пренебрегала моими советами насчет кофе и завела режим, в высшей степени вредный для твоего здоровья.

В настоящее время не только представляется уже затруднительным справиться с некоторыми нравственными впечатлениями, но ты еще увеличиваешь властность черныхъ мыслей, терзающихъ тебя, употребляя физическое средство, вредное воздействіе котораго некоторое время ты признавала и которое бросила употреблять из любви во мн, на пользу твоего благосостояния».

Это письмо еще больше ожесточило Шарлотту, и она перестала отвечать на письма Гете, написанные в куда более миролюбивых тонах.

Тем не менее, ее имя Шарлотты часто встречается в письмах Гете того периода.

Но еще чаще попадается его имя в ее письмах, при этом оно, как правило, сопровожлась каким-нибудь не совсем благозвучным эпитетом.

Осоебнно если учесть, что к тому времени Гете еще более пополнел и выглядел несколько комически со своим двойным подбородком, трясущимся при ходьбе.

Каждый раз при встрече с ним она удивлялась возроставшему его дородству и чувственному выражению.

Не нравились ей и его творения, которые, по ее мнению, становились все аморальнее.

В конце концов, она стала проявлять огромный интерес к нападкам соперника Гете Коцебу.

Шарлотта подписалась на его журнал, главной задачей которого было уничтожение репутации Гете.

Иногда общественныя обязанности сводили их вместе, и тогда она не стеснялась в оскорблениях.

«Если бы только могла я, – писала она сыну, – вытравить его из моей памяти!»

Себя она при этом называла «женщиной, обманутой другом», а «Римские Элегии» вещью, не имющей никакого поэтического вкуса.

«Очень мило, – отзывалась она о «Германе и Доротее», – что наряду с хозяйкой, стряпающей у печки, m-lle Вульпиус постоянно разрушаетъ иллюзию».

После выхода в свет «Вильгельма Мейстера» она не замедлила дать своему сыну оценку и этого произведения.

«В этой книге, – сообщала она, – есть хорошие идеи, в особенности насчет политики, и начало прочувствовано.

Я не думала, чтобы Гете былъ совершенным сыном этой страны. Впрочем, в этом сочинении все женщины поступают бесчестно.

Если он испытал какое-нибудь человеческое чувство, то непременно примешивал туда известную долю грязи, просто для того, чтобы человеческой натуре не приписать ничего небесного».

Желая публично заклеймить неверного, она написала трагедию «Дидона», в которой вывела себя в образе Элиссы, а Гете в лице поэта Огона.

Вот только некоторые «комплименты» Шарлотты по адресу этого персонажа.

«Отчаянный фат и фанфарон, он объявляет, что идеал природы могъ олицетвориться в единственномъ существе, а именно в нем или ему подобном.

Остальные люди – это лишь червяки, которых попираютъ ногами, не видя их.

Грубый и циничный, он признается, что некогда серьезно относился к невинности и добродетели».

Ну и, конечно, излюбленная ирония над ожирением Гете.

«Я из-за этого очень похудел, – говорит его герой. – А поглядите-ка теперь на мои челюсти, на мое круглое брюшко, на мои икры. С полней искренностью покаюсь вам: возвышенные чувства приходят от хорошего пищеварения!»

Само собой понятно и то, что он очень тщеславен, лицемерен и считает добродетелью только то, что ему удобно.

Любопытен и ответ Элиссы.

«Я, – говорит она, – некогда ошибалась на счет тебя, а теперь ясно вижу твои короткие курчавые волосы, твои прекрасные башмаки изъ козлиного рога, твои вилообразныя ноги, словом, все, что пополняет в тебе сатира».

Огон отвечает словами Гете из его письма от 1 июня 1789 года: «Такой ложный взгляд вызван напитком, который я тебе уже отсоветывал».

Затем он предлагает ей утолять свою жажду соком земли, иными словами, водой.

– Я, – отвечает она, – не желаю вверять в твои руки свою безопасность, так как твоя мораль находится в зависимости от твоего пищеварения.

Поэт снова отвечает ей фразой, заимствованной из письма Гете.

Ну и, конечно, он совершает гнусный поступок, покидая королеву и свою благодетельницу герцогиню Луизу, которую тщетно пытался соблазнить.

В конце концов, он переходит на сторону ее грубого поклонника, когда тот достигает власти.

Конечно, как и во всех пародиях, в «Дидоне» нельзя видеть правдиво изображенных лиц, и, тем не менее, многие узнали в Огоне Гете.

Брандес назвал эту пьесу «жалкой», однако Шиллер, связанный в то время с Гете тесной дружбой, восторгался ею.

Говоря откровенно, все эта перепалка вызывает недоумение.

Во всяком случае, со стороны Гете. Ведь то, что было простительно обиженной женщине, не позволительно гению.

Тем не менее, в 1796 году старые любовники снова сблизились.

Все дело было в том, что сын Шиллера, Карл, привел шестилетнего сына Гете к Шарлотте, которая обласкала ребенка.

После чего Гете попытался примириться с нею. Но та на сближение не шла. Возможно, только потому, что в те дни она заканчивала свою жалкую «Дидону».

В 1801 году серьезная болезнь Гете несколько смягчила раздражение Шарлотты, хотя и не успокоила ее окончательно.

«Третьего дня, – писала она в апреле сыну, – я сидела с госпожой Требра в старой беседке из розовых кустов.

Явился Гете; он прошел мимо нас рядышком со своей горничной. Мне было стыдно за него до глубины души, и я закрыла зонтиком мое лицо, сделав вид, что его не заметила».

В 1804 году Гете все-таки провел с Шарлоттой целых два часа.

«Я, – рассказывала об этой встрече Шарлотта сыну, – чувствую, что ему совсем не по себе у меня, наши взгляды настолько различны, что я ежеминутно причиняю ему неприятности.

Принесли номер журнала Коцебу. Он сталъ говорить о глупости публики, читающей подобные статьи.

Мне пришлось прикрыть этотъ журнал, он не хотел даже его видеть».

Лишь через несколько лет между Гёте и Шарлоттой восстановились дружественные отношения, длившиеся до её смерти в 1826 году.

На поэтическое творчество Гёте Шарлотта имела благотворное влияние, и именно она послужила прообразом для Ифигении, она же изображена и в романе «Родство душ».

Но самое интересное заключатся в том, что, по утверждению многих биографов Гете, его любовь к Шарлотте была платонической.

Они обменивались страстными признаниями, писали друг другу пламенные письма во время разлуки, но никогда не заходили за черту дозволенного, хотя муж Шарлотты бывал дома всего раз в неделю.

Так ли это было на самом деле, теперь не скажет уже никто.

Но когда Гёте сошелся с Кристианой Вульпиус, Шарлотта воспылала гневом, потребовала вернуть ее письма, а затем сожгла их.

Что же касается самого поэта, то она прекратила с ним всякие отношения.

Думается, что вряд ли себя повела так женщина, котороая довольствовалась только платонической любовью.

Не вылила бы она на него и столько грязи в своем пасквиле, в котором Гёте предстал перед обществом глупейшим хвастуном, циником, лицемером и предателем.

А ведь и сегодня путешественник может увидеть в Веймаре «Гартенхауз» с надписью, сделанной в честь Шарлотты.

Великий поэт ухаживал за садом и каждое утро посылал своей возлюбленной букет цветов с любовными записками.

Более того, он выращивал спаржу, которую так любила Шарлотта.

Этот сад находился в двадцати минутах ходьбы от дома Шарлотты, и очень часто влюбленные посещали его, скрываясь от посторонних глаз.

Ну а что же Кристиана?

Шли годы, а странная любовная связь переросла в прочные отношения близких и любящих друг друга людей.

Кристиана рожала детей, но из пятерых рождённых ею младенцев выжить удалось лишь первенцу, Августу.

Она растолстела, и в городе всё чаще её с усмешкой называли «толстой половиной Гёте», однако тот продолжал её любить.

Он часто писал возлюбленной письма, если уезжал куда-то, а однажды просил прислать старые башмачки, «чтобы прижать их к своему сердцу».

Однако Кристиана всё чаще бывала грустной.

Положение тайной любовницы доставляло ей всё больше огорчения, обидные прозвища и неприятие в обществе обижали её до слёз.

Она стала попивать винцо и подолгу бывала одна, но ничего не требовала от любимого. Тому, что она когда-нибудь станет женой Гёте, Кристиана уже не верила. И оказалась не права.

После семнадцати лет их романа Гёте предложил ей стать его законной супругой. Это произошло при весьма примечательных обстоятельствах.

В конце октября 1806 года, после разгрома прусской армии, в Веймар вошли французские солдаты.

В поисках наживы они ходили по домам богатых господ и желали чем-нибудь поживиться.

В полночь несколько солдат ворвались в дом писателя. Пьяные, разозлённые, они угрожали Гёте пистолетом и требовали от него денег.

Растерянный и испуганный, тот стоял перед мародёрами и не знал, что делать. Однако явившаяся на шум из спальни Кристиана, громко ругаясь и размачивая руками, набросилась на солдат и выгнала их из дома.

Великий поэт до утра не смог сомкнуть глаз, поражённый смелостью своей женщины.

Через четыре дня он пригласил близких друзей и в их присутствии предложил Кристиане стать его женой.

Гёте в тот день было 57 лет, его подруге – 41 год.

На следующий день они поженились.

Женитьба не спасла Гёте от сетей Амура.

Он продолжал любить и быть любимым, и на его «закат печальный», говоря словами Пушкина, любовь не раз еще блеснула «улыбкою прощальной».

Одной из этих улыбок была Беттина.

Это была странная женщина, впоследствии жена писателя Арнима, не знавшая границ своим необыкновенным фантазиям.

По словам Льюиса, она была самым настоящим демоном, но не без проблесков оригинальности, придававших своеобразный блеск той бессмысленной чепухе, которую она часто несла.

– Как скоро, – говорил Льюис, – вы станете судить о ней серьезно, вам в ответ пожмут плечами и скажут: «Ведь это Брентано», полагая, что этой фразой все сказано. В Германии даже сложилась пословица: «Где кончается безумие других, там начинается безумие Брентано».

Напомним, что Франц Брентано был католическим священником и прославился своим учением об интенциональности сознания как родовом признаке психических феноменов.

Эта юная, пылкая и взбалмошная особа влюбилась в поэта заочно и принялась засыпать его письмами с выражением пламенных восторгов.

Затем она приехала в Веймар, бросилась поэту в объятия и, как она сама рассказывала, при первом же свидании заснула у него на груди.

После этого она преследовала его любовью, клятвами, ревностью, несмотря на то, что предмету ее страсти было уже пятьдесят восемь лет.

И Гёте опять ожил.

В то время Кристиана уже серьезно пристрастилась к вину, и семейная жизнь поэта оставляла желать много лучшего.

Желание поэта поставить жену на высоту семейной добропорядочности наталкивалось на упрямство простолюдинки, у которой было много преданности мужу, но мало осмысленного отношения к жизни.

Появление Беттины не могло не показаться поэту теплой струей в холоде домашней обстановки, и он невольно поддался ее очарованию.

К сожалению, и здесь поэта ждало разочарование, поскольку эксцентричные выходки и поистине дикое проявление любви Беттины не давали ему покоя.

Очень скоро он стал тяготиться своей любовницей.

Разрыв был неизбежен.

И он произошел.

Приехав в Веймар, Беттина пошла с Кристиной на художественную выставку и своим шокировавшим всех окружающих поведением вывела ту из терпения.

Гёте вступился за жену и отказал Беттине от дома.

Она попыталась вернуть расположение Гете, но ничего из этого не вышло.

Смертельно уставший от нее поэт избегал ее.

Когда она снова появилась в Веймаре, он не принял ее, несмотря на все ее мольбы.

Что же касается жены Гете, то ее здоровье было сильно подорвано.

Она часто жаловалась на боли в спине, теряла сознание и подолгу лежала.

Врачи нашли у нее острую почечную недостаточность, от которой не спасали ни лекарства, ни лечение на водах.

Она угасала.

Однако поэт не желал проводить с ней последние дни.

Он страшно боялся смерти и не мог видеть страдания супруги.

Кристиана Вульпиус умерла 6 июня 1816 года.

«Умерла моя жена, – записал Гёте в дневнике. Во мне пустота и страшная тишина.

Не могу поверить, что прожил с этой женщиной более 20 лет».

Выписывая эти строки, он забывал только об одном: природа не терпит пустоты нигде, а уж в человеческом сердце особенно.

И это самое сердце он снова заполнил.

На этот раз на пути шестьдесятилетнего поэта появилась молодая и страстно его полюбившая Минна Герцлиб, приемная дочь книгопродавца Фромана.

И именно ее любовь подвигла Гете на целый ряд превосходных сонетов и роман «Сродство душ», в котором он описал свои чувства.

– В этом романе, – говорил Гете, – высказалось сердце, болящее глубокой, страшной раной и в то же время боящееся выздоровления, заживления этой раны. Тут, как в погребальной урне, я схоронил с глубоким волнением многое грустное, многое пережитое. 3 октября 1809 года я совсем сдал роман с рук, но не мог при этом совершенно освободиться от чувств, его породивших…

Страсть Минны и Гёте внушала большое опасение друзьям девушки и поэта, и они поспешили предупредить серьезные последствия, отправив девушку в пансион.

Однако Гете не успокоился и через пять лет влюбился в очаровательную жену банкира Виллемера, Марианну, которая не замедилла ответить ему взаимностью.

В результате пояивлись блестящие стихи о любви. И когда люди читают их, им даже не приходит в голову, какая огромная разница была в возрасте влюбленных.

Более того, создается такое впечатление, что речь идет о двух юных и по сути дела еще невинных существах, которые полюбили впервые.

Судьбе угодно было, чтобы влюбленные больше не увиделись, но они в течение семнадцати лет, до самой смерти поэта, переписывались.

За месяц до своей смерти Гёте отослал ей ее письма и стихотворения.

Судя по всему, он хотел скрыть от современников и потомства любовь молодой женщины, не имевшей на нее права в силу обета, который она дала мужу у алтаря церкви.

Но Гёте был слишком велик, чтобы тайна его сердца осталась действительной тайной.

И тот самый западный ветер, к которому Марианна обращалась с просьбой рассказать поэту о ее страстной любви, выдал эту тайну всему миру.

Прошло еще десять лет, и семидесятипятилетний старец еще раз доказал то, что любви все возрасты покорны, влюбившись в восемнадцатилетнюю Ульрику Левецов.

Это была замечательная во многих отношениях любовь, поскольку лишенная всяческой надежды на будущее Ульрика полюбила Гёте искренней и пылкой любовью.

Это для них он был стар, а Ульрика видела перед собой еще крепкого, без одной морщины на лице человека, глаза которого горели неземной любовью к ней.

Великий герцог веймарский Карл-Август, друг и покровитель Гете, обещал матери Ульрики подарить ее дочери дом и первое место в веймарском обществе, если она выйдет за Гёте.

Мать говорила с дочерью, которая, конечно, тотчас дала полное согласие.

Но когда оставалось сделать последний шаг, друзья и родственники восстали против «неестественного» брака, который в глазах общества мог бы показаться смешным.

Однако самой девушке он смешным не казался. Да и кто возьмет на себя смелость объяснить, почему она, юная и красивая, не замечала здоровых и крепких молодых людей?

Как и всегда в таких случаях, Гёте стоило много усилий, чтобы преодолеть свою любовь и покинуть Ульрику. Об этом свидетельствуют его удивительные элегии, посвященные Ульрике.

Ульрика так и не вышла замуж, потому что не смогла найти человека, который занял в ее сердце место, принадлежавшее Гёте.

Ульрика умерла в 1898 году, сохранив светлую память о гениальном человеке, с которым ее свела Судьба.

И не ее беда, что люди не понимали, что не семидесятипятилетний старик хотел сделать Ульрику своей женой.

Это был Гёте, великий германский олимпиец, который, как и боги древнего Олимпа, никогда не старился, никогда не дряхлел, потому что сам был богом…

Был ли Гёте счастлив также и в отношениях с женщинами?

Внешне – да, и ему можно отдать пальму первенства среди поэтов, пользовавшихся женским расположением.

Его успехам способствовали достоинства самого поэта.

Добрый, красивый, гениальный, он обладал всеми качествами, необходимыми для того, чтобы влюбить в себя всякую женщину.

К тому же он сам был необычайно влюбчив, и черта эта стала обнаруживаться в нем еще в раннем возрасте.

Все это в совокупности делало то, что у солнца германской поэзии всегда появлялся спутник в образе миловидного создания, куда бы он ни приезжал, в какой бы круг незнакомых людей он ни забирался. Гёте, можно сказать, всегда дышал женской атмосферой.

Женщина была его идеалом, путеводной звездой, стихией.

Она следовала за ним повсюду с первых дней до конца жизни.

Это ли не счастье?

Шиллер: «Вы воодушевили и успокоили меня»

По своим дарованиям Гете и Шиллер стоят в мировой литературе рядом, хотя и являют собой две ипостаси германского духа того времени.

Одну, суровую и строгую, с широко открытыми глазами, уходящими вглубь земных вещей, олицетворял Гете.

Другую – светлую и возвышенную, с устремленным в бескрайнее небо взором, являл собой Шиллер.

На этом сходство кончалось.

В то время как Гёте пользовался всеми благами жизни, не имея даже приблизительного понятия о том, как выглядит борьба за существование, Шиллер вел жизнь горемыки.

Он вынужден был покинуть родину и влачил жалкое существование на чужбине, а когда после тяжких испытаний явил миру всю силу своего творческого гения, ему, словно в насмешку, предложили заведовать кафедрой без жалованья.

Ко всему прочему, Шиллер был несчастлив и в отношениях с женщинами, к которым всегда чувствовал влечение.

«В его душе, – писал один из его биографов, – невольно пробуждались смутные чувства. Он грезил.

И в его воображении против его воли возникали дивные образы, проходили длинные вереницы красавиц с божественными формами и наивными лицами.

Они носились веселым вихрем перед его умственным взором, они пели ему райские песни о блаженных садах, где нет ни забот, ни нужды, ни горя, где вечной зеленью оделись деревья и по тенистым аллеям блуждают счастливые парочки, невидимые для света с его черствой моралью и засушенными взглядами на жизнь».

Именно к этой поре в жизни Шиллера относятся его блестящие стихотворения, посвященные Лауре.

Надо заметить, что исследователи жизни и творчества Шиллера изрядно постарались, дабы найти ту самую таинственную красавицу, которой человечество было обязано образцами столь блестящей поэзией.

Открытие, скажем прямо, оказалось сенсационным, поскольку Музой поэта оказалась та самая Лаура, которую воспевал другой великий поэт, Петрарка.

Именно ей, жившей несколько сот лет назад, посвящал Шиллер свои юные восторги, и именно с ней делил свое грустное одиночество.

Впрочем, кое-кто поговаривал и о некой Луизе-Доротее, Вишер, смазливой блондинке, вдовы военного, в мебилированных комантах которой жил одно время Шиллер.

Эта была, что называется, веселая вдова, и вполне возможно, что Шиллер на самом деле тянулся к этой женщине.

Однако на Лауру вдовушка явно не тянула.

Впрочем, кто знает, игра воспаленного воображения способна на многое. И та пламенная и, что самое главное, нерастраченная страсть, которую носил в своей душе поэт, и подвигнула его на написание прекрасных стихов.

Увидел же Александр Блок в обыкновенной Любови Менделеевой свою Прекарнсую Даму.

Да и не сама женщина важна в таких случаях, а тот самый толчок, который она может дать. А все остальное доделывает гений.

И вполне возможно, именно эта веселая вдовушка заставила Шиллера радоваться и страдать и выражать в стихах выдуманные, но пока еще не реализованные чувства.

В то же самое время в стихотворениях, навеянных выдуманным образом, чувствуется настоящая жизнь.

Впрочем, была и реальная женщина, которая оказала некоторое влияние на Шиллера.

Это была графиня Франциска фон Гогенгейм, любовница вюртембергского герцога Карла.

Она была красива и мила. По каким-то таиснтвенным причинам она вышла за горбатого, но богатого барона Лойтрума, которому, кроме горба, суждено было носить еще рога.

Герцог Карл увидел Франциску и пленился ее красотой. Чтобы иметь графиню поближе к себе, он сделал ее мужа придворным.

Барон должен был ехать впереди герцога в то время, когда сам Карл направлялся в свой дворец в Людвигсбурге вместе с его женой.

В конце концов, барон узнал правду, но возмущаться не стал и предоставил жене полную свободу действий.

В то время Шиллер учился в военной академии, которую герцог часто посещал вместе со своей возлюбленной.

Франциска произвела на семнадцатилетнего юношу сильное впечатление. Ее истинное положение при герцоге его не волновало.

Она была для него, прежде всего, носительницей благородных начал, которыми его фантазия одарила всех представительниц прекрасного пола.

Подкупало его и то, что она делала много добрых вещей, остальное его не волновало.

Именно поэтому Шиллер наделил ее всеми похвальными чертами женщины и в стихах, поднесенных ей в день рождения, называл изменщицу-жену воплощением всех добродетелей.

– Она, – восторженно восклицал поэт, – утешает нуждающихся, одевает обнаженных, утоляет жаждущих, питает голодных. Только при одном взгляде на нее грустящие становятся веселыми, а смерть боязливо убегает перед ней с ложа больного…

Его чувство к Франциске оказалось не минутным увлечением, Шиллер сохранил память о Франциске такой, какой она казалась ему в его молодые годы.

И именно такой он вывел ее в образе леди Мильфорд в своей знаменитой трагедии «Коварство и любовь».

Другое дело, что Шиллер, как и многие другие воспиатнники академии был влюблен в Франциску, как и все воспитанники академии, без цели и смысла.

Эта была та самая «неведомая сила», которая, по словам Блока, влекла его к «неведомым брегам».

Сама Франциска ничем не выделяла Шиллера среди других молодых людей и положила его восторженное стихотворение в один ящик с прочими произведениями воспитанников академии, которые постоянно посвящали ей свои стихи.

Место Франциски в сердце поэта заняла шестнадцатилетняя дочь вдовы Генриетты Вольцоген, с которой Шиллер находился в дружеских отношениях.

Ее сыновья учились вместе с Шиллером.

Вдова не отличалась особой образованностью, однако первое крупное произведение Шиллера, «Разбойники», произвело на нее сильное впечатление, и она с удовольствием принимала его у себя.

Когда герцог Карл запретил Шиллеру заниматься литературой и посадил его под арест, поэт бежал и какое-то время скрывался в имении Генриетты Вольцоген в Бауэрбахе.

Там он и сблизился с ее дочерью.

Однако мамаша, не считая поэта хорошей партией, быстро положила конец его ухаживаниям.

Сыграл свою роль и тот страх, который она испытвала за своих сыновей, на которых злопамятный герцог мог выместить свой гнев.

Она пропросила Шиллера покинуть Бауэрбах, чем очень сильно огорчила поэта.

И кто знает, как пошла бы его жизнь, если бы фрау Вольцоген не опомнилась и не попросила бы Шиллера вернуться.

Во время этого второго пребывания в Бауэрбахе Шиллер окончательно влюбился в Шарлотту.

Однако та осталась совершенно равнодушной к пылкому поэту, поскольку любила ученика академии.

Испугалась совершенно неожиданных для нее страстных проявлений чувств и мамаша и снова попросила Шиллера уехать.

Опечаленный поэт уехал в Мангейм.

«Тихие радости семейной жизни, – писал он через год матери своей возлюбленной, – придали бы бодрости моим занятиям, очистили бы мою душу от диких привычек.

О, если бы я нашел девушку, которая была бы дорога моему сердцу, или если бы я мог назваться вашим сыном! Богата ваша Лотта не будет, но счастлива.

Мне страшно за мою безумную надежду, но я надеюсь, моя дорогая, что вы простите мне мой глупый каприз».

На этом любовь закончилась.

Сама Шарлотта закончила свою жизнь тргически.

Ее роман с курсантом кончился ничем, а замужество стоило ей жизни, так как она умерла от первых родов.

Шиллер долго восстнавливался после несчастной любви.

В конце концов, он обрел новое отечество, друзей и славу и был автором знаменитого «Дон Карлоса».

Конечно, он по-прежнему мечтал о любви и, в конце концов, встретил ее в лице замечательной девушки, оставившей глубокий след в его жизни и творчестве.

Шарлотта Маршальк фон Кальб прожила бурную молодость.

Правильного воспитания она не получила, но недостаток этот искупался природным умом и богатым воображением.

Она много читала и ко времени знакомства с Шиллером успела познакомиться с произведениями Вольтера, Руссо, Шекспира, Клопштока и Виланда.

Хорошо она знала Библию и Коран.

Несчастный брак и жажда любви толкали ее на поиски собственного счастья.

Шарлотта не была красавицей, но обладала удивительным шармом, и далеко не случайно Жано Порль говорил в 1796 году, что у нее «два великих достоинства: большие глаза, каких я никогда не видал, и великая душа».

«Она, – писал он, – так же хорошо говорит, как хорошо пишет Гердер в своих письмах о гуманизме.

Она полна даже лицом, и если поднимет свои почти постоянно опущенные глаза, то это походит на то, как луна то выглянет из облаков, то снова спрячется в них».

Шиллер познакомился Шарлоттой в Мангейме, куда она приехала с мужем.

Она сразу же обратила внимание страстные взгляды поэта и поддалась влиянию поэтической личности Шиллера.

«В цвете лет, – вспоминала она, – все существо Шиллера отличалось богатым разнообразием; его глаза блистали юношеским мужеством; гордая осанка, глубокая мысль, смелое и неожиданное суждение – все поражало в нем.

Он слушал меня с вниманием и сочувствовал моим идеям. Несколько времени оставался он у меня, потом взял шляпу и сказал: «Мне пора в театр».

После уж я узнала, что в этот вечер шла его пьеса «Коварство и любовь» и он просил актеров не упоминать имени «Кальб» (одно из действующих лиц в этой пьесе).

Вскоре он возвратился веселый; радость сверкала в его глазах. Не стесняясь, говорил он откровенно, с чувством, с сознанием, мысль следовала за мыслью, речь его лилась свободно, как речь пророка.

В продолжение разговора он увлекался, и это увлечение отличалось какой-то женственностью: его взор горел страстью.

В то время эта жизнь только что расцветала, теперь же она мертва».

Начало сближению было положено, вся беда была в том, что у Шиллера в то время оказалось несколько пассий, из которых выделялись актриса, исполнявшая роль Амалии в «Разбойниках», и красавица Маргарита Шван, любившая искусство и литературу.

Шиллер отдавал предпочтение Маргарите и собирался на ней жениться.

Впрочем, он был не прочь жениться и на Шарлотте.

В конце концов, поэт настолько запутался в своих чувствах, что уехал из Мангейма в Лейпциг.

– Мое сердце, – не без патетики говорил Шиллер, прощаясь с Шарлоттой, – зажглось от вашего чистого пламени, вы одушевили и успокоили меня. Родство наших душ указывает на высшую гармонию. Я знаю только одно, что мы живем во цвете юности, которая служит объяснением наших пламенных сердец. Но я верю, что ты не погасишь этого пламени. С самых ранних лет моя мысль покрылась мрачным покровом, моя душа познала страдание, но я услышал тебя, твоя мысль отвечала моей. Наши души, как огонь и поток, слились воедино. Я полюбил тебя и был бы всегда твоим, если бы у меня достаю мужества для этой любви. Но пускай мое сердце не знает этой страсти, которая меня восхищает и страшит…

Шарлотта ответила:

– С тех пор, как я узнала вас, я начала требовать от жизни больше, чем прежде. Никогда прошедшее не представлялось мне таким ничтожным. Вы хотите разорвать наш союз? Но знайте, что вас послала мне судьба, и мне больно расстаться с теми светлыми минутами, которыми она дарила нас. О, если б вы были свободны от земных забот и не так стремились к славе, разрушающей весь душевный мир! Мне тяжела разлука, но вы знакомы с уединением, с божественным покоем. Надежда! Вера! Мы чувствуем оба, что, кто называет душу своей, тот не разлучается никогда… Вы мне говорите «ты», и я отвечаю вам «ты»! Правде незнакомо слово «вы». Счастливые знают только «ты», и пускай это «ты» будет печатью нашего вечного союза!

Конечно, это было грустное прощание, и все же уехал Шиллер с легким сердцем.

Из Лейпцига поэт написал отцу Маргариты письмо, в котором просил руки его дочери.

Однако папаша не считал поэта выгодной партией и отказал ему.

Несколько позже Шиллер приехал в Веймар, где в то время жила вся художественная и интеллектуальная элита Германии.

Так он снова встретился с Шарлоттой, и между ними завязались прежние добрые отношения.

«Шарлотта, – писал он приятелю, – великая, оригинальная душа, целая наука для меня, способная вдохновить более возвышенный ум, чем мой.

С каждым днем я нахожу в ней новые достоинства, которые, как прекрасные виды громадного ландшафта, поражают и восторгают меня…

По-видимому, здесь немало толков обо мне и Шарлотте.

Мы решились не скрывать наших отношений, и нас стараются не стеснять, когда мы желаем быть одни. Виланд и Гердер уважают Шарлотту».

Как видно из этих строк, к тому времени Шарлотта уже стала любовницей Шиллера.

«О моих отношениях к Шарлотте, – сообщал Шиллер в другом письме, – начинают громко поговаривать, но во всех этих разговорах нет и тени оскорбления для нас, даже сама герцогиня Амалия была настолько любезна, что пригласила нас обоих к себе.

Причину этого приглашения объяснил мне Виланд. Здесь на подобные связи смотрят снисходительно, и сама герцогиня не прочь им покровительствовать.

Г-н Кальб (муж Шарлотты) писал мне, что приедет в конце сентября; дружба его ко мне не изменилась, несмотря на то что он любит свою жену и знает про наши отношения. Но его самолюбие может пострадать от вмешательства посторонних людей в это дело и услужливого наушничества».

Что оставалось влюбленным?

Только одно: соедениться после развода Шарлотты.

Однако дальше разговоров на эту тему дело так и не пошло. И отрицательную роль, судя по всему, сыграл сам Шиллер, который вдруг охладел к еще недавно страстно лоюбимой женщине.

Как того и слдевало ожидать, уже очень скоро дело дошло до разрыва. ый разрыв.

И дело по большому счету было вовсе не в том, что Шарлотта не спешила разводиться с мужем.

По всей видимости, она прекрасно понимала, что со своим экцентричным характером она могла быть только любовницей, но никак не женой поэта.

Сыграло свою роль и то, что Шиллер уже посматривал совершенно в другую сторону.

Он честно сказал о своем влечении Шарлотте и еще больше ухудшил отношения ней.

Что, впрочем, не помешало бывшим влюбленным переписываться и заверять друг друга в вечной дружбе.

Вскоре умер муж Шарлотты.

Однако даже поле устранения этого препятстия Шиллер и не подумал возобнорвлять любовные отношения с Шарлоттой.

Как это не покажется старнным, но пылкий поэт был занят мыслью о создании семьи, основанной на порядке и спокойствии, но никак не на страсти.

Судьба Шарлотты сложилась печально: она лишилась состояния и ослепла.

Что же касается Шиллера, то зимой 1786 года он встретился на одном из вечеров с вдовой саксонского офицера г-жой Арним и ее двумя дочерьми.

И сразу же влюбился в старшую, Марию-Генриетту, отличавшуюся редкой красотой и изящными манерами.

Шиллер стал вхож в ее дом, однако г-жа Арним, не смотря на всю свою любезность, делала все возможное, дабы предупредить сближение дочери с поэтом.

Она не видела в нем мужа, но считала, что любовь знаменитого поэта сможет поднять цену дочери в глазах общества.

Шиллер попытался было пробить вставшую на его пути стену, но, в конце концов, уехал, дабы в разулке забыть Шарлотту.

И он действительно забыл ее с помощью охватившей его новой страсти. Но в то же самое время он трезво смотрел на свой будущйи брак.

«В союзе, заключенном на всю жизнь, – писал он в 1787 году, – не должна существовать страсть.

Если жена моя женщина необыкновенная, то она не даст мне счастья или я не узнаю самого себя.

Мне нужно существо послушное, которое я мог бы сделать счастливым и которое освежило бы и обновило мою жизнь».

Таким «послушным существом» стала Шарлотта фон Ленгефельд, с которой Шиллер познакомился в 1784 году, когда она вместе с сестрой и матерью приехала в Мангейм.

Тогда они виделись мельком, зато теперь, когда Шиллер вместе с товаришем стал вхож в их семью, она произвела на поэта яркое впечатление, он решил, что Шарлотта будет его женой.

«У нее, – описывала Шарлотту ее сестра, – была прелестная фигура и приятное лицо. Душевная доброта оживляла ее черты, а в глазах светились правда и невинность.

Натура ее, восприимчивая ко всему прекрасному и благородному как в жизни, так и в искусстве, дышала гармонией.

Она умела отлично рисовать и глубоко понимала природу. При более счастливых условиях она могла бы развить свой талант; свои возвышенные чувства она изливала в стихотворениях, из которых одно, написанное под влиянием нежной страсти, не лишено грации».

Судя по всему, это было именно то, в чем так нуждался Шиллер.

«Мне, – писал он по этому поводу приятелю, – необходим медиум, посредством которого я бы мог наслаждаться другими радостями.

Дружба, истина и красота еще сильнее подействуют на меня, когда семейная спокойная жизнь осчастливит меня и согреет.

До сих пор я скитался по свету, чуждый всем; все, к кому я был привязан, имели существа; более меня для них дорогие, а этим я не могу удовлетвориться – я жажду спокойной семейной жизни».

Однако на саму Шарлотта, находившуюся еще под впечатление несчастной любви, сам Шиллер не произвел никакого впечатления.

Понимая состояние несколько мелахоличной девушки, Шиллер не форсировал события.

Он был тактичен, вежлив и внимателен.

В конце концов, между молодыми людьми завязалась дружба. Настолько тесная, что покидавшая Веймар Шарлотта вручила Шиллеру альбом с просьбой вписывать в него стихи и попросила его приехать к ним летом в Рудолыцтадт.

«Надежда видеть вас, – писала она ему, – облегчает мне разлуку; приезжайте скорее, будьте здоровы и думайте обо мне. Я бы желала, чтобы это случалось чаще».

Несложной догадаться, что за этой дружбой крылось уже нечто большее.

Шиллер поспешил на зов и поселился рядом с домом любимой.

Для него началась самая настоящая идиллия, и после стольких лет погони за постоянно ускользавшим от него счастьем, он обрел желанный покой.

Каждый вечер он приходил к сестрам и беседовал с ними обо всем на свете.

«Когда мы, – рассказывала сестра Шарлотты, Каролина, – видели его, приближавшегося к нам, освещенного вечерней зарей, перед нами раскрывалась как бы светлая идеальная жизнь.

Разговор Шиллера был серьезен, полон ума, в нем отражалась вся его открытая, чистая душа; слушая его, казалось, что ходишь между небесными звездами и земными цветами.

Мы воображали себя счастливыми существами, отрешившимися от всех земных уз и в свободной эфирной стихии наслаждающимися полнейшим блаженством.

Шиллер читал нам вечером «Одиссею», и нам казалось, что около нас журчал новый жизненный источник».

По просбе сестер поэт перевел их любимые места на немецкий язык.

В результет появилась знаменитая трагедия Еврипида «Ифигения в Авлиде» на немецком языке.

В доме сестер Ленгефельд Шиллер впервые познакомился с Гёте.

Но и на этот раз висевший над Шиллером рок преградил ему все пути к счастью, поскольку совершенно неожиданно для себя Шиллер влюбился в Каролину.

Говоря откровенно, пылкая и темпераментная, она во многих отношениях превосходила меланхоличную Лотту.

Положение осложнялось тем, что долгое время Шиллер не выделял никого из сестер и выражал им обеим свои чувства в одинаковой форме.

«О, моя дорогая Каролина! Моя дорогая Лотта! – писал он сестрам 10 сентября 1789 года, – Все изменилось вокруг меня с тех пор, как образ ваш сопровождает каждый шаг моей жизни.

Как ореол, сияет ваша любовь надо мной. Каким чудным благоуханием наполнила она для меня всю природу!

Никогда еще мысль моя не была так смела и свободна, как теперь, потому что моя душа приобрела сокровище, и я не опасаюсь утратить его. Я теперь знаю, где мне отыскать верный путь…

Душа моя занята будущностью: наша жизнь началась, я пишу и чувствую, что вы со мной в комнате; ты, Каролина, сидишь за фортепиано, Лотта работает подле тебя, а в зеркале, висящем напротив меня, я вижу вас обеих.

Я кладу перо, чтобы увериться по биению вашего сердца, что вы подле меня и ничто не может разлучить нас. Я просыпаюсь с сознанием, что вы здесь, и засыпаю с сознанием, что увижу вас завтра.

За блаженством последует надежда на новое блаженство, за надеждой – осуществление, и таким образом промчится наша золотая жизнь».

Что там говорить, высокие отношения, как сказали бы сейчас.

Ревновали ли сестры друг к другу?

Да, конечно, ревновали, поскольку только поэты могут жить в выдуманном ими мире. А простым смертным нужны земные отношения.

И, конечно, Шарлотту мучила мысль о том, что, несмотря на все свои писания, Шиллер отдает предпочтение Каролине.

«Если ты боишься, – писал ей Шиллер, – что перестанешь быть для меня тем, что ты теперь, то это равносильно тому, если бы ты перестала меня любить.

Твоя любовь составляет для меня все. Величайшее счастье нашей любви заключается в ней самой; поэтому я для вас никогда не утрачу значения, как не утратите вы его в моих глазах.

В нашей любви нет ни боязни, ни недоверия; я радовался, живя между вами обеими, я верил, что моя привязанность к одной не уменьшит ко мне привязанности другой.

Моей душе светло и покойно между вами; ее, полную любви, привлекает один и тот же луч, одна и та же звезда.

Каролина мне ближе но возрасту и родственна мне по чувствам и мыслям, но я ни в коем случае не желал бы, чтобы ты была другой.

Чем Каролина превосходит тебя, тем я вознагражу тебя; твоя душа развернется под влиянием моей любви, и ты сделаешься моим созданием!»

Кто знает, чем бы конилась эта запутанная история, если бы Каролина по каким-то понятным только ей причинам уступила поэта сестре и вышла замуж за нелюбимого человека.

Вряд ли это была только жертва с ее стороны.

Интуитивно она понимала, что поэт ищет спокойной жизни и именно поэтому ее более спокойная сестра будет лучшей женой для Шиллера.

«Объяснение, – рассказывала Каролина, – последовало в момент желания облегчить сердце, навеянного каким-то добрым гением.

Моя сестра призналась ему в любви и обещала ему руку. Мы надеялись, что добрая мать, спокойствие которой было для нас свято, будет не против этого предложения, хотя внешняя обстановка и возбудит в ней раздумье.

Но, чтобы не вводить ее в бесполезные заботы, мы решили держать дело в тайне до тех пор, пока Шиллеру не будет назначено хотя бы маленькое содержание, которым бы он мог упрочить свою жизнь в Йене».

Так оно и было, поскольку мать Лотты была против ее брака с нищим Шиллером.

Не особо обрадовало ее и то, что Шиллеру дали жалованье в 200 талеров, поскольку эта была крайне ничтожная сумма.

Но даже ее было достаточно для того, чтобы бездомный поэт обзавелся собственным жильем.

20 февраля 1790 года Шиллер обвенчался с Лоттой.

Так сбылась его мечта о тихой и размеренной жизни в лоне любимой семьи.

Он не ошибся в своих мечтах, и Шарлотта посвятила всю свою жизнь великому поэту. И именно она водворила в его душе то спокойствие и равновесие, которые были столь необходимы для творчества.

И можн без особого преувеличения сказать, что именно это тихой и меланхоличной женщине мировая литература одними из своих лучших творений.

Когда Шиллер смертельно заболел, Шарлотта было рядом до его последнего вздоха, а когда он умер, посвятила себя воспитанию детей.

Шарлотта ушла из жизни в 1826 году, войдя вместе со своим знаменитым мужем в мировую культуру как его вдохновительница.

Джордж Байрон: «Только в женщине могу я найти исцеление»

Нет ни одного великого поэта, который был бы так родствен русскому духу, как Байрон, поскольку и ранний Пушкин, и ранний Лермонтов, это он – Байрон.

Он властвовал в наших гостиных двадцатых и тридцатых годов, разочарованно зевал под маской Онегина, бесцельно разъезжал под шинелью Печорина и шокировал общество на балах Фамусова.

Даже его отрицательное отношение к своей родине, которую мы любим «странною любовью» сродни нашему отношению к ней.

Что же касается женщин, то и тут все как у нас.

«Что ищу в очах я этих женщин…»

Подобно Онегину и Печорину «властитель» дум всю жизнь гонялся за призраком необыкновенной любви, часто не замечая того, что эта самая любовь рядом с ним.

По количеству женщин, которых он любил и посвящял свои творения Байрон уверенно занимает первое место среди всех выдающихся людей.

Только те из них, которым он посвящал свою Музу, могут составить целую коллекцию.

Впервые он влюбился в некую Мэри Дэфф, у которой были «очи газели», черные косы, ласковая улыбка и мелодичный голос.

Вскоре это увлечение сменилось страстью к кузине Маргарите Паркер, у которой были «черные очи, длинные ресницы, греческий профиль, томная прозрачность красоты, словно сотканной из лучей радуги».

Но это была пока платоническая любовь.

Затем наступил черед другуой кузины, Мэри Чеворт, которая тоже полюбила его. Однако родители наотрез отказались выдать дочь за Байрона.

Вскоре Мэри стала женой другого, оставив еще долго кровоточащую рану в сердце молодого поэта.

Потом последовали новые встречи, чему способствовала удивительная красота Байрона и даже не столько его гений, сколько очарование той тайны, которой он был окружен.

После выхода в свет «Чайльд-Гарольда», «Гяура», «Абидосской невесты», «Корсара», «Паризины» и «Осады Коринфа» Байрон стал знаменитостью.

Женщины сходили от него с ума и мечтали о том, что он напишет несколько строк в их альбом.

Надо ли говорить, какую гордость испытывала та счастливица, которой удавалось заполучить такие строки.

– Это бледное лицо решит мою судьбу! – воскликнула одна из первых красавиц туманного Альбиона, впервые увидев Байрона.

Женщины тщательно старались проникнуть во внутреннюю жизнь Байрона, особенно после того, как появились слухи о том, что поэт содержит в Ньюстеде гарем.

О его любовных похождениях ходили самые настоящие легенды, а знакомые и особенно незнакомых ему дамы заваливали его сотнями писем.

Дело дошло до того, что после своей свадьбы он встретил в квартире своей жены трех замужних женщин, которые были хорошо ему знакомы.

Среди всех этих в большинстве своем истеричек и психопаток выделялась буквально сходивших с ума по Байрону леди Каролина Лем.

Это была совсем еще молодая женщина из высшего аристократического круга, которая позже вышла замуж за государственного деятеля, лорда Мельборна.

Обладая взбалмошным и капризным характером, она вела себя так, как того требовали ее увлечения.

А их у нее хватало, посольку Каролина была очень красивой блондинкой с потрясавшей всех видевших ее фигурой.

Она добилась своего и стала любовницей Байрона. Но как только по Лондону поползли сплетни об их отношениях, мать увезла ее в Ирландию.

Байрон написал ей.

Но лучше бы он этого не делал, поскольку никогда не любил Каролину, как он не любил никого.

Еще через несколько месяцев он перестал ей писать и думать о ней.

А вот Каролина любила его, любила страстно и истерически. Встретив поэта на балу, она схватила разбитый стакан и попыталась зарезаться.

К счастью, она только слегка поранила себя и, поправившись, отправилась без приглашения в дом поэта.

Не застав своего возлюбленного дома, она оставила ему записку.

Но все было напрасно, Байрон не только не возобновил отношления с Каролиной, но и использовал ее послание для эпиграммы, которую озаглавил «Помню тебя!»

Оскорбленная таким поведением Байрона Каролина написала роман «Гленарвон», в котором выставила Байрона поэтом, наделенным всеми мыслимыми и немыслимыми пороками.

Однако Байрона этот пасквиль не опечалил. Более того, он опубликовал его в Венеции за свой счет.

Последняя встреча между Байроном и леди Лем произошла в то время, когда Байрона уже не было в живых.

Когда тело поэта перевезли из Греции в Англию, похоронная процессия тронулась из Лондона в Ньюстэд, на дороге ее встретили мужчина и дама верхом на лошадях. Дама была Лем.

Узнав, что хоронят Байрона, она потеряла сознание и упала с лошади.

Каролина Лем не была исключением, поскольку Байрон, как и его герои, не любил женщин.

Влюблялся, да!

Привыкнув, тотчас же начинало скучать и томиться.

Но жить без них не мог!

Так, незаметно для самого себя, поэт превратился в столь блистательно воспетого им Дон Жуана.

Женщина для Байрона сделалась почти всем.

«Только в женщине, писал он, – могу я найти исцеление».

И он с каким-то исступлением искал этого «исцеления».

А вот исцелиться так и не смог, поскольку не было в жизни и не могло быть того идеала, какой он выстроил в своем воображении.

И, как знать, не поэтому ли он решил жениться?

Может быть, наивно полагал поэт, именно брак откроет ему все то, что было скрыто для него в его многочисленных внебрачных связях?

Его избранницу звали Анна-Изабелла Мильбанк.

Она была единственной дочерью богатого баронета, деньги которого могли весьма пригодиться Байрону, почти промотавшему свое собственное состояние.

Она привлекла его своей красотой. А вот того, что она стояла неизмеримо ниже его по развитию, отличалась жадностью и упрямством, поэт не заметил.

А, вернее, не хотел замечать.

Привлекало его в ней и то, что он, привыкший к всеобщему почитанию, неожиданно для самого себя получил от Анны-Изабеллы отказ.

Он стал подыскивать себе новую избранницу, как вдруг Анна написала ему письмо, в котором убедила его сделать ей второе предложение.

Впрочем, сделать поэтак новое предложение заставили не послания Анны, а тот отказ, который он получил от другой невесты.

Дело было так.

Сестра поэта, недовольная его ухаживаниями за Анной Мильбанк, предложила ему другую невесту.

Байрон согласился и написал ей письмо, но и эта особа отказала.

– Теперь ты видишь, – сказал Байрон сестре, – что мне придется вернуться к Анне…

Конечно, если говорить откровенно, то есть в этой истории что-то опереточное.

Хотя понятно и то, что Байрону по большому счету было наплевать на обеих женщин.

«Она, – писал он приятелю о жене, – такая отличная женушка, что… что, словом, я бы желал быть сам хоть сколько-нибудь лучше».

«Мать моих будущих Гракхов, – читаем мы в другом письме тому же приятелю, – говорят, слишком для меня добродетельна…

Недаром – она единственное дитя в семье».

Но вряд ли можно воспринимать эти признания всерьез, зная игривый характер Байрона.

«Я по уши влюблен, – с известной степенью игривости писал он одной из своих приятельниц, – и чувствую себя, как и все неженатые господа в подобном положении, как-то особенно глупо.

Теперь я счастливейший из смертных, так как прошла всего неделя, как я обручился.

Вчера я встретился с молодым Ф., тоже счастливейшим из смертных, потому что и он обручился».

Вот в такой откровенной игривой, если не инфантильной, манере написаны все письма Байрона того периода.

А ведь на самом деле Байрону было не до игривости, поскольку он всегда боялся брака, хорошо помня неудачный брак своих родителей.

Как он позже признавался, он «дрожал во время венчания и давал ответы совершенно не на вопросы».

Свои тогдашние чувства он выразил в стихотворении «Сон», а свой медовый месяц назвал «мрачным».

«Я, – писал он приятелю, – провожу свое время в деревне родителей моей жены в странном однообразии и тишине и занимаюсь только тем, что ем компот, шляюсь из угла в угол, играю в карты, перечитываю старые альманахи и газеты, собираю на берегу раковины и наблюдаю за правильностью роста некоторых исковерканных кустов крыжовника».

Правда, в Лондоне Байрон устроился с молодой женой самым распрекрасным образом, обзаведясь экипажами и прислугой и принимая неимоверное количество гостей.

Не сложно догадаться, что приданое вместе с полученными поэтом по наследству деньгами ушло быстро.

Дело дошло до того, что поэту пришлось продавать свои книги.

Восемь раз судебные приставы описывали его имущество, не пощадив при этом даже брачную постель.

Конечно, ждавшей от брака совсем другого избалованной Анне все это не нравилось.

Как не нравились ей и продолжпавшиеся после женитьбы увлечения мужа.

Она знала про Каролину, с которой была в близком родстве, и бешено ревновала.

Начались постоянные ссоры, выводившие вспыльчивого Байрона из себя.

Однажды он вспылил и швырнул свои дорогие часы в камин.

В другой раз доведенный придирками тупой жены поэт выстрелил из пистолета в ее комнате.

В довершение всего Байрона выбрали в дирекцию местного театра, и его постоянные связи с актрисами, певицами и танцовщицами стали новым источником семейных раздоров.

Чтобы быть в кусре увлечений мужа, жена Байрона обзавелась шпионкой в лице своей горничной, которая усердно обшаривала его ящик и перечитывала его письма.

Понятно, что так дальше продолжаться не могло, и после рождения ребенка Анна уехала к родителям.

С дороги она написала мужу ласковое письмо, в котором она называла его «милым цыпочкой».

В конце письма стояла подпись: «Твоя Поппин».

Позже Анна объяснила появление этого письма своим убеждением в том, что ее муж являлся душевнобольным.

Душевнобольным Байрон, конечно же, не было, но, как и всякий поэт, имел своих тараканов.

Через несколько дней Байрон узнал от её отца, что она решилась никогда более к нему не возвращаться, а вслед за тем сама леди Байрон известила его об этом.

Через месяц состоялся формальный развод.

Байрон догадывался о том, что жена решилась на развод под влиянием матери, тем не мнеее, леди Байрон взяла всю ответственность за разрыв на себя.

Перед своим отъездом она пригласила доктора Больи и после осмотра Байрона поинтересовалась, не сошёл ли он муж с ума.

Больи заверил её, что никаких поводов так думать, у нее нет.

Тем не менее, Анна сообщила родным, что желает развода.

Мать Анны поведала о причинах развода доктору Лешингтону.

Тот сообщил поэту, что находит эти причитны уважительными и все-таки советует супругам примириться.

Затем врача посетила сама Анна.

После беседы с ней Лешингтон признал примирение невозможным.

Причины развода так никто и не узнал, хотя сам поэт говорил о них, что «они слишком просты, и потому их не замечают».

Как всегда бывает в таких случаях, общество не пожелало смириться с мыслью, что Байрон разошелся с женой из-за банального несходства характера.

Появились сплетни и всевозможные слухи, и дело дошло до того, что Байрона стали обвинять в бисексуальной ориентации поэта и о его связи с собственной сестрой.

Более того, появилось стихотворение «Прощание с леди Байрон», которое вызвало целый шквал критики личной жизни, а заодно и творчества, поэта.

Семейные неурядицы Байрона послужили для его недругов (а таковых хватало), сигналом к атаке на поэта.

Очень скоро общественное мнение Англии, недовольное его беспощадной критикой, обрушило на поэта целые реки клеветы и грязи.

Критика сделала свое дело, и в апреле 1816 года Байрон окончательно простился с Англией, где общественное мнение в лице «озёрных поэтов» было сильно возбуждено против него.

«Если вся эта клевета, распространяемая обо мне всеми в Англии, – писал он, – справедлива, то я не гожусь для Англии, а если она несправедлива, то Англия не годится для меня».

Разлука пошла ему на пользу, посокольку его поэзия расцвела совершенно новыми неведомыми до сих пор красками.

Его Муза словно сбросила с себя грязный фартук и, перестав вращаться в кругу тесных интересов родины, вышла в открытое море.

«Нельзя, – писал Брандес, – даже делать никакого сравнения между тем, что он написал до этого перелома, и тем, что написал после него; в этом он и сам признавался не раз.

Несчастье, постигшее его, было ниспослано гением истории, чтобы вырвать его из опьяняющего обоготворения и окончательно устранить от всяких сношений с усыпляющим обществом и духом этого общества».

Были, коненчо, и женщины.

Из всех любовных похождений Байрона наибольшей известностью пользуется связь поэта с графиней Гвиччоли.

Это была последняя любовь Байрона, самая благотворная, так как за это время поэт написал такие произведения, как «Мазепа», «Каин», «Венецианский Дож», «Сарданапал», «Беппо» и первые главы «Дон Жуана».

Весной 1818 года поэт зашел в салон венецианской графини Альбрицци полюбоваться скульптурным изображением Елены Прекрасной.

К своему изумлению, в салоне он увидел девушку, как две капли воды похожую на изваяние.

Это была девятнадцатилетняя Тереза Гвиччиоли во всем цвете своей красоты.

Байрон стал ей рассказывать о любимой им Венеции.

– Венеция, – говорил он, – страна счастья и веселья, легких нравов и дивной природы, здесь трудно остаться безгрешным.

Тереза знала, с кем имеет дело и чувствовала, как ее начинает тянуть к этому человеку.

«Я, – писала она в своей книге «Жизнь Байрона в Италии», – чувствовала, что меня увлекает какая-то непреодолимая сила» и что эта встреча «скрепила судьбы наших сердец».

В самый неподходящий момент Терезы граф Гвиччиоли, который был старше жены на целых 40 лет, увез ее домой.

Однако Байрон успел назначить красавице свидание. С того дня они виделись почти каждый день.

Юная графиня Гвиччиоли, даже не догадывавшаяся о настоящих чувствах, полностью отдалась охвитившей ее страсти.

Однако такое положение вещей не устраивало старого графа, и он решил вернуться в свое равеннское имение.

Оставшийся один Байрон пытался справиться со своими чувствами, но ничего из этого не вышло, и поэт отправился в Равенну.

Губернатор, граф Альбогетти, с радостью встретил знаменитого поэта и сообщил ему о том, что «графиня Тереза» при смерти.

К удивлению присутствующих Байорн изменился в лице и закричал, что, если Тереза умрет, он не переживет этого.

В этот самый момент в зале появился граф Гвиччиоли.

Он успокоил общество, сообщив, что недомогание графини вызвано переездом и теперь ей лучше.

Знал ли он о том, что болзень его жены была вызвана ее разлукой с любимым человеком?

Возможно, и знал. И, тем не менее, граф пригласил Байрона бывать у них.

Поэт стал являться при любом удобном случае, а затем предложил Терезе бежать с ним.

Тереза отказалась и предложила реализовать ее план. Согласно ему, она собиралась притвориться мертвой, после чего Байрон должен был увезти ее.

Прямо скажем, план был глуп, и Байрон отказался.

Положение осложнялось тем, что Тереза на самом деле плохо себя чувствовала, и местные врачи не могли ничего поделать.

Байрон пригласил из Венеции профессора Алиетти, и тот быстро поставил больную на ноги. После чего граф разрешил ему еще чаще видеться с его женой.

Чем тот не замедлил воспользоваться. Они много гуляли, а однажды посетили могилу Данте.

Тереза попросила Байрона что-нибудь написать о великом страдальце, и через несколько дней поэт вручил ей «Пророчество Данте» с посвященным ей вступлением.

Ему с ней и на самом деле было хорошо.

«Это. – отмечал приятель Байрона Шелли, – касается и таланта, и характера, и нравственности, и здоровья, и счастья».

И далеко не случайно Тереза послужила прообразом Ады в «Каине» и Мирры в «Сарданапале».

А когда она сказала Байрону, что его «дон-Жуан» кажется ей безнравственным, то поэт приостановил работу над поэмой.

Единтсвенным темным пятном в их отношениях была ревность Терезы к его дочери Аллегре, жившей в монастырском пансионе в Баньякавелло.

Положение осложнялось тем, что Байрон довольно часто навещал дочь.

Что же касается всего остального, то влюбленные наслаждались обществом друг друга и не желали никаких перемен.

В один далеко не самый прекрасный для Терезы день граф Гвиччиоли вместе с супругой отправился в свое имение в Болонье.

Поговаривали, что какой-то доброжелатель открыл старому графу глаза на посещения Байрона. Если их, конечно, надо было еще открывать к тому времени, когда всем все давно уже было известно.

Надо ли говорить, что не мысливший себе жизни без Терезы поэт последовал за ними. Однако супруг Терезы свел их свидания к минимуму.

Он разъезжал по провинции и брал Терезу с собой.

Утешением для молодой графини служило послание, некогда написанное ей Байроном.

«Судьба моя целиком зависит только от тебя, – писал он, – а ты – девятнадцатилетняя девушка, которая всего лишь два года, как покинула монастырь.

Я бы хотел, чтобы ты оставалась там, или, по крайней мере, никогда не встречать тебя в твоем положении замужней женщины. Но все уже слишком поздно.

Я люблю тебя, ты любишь меня, – по крайней мере, ты говоришь об этом и действуешь, как будто так оно и есть, что является великим утешением для меня, что бы там ни произошло…

Вспоминай обо мне иногда, когда нас разделят Альпы и Океан, но они не разлучат нас никогда, по крайней мере, до тех пор, пока ты этого сама не пожелаешь».

Вскоре здоровье Терезу ухудшилось, и встревоженный граф попросил Байрона сопровождать ее в Венецию на консультацию к доктору Алиетти.

Стояли прекрасные осенние дни. Байрон и Тереза наслаждались своим путешествием.

По сути дела, это был их запоздалый медовый месяц.

Проезжая мимо Аркуа, они совершили паломничество к могиле Петрарки.

В Венеции они остановились в пригороде, на вилле Байрона Фоскарини.

Здесь они гуляли, читали стихи, слушали музыку.

Надо ли говорить, что в присутствии любимой поэт работал как одержимый.

И не случайно он постоянно повторял, что, когда видит Терезу и слышит ее голос, ему работается лучше.

Но… все хорошее рано или поздно кончается.

Кончилась и та идиллия, в которой пребывала влюбленная пара.

И нарушил ее все тот же граф Гвиччиоли, который потребовал возвращения Терезы.

Супруги уехали.

Байрон грустил и не находил себе места.

Более того, у него появились те самые признаки душевного расстройства, которых так опасалась его жена.

«Я, – писал он Терезе, – намерен спасти тебя и покинуть страну, которая без тебя становится мне ненавистна…

Я должен оставить Италию с глубоко раненным сердцем, пребывая в одиночестве все дни после твоего отъезда, страдая телом и душой…

Прощай! – в этом единственном слове заключена гибель моего сердца…»

Но никуда он не уехал, так как Тереза снова серьезно заболела.

Обеспокоенные ее состоянием родственники снова пригласили Байрона.

С этого момента Байрон пребывал не в самой благородной роли чичисбея, который был чем-то вроде заместителя мужа.

Однако Байрону было наплевать на все пересуды.

Он снова был вместе с Терезой, а остальное его не волновало.

Другое дело граф Гвиччиоли, который чувствовал себя рогоносцем.

Однажды он прочитал письма, присланные пылким любовником. Вызывать поэта на дуэль граф не стал, но от дома отказал.

Тогда Тереза зявила своему отцу, что не может оставаться в доме графа и просила разрешения вернуться под родительский кров.

Отец согласился и направил просьбу папе Пию VII, в котором сообщал о невозможности проживания его дочери с «придирчивым мужем».

Пий VII пошел навстречу и объявил о «разделении» графа и графини Гвиччиоли и ее проживании в родительском доме.

Обрадованная Тереза отправилась в летнюю резиденцию своего отца, Филетто.

Теперь только письма связывали ее с Байроном.

А те становились все реже и суше.

Встревоженная Тереза не сомневалась, что у любимого появилась новая женщина.

Но уже очень скоро она узнала, что стал участником освободительного движения и даже главой одной из групп боевиков.

Он на свои деньги вооружил свой отряд и мечтал внести свой вклад в освобождения Италии от австрийцев.

«Мы, – писал он Терезе в августе 1820 года, – амереваемся немного подраться в следующем месяце, если гунны (австрийцы) перейдут через По».

Тереза вздохнула облегченно и очень гордилась своим «влюбленным карбонарием».

Но не все было так просто, так как сам Байрон тяготился своим двусмысленным положением.

«Я, – писал он английскому другу, – чувствую – и чувствую с горечью, что человеку не следует растрачивать жизнь в объятиях и в обществе женщины и чужестранки; что получаемой от нее награды – пусть и немалой – недостаточно для него и что подобная жизнь чичисбея заслуживает осуждения».

Тереза страдала от разлуки, и Байрон часто навещал ее в Равенне.

Однако его мысли были далеко от любимой женщины. Он думал о скором восстании. Его дом был завален оружием.

Весной австрийская армия разгромила повстанцев, начались аресты причастных к восстанию.

Байрон покинул Равенну и отправился в Пизу, где находилась вместе с отцом Тереза.

Здесь он снова окунулся в светскую жизнь. Однако полиция потребовала покинуть город.

Байрон отправился в Геную, куда вскоре приехала семья Терезы.

Но это был уже другой Байрон.

На этот раз он собрался освобождать Грецию от турок. И его очень мучило то, что, вместо настоящего дела, он сидел возле дамской юбки.

И он решился.

Терезе он ничего и не сказал, полагая, что той будет легче услышать роковое известие от ее брата, тоже ехавшего в Грецию.

Однако та рыдала и умоляла взять ее с собой.

Байрон отказался.

– Еесли человек вознамерился отправиться на выполнение великого долга, – сказал он, – на честное дело, этот эгоизм со стороны женской части невыносим…

Накануне отъезда поэт отдал Терезе большую связку своих рукописей.

– Делай с ними, – сказал он, – что хочешь. Можешь сжечь, а может, когда-нибудь удастся продать на аукционе…

13 июля 1823 года Тереза проводила любимого не только в дальний, но и последний путь.

На девятый день плавания Байрон отправил ей письмо.

«Моя дорогая Тереза, – писал он, – у меня всего несколько мгновений, чтобы сообщить тебе, что все у нас в порядке и что мы уже далеко по дороге Леванта. Будь уверена, что я люблю по-прежнему и что самые прекрасные слова не смогут выразить лучше ту же мысль».

Через десять месяцев Байрон, участвуя в военной экспедиции, пробыл несколько часов под проливным дождем.

Сильная простуда сменилась лихорадкой, от которой он и скончался 19 апреля 1824 года.

– Я оставляю в этом мире нечто дорогое… – произнес Байрон свои последние на этой земле слова.

Кто, или что было этим самым «дорогим»?

Тереза, или поэзия?

А, возможно, и та и другая?

Кто знает…

Смерть великого поэта и гражданина оплакивала вся Греция».

Гроб с телом поэта был отправлен на родину, где Байрона похоронили в небольшой церкви неподалеку от Ньюстбда.

Так окончилась светлая и одновременно трагическая история романтической любви великого поэта и его Музы – Терезы Гвиччиоли…

Три страсти Вагнера

«Ни у кого из великих людей не было любовной жизни более полной, более мучительной и в некоторые часы более трагической, чем у Рихарда Вагнера.

Этот чудесный музыкант, создавший своим искусством новый мир, черпал в любви свои лучшие вдохновения».

Такими словами начинает Луи Барту свою книгу «Любовная жизнь Рихарда Вагнера».

У Вагнера было много женщин, но из них можно выделить троих: первую жену Минну Планер, вдохновительницу «Тристана» Матильду Везендок и Козиму Бюлов, которую он обессмертил образе Изольды.

В 1834 он Вагнер занял место дирижера в Магдебургском театре.

Там он познакомился с актрисой Минной Планер и серьезно увлекся ею.

Молодая красивая певица была сначала простым закулисным увлечением двадцатилетнего дирижера.

К двадцати пяти годам она прожила довольно бурную жизнь, и та самая девочка, которую Минна выдавала за свою сестру, была ее незаконной дочерью.

Вагнер прощал ей эту ошибку молодости, как и другие прогрешения.

Во время романа с Вагнером Минна поддерживала интимные отношения с богатым купцом и в письмах, попавшихся случайно на глаза Вагнеру, он нашел весьма интимные подробности.

Вагнер устроил Минне сцену ревности, за которой следовали извинения, и эта сцена стала прототипом многих таких же сцен, наполнявших их семейную жизнь.

Они были совершенно разными натурами, и больше мещанка в духе, чем артистка – Минна не всегда понимала Вагнера, его широкую натуру и музыкальные грезы.

Однако Вагнер любил эту красивую женщину и – странная вещь – «обожатель женщин», как он сам себя называл, почувствовал тягу к семейному очагу, уюту и покою для работы.

В ноябре 1836 года молодые люди обвенчались в Кенингсберге.

В церковном регистре Вагнер прибавил себе год, Минна убавила четыре, в действительности она была на четыре года старше мужа.

Брачная жизнь началась неудачно – вечные ссоры, нужда, ревность, и через полгода Минна убежала с богатым поклонником, неким Дитрихом.

Вагнер пустился на поиски, но после двух дней преследования, остановился – у него не хватило денег.

Эти дни стали одним из самых печальных воспоминаний его молодости.

Вскоре Вагнер пригласили на место дирижера в новый рижский театр.

Он пригласил в труппу сестру Минны, Амалию.

К этому времени Дитрих бросил Минну, и она вернулась к своим родным.

Вагнер решил развестись с женой, но Амалии удалось уговорить его простить Минну.

Вагнер поставил условие: никогда не вспоминать о случившемся.

Минна приехала в Ригу в октябре 1837 года.

Она бросила сцену и всецело посвятила себя дому. Хозяйкой, надо отдать ей должное, она была прекрасной.

После работы Вагнер отдыхал дома и душой, и телом. Так прошло несколько месяцев.

«Трио наше (Амалия жила с ними), – вспоминал позже Вагнер, – было довольно друг другом и всегда в хорошем настроении».

Весну и лето супруги провели в Петербурге и Митаве, где Вагнер работал над «Риенци».

Осенью Вагнеры вернулись в Ригу, и директор театра Голтей стал преследовать Минну своими ухаживаниями.

Из боязни скандала, которым ему грозил Вагнер, Голтей уехал из Риги, но перед отъездом уволил дирижера.

Вагнер отправился в Париж, где его ожидали три трудных года нужды и борьбы за признание.

Но именно в эти годы возмужал и окреп его гений.

Вернувшись в Германию, он закончил «Риенци», «Летучего Голландца» и «Тангейзера».

Что же касается Минны, то она все меньше понимала музыку мужа. Не вызывали радости у нее и политические увлечения Вагнера.

Он рисковал потерять место директора дрезденской оперы, что означало конец обеспеченного существования.

Вагнер считал, что без свободы гражданина не может быть свободы артиста, и в мае 1849 года принял участие в дрезденских волнениях.

После их подалвения он бежал в Веймар к Листу, а оттуда в Швейцарию.

Так началась его разлука с родиной, длившаяся целых тринадцать лет.

Через год Минна приехала к мужу.

Однако возвращение женщины, от которой, как говорил Вагнер, он «не мог никогда совершенно оторваться», не принесло композитору радости.

«Я, – писал он Листу, – способен просить милостыню, воровать, чтобы доставить моей жене несколько безоблачных дней. Помоги мне».

Начались суровые будни, и постаревшая Минна, окруженная собаками и попугаями, каждый день требовала от Вагнера, чтобы тот сочинял музыку, которую можно выгодно продать.

– Ты, – однажды заявил жене уставший от ее упреков музыкант – всегда стоишь передо мной во враждебной позе. Тебе кажется честью то, что я готов признать стыдом, и ты стыдишься того, что для меня самая прекрасная и счастливая вещь в свете!

Но не все было так плохо, посольку в то время Вагнер встретил свою новую и самую счастливую любовь в жизни.

Ее звали Матильда Везендок.

Это была очен красивая и образованная женщина, обладавшая хорошим вкусом.

Она была женой богатого коммерсанта и страстной поклонницей музыки Вагнера.

Матильда сравнивала себя с листом белой бумаги, на котором не написано ни одного слова, и Вагнер испытал неведомую еще радость первым писать на этом чистом и благоуханном листе.

Ее муж тоже любил творчество Вагнера, он устраивал для него концерты, всячески помогал ему и по просьбе жены подарил ему виллу на цюрихском озере.

Там Вагнер написал «Зигфрида» и «Тристана».

Понятно, что была первой слушательницей этой страстной песни любви, которую Вагнер пел для нее и о ней, стала сама Матильда.

«Новая привязанность моей жизни достигла апогея, – напишет Вагнер в своей автобиографии, – она даже превзошла его.

Струна лука была слишком натянута».

От этих месяцев счастья осталась замечательная переписка Вагнера с Матильдой, которую родные опубликовали после ее смерти.

«Нет, – писал Вагнер 1 января 1859 года, – не жалей тех ласк, которыми ты украсила мою бедную жизнь…

Мечта поэта должна была превратиться в волшебную действительность…

На твоем сердце, на твоих глазах, на твоих устах я освободился от мира.

Сознание, что ты меня любишь с такой полнотой нежности и с таким интимным целомудрием, пронизывает меня, как священный трепет…

Я еще вдыхаю магический запах тех цветов, которые ты собрала для меня в своем сердце; это не были ростки земной жизни, это был аромат сверхъестественных цветов божественной смерти, вечной жизни…

Твои любовные ласки – венец моей жизни, розы счастья, расцветшие на моем терновом венке…

Нет, нет, не жалей о них».

Великой любовью музыканта был проникнут и великий шедевр «Тристан».

Однако эта идиллия дилалсь недолго. Минна перехватила одно из писем мужа к Матильде и устроила дикую сцену.

Не пожелав расстаться с детьми, Матильда выбрала разлуку.

«За то, что я написал Тристана, – написал Вагнер на полсанной ей партитуре «Тристана», – я благодарю вас от всей глубины своей души, благодарю от вечности».

После Матильды у Вагнера было еще несколько женщин, но все они были, если так можно выразиться, проходными.

Тем не менее, память о молоденькой Матильде Мейер Вагнер увековечил в светлом образе Евы из «Нюренбергских мастеров пения».

«Не забудь, – писал он «милой маленькой Мариетте», – надушить всюду, как следует: купи лучших духов, чтобы воздух в комнате был приятным…

Я надеюсь, что и твои розовые панталончики будут также готовы».

В те годы композитор, которого преследовали должниками, находился в сложном положении.

Однако ему повезло, и он попал под покровительство одного из его самых горячих поклонников, баварскаго короля Людвига II.

Вагнеру было уже 50 лет, но возраст не помешал ему снова влюбиться.

Козиму Бюлов Вагнер знал еще девочкой.

Она была дочерью его друга Ференца Листа.

Муж Козимы был также другом и поклонником Вагнера, прекрасным исполнителем его музыки. На свое счастье, он замечал (или не хотел замечать) увлеченья жены.

В 1866 году умерла Минна, Вагнер был свободен, да и сама Козима не скрывала своей любви к нему.

Однако ее муж по-прежнему закрывал на это глаза.

До поры-до времени он не хотел признаться себе, что жизнь его разбита.

Однако обстоятельства заставили его это сделать.

Все дело было в том, что певица Шнорр, прекрасно исполнившая роль Изольды, влюбилась в Вагнера и намеревалась выйти за него замуж.

А поскольку сам Вагнер не обращал на нее никакого внимания, ее подруга, мечтавшая о свадьбе с королем, уговорила певицу рассказать королю о тайной любви Вагнера и Козимы.

Если бы такое случилось, король лишил бы композитора своего покровителства.

Козима обратилась за помощью к мужу, тот написал отцу Рейтер, и авантюристку удалили из Мюнхена.

Только в 1870 году Вагнер и Козима могли обвенчаться.

Незадолго до свадьбы Козима родила после четырех дочерей сына, которого Вагнер в честь героя оперы назвал Зигфридом.

Двадцать лет великой счастливой жизни дала Козима Вагнеру, в которой великий композитор нашел идеальную сотрудницу и подругу.

Она была хозяйкой дома и его главой.

Как «Тристан» остался памятником любви так Матильде Везендок, экстатической и бурной страсти, так и грандиозная эпопея «Нибелунгов» увековечила последнюю любовь Рихарда Вагнера.

В 1883 году Вагнер умер в Венеции на руках Козимы.

Как это часто и бывает у людей искусства, Вагнер достиг признания, славы, счастья и любви лишь на закате жизни.

Усердно проработав всю жизнь, он так и умер – за работой над своим новым произведением.

Козима в доказательство любви и преданности мужу отрезала свои волосы, которыми муж так восхищался, и положила их на красной подушке в гроб под его голову…

Тютчев: «Я встретил вас…»

Свое, возможно, самое знаменитое стихотворение, Тютчев написал 7 августа 1870 года.

Поэт посвятил его баронессе Амалии фон Крюденер, любовь к которой пронёс через всю свою жизнь.

Но с таким же успехом он мог посвятить его еще нескольким женщинам, с которыми свела его судьба.

И в этом не было ничего удивительного.

«Поклонение женской красоте и прелестям женской натуры, – отмечали все биографы Тютчева, – было всегдашнею слабостью Федора Ивановича с самой ранней его молодости, – поклонение, которое соединялось с очень серьезным и даже очень скоро проходящим увлечением тою или другою особой».

Они познакомились в Мюнхене.

Амалия фон Лерхенфельд была побочной дочерью прусского короля, сестрой русской царицы и европейски знаменитой красавицей.

Ей было суждено трижды войти в жизнь Тютчева: как увлекшее его юное беззаботное создание в Мюнхене, как величественная и влиятельная светская дама в Петербурге и как одна из последних посетительниц умирающего поэта, с изумлением и признательностью принявшего от нее прощальный поцелуй.

Нетитулованный дворянин, секретарь русского посольства Фёдор Тютчев только что отпраздновал своё 19-летие. Амалии и вовсе было 14.

Но уже тогда девушка поразила будущего знаменитого поэта своей утончённой красотой.

 
«И на холму, там, где, белея,
Руина замка вдаль глядит,
Стояла ты, младая фея,
На мшистый опершись гранит,
Ногой младенческой касаясь
Обломков груды вековой;
И солнце медлило, прощаясь
С холмом, и с замком, и с тобой.
 

Эти строки он напишет много позже.

А пока совсем еще молодой Фёдор Иванович был очарован красивой девушкой.

По одной из версий, осенью 1824 года Тютчев просил руки юной баронессы.

Шестнадцатилетняя графиня согласилась, однако ей готовили более выгодную партию и выдали замуж за «старого и неприятного» секретаря русской дипломатической миссии барона Александра Сергеевича Крюденера.

На самом деле все было не совсем так.

Все дело было в том, что матерью Амалии была сестра прусской королевы Луизы, принцесса Тереза Турн-унд-Таксис, а отцом граф Максимилиан Лерхенфельд.

Отец умер, когда дочери был всего год, а так как ребенок был незаконнорожденный, то, по просьбе отца, девочку как приемную дочку воспитывала жена графа Лерхенфельда.

Но в то же самое время очень многие считали, что настоящим отцом Амалии был прусский король Фридрих-Вильгельм III.

С другой стороны, Амалия была кузиной русской императрицы.

Понятно, что для знатных родственников баронессы нетитулованный и небогатый Тютчев не был привлекательной партией.

Тютчеву отказали, и 23 ноября 1824 года он вручил Амалии стихотворение, которое начиналось такими словами:

 
Твой милый взор, невинной страсти полный,
Златой рассвет небесных чувств твоих
Не мог, увы! умилостивить их —
Он служит им укорою безмолвной.
 

В 1825 году Амалия стала женой его сослуживца барона Александра Сергеевича Крюденера.

Барон был старше жены на двадцать два года.

Он женился по расчету и отличался несносным характером.

Отвергнутый Тютчев был убит горем и вызвал барона на дуэль.

Однако счастливый жених отказался, сославшись на какое-то незначительное нарушение дуэльного кодекса.

Судьба развела их.

Но судя по тем стихам, в которых Тютчев писал о своих чувствах к Амалии, он еще долго не мог забыть свою прекрасную фею.

 
Ты любишь, ты притворствовать умеешь, —
Когда, в толпе, украдкой от людей,
Моя нога касается твоей,
Ты мне ответ даёшь и не краснеешь!
Всё тот же вид рассеянный, бездушный,
Движенье персей, взор, улыбка та ж…
Меж тем твой муж, сей ненавистный страж,
Любуется твоей красой послушной.
 

Вскоре Крюденеры отправились в Россиию, и поэт попросил баронессу передать Пушкину его стихи.

Амалия исполнила просьбу, и Пушкин опубликовал понравившиеся ему стихи Тютчева в журнале.

Оказавшись в столице, прекрасная фея довольно быстро завоевала ее.

К ней были неравнодушны Тургенев и Пушкин.

«Вчера, – писал князь Пётр Вяземский своей жене, – был вечер у Фикельмонов. Было довольно вяло.

Один Пушкин трепетал от вспыхнувшего интереса, краснея, взглядывал на Крюднершу и увивался вокруг неё».

Да что там Пушкин!

На молодую баронессу положил глаз сам император, и вскоре по столице поползли слухи о далеко не самой платонической любви государя.

Сложно сказать, за что, но Николай I подарил Амалии имение с парком.

«Видаете ли Вы когда – либо госпожу Крюденер? – спрашивал в письме Тютчев родителей. – У меня есть все основания полагать, что она не так счастлива в своём блестящем положении, как я того желал бы.

Какая милая, превосходная женщина, как жаль её. Столь счастлива, сколь она того заслуживает, она никогда не будет!»

К тому времени Амалия стала вдовой и вышла за графа Николая Адлерберга.

В предпоследний раз она встретилась с Тютчевым в 1970 году в Карлсбаде, где отдыхала и лечилась на знаменитых водах европейская знать.

Именно после этой встречи поэт напишет своё знаменитое «Я встретил вас…»

 
Я встретил вас – и всё былое
В отжившем сердце ожило;
Я вспомнил время золотое —
И сердцу стало так тепло…
 

Стихотворение было написано 7 августа 1970 года и имело посвящение «К.Б.»

В том же году оно было опубликовано в декабрьской книжке журнала «Заря», и мало кто сомневался в том, что таинственные, на первый взгляд буквы «К.Б.» означали «Крюденер, баронессе».

Однако существует и другая расшифровка знаменитых букв.

Так, А.А.Николаев в своей статье «Загадка К.Б.», опубликованной во втором номере журнала «Нева» за 1988 год, утверждает, что свои знаменитые стихи Тютчев написал не Амалии.

По тоой простой причине, что ее не было летом 1870 года в Карлсбаде, что подтвердила заведующая Карловским окрестным архивом Ярмила Валахова.

Сама Амалия в этой время, если верить семейной переписке, находилась в России.

Николаев считает, что за буквами «К.Б» Тютчев скрыл инициалы Клотильды Ботмер, сестры своей первой жены.

И если учесть, что эта самая Клотильда была летом 1970 года в Карлсбаде, то… возникает новый вопрос: а чем эта женщина заслужила одни из самых проникновенных строк русской поэзии:

 
Тут не одно воспоминанье,
Тут жизнь заговорила вновь…
 

Но если это так, то…

Все правильно, именно «то» и имело место.

Графиня Клотильда фон Ботмер родилась 22 апреля 1809 года в Мюнхене.

С Тютчевым семнадцатилетняя графиня сблизилась весной 1826 года.

К Клотильде в то время сватался секретарь российской миссии, барон Аполлониус фон Мальтиц.

Однако та долго не отвечала на его предложение.

Согласилась же она только после того, как в жизни Тютчева появилась Эрнестина Дёрнберг, и она потеряла надежду на создание семьи с поэтом.

В конце марта 1838 года состоялась её помолвка с Мальтицем.

Справедливости ради надо заметить, что не все приняли на веру исследования Николаева, и многие биографы Тютчева по-прежнему считают что «Я встретил вас…» было написано Амалии.

В последний раз Фёдор Иванович увиделся с ней графиней 31 марта 1873 года, за два месяца до смерти.

Она приехала навестить его, узнав о болезни – апоплексическом ударе.

И проститься.

Когда у постели разбитого параличом поэта столь неожиданно появилась его первая любовь, лицо Тютчева прояснилось, а на глазах появились слезы.

Он долго смотрел на нее, не произнося от волнения ни слова…

«Вчера, – писал он дочери Даше, – я испытал минуту жгучего волнения вследствие моего свидания с графиней Адлерберг, моей доброй Амалией Крюденер, которая пожелала в последний раз повидать меня на этом свете и проститься со мной.

В её лице прошлое лучших моих лет явилось дать мне прощальный поцелуй».

Амалия пережила свою первую любовь на пятнадцать лет.

О последних годах Амалии написала Ольга Николаевна, королева Вюртембергская: «Теперь ещё, в 76 лет, несмотря на очки и табакерку, она всё ещё хороша собой, весела, спокойна и всеми уважаема и играет то, что всегда хотела, – большую роль в Гельсингфорсе».

Амалия умерла в 1888 году на руках у любящего мужа.

Но все это будет потом, а пока Амалия родила барону сына, а Фёдор преподнёс своим родным «сюрприз», тайно обвенчавшись в 1826 году с вдовой русского дипломата Александра Петерсона, урожденной графиней Элеонорой Ботмер.

Семьи Крюденеров и Тютчевых жили в Мюнхене недалеко друг от друга. Не смотря на все случившееся между главами семей, они сохранили близкие отношения и часто встречались.

Элеонора была старше Тютчева на шесть лет и имела от первого брака троих детей.

Любил ли он её или женился, пытаясь забыть свою истинную страсть?

Сложно сказать.

«Эта слабая женщина, – объяснял он в письмах родным свой выбор, – обладает силой духа, соизмеримой разве только с нежностью, заключённой в её сердце…

Я хочу, чтобы вы, любящие меня, знали, что никогда ни один человек не любил другого так, как она меня…

Не было ни одного дня в её жизни, когда ради моего благополучия она не согласилась бы, не колеблясь ни мгновенья, умереть за меня!»

Поэт не преувеличивал.

Элеонора много раз выступала, и весьма успешно, в нелегкой роли защитницы своего мужа и подарила ему трех прелестных дочерей.

Тютчев прожил с Элеонорой двенадцать лет.

Первые семь оказались для них счастливыми, а вот пять последующих стали настоящим испытанием для Элеоноры, которая продолжала любить Федора, несмотря на его громкий роман с женой барона Фрица Дернберга.

Эрнестиной Тютчев увлекся в начале 1833 года.

Своего мужа барона Фрица Дернберга Эрнестина не любила.

В Мюнхене перед этой четой распахивались двери придворных и аристократических салонов.

Молодая женщина была среди первых красавиц Мюнхена.

Во время первой встречи поэта с Эрнестиной ее муж внезапно почувствовал себя плохо и, предложив ей остаться на балу, уехал домой.

Прощаясь с Тютчевым, он сказал:

– Поручаю вам свою жену!

Через несколько дней барон умер от брюшного тифа.

В истории отношений Тютчева с Эрнестиной многое остается не ясным и по сей день.

По ведомым только ей причинам она уничтожила переписку с поэтом и свои письма к брату, от которого у нее никогда не было никаких секретов.

Но и то, что уцелело в позднейших письмах к ней Тютчева, свидетельствует о том, что это не было чуждое «взрывам страстей», «слезам страстей» увлечение, подобное любви дружбе к прекрасной Амалии.

Судя по всему, это была та самая роковая страсть, которая, по словам Тютчева, «потрясает существование и в конце концов губит его».

Когда весной 1836 года роман Тютчева получил огласку, Элеонора нанесла себе несколько ран в грудь кинжалом от маскарадного костюма.

Однако ранения не были смертельными. Элеонора выбежала на улицу и там потеряла сознание.

Соседи принесли её домой.

Вернувшийся от любовницы Тютчев был потрясен.

Он дал клятву жене никогда больше не видеться с Эрнестиной. И даже временно увёз семью в Россию, чтобы быть дальше от искушения.

«Я, – писал Тютчев И.С. Гагарину, – жду от вас, любезный Гагарин, что, если кто нибудь в вашем присутствии вздумает представлять дело в более романическом, может быть, но совершенно ложном освещении, вы во всеуслышание опровергнете нелепые толки».

Он настаивал на том, что причина этого происшествия «чисто физическая».

Тем не менее, во избежание скандала влюбчивого чиновника перевели в Турин.

В октябре 1837 года Тютчев получил место старшего секретаря русской миссии и замещал посланника.

Но прежде, в 1836 году, в III и IV томах пушкинского «Современника» были опубликованы 24 стихотворения Тютчева под заглавием «Стихотворения, присланные из Германии» и подписанные «Ф.Т.»

В конце 1837 года поэт встретился с Дернберг в Генуе и почти сразу же расстался с ней.

Как он тогда думал, навсегда.

Но судьба рассудила иначе.

В 1838 году умерла Элеонора.

И если говорить откровенно, тот Тютчев приложил к ее столь раннему уходу из жизни руку.

Элеонора так и не оправилась после попытки покончить жизнь самоубийством, и ее организм был сильно ослаблен.

Сыграло свою роль и то страшное потрясение на пароходе «Николай I», на котором она с дочерьми возвращалась из России.

Элеоноре пришлось спасать своих детей.

Сильное душевное и физическое напряжение сказалось на здоровье несчастной женщины, и она скончалась на руках у любимого супруга от обыкновенной простуды.

Тютчев за одну ночь поседел от горя.

«Что обыкновеннее этой судьбы, – вопрошла он в своем письме Жуквоскому, – и что ужаснее?

Всё пережить и всё-таки жить…»

Прочитав это письмо, Жуковский с некоторым недоумением написал в дневнике: «Он горюет о жене, которая умерла мучительной смертью, а говорят, что он влюблён в Мюнхене».

Однако время залечило его душевную рану, и Тютчев выехал в Швейцарию.

В июле 1839 года он обвенчался в Берне с Дернберг.

Официальное извещение о браке Тютчева было послано в Петербург только в конце декабря и подписано русским посланником в Мюнхене Д.П. Севериным.

Длительное «неприбытие из отпуска» послужило причиной того, что Тютчева исключили из списка чиновников министерства иностранных дел и лишили звания камергера.

После своего увольнения Тютчев несколько лет прожил в Мюнхене.

В конце сентября 1844 года, прожив за границей около 22 лет, Тютчев с женой и двумя детьми от второго брака переехал из Мюнхена в Петербург.

Через полгода его снова зачислили в министерство иностранных дел и вернули звание камергера.

Он служил чиновником по особым поручениям при государственном канцлере, старшим цензором в министерстве иностранных дел.

Был он и председателем комитета цензуры и немало сделал для ослабления цензурного гнета.

– Тютчев – лев сезона, – отозвался о нем П.А. Вяземский, очевидец его первых успехов в петербургском светском кругу.

Таким бессменным «львом сезона», увлекательным собеседником, тонким острословом и любимцем салонов Тютчев оставался вплоть до конца своих дней.

Никто так и не узнал, когда Тютчев увлекся Еленой Александровной Денисьевой, которая была на 23 года моложе поэта.

Ее имя впервые появилось в семейной переписке Тютчевых в 1846 и 1847 годах.

Елена Александровна принадлежала к старому, но обедневшему дворянскому роду.

Она рано лишилась матери.

Отец ее, майор А.Д. Денисьев, женился вторично и служил в Пензенской губернии.

Елена Александровна осталась на попечении своей тетки, инспектрисы Смольного института, в котором воспитывались по переезде в Петербург дочери Тютчева от первого брака, Дарья и Екатерина. Там же училась и Денисьева.

Вместе со своей теткой Елена Александровна бывала в доме поэта.

Встречался с нею Тютчев и в Смольном институте при посещении своих дочерей.

По свидетельству родственника Денисьевой Георгиевского, увлечение поэта нарастало постепенно, пока не вызвало наконец со стороны Денисьевой «такую глубокую, такую самоотверженную, такую страстную и энергическую любовь, что она охватила и все его существо, и он остался навсегда ее пленником».

В августе 1850 года Тютчев вместе с Денисьевой и старшей дочерью Анной совершил поездку в Валаамский монастырь.

Дочь поэта, по-видимому, не подозревала о близких отношениях, которые установились между ее отцом и Денисьевой.

Зато в глазах петербургского общества их любовь их приобрела скандальный характер.

Тем не менее, во всех грехах обвинили только одну Денисьеву, перед которой навсегда закрылись двери тех самых домов, где совсем еще недавно она была желанной гостьей.

Отец от нее отрекся, а тетка А.Д. Денисьева оставила свое место в Смольном институте и вместе с племянницей переселилась на частную квартиру.

Любовь Тютчева и Денисьевой продолжалась в течение четырнадцати лет, до самой ее смерти.

У них было трое детей.

Все они по настоянию матери записывались в метрические книги под фамилией Тютчевых.

Поэта она любила страстной, беззаветной и требовательной любовью, внесшей в его жизнь немало счастливых, но и немало тяжелых минут.

«Не беспокойтесь обо мне, – писал Тютчев, – ибо меня охраняет преданность существа, лучшего из когда-либо созданных Богом.

Это только дань справедливости. Я не буду говорить вам про ее любовь ко мне; даже вы, может статься, нашли бы ее чрезмерной…»

Если Денисьева была отвержена обществом, то Тютчев по-прежнему оставался завсегдатаем петербургских аристократических салонов и постоянно бывал на всевозможных раутах.

Не порывал он и со своей семьей.

Он любил и Эрнестину, и Елену Денисьеву и очень переживал из-за того, что не мог ответить каждой из них той полнотой чувства, с каким его денщины относились к нему.

В 1854 году появилась первая книга стихов Тютчева. Считалось, что уговорил поэта издать свои стихи И.С. Тургенев.

Десять лет после выхода книги Тютчев наслаждался жизнью.

А затем…

В стихотворении «Накануне годовщины 4 августа 1864 года» Тютчев пишет: «Завтра день молитвы и печали. Завтра память рокового дня…»

В этот день умерла от чахотки Елена Александровна Денисьева, «последняя любовь» Тютчева.

История их любви Тютчев отразил в стихотворениях, составляющих вершину его любовной лирики «О, как убийственно мы любим», «О, не тревожь меня укорой справедливой», «Предопределение», «Я очи знал, – о, эти очи», «Последняя любовь» и некоторых других.

Смерть Елены была для Тютчева тяжелым ударом, после которого он долго приходил в себя.

«Только при ней и для нее я был личностью, – писал Тютчев, – только в ее любви, в ее беспредельной ко мне любви я сознавал себя».

Горе, тоска, раскаянье, чувство обреченности и в то же время надежда на примирение с жизнью, – обо всем этом Тютчев предельно октровенно написал в стихах, составивших знаменитый «Денисьевский цикл».

Как отнеслась Эрнестина ко всему тому, что происходило с ее мужем?

Так, как может отнестись толькой большой человек.

– Его скорбь для меня священна, – сказала она, – какова бы ни была ее причина…

Конечно, Тютчев прекрасно понимал, какую жену даровала ему Судьба.

И страдал от того, что так жестоко огорчал ее.

«Сколько достоинства и серьезности в твоей любви, – писал он ей, – и каким мелким, и каким жалким я чувствую себя сравнительно с тобою!

Чем дальше, тем больше я падаю в собственном мнении, и когда все увидят меня таким, каким я вижу себя, дело мое будет кончено».

Поэт пережил свою последнюю любовь на девять лет.

Узнав о смерти Тютчева, Тургенев писал Фету из Буживаля: «Милый, умный, как день умный Федор Иванович, прости – прощай!»

Смертельный полонез Фредерика Шопена

19 октября 1849 года в парижской церкви Святой Мадлены было многолюдно. Поражало количество музыкантов и других представителей богемы и света. Впрочем, чего удивительного! В тот день Париж прощался с великим Шопеном.

В торжественных похоронах приняли участие лучшие артисты столицы мира. Был исполнен «Реквием» Моцарта, в котором пели Полина Виардо и Лаблаш.

Был оркестрован и исполнен похоронный марш Шопена, а один из видных французских органистов проникновенно сыграл лучшие прелюдии Шопена.

На кладбище Пер-Лашез композитора похоронили между могилами Керубини и Беллини. В могилу Шопена высыпали горсть польской земли.

Давно отзвучали звуки похоронного марша, но многотысячная толпа не расходилась от засыпанной цветами могилы.

Женщины плакали, и никто не хотел верить, что никогда больше спавший вечным сном великий музыкант не сядет к фортепьяно и чарующие звуки его волшебной музыки не наполнят душу светлой грустью и любовью.

Однако среди огромной толпы не было той единственной женщины, которая до последних минут владела сердцем великого музыканта. Той, о которой за несколько дней до смерти он сказал своему приятелю Франшому:

– Она говорила, что я умру у нее на руках, но она обманула меня…

Как и многие подобные романы, эта трагическая история тоже начиналась красиво.

Шопену было чуть больше двадцати, когда в 1831 году он покинул Варшаву ради столицы искусств.

Парижскую публику сразу покорили его полонезы, вальсы и мазурки, сохранявшие традиционную танцевальную форму и наполненные тончайшей поэзией и драматизмом.

Фредерик был прекрасным пианистом и поражал слушателей не только техническим совершенством, но и глубиной и искренностью исполнения.

Шопен и внешне соответствовал своей музыке. Он был среднего роста и хрупкого телосложения, и все его движения отличались грациозностью.

Его синие глаза поражали своей одухотворённостью, а в мягкой и тонкой улыбке крылась едва заметная ирония. Нежный цвет красивого лица, светлые шелковистые волосы и выразительно изогнутый нос привлекали к нему внимание всех, кто видел его.

Сын матери-польки и отца-француза, Шопен не был аристократом. Однако он держался с таким благородством и достоинством, что с ним невольно обращались как с князем.

Это был символ врождённого изящества и мужского целомудрия.

Может быть, именно поэтому он не любил большие аудитории всегда предпочитал играть для избранных.

Несмотря на невинную внешность, у него сложилась репутация сердцееда, перед которым не могли устоять самые прекрасные женщины.

Его сила была в изяществе, легкости, блестящем остроумии, не говоря уже о самом главном – музыке, которой заслушивались и восхищались.

Романтическая внешность Шопена притягивала к нему женщин не меньше, чем его музыка. Однако женщины его привлекали не всегда с точки зрения секса.

Более того, в ранней молодости Шопен ощущал неодолимое влечение к своему другу Титусу Войцеховскому. Он забрасывал его любовными записками и любил целовать его в губы. С девушками он вел себя значительно сдержаннее.

Одно время он был влюблен в Констанцию Гладковскую, с которой учился музыке, но так и не сказал ей о своих чувствах. Только много лет спустя женщина с удивлением узнала о том, как много она когда-то значила для Шопена.

Соблазны Парижа не привлекли Шопена. Он перенес легкое венерическое заболевание, и это приключение отбило у него охоту к легкому флирту.

Более того, Шопен всегда мечтал иметь свою семью. В 1836 году он сделал предложение Марии Водзинской, хорошенькой и музыкально одаренной дочери польского графа.

Она была согласна, однако ее родители были обеспокоены плохим здоровьем музыканта. Через некоторое время Шопен перестал получать от Марии письма и отбросил все мысли о женитьбе.

А потом наступил тот самый октябрьский вечер 1836 года. Целый день шел дождь, и на душе Шопена было тоскливо. Дождь всегда навевал на него тоску.

К вечеру ему стало совсем плохо. Бороться с хандрой в одиночку становилось все труднее, и он начал подумывать о том, что хорошо бы куда-нибудь пойти и развеяться.

На его счастье, в девятом часу к нему зашел Франшом. Обдав приятеля запахом дождя и крепкого табака, он сказал:

– Сегодня у графини д'Агу званый вечер. Пойдешь?

Обрадованный Шопен кивнул и быстро оделся. Приятели взяли карету и отправились по хорошо известному адресу. Всю дорогу Шопен молчал, но было в его лице нечто такое, что приятель спросил:

– Что с тобой, Фредерик? У тебя такое лицо, словно ты сейчас играешь долго не дававшуюся тебе мелодию!

– Не знаю, – пожал плечами Шопен. – Может быть, – после небольшой паузы сказал он, – это только предчувствие этой самой мелодии…

В большой зале было светло и пахло фиалками. Появление знаменитого музыканта вызвало самую настоящую сенсацию. Конечно, его попросили поиграть.

Шопен слегка поклонился и сел за инструмент. В тот вечер он был в ударе. Светлые прозрачные, как хрусталь, звуки музыки наполнили зал.

Забыв обо всем на свете, Шопен импровизировал и наяву грезил о великой силе любви, о великой страсти, соединяющей людей, и великих страданий, которые всегда сопровождали великую любовь.

Он играл настолько проникновенно, что другой великий композитор и пианист Ференц Лист слушал его с закрытыми глазами, погружаясь в открывшийся ему чудный мир любви и грусти.

Окончив свою музыкальную сказку, Шопен поднял глаза от клавиатуры и от неожиданности вздрогнул.

Перед ним, опершись красивой рукой об инструмент, стояла просто одетая дама и внимательно смотрела на него своими удивительно темными глазами.

От неё пахло фиалками, и она смотрела так, будто пыталась проникнуть Шопену прямо в душу.

В ее взгляде сквозило такое восхищение, что Шопен не сразу обратил внимание на ее экстравагантный костюм: мужской костюм и высокие сапоги. В руке она держала дымившуюся сигару.

– Познакомьтесь, месье Шопен, – улыбнулась пришедшая на помощь музыканту хозяйка вечера, – мадам Санд!

Шопен понимающе кивнул. Как и все парижане, он был наслышан об этой дерзкой и экзальтированной особе.

К моменту встречи с Шопеном Жорж Санд исполнилось 33 года. В детстве Аврора, а именно так было настоящее имя этой женщины, была резвой и непослушной. Уже в 13 лет она шокировала своих сверстниц и их родителей тем, что целыми днями гонялась за зайцами на лошади с ружьем наперевес.

Себя Аврора называла «полубарышней-полумужичкой». И все основания у нее для этого были. Со стороны отца она приходилась правнучкой знаменитому маршалу Франции Морису Саксонскому. Что же касается ее матери, то она была дочерью парижского птицелова.

Ее отец, ставший блестящим военным, погиб в августе 1808 года, наскочив ночью верхом на груду камней. Его насмешливая и непочтительная жена не ужилась со свекровью и, оставив дочь на попечение богатой бабушки, сбежала в Париж.

Эти обстоятельства сыграли свою роль в формировании характера будущей писательницы. С одной стороны, Аврора выросла в богатом поместье аристократкой и богатой наследницей. Но в то же самое время, девочка, к огромному огорчению бабушки, привязалась к своей грубой матери.

При первой же возможности она посещала ее маленькую чердачную квартирку в Париже и, как губка, впитывала в себя тот развязный уличный жаргон, на котором изъяснялась ее мать.

Непримиримые отношения бабушки и матери с ранних лет травмировали Аврору. И именно жалость к бедной и обделенной матери заставят Жорж Санд переживать социальное неравенство как личную драму.

В январе 1821 года умерла бабушка, и Аврора стала завидной невестой, получив в наследство имение Ноан, парижский отель «Де Нарбонн» и приличную ренту.

Желающих погреть на этом руки оказалось достаточно, и 19 сентября 1822 года Аврора вышла замуж за внебрачного сына полковника барона Дюдевана Казимира.

Зачем так любившая свободу девушка окунулась в омут семейной жизни?

Вполне возможно, только потому, что осталась одна: бабушка умерла, а отношения с матерью у нее так и не сложились.

Не исключено, что причиной замужества стало и ее временное увлечение стройным, с военной выправкой, но совершенно заурядным молодым человеком.

Никакой особой любви не было.

«Ты, – писала позже Аврора своему мужу, – был моим покровителем, который никогда не говорил мне о любви, но думал о моем богатстве и очень умно старался предостеречь меня от разных бед, которые мне угрожали».

Впрочем, муж стал не только покровителем одинокой девушки, не умевшей разобраться в превратностях жизни, но и очень быстро открыл ей обратную и далеко не самую приятную сторону семейной жизни.

Казимир не читал книг, при первых звуках рояля убегал из зала и постоянно флиртовал с горничными. По-настоящему он интересовался только охотой, пирушками и местными сплетнями.

Однако это не помешало Авроре родить от него в 1823 году сына Мориса, а спустя 5 лет – дочь Соланж. Появление детей нисколько не сказалось на образе жизни мужа, и все тяготы по их воспитанию легли на плечи Авроры.

И надо отдать ей должное, она не только переживала свою несчастную семейную жизнь, но и делала выводы.

Чуть ли не с самого первого дня совместной жизни с Казимиром она стала считать высшей несправедливостью то, что муж позволял себе все, а ей ничего.

Закон, согласно которому жене для совершения любого действия требовалось согласие мужа, казался ей возмутительным.

Еще больше ее возмущало то, что в случае измены жену могли покарать заточением, в то время как на внебрачные шалости супруга общество смотрело сквозь пальцы.

Если бы Аврора родилась в конце XVIII столетия, когда на первом месте стоял долг и следование ему, то она вряд ли бы посмела рассуждать о женской свободе.

Но в 30-е годы века XIX века во Франции следование долгу уже начинало вытесняться следованием своим желаниями, и категоричное «надо» сменилось романтическим «я хочу».

Аврора чутко уловила эти изменения. Летом в свои имения приезжали студенты, начинающие литераторы, юристы, и Аврора каждый вечер отправлялась верхом к своим новым знакомым. Мужа она даже не ставила в известность.

Эти знакомые считали себя последователями Гюго, Сен-Симона, Фурье и вскружили ей голову новой и теперь уже романтической философией.

Оно и понятно!

Ведь теперь интересы общества сосредоточились на человеческих страстях, безрассудстве, потакании своим желаниям и подробном исследовании смены настроений.

Сенсимонисты проповедовали законность наслаждения, приветствовали дерзкие опыты в области чувств и презирали буржуазные условности.

Затем случилось то, что и должно было случиться: – будущий юрист 19-летний Жюль Сандо, слывший отчаянным вольнодумцем, страстно влюбился в Аврору.

Мечтательный хрупкий блондин с завитыми волосами, не любивший ни охоты, ни шумных сборищ и предпочитавший уединение и книгу, он как нельзя лучше олицетворял собой романтического героя.

«Маленький Жюль», как Аврора стала называть Сандо, приходил к ней на свидания в уединенные места огромного парка, а иногда и домой. Именно он стал внушать Авроре популярные тогда идеи Шатобриана.

– Только в красоте земли, природы и любви, – повторял Жюль слова знаменитого философа, – вы найдете элементы силы и жизни для того, чтобы воздать хвалу Богу…

Бросаемые им зерна ложились на благодатную почву, и очень скоро Аврора решила, что никогда и ни перед кем притворяться больше не будет.

В июле 1830 года грянула революция.

Аврора плохо разбиралась в политике, но и ее опьянили восторженно повторяемые друзьями слова «свобода» и «республика».

Спавшая энергия Авроры пробудилась вместе с революцией – первой из череды тех, что ей доведется пережить на своем веку.

Она почувствовала тайное родство этого общественного бунтарства с ее личным внутренним бунтарским духом.

Более того, в ней проснулся эпистолярный дар, и в духе неспокойного времени Аврора сочиняла длинные письма своим друзьям в Париж.

Что же касается мужа, то он стал во всем ей помехой, и она решила расстаться с ним.

– Я переезжаю в Париж, – заявила она Казимиру. – Я хочу жить одна и требую, чтобы ты выделил мне пенсион. Дети останутся в Ноане!

Казимир был поражен неслыханной дерзостью жены, но спорить не стал.

В самый разгар театрального сезона 1831 года в партере среди мужчин стала регулярно появляться женщина в рединготе серого сукна, с шерстяным платком на шее, в брюках и вызывающих сапожках на маленьких ногах.

Конечно, на нее смотрели: кто с удивлением, а кто и с испугом. Однако Аврору, а это была, конечно, она, эти взгляды не смущали, и она продолжала наслаждаться завоеванной ею вместе с революцией свободой.

Она поселилась с Жюлем Сандо в небольшой мансарде на набережной Сен-Мишель, куда вскоре забрала дочь, и даже не пыталась хоть как-то соблюсти приличия.

Теперь она полностью расслабилась, считая, что все, что она делает, не столько эксцентрично, сколько честно.

– Думайте обо мне все, что хотите, – как бы заявляла она, – а я буду вести себя так, как хочу!

С помощью Жюля, который обнаружил в себе к тому времени литературные таланты, она начала писать свой первый роман «Роз и Бланш».

Книга вышла под именем Ж. Сандо и неожиданно для всех имела большой успех.

Аврора с удивлением обнаружила, что пишет очень легко, темы, сюжеты и образы героев без малейших усилий рождаются в ее голове и так же непринужденно ложатся на бумагу.

Она предложила Жюлю подписать их общим именем и написанный ею роман «Индиана», однако тот отказался, поскольку не написал в ее новом произведении ни единого слова.

Тогда Аврора и придумала себе псевдоним Жорж Санд, который очень быстро стал знаменитым.

Романтическое бунтарство ее героинь пришлось явно ко времени, и романы новоявленного Жоржа принимались на ура.

Отныне она стала ставить в мужской род все относящиеся к себе прилагательные. Это казалось ей остроумным и многозначительным. Взяв мужское имя, она как бы вывела себя за рамки женского сообщества и присвоила себе права и свободы мужчин.

Более того, Аврора очень надеялась на то, что у Жорж Санд будет иная судьба, нежели у Авроры Дюдеван.

Конечно, не всем нравилось ее превращение, и недоброжелатели (а их у Санд, как и у всякого писателя, хватало), начали самую настоящую травлю, упрекая автора в дерзости и мужеподобности.

Не остался в стороне даже сам Бальзак, который писал графине Ганской, насколько антипатична ему эта «мужиковатая дама с властным низким голосом и крупными чертами лица».

Но как бы там не было, Санд стала достопримечательностью Парижа. Ей одной было дозволено принимать посетителей в шелковом халате и турецких туфлях без каблука и задника, курить вишневую трубку и вставлять в беседу крепкие словечки.

Дозволялось ей иметь и менять любовников у всех на виду. Она оправдывала любую связь – если она бескорыстна и вызвана сильным чувством.

Ее авторитет был настолько высок, что многие женщины, читая ее романы и слушая ее рассуждения, начинали считать, что скоро в стране произойдет изменение брачного законодательства в сторону либерализации свободной любви.

Осенью 1836 года суд провинции Ла Шартр одобрил ее требование о разделе имущества с мужем и официальном раздельном проживании с ним.

Со временем Жорж Санд станут называть первой феминисткой. Но вряд ли это было так. Она никогда не требовала для женщин равных политических прав, считая это нелепостью.

Она требовала для женщин лишь одного права: не быть связанной принудительным браком с нелюбимым мужчиной. При этом долг материнства Санд считала святым.

Не трудно догадаться, что очень скоро на смену первому возлюбленному Санд пришли другие.

Ее роман с Мериме длился всего несколько суток и стал предметом обсуждения всего литературного Парижа.

Мериме сменил поэт-романтик Альфред де Мюссе. Их соединила не только любовь, но и какое-то неистовое притяжение, и поэт долго воспевал «андалузку со смуглой грудью».

Они познакомились на обеде, который был устроен в честь выхода в свет в 1832 году романа «Индиана». Многочисленные комплименты собравшихся на обеде литераторов молодая писательница принимала с улыбкой.

Среди многих знаменитостей был и Альфред де Мюссе, восходящая звезда европейской поэзии. Ему было 23 года, он выбрал себе идеалом Байрона и всячески старался походить на своего кумира.

Санд не стремилась к знакомству с Мюссе, который показался ей напыщенным и неестественным. Но на обеде она была приятно удивлена тем, что на самом деле денди Мюссе оказался чрезвычайно приятным и добродушным.

Мюссе блистал, пытаясь рассмешить молчаливую серьезную красавицу, и ей хотелось смеяться. А он уже был околдован большими глазами Санд, черными, блестящими и кроткими, вопросительно смотревшими на него.

Мюссе прочел «Индиану» и написал Авроре письмо с приложенными к нему стихами «После чтения «Индианы».

«Мой дорогой Жорж, – писал в своем письме поэт, – я должен сказать вам нечто глупое и смешное…

Вы будете смеяться надо мной, будете думать, что до сих пор во всех наших разговорах с вами я был не кем иным, как болтуном.

Вы меня выставите за дверь и подумаете, что я лгу.

Я влюблен в вас.

Я влюбился в первый же день, как пришел к вам…»

Это письмо положило начало их отношениям. Санд ответила взаимностью.

– Я, – заявила она, – нашла в нем искренность, преданность, нежность, которая меня опьяняет. Я отрицала эту любовь, я отказывалась от нее, отталкивала ее – и сдалась, и счастлива этим…

Вскоре они решили вместе путешествовать по Италии. Это была не просто любовная связь. Санд молодела рядом с Мюссе, которого называла «мое дорогое дитя», она упивалась легкостью их шаловливой «студенческой» жизни.

К «Альфреду» ее привязало именно то очарование, в которое она всегда влюблялась, – слабость. В их союзе мужчиной была Санд.

Что же касается поэта, то она пусть и на короткое время стала для него той самой музой, которую он так долго и безуспешно искал.

Стоило ему только увидеть свою возлюбленную и услышать ее магический голос, как в его душе сами собой рождались прекрасные стихи.

В Италию они отправились в декабре 1833 года. Романтическая поездка не изменила ритма жизни Санд.

Она продолжала работать по 8 часов в день, чтобы закончить новый роман, чем вызывала негодование Мюссе, который вместо работы с легкостью отдавался развлечениям.

В Генуе Аврора заболела лихорадкой. Уже порядком уставший от «возвышенной любви» и стремившийся к «пагубным опьянениям прошлого» Мюссе стал тяготиться больной любовницей.

Вместо того, чтобы сидеть с Авророй и подавать ей лекарства, он стал завсегдатаем всевозможных кафе и заведений с девицами легкого поведения.

Как-то вечером он не выдержал сложившийся в их отношениях напряженной атмосферы и откровенно заявил:

– Прости меня, Жорж, но я не люблю тебя…

Убитая Санд хотела уехать, но не смогла из-за болезни.

В Венеции заболел сам Мюссе. Испуганная Санд вызвала лечившего ее врача и… сошлась с ним. Впрочем, она уже тогда посчитала себя свободной, поскольку Мюссе первым пошел на разрыв.

Вскоре Мюссе уехал в Париж. Вместе с собой он увозил двух необычных спутниц: грусть и безграничную радость – грусть о потерянной любовнице, которую вновь полюбил после того, как она ушла от него, и радость от сознания, что повел себя в стиле Байрона, и закончил красивым жестом эту связь.

Санд осталась в Венеции, имея всего семь сантимов в кармане. Она поселилась в маленькой квартире вместе с Пьетро Паджелло, как звали ее врача.

Там она закончила роман «Жак» и послала его Мюссе с сухим посвящением, написанным карандашом: «Жорж – Альфреду».

По отношению к Пьетро она оказалась заботливой любовницей, и тот отвечал ей всею своею страстью. Впрочем, ничего другого у него не было.

В июле 1834 года Санд решила вернуться во Францию и предложила Пьетро ехать вместе с нею.

«Я растерялся, – писал тот в своем дневнике, – и сказал ей, что подумаю, а ответ дам завтра. Я сразу понял, что поеду во Францию и вернусь оттуда без нее. Но я любил ее больше всего на свете и скорее согласился на тысячу неприятностей, чем отпустить ее одну в столь длительное путешествие…»

Своему же отцу он написал: «Я на последней стадии моего безумия… Завтра я выезжаю в Париж, там мы расстанемся с Санд…»

В Париже Жорж Санд почувствовала себя неуютно.

Высший свет не понимал, как можно было предпочесть неизвестного и безродного врача Мюссе. И уже очень скоро итальянец отправился восвояси.

Что же касается самого Мюссе, то на первом же их свидании он сказал Санд:

– Я прощаюсь с тобой, моя возлюбленная. Но поверь мне: я не умру, не написав книгу обо мне и о тебе. Клянусь в этом моей юностью и моим гением. Потомки будут повторять наши имена, как имена тех бессмертных возлюбленных, имена которых соединены навеки, как имена Ромео и Джульетты…

Надо ли говорить, что после этого заявления любовники потеряли головы, и любовь между ними вспыхнула с новой силой. Мюссе был опьянен вновь вспыхнувшей страстью, а она растрогана силой его чувств.

Но уже очень скоро все началось сначала, и Мюссе принялся мучить свою возлюбленную Бесконечные сцены ревности, оскорбления, а затем мольбы о прощении и неизвестно откуда берущаяся нежность менялись с огромной скоростью, словно в каком-то фантастическом калейдоскопе.

«Пойми же, – писал Альфред после очередного бурного объяснения, – что мы с тобой ведем игру, где ставками являются наши сердца, наши жизни. И это совсем не так забавно, как кажется…»

Не выдержав напряжения, Санд уехала к себе в имение. Для нее было ясно, что окончательный разрыв с Мюссе неизбежен. Но просто так она уйти не могла.

Приехав в Париж, она попросила Мюссе о встрече.

Тот не ответил, и тогда она отрезала свои прекрасные волосы и отправила их жестокому любовнику.

Получив тяжелые локоны, Альфред разрыдался и поспешил к своей возлюбленной.

Но… нельзя в одну реку войти дважды, и их дальнейшие отношения превратились в долгую и мучительную агонию любви.

От разрыва к разрыву, от примирения к примирению их чувства «теряли» последние силы.

Санд и Мюссе были похожи на обливающихся потом и кровью борцов, которые наносят друг другу смертельные удары, но не в силах разжать объятья.

В конце концов, дело дошло до того, что Мюссе собирался убить ее.

Не выдержав этой бешеной гонки, Санд снова уехала в Ноан. На этот раз все было кончено навсегда.

Бурный роман Жорж Санд и Альфреда де Мюссе закончился, как и положено творческим людям, описанием в своих произведениях всего происходившего с ними.

Париж с упоением зачитывался вышедшей в 1836 году книгой «Исповедь сына века», в которой Альфред де Мюссе в образе героини Бригитты Пирсон изобразил Жорж Санд.

Прочитав «Исповедь», Санд словно пережила эту бурную историю отношений заново. И не раз во время чтения ее глаза наполнялись слезами.

Она написала ему всего несколько строк: «Чтобы сказать ему сама не знаю что: что я его очень любила, что я ему все простила и что я не хочу встречаться с ним…»

Вот такая женщина стояла теперь перед фортепьяно, за которым сидел Шопен. Помимо восторга, в ее глазах музыкант ясно прочитал нечто большее.

Однако на Шопена она не произвела ни малейшего впечатления. И после того как Санд, поблагодарив его за блестящую игру, отошла, он негромко сказал графине:

– Какая несимпатичная женщина! Да и женщина ли она?

Когда Шопен начал прощаться, Санд снова подошла к нему вместе с Листом и, наговорив музыканту комплиментов, просила его бывать у нее.

И… странное дело!

Шопен с удивлением обнаружил, что на этот раз женщина не показалась ему непривлекательной.

Более того, было в ней нечто такое, что заставило его в внимательнее присмотреться к ней.

Конечно, ни о какой любви с первого взгляда не было и речи.

Да, Шопен был польщен тем, что на него обратила внимание столь известная личность, какой уже тогда была Аврора. Но не более того.

«Я, – писал он родителям, – познакомился с большой знаменитостью, госпожой Дюдеван, известной под именем Жорж Санд; но её лицо мне несимпатично и вовсе мне не понравилось. В нём даже есть нечто такое, что меня отталкивает».

Но женщина сильна не только красотой, и уже очень скоро Шопену пришлось убедиться в этом.

В характере Авроры, в её манере держаться с мужчинами было что-то настолько притягательное, против чего не могли устоять даже те, кто явно не симпатизировал ей и не любил её.

И судя по всему, именно октябрь 1837 года стал самым счастливым временем в жизни великого музыканта.

После встречи у графини д'Агу он еще три раза встречался с Авророй.

«Она, – вспоминал он позже, – проникновенно смотрела мне в глаза, пока я играл, и её ласкающие взоры отуманили меня. Я был побеждён! Аврора, какое очаровательное имя!»

В лице Жорж Санд Шопен обрёл верного понимающего друга, человека, тонко чувствующего его творчество.

Как-то она сказала по поводу двух его вальсов:

– Они стоят всех моих романов…

И она не льстила и не лукавила: она так думала и чувствовала.

И началось!

Странная сила завладела обоими и закружила их в своем заколдованном вальсе.

Писательница старалась бывать в тех же местах, что и Шопен, а через год уже сам музыкант уже не представлял себе жизни без этой женщины.

А ведь если говорить откровенно, трудно было представить себе более удивительную пару.

Интеллигентный, мягкий, а порою и робкий Шопен и вспыльчивая и постоянно склонная к эпатажу экзальтированная Жорж Санд.

Ему претил ее мужской костюм, и в его обществе Аврора старалась носить платья.

Он был единственным человеком во всем Париже, который называл писательницу ее настоящим именем.

Ей не нравилась его консервативность и нерешительность.

К тому же, здоровье Шопена оставляло желать лучшего (с юных лет композитор страдал чахоткой), и во время обострения болезни он становился ворчливым и капризным.

Довольно часто его сильно развитая мнительность переходила всякие границы, и он целыми днями лежал на кровати в теплом ночном чепце и с пиявками на шее.

В 1838 году, чтобы поправить здоровье Шопена, влюбленные отправились в Испанию.

Майорка встретила влюбленных проливными дождями. Шопен чувствовал себя плохо, и Жорж Санд превратилась в сиделку.

Узнав о тяжелой болезни Шопена, хозяин дома потребовал, чтобы влюбленная пара немедленно съехала.

При этом надо было заплатить за мебель, посуду, белье и побелку стен: по испанским законам вещи, которыми пользовался заразный больной, требовалось немедленно сжечь.

Найти новое жилье было невозможно, поскольку известие о болезни композитора быстро распространилась по городу, и никто не собирался поселить у себя серьезно больного музыканта.

Влюбленные нашли приют в отдаленном монастыре.

Шопен не пожелал расставаться со своим пианино, и Жорж Санд пришлось нанять целую роту солдат, чтобы затащить инструмент по горной тропе в одну из келий.

Монастырская жизнь не добавила Шопену здоровья, и все это время Аврора заботливо ухаживала за ним.

Но все было напрасно, и влюбленные решили вернуться во Францию.

Однако и это оказалось невозможным, поскольку ни один корабль не хотел принимать на борт тяжелобольного пассажира.

Жорж целыми днями металась по городу и умоляла капитанов сжалиться над несчастным композитором.

Наконец, ей повезло, и один владелец судна согласился взять их, предоставив влюбленным самую плохую каюту.

Другими пассажирами судна была сотня свиней, и Шопен всю дорогу возмущался тем, что свиньям капитан предоставил лучшие условия, нежели ему.

Чем вконец измучил и без того смертельно уставшую Аврору.

Вернувшись во Францию в феврале 1839 года, влюбленные поселились в Ноене.

Благодаря смене обстановки и постоянной заботе Авроры, Фредерик начал поправляться.

Дабы завершить начатое, Аврора осенью 1839 года снова увезла всю семью на Майорку, надеясь, что в более теплом климате Шопен окончательно поправится.

Они поселились в заброшенном монастыре, обрамленном зелеными горами, скалами и одиноко стоящими пальмами.

После этой поездки Санд часто говорила, что живет с тремя своими детьми – третьим ребенком она называла Шопена.

Их часто видели на прогулках.

Жорж бегала по полям с детьми, а Шопен ехал за ними на ослике.

Однако одет он был при этом как на прием к особе царской крови.

Однако и здешний климат не помог Шопену, у него участились приступы кровохарканья, и им пришлось уехать.

С 1841 по 1846 год они жила в поместье Авроры. Шопен много сочинял и импровизировал, Санд писала свой лучший роман «Консуэло» и проявляла трогательную заботу о здоровье композитора.

Была ли она счастлива?

Вряд ли.

Ее друзья были уверены в том, что Шопен был «злым гением Санд, ее вампиром, ее крестом».

Возможно, оно так и было. Если учесть, что постоянно плохо себя чувствовавший музыкант постоянно на все обижался и ревновал Аврору.

Более того, после не очень радостного путешествия в Испанию между любовниками пробежала первая черная кошка.

На людях Аврора была внимательна к нему, но когда они оставались одни, измученная его придирками и капризами, она менялась далеко не в лучшую сторону.

И именно тогда она под всяческими предлогами стала отказывать Шопену в плотской любви.

Пребывание в роли постоянной сиделки вряд ли способствовали страсти, и злые языки уже откровенно поговаривали о том, что она смертельно устала от вечно больного любовника.

Да и сама Аврора в порывах откровенности не раз признавалась в том, что в постели Фредерик вел себя, как старая больная женщина.

В конце концов, она убедила себя в том, что любые телесные наслаждения вредны Шопену, а затем стала убеждать в этом и его самого.

Когда у композитора появились первые признаки чахотки, Жорж Санд стала откровенно тяготиться им.

Ей было слишком трудно любить больного и постоянно раздражительного человека.

Однако сам Шопен даже не думал о разрыве, который был для него подобен смерти.

Да и где он мог найти такую женщину, которая, подобно Авроре в ее лучшие дни, стала бы заботиться о нем и терпеть все его выходки.

К тому же, он все еще любил Аврору, и его жизнь в ее имении была отмечена бурным всплеском его творческой активности.

Однако сама Аврора, судя по всему, думала иначе.

Иначе вряд ли бы выпустила в 1847 году свой новый роман «Лукреция Флориани».

В нем под вымышленными именами она изобразила себя и своего возлюбленного, причем, героя наделила всеми мыслимыми слабостями, а себя возвеличила до небес.

Более того, к великому возмущению ревнителей нравственности, она поведала читателям о таких подробностях из собственной спальни, о каких предпочитали молчать даже повидавшие виды донжуаны.

Надо ли говорить, что в герое романа, в мнительном и капризном принце Кароле, читатели без особого труда узнали великого музыканта.

Себе же Аврора отвела роль Лукреции, которая меняла любовников чуть ли не каждый день и относилась к мужчинам как к маленьким детям.