Читать книгу: «Конфуций»

«Судьба Вашей страны будет зависеть от Ваших собственных действий. Особые явления не могут одни изменить судьбу Вашей нации»

Конфуций

Вместо предисловия. «Быть или не быть…»

«Работая только ради материальных благ, мы сами себе строим тюрьму. И запираемся в одиночестве, и все наши богатства – прах и пепел, они бессильны доставить нам то, ради чего стоит жить»

Антуан Сент-Экзюпери

А есть ли смысл, спросит иной читатель, увидев нашу книгу, читать о человеке, который жил две с половиной тысячи лет назад.

Как это многим не покажется удивительным, но смысл есть (и еще какой!), поскольку еще никогда вопросы, поднятые Конфуцием, не стояли так остро перед человечеством.

Более того, как сможет убедиться тот же Читатель, который все же приобрет нашу книгу, читая Конфуция, создается впечатление, что он пишет, что называется, «здесь и сейчас». Потому что он пишет о человеке, а вернее, о том, как быть человеком.

Судите сами.

Шли века, менялись формации, создавались и исчезали империи, не менялись только люди.

Шкуры сменяли дубленки, фаэтоны – «мерседесы», образованнее стали и сами люди, а вот что касается души…

В III веке до нашей эры Диоген среди белого дня ходил с зажженным фонарем среди толпы, повторяя одну и ту же фразу:

– Ищу человека!

Смысл этого поступка философа заключался в том, что он демонстрировал людям их неверное понимание сущности человеческой личности.

Диоген утверждал, что человек всегда имеет в своем распоряжении средства для того, чтобы быть счастливым.

Однако большинство людей живут иллюзиями, понимая под счастьем богатство, славу, удовольствия.

Свою задачу он видел как раз в том, чтобы развенчать эти иллюзии.

Диоген утверждал бесполезность математики, физики, музыки, науки вообще, считая, что человек должен познавать только самого себя, свою собственную неповторимую личность.

В этом смысле киники стали продолжателями учения Сократа, до предела развив его идею об иллюзорности обыденного человеческого представления о счастье, о добре и зле. Недаром Платон называл Диогена «безумствующим Сократом».

На этом поиски человека не кончились.

Христианство увидело в человеке вместилище богатейших даров, именно человек нес на себе знак иного предназначения, ибо на него накладывается отпечаток абсолютной личности Творца.

Человек воспринимался как существо, в котором телесно-чувственная субстанция одушевлена жизнью, обогащена духовностью.

Но, увы, шли столетия, а человек так и не становился совершенным. Наоборот!

«Быть или не быть?»

Так вопрошал много лет тому назад принц датский. И своей жизнью, а вернее смертью, дал ответ: быть!

Чем быть? Скорее, кем. Человеком…

Дилемма? Была, конечно!

Продолжать жить с убийцей отца и матерью, которая, не износив башмаков, в которых шла за гробом мужа, а затем разделила ложе с этим убийцей, и, в конце концов, стать таким же венценосным лицемером, или все же «оказать сопротивление в смертной схватке с целым морем бед».

Пусть и робко, Гамлет все же оказал сопротивление.

Конечно, принц датский не был первым, кто поставил этот извечный для человечества вопрос.

Им задавались и восточные, и греческие мудрецы, и Иисус Христос.

И все же первым, кто заговорил о благородном во всех отношениях муже, был великий китайский мудрец Конфуций, о котором и пойдет речь в нашей книге.

С той поры прошло более двух с половиной тысяч лет, а проблема благородного мужа по-прежнему продолжает волновать людей.

Тех, которые еще хотят оставаться таковыми, несмотря на все технические прогрессы.

А их, к сожалению, становится все меньше. Во всяком случае, в Европе, которая деградирует во всех отношениях с удивительной быстротой.

Скажем сразу, что достоинство народа в данном контексте мы будем мерить не наличием у него достаточного количества колбасы, а состраданием и умением чувствовать чужую боль.

Ни сострадания, ни такого умения на Западе нет и в помине. Именно поэтому на помощь всем страждущим и нуждающим приходит не сытая Европа, а «бедная» Россия.

Именно поэтому Европа не только не выступила против безнаказанного убийства женщин и детей в Донбассе, но и не направила умиравшим от ран людям ни одной таблетки.

И именно поэтому очень скоро от тех остатков европейской культуры, которые еще сохранились, не останется ничего под натиском беженцев.

«Любите друг друга и весь род человеческий, – призывал Конфуций за пять столетий до Христа, – всю цепь, которой каждый из вас составляет отдельное звено!»

Да, Конфуций не был признан при жизни, поскольку давно известно, что в своем отечестве пророков нет.

Но он на это и не рассчитывал. В буквальном смысле сражаясь за воспитание благородного мужа, он сражался за будущее.

За то самое будущее, о котором так блестяще сказал Виктор Гюго.

«У будущего есть несколько имен, – писал он. – Для слабого человека имя будущего – невозможность. Для малодушного – неизвестность. Для глубокомысленного и доблестного – идеал.

Потребность безотлагательна, задача велика, время пришло. Вперед, к победе!»

Конфуций был и глубокомысленным и доблестным.

– Но, – скажут слабые и малодушные, – идеал недостижим!

Да, недостижим, поэтому он и идеал! Его нельзя достигнуть, к нему можно только приблизиться.

Но… побеждает только тот, кто ставит перед собой высокие, подчас невыполнимые цели.

Никто не становится хорошим человеком случайно. Это всегда труд и борьба.

Не дорогая вилла и бриллианты, а сила духа делает человека непобедимым и бесстрашным. А бесстрашие, по образному выражению Василия Александровича Сухомлинского, есть, «глаза человеческого благородства».

Бесстрашный человек видит добро и зло не только глазами, но и сердцем, и именно поэтому он не может равнодушно пройти мимо беды, горя и унижения человеческого достоинства.

Не надо любить врагов своих, для этого надо быть не человеком, а Богом.

Сначала следует научиться по-настоящему любить хотя бы тех, кто рядом, и на первое время и этого будет достаточно.

И всегда помнить: самая великая победа для человека – это покорить себя самого: быть же покоренным собою постыднее и ниже всего.

Именно поэтому мы все чаще и чаще обращаемся к тем, для кого образом жизни были не доллары, а добродетель.

А это, прежде всего, Конфуций.

И никаких натяжек здесь нет, и дело даже не в том, что Китай и многие страны Востока воздвигли нерукотворный памятник Конфуцию, на протяжении двух с половиной тысяч лет живя по его заветам.

Куда показательнее то, что даже сейчас, на заре нового века, тот же, казалось бы, процветающий Китай, отведав коммунистического рая и никому не ведомых западных ценностей (если они, конечно, существуют), снова и снова обращается к тому, кто две с половиной тысячи лет назад мечтал о могучей и процветающей стране.

А это говорит только об одном: чего-то этому самому процветающему Китаю не хватает.

Впрочем, чего, догадаться не сложно. Той самой добродетели и человечности, без которой не может быть счастлива даже та страна, которая претендует на роль гегемона мировой экономики.

«Западная демократия, – писал в 2006 году один из самых активных сторонников возрождения конфуцианства профессор пекинского Народного университета Канн Чжаоган, – для нас бесполезна, ибо она не в состоянии решить вопросы политической коррупции, разрыва преступной связи между чиновниками и бизнесменами, ни защищать интересы народных масс, ни сберечь элиту от экспроприации».

В декабре того же года в Интернете было опубликовано письмо десяти аспирантов ведущих вузов КНР.

Они раскритиковали политику экономических реформ, проводимую китайскими властями, приводящую к доминированию чужой культуры и забвению своей и призвали правительство сосредоточить внимание на таких традиционно китайских верованиях, как буддизм, даосизм и, конечно же, конфуцианство.

А значит, не хлебом единым…

Конечно, Конфуций не безразличен и нашей стране, в которой многие пророки всегда видели и видят нового Миссию, который спасет мир от дальнейшей деградации.

По той простой причине, что без благородных мужей этого сделать нельзя.

И невольно возникает вопрос: как могло случиться такое, что идеи и мысли человека, жившего две с половиной тысячи лет назад, имеют такую власть над людьми в XX и XXI веке.

Это не просто слова.

В начале XX века отец Мао Дзэдуна проиграл тяжбу о земельном участке отнюдь не из-за того, что был неправ.

Отнюдь! И документы, и свидетели у него были в полном порядке.

Однако его противник ни в чем не обвинял Мао и даже не говорил ни тяжбе, ни о земле, ни праве. Он просто сыпал, словно из рога изобилия, цитатами из Конфуция.

И чем больше он говорил, тем больше менялось настроение судьи, с восхищением смотревшего на ответчика, продолжавшего цитировать изречения Конфуция о долге, почтении, благородном муже и уважении к старшим.

Как того и следовало ожидать, судья поддержал ответчика, продемонстрировавшего прекрасное знание цитат великого мыслителя.

Надо ли говорить, что после проигрыша в суде отец Мао сделал все возможное, чтобы его старший сын овладел конфуцианским учением.

Умение жонглировать конфуцианскими цитатами являлось обязательным при получении должности.

Человек, не знакомый с книгой изречений Конфуция «Суждения и беседы», а также с другими классическими канонами считался необразованным.

Об этом и многом другом мы и хотим рассказать в нашей книге.

Мы познакомим Читателя с жизнью великого китайского мудреца и его учением. И сделаем мы с это с помощью самого Конфуция, который оставил после себя огромное количество замечательных высказываний.

Попытаемся мы ответить и на вопрос о том, почему именно он стал Учителем учителей и превратился в символ Китая и остается востребованным через две с половиной тысячи лет.

Часть I
«Когда мне было пятнадцать, меня интересовала только учеба…»

«Почему страдает человеческий род? Потому что наивный Человек ищет счастье за своими пределами и за пределами своей души.

Потому что материализованный человек не узнал истинного счастья и свою жизнь превратил в ад».

Гарегин Нжде, армянский государственный деятель

Глава I
«Был я потомком рода славного…»

Как это ни удивительно, но в стране ритуала, каким являлся древний Китай, дни рождения праздновали без особых отправлений. Хотя рождение в семье мальчика всегда считалось великой радостью.

Если, конечно, не считать за ритуальный символ главное блюдо на праздничном столе и символ долголетия – лапшу.

Друзьям было принято дарить цветы лотоса, который символизировал долгую и безбедную жизнь.

Все было в доме правителя небольшого городка Чеухиен в вассальном царство Лу династии Чжоу Шу Лиана-хо в тот самый день, когда он отмечал свое семидесятилетие: и лапша, и лотосы, и друзья.

Не было самого главного – наследника.

И в самом деле, что может быть проще, чем родить сына?

В молодости он и сам так думал, а в жизни вышло по-другому.

Когда подошел срок обзавестись семьей, отец с матерью, как было принято в семьях служилых людей, подыскали ему подходящую невесту, выбрали счастливый день для свадьбы, позвали колдуна отогнать злых духов от новобрачных, дали семье невесты выкуп и помолились предкам о рождении сына.

Однако сын так и не родился.

Он в тысячный раз задавал себе вопрос, почему Небо столь безжалостно к нему, но так и не смог найти ответа.

Прославленный на весь Китай воин не мог ни в чем себя упрекнуть.

Всю свою сознательную жизнь он честно служил правителям царства Лу и вышел из множества яростных схваток живым и невредимым.

Разве это не означало того, что Небо благоволило к нему?

Но почему же тогда ему, непобедимому на поле боя, так не везло в семейной жизни?

Почему в первом браке у него рождались только девочки, а родившийся от второго брака долгожданный мальчик оказался калекой?

Обычай строго запрещал калекам приносить жертвы усопшим предкам. Обращаться, будучи увечным или раненым, с молитвой к тем, кто дал тебе твое тело и продолжает жить в нем, считалось у древних китайцев непростительной дерзостью.

Неужели он так и уйдет из этого мира, не выполнив главного долга перед предками и не обзаведясь наследником?

Соседи подсмеивались:

– Такой здоровяк, а сделать себе мальчика не может!

Шутки соседей стерпеть было не трудно. Но как вынести гнев предков?

Ведь только потомкам мужского рода было дозволено подносить душам усопших родителей жертвенное мясо и вино, молить их о защите от напастей и благоденствии дома.

Если некому будет заботиться о них в подземном царстве мертвых, где вечно текут-струятся Желтые ключи, им суждено навеки стать злыми духами, терзаемыми голодом и жаждой. И в целом свете уже никто не сможет им помочь.

Достойный человек не может не обладать широтой познаний и твердостью духа. Его ноша тяжела, а путь его долог

Превозмогать себя и возвращаться к должному в себе – вот что такое истинная человечность. Быть человечным или не быть – это зависит только от нас самих

Совершенный человек все ищет в себе, ничтожный – в других

Неужели такая горькая участь уготована небесами честному старому служаке?

А что было, с другой стороны, делать. Семьдесят лет не самый подходящий возраст для отцовства.

Да и верования опять же.

Согласно им, жизнь мужчины регулировалась числом восемь.

В восемь месяцев у него появлялись молочные зубы, в восемь лет он их терял, в шестнадцать лет достигал зрелости, а в возрасте шестидесяти четырех лет мужская сила оставляла его.

Впрочем, верования верованиями, а попробовать было можно. И не престало ему, не раз смотревшему в глаза смерти, сомневаться.

Разве сомневался он, когда вступал со своим отрядом в самые кровопролитные схватки?

А раз так…

Отца трех дочерей, на которых обратил свой взор Шу Лиан-хо, звали Йен. Услышав предложение старого воина, он удивился.

Да и кто на его месте не удивился бы, услышав предложение отдать свою дочь за семидесятилетнего старика, обремененного несколькими дочерьми и сыном-калекой?

Удивился, но ответить отказом, на что имел полное право, не спешил.

Более того, в нарушение незыблемого порядка он спросил, что думают об этом сами дочери.

Две старшие в ответ лишь опустили головы, а младшая, которой не исполнилось еще и шестнадцати, неожиданно для всех сказала:

– Пусть будет так, как желает батюшка. Добрая дочь отцу перечить не смеет!

«Батюшка» изумленно взглянул на Чжэнцзай, как звали дочь, но ничего не сказал и только склонил в знак своего согласия голову.

Так старый вояка совершенно неожиданно для себя получил в жены совсем юную девушку.

Возникает естественный вопрос: а почему отец сам предложил дочерям решать свою судьбу, а юная девушка, не моргнув глазом, согласилась стать женой старика?

Ну, отца еще понять было можно: выдать дочь было далеко не так просто, он был беден и богатый выкуп много значил для него.

Льстило простолюдину и то, что его дочь «будет» за знатным господином.

А Шо Лиан-хо и на самом деле был в известной степени знатен.

В родословной Конфуция, которая доведена до 1 200 года до Рождества Христова, самыми заметными фигурами среди его предков были Вэй-цзы, Фу Фухэ, Чжэн Каофу и Кун Фуцзя.

Вэй-цзы был одним из сыновей императора И и сводным братом императора Чжоу-синя.

Фу Фухэ был старшим сыном сунского царя Минь-гуна.

Чжэн Каофу в течение ряда лет служил трем правителям царства Сун.

Если верить некоторым историкам, он принимал участие в составлении «Ши-цзин» («Книги песен»).

Чжэн Каофу был известен и как философ.

– Чем выше ты поднимаешься, – говорил он, – тем почтительнее ты должен быть по отношению к правителю, ибо это укрепит твои позиции. Будь скромен и вежлив, не позволяй себе возгордиться – это обезопасит в какой-то степени от зависти и клеветы со стороны остальной чиновной братии. Ограничивай свои жизненные потребности, сведя их к минимуму…

По всей видимости, подобные рассуждения передавались из поколения в поколение. Надо полагать, что они не только дошли до молодого Конфуция, но и оказали на него известное влиняие. Во всяком случае, они не раз высказывал их в беседах со своими учениками.

Благородные люди живут в согласии с другими людьми, но не следуют за другими людьми, низкие следуют за другими людьми, но не живут с ними в согласии

Благородный муж безмятежен и свободен, а низкий человек разочарован и скорбен.

Тот, кто красиво говорит и обладает привлекательной наружностью, редко бывает истинно человечен

Сын Чжэна Каофу, Кун Фуцзя, был предком Конфуция в шестом колене и занимал высшие должности при сунском правителе Шан-гуне, которого он и возвел на царство в 720 году до нашей эры.

Но именно с него и началось падение рода. Все дело было в том, что сановник сунского двора Хуа Да воспылал страстью к жене Кун Фуцзя. Однако та осталась холодна к его ухаживаниям.

И тогда Хуа Да, который являлся сторонником находившегося в изгнании претендента на престол царства Сун Фэн-гуна, пошел другим путем.

В результате сложной интриги ему удалось настроить царя против Куна Фуцзя. В результате тот был убит, а сам правитель был свергнут с трона.

Став первым советником при новом владыке царства, Хуа Да занял должность первого советника и, помня о нанесенной ему обиде, начал преследовать семью Кун.

Не выдержав издевательств могущественного временщика и опасаясь за жизни своих близких, сын Куна Фуцзя, Му Цзинфу, бежал вместе с матреью в соседнее царство Лу.

Понятно, что на новом месте ни прежнего богатства, ни политического влияния о рода Кунов больше не было.

Семья занимала должность управителей небольшой административной единицы Цзоу.

А если называть вещи своими именами, то некогда знатный род все больше и больше сливался с простым народом.

Да, на новом месте беглецы могли чувствовать себя в безопасности, но надежды на возрождение былого престижа их рода у них уже не было.

На их долю оставалось только ратное дело – черная работа знатных людей. Всю свою жизнь посвятил этому ратному делу и отец Конфуция, весьма преуспев в нем.

Чем они могли утешить себя? Разве только сознанием честно исполненного долга и тем, что в ниспосланных им Небом злоключениях они не были одиноки.

Конечно, старый воин знал о своем высоком происхождении и гордился им, но в аристократических кругах о нем попросту забыли.

Да и кому нужен был этот выскочка? Теплых мест при довре было не так уж много, и делиться ими никто не хотел.

Именно по этой причине над Конфуцием смеялись, когда он получил должность и совершал церемонии на службе в луском храме предков.

– Может ли быть, – с иронией вопрошали жители Лу, – что бы сын человека из Цзоу действительно знал ритуал?

Здесь слова «сын человека из Цзоу» использует один из знатных горожан луской столицы Цюйфу, чтобы выразить презрение к сыну жившего в глубокой провинции воина.

Сам Конфуций в «Беседах и суждениях» ни разу не упомянул о своем отце.

Никогда он не гордился и своим происхождением. Судя по всему, сыну мелкого военачальника было не совсем этично подчеркивать свое благородное происхождение перед более именитыми и могущественными людьми.

Впрочем, он и не думал об этом: для него всегда было важно не благородство крови, а благородство сердца.

Но в то же самое время имеются сведения и о том, что сам Конфуций хорошо знал свою генеалогию и считал себя потомком сунской знати.

Надо полагать, что этому самому происхождению он был обязан и своими талантами. Ведь это только для безродных большевиков генетика являлась продажной девкой империализма.

На самом же деле генетика всегда оставалась генетикой, и, конечно же, способности предков не могли не отразиться на Конфуции. А люди там, как мы видели, были достойные во всех отношениях.

И ничего удивительного в этом нет.

«Тайна истории, – писал в своей знаменитой «Философии неравенства» Н.А.Бердяев, – аристократическая тайна. Она осуществляется в меньшинстве.

Меньшинство несет в себе дух вселенскости. Дух вселенскости – аристократический дух. Дух большинства, дух демократический – провинциальный, партикуляристический дух.

В истории существует водительство меньшинства, водительство аристократии. Восстание против этого водительства есть посягательство на тайну истории.

Вам (большевикам – А.У.) не удастся истребить онтологического различия между душами, не удастся стереть различия между умными и глупыми, даровитыми и бездарными, благородными и низкими, прекрасными и безобразными, благодатными и безблагодатными».

И надо заметить, прав был Николай Александрович, не удалось…

В награду за верную службу и подвиги на ратном поле правитель назначил старого вояку управляющим небольшим местечком Цзоу.

Хоть и невелика была должность, но она обеспечивала ветерану сытную и спокойную старость.

И, конечно, безродному «тестю», который был намного моложе своего зятя, импонировало его славное прошлое и, в известной степени, безбедное настоящее.

Что же касается Чжэнцзай, то она так легко согласилась на брак со стариком, возможно, только потому, что отец намеревался сделать ее шаманкой.

Благородный муж всегда думает о добродетели, простолюдин думает об удобстве

Самые достойные мужи избежали оков целого света, за ними шли те, которые избежали привязанности к определенному месту, за ними – те, которые избежали соблазнов плоти, за ними – те, которые смогли избежать злословия

Благородный муж превыше всего почитает долг. Благородный муж, наделенный отвагой, но не ведающий долга, может пуститься в разбой

Вместе еще с несколькими девушками она жила при родовом храме предков, ведала сношениями между живыми и мертвыми и считалась «девушкой духов».

В тех краях такую весьма важную роль в жизни клана отводили младшим дочерям в семье.

Собственной семьи такие девицы не имели и занимали в обществе низкое положение.

Таким образом, из двух предлагаемых ей в жизни зол девушка выбрала меньшее.

Впрочем, существует и еще одна версия сватовства старого солдата.

Согласно ей, Йен сообщил дочерям о предложение Шо Лиана-хо и посоветовал им обратить внимание не на его возраст, а на знатность и положение.

Вот тогда-то младшая дочь и сказала, что такое дело «надлежит решить отцу».

– В таком случае, ты и выходи за него замуж, – якобы сказал ей отец.

Она вышла, чем еще более усилила насмешки соседей.

Да и не только одни соседи были шокированы столь «диким», как его многие называли, браком.

А как могло быть иначе, если все в нем было против обычаев?

После свадьбы молодая жена опасалась, что из-за старости мужа она не родит ему наследника.

Однажды во время прогулки она поднялась на священный холм, находившийся неподалёку от городка Цзоуи, и обратилась с жаркой молитвой к Богам.

Сложно сказать, была ли услышана ее просьба, или все дело было в старом воине, но, несмотря на нарушение всех обычаев и злословие, молодая жена Шу Лиана-хо забеременела.

Глава II
«Еще в детстве я потерял отца, поэтому и жил в бедности. Мог ли занять я высокое положение? Нет, не мог! Зато трудности жизни многому научили меня»

Как известно из истории, рождение почти каждого известного человека всегда окутано легендами.

Так, накануне первой брачной ночи матери Александра Македонского приснилось, что в ее чрево ударила молния и по телу пробежал огонь.

Муж во сне запечатал чрево жены печатью с изображением льва, а предсказатели заявили, что родится мальчик с характером льва.

В день рождения Александра сгорел знаменитый на всю ойкумену храм Артемиды Эфесской. Пожар расценили как предвестие бед для Азии.

Что и подтвердилось, когда туда пришла армия Александра.

Страшными знамениями было отмечено и рождение кровавого Ивана Грозного.

В тот день над Русью прогремела небывалой силы гроза, горели пораженные молнией деревни и две реки вышли из берегов.

«Внезапно, – писал современник, – прогремел страшный гром и по всему небу блистали молнии. Гром стоял такой, что качалась земля, и во многих близких к Москве городах люди дивились такому страшному грому».

И кто знает, приветствовала природа рождение нового царя, или оплакивала все то, чему надлежало произойти в его царствование.

Родился великий царь, говорили одни. Но иных тот вещий гром заставил содрогнуться. Содрогнуться и задуматься…

Не стал исключением в этом ряду и великий мыслитель Китая Конфуций.

Чудеса начались с той самой минуты, когда счастливая семья отправилась к Грязевому холму – просить у его духа покровительства.

И на всем их пути, как гласит легенда, поднимались листья на деревьях, таким образом, приветствуя их.

Когда же после долгих молитв супруги отправились домой, листья деревьев склонялись, словно прощаясь с ними.

Дальнейшие события так же относятся больше к области мифологии.

После того как на небе сменилось пять лун, Чжэнцзай увидела во сне бога с черным лицом.

– Твоя мечта сбудется, – сказал он, – у тебя родится необыкновенный сын. Но родиться ему предстоит в дупле тутовника…

Как видно ее молитвы не прошли даром, и женщина несказанно обрадовалась словам бога.

Что же касается дупла тутового дерева, то оно, по всей видимости, означало пещеру на Грязевой горе, которую местные жители называли «Дупло тутовника».

В другой легенде повествуется о том, как Чжэнцзай незадолго до появления на свет сына встретила (или увидела во сне) единорога – волшебного зверя с телом лошади, хвостом быка и прямым рогом, растущим из середины лба.

Чжэнцзай обвязала рог шелковой лентой.

Остается только добавить, что явление единорога всегда считалось в Китае предвестием прихода в мир великого мудреца.

Когда Чжэнцзай пришло время рожать, она поселилась в указанной ей пещере на склоне Грязевой горы и там произвела на свет малыша.

Древние хроники указывают даже точную дату этого события: 22 сентября 551 года до нашей эры – в день осеннего равноденствия.

Разумеется, и на этот не обошлось без чудес.

Так, при рождении великого Учителя окрестности огласила лившаяся с небес дивная музыка, и откуда-то сверху неведомый голос торжественно изрек:

– Небо, вняв твоим мольбам, дарует тебе мудрейшего из сынов человеческих!

Еще говорят, что в тот день над крышей дома будущего мудреца резвилась пара драконов, а во двор дома «вошли пятеро старцев».

Жившие в окрестностях Грязевой горы еще долго рассказывали истории о том, как небесные птицы обмахивали крыльями новорожденного, чтобы тот не страдал от жары.

Едва младенец появился на свет, из-под земли забил ключ чистой тёплой воды, который исчез, едва новорожденный младенец был обмыт.

Норожденный обладал даже не столько необыкновенной, сколько чудовищной наружностью: рот его был подобен озеру, губы, как у быка, а спина напоминала спину дракона.

Согласно традиции, на его теле имелось 49 знаков будущего величия.

Понятно, что никаких бычьих губ у младенца не было. Но в то же самое время темя младенца оказалось на самом деле продавленным, что по всем признакам предвещало ему необыкновенную судьбу.

В знак памяти о холме, на котором молилась его мать, мальчика назвали Киеу.

Конечно, действительность была намного прозаичнее всех этих красивых рассказов. Не было никакого ключа и птиц. Все было просто и обычно.

Согласно ритуалу новорожденного завернули в пеленки, сшитые из отцовских штанов.

Другие штаны отца повесили у колыбели, чтобы они вбирали в себя всякую заразу. На третий ден после рождения ребенка купали в присутствии гостей. До этого видеть младенца постороннему было нельзя во избежание.

В день первого купания отец с утра приносил жертвы духам предков, а в кипяченую воду, предназначенную для малыша, клали лук и имбирь, которые символизировали ум и здоровье.

Искупав ребенка, мать отдавала его повитухе, принимавшей роды. Та прикложила к его голове луковицу и негромко приговаривала:

– Первый раз будь сметлив, второй раз будь мудр, третий раз будь хитер…

После этого она касалась рта, рук и ног младенца замком или засовом и говорила:

– Будь тих…

Затем на грудь ребенку поставили весы, чтобы он много весил, а к щекам прикложили вареные яйца на счастье.

Отец собрал у соседей по одной разноцветной нитке, из которых его жена свила тонкий шнурок, который повесели и на шею малыша как оберег. Запястье ребенка обвязали красным шнуром, на котором висели серебряные монеты.

Амулетами служили также различные подушечки, сшитые в виде фигурок животных, обычно тигров.

Считалось, что они отгоняют злых духов во время детского сна.

Через месяц ребенку мальчику обрили голову, оставив пряди волос на висках и затылке. Считалось, что именно они удерживали ребенка в жизни.

В тот день снова собрались гости, они дарили деньги, свинину, рыбу, фрукты и крашеные яйца. Тогда же малышу давали имя.

Отец дал сыну имя Цю, поскольку тот родился с продавленным теменем, отчего форма его головы напоминала очертания Грязевого холма.

Согласно обычаю, ребенку дали и второе имя – Чжунни, что значит Средний Ни.

Через сто дней после рождения сына, счастливый отец снова собрал друзей и родных: погдать о том, кем станет новорожденный. Был, естественно приглашег и местный прорицатель.

Так будущий великий Учитель Китая вступил в ту самую жизнь, которую он так успешно попытается согласовать со своими собственными представлениями о ней.

Достойный человек не идет по следам других людей

Истинно человечный муж добивается всего собственными усилиями

Если в человеке естество затмит воспитанность, получится дикарь, а если воспитанность затмит естество, получится знаток писаний. Лишь тот, в ком естество и воспитанность пребывают в равновесии, может считаться достойным мужем

Как это ни печально, но старый воин недолго радовался жизни с молодой женой и наследником.

Здоровье его быстро ухудшалось, и через три года он умер.

Мать с сыном оказались в стесненных обстоятельствах.

Отношения между молодой вдовой и двумя старшими женами были напряженными, причиной чего было постоянное недовольство старшей жены, которая так и не смогла родить сына.

Вторая жена, родившая болезненного мальчика, тоже недолюбливала молодую наложницу.

Из-за постоянных скандалов и откровенной неприязни мать Конфуция вместе с сыном покинула дом, в котором он родился, и отправилась на родину, в город Цюйфу.

К родителям она по каким-то причинам не вернулась и стала жить самостоятельно.

Сложно сказать, на что она жила. По всей видимости, у нее оставались какие-то сбережения от мужа. Могли помогать ей и родственники.

Если же верить самому Конфуцию, то жили они с матерью в бедности.

Почти все биографы Конфуция пишут о том, что он много работал уже с самого раннего детства.

Но вот что именно он делал, так и осталось неизвестным. Судя по всему, он просто помогал матери. Да и что еще мог делать семилетний малыш?

Тем не менее, он рано узнал, что такое нужда и тяжелый труд по дому. Об этом мы уже знаем со слов самого Конфуция.

Много лет спустя, уже став знаменитым ученым, он с добродушной иронией человека, умудренного жизнью, скажет:

– Наверное, поэтому я способен к разной черной работе. Но должен ли мудрый быть мастером на все руки? Вовсе нет…

Позднее один из лучших китайских историков Сыма Цянь напишет, что в детстве Конфуций «терпел лишения и был беден».

Суждение, ничуть не принижаюшее Конфуция в глазах потомков, ведь настоящему человеку бедность и лишения были верной порукой его славы.

Недаром с древности выражение «был беден и терпел лишения» стало привычным клише в биографиях достойных мужей Китая.

Часто бывает так, что нужда и обиды, пережитые в детстве, отнимают у человека веру в добро, прививают ему злобу и мстительность.

Судя по дальнейшей жизни Конфуция, с ним все получилось наоборот.

Тяготы детских лет только обострили в нем нравственное чувство. Конфуций был совершенно прав, когда намекал неведомому собеседнику, что многим обязан своим детским переживаниям.

Без маленького увальня Чжунни, рано и остро осознавшего горькую участь своей матери и свое бессилие, не было бы великого Учителя Куна.

– Почему ваш мудрый Учитель, – как-то спросил первый министра княжества У с учеником Конфуция Цзы Гуном, ставшим луским послом, – знает так много о второстепенных делах?

Когда Конфуций услышал об этом, он сказал:

– В молодости я был беден: вот почему я научился многим презренным занятиям. Многими ли такими умениями владеет благородный муж? Нет! Не многими.

Ранее Конфуций говорил также, что «благородный муж – не орудие». Этим он хотел сказать, что благородный муж, идеальный аристократ, не обучается никаким специальным техникам, готовясь к определенной профессии.

Благородный встречает гнев и милость высших с равным достоинством

Общаясь с людьми добродетельными, благородный муж он исправляет себя

Благородный муж подобен колоколу: не ударишь в него – не зазвенит

Главное заключается в том, что бы воспитать в нем личность, чтобы он был способен управлять теми, кто занимается профессиональной деятельностью.

В таких обстоятельствах любое проявление склонностей или способностей к обычным делам не должно было быть присуще благородному мужу или знатному человеку.

Это казалось неким недостатком, ни в коей мере не подобающим мудрецу.

Тем не менее, Конфуций признал, что он родился в бедной семье, и поэтому ему пришлось отказаться от всеобъемлющего общего образования, которое получали аристократы, и уделить основное внимание изучению профессиональных специальных навыков.

По большому счету мы можем только догадываться о том, как прошли первые годы жизни Кун Цю в столице Лу. Ведь тогда он был всего лишь мальчиком из бедной семьи.

Когда же он стал Учителем Куном, его детство уже никого не интересовало. Но нет сомнения: он был мальчиком приметным даже в многолюдном столичном городе.

С младых ногтей будущий философ выделялся среди своих сверстников.

Он был крупнее всех своих сверстников. Но особенно поражала его лицо с массивным лбом, длинными ушами, вздернутой верхней губой и выпученными белесыми глазами.

Прежде чем продолжать наш рассказ, давайте посмотрим, что собой представляла китайская семья в те давние времена.

В древнем Китае считалось, что благополучие человека, его близких и окружающей природы зависит от его личного благочестия.

Именно поэтому забота о воспитании благочестивого потомства с самых давних времен была первейшей обязанностью китайских родителей.

Воспитание детей начиналось с рождения.

В условиях большой китайской семьи жили люди нескольких поколений, поэтому ребенок любого члена семьи считался драгоценностью всего клана.

В семье принято было, чтобы старшие дети заботились о младших братьях и сестрах. Они все вместе играли во дворе или на улице.

Когда детям исполнялось семь лет, игры заканчивались.

С самого раннего возраста детям внушали, что они младшие и должны знать свое место, всегда поступаться личными интересами во имя блага семьи и старшего поколения.

Дети учились жить, подражая поведению немногословных родителей.

Капризы и шалости запрещались, а непослушных привязывали к ножке стола. За лень и нерадивость детей наказывали беспощадно.

Почтительность к родителям – это был фундамент, на котором держалась семья.

Именно поэтому взрослый сын, навещая родителей, вел себя как маленький ребенок.

Зачем?

Чтобы они не могли чувствовать себя старыми!

С младых ногтей каждому ребенку внушалась мысль о том, что в «большой семье» отеческая власть принадлежит императору, а в «малой», членом которой он состоит, – главе семьи.

Отец считался «представителем» императора, и нарушение домашних устоев рассматривалось как нарушение устоев государственных.

Вся старая китайская нравственность строилась на сыновнем благочестии, на общественной обязанности сына служить отцу.

Люди хотят для себя богатства и славы; если то и другое нельзя обрести честно, следует их избегать

Люди страшатся бедности и безвестности; если того и другого нельзя избежать, не теряя чести, следует их принять

Владеть собой настолько, чтоб уважать других, как самого себя, и поступать с ними так, как мы желаем, чтобы с нами поступали, – вот что можно назвать учением о человеколюбии

Если все поданные государства должны были безропотно повиноваться императору, то все члены семьи – ее главе.

«Для императора на его престоле и для простого рабочего в его хижине, – писал П. Лоуэль в книге «Душа Дальнего Востока», – все держится на идее семейного родства.

Империя представляет собой одну большую семью, семья является маленьким государством».

Китайская семья складывалась как большая община, состоявшая из пяти-шести и более малых патриархальных семей.

Она вела общее хозяйство: в деревне все члены семьи трудились на общей земле; в городе, как правило, мужчины занимались одним и тем же ремеслом.

Дети должны были всецело предаваться служению родителям, стеснять себя во всем или даже жертвовать жизнью, лишь бы угодить старшим, – таковы были моральные догмы, выработанные древними мудрецами и всячески оберегавшиеся властителями Китая.

«Сыновья и дочери, – говорилось в одном из законодательных актов цинской династии, – особенным образом проявившие свое благочестие по отношению к родителям, награждаются 30 лянами серебра и удостаиваются почетных арок, воздвигаемых перед воротами их домов, а после смерти – официальных жертвоприношений в их память, совершаемых весной и осенью».

Со смертью главы семьи власть переходила к старшему сыну – ему подчинялись не только его братья и сестры, но и собственная мать, и все жены покойного родителя.

Жизнь в любой семье протекала под знаком сложившихся веками обычаев и представлений.

Считалось, что у каждого дома есть свой покровитель, который оценивает поведение, труд и прилежание домочадцев.

Люди верили в то, что существуют божества, следящие за нравственностью на земле.

В основе воспитательных отношений лежало уважение младших к старшим.

Вот в такой обстановке почитания старших и власть имущих надлежало жить и сыну Шо Лояна-хо.

Согласно обычаям, первые наставления малыш получал от матери.

Мать, вознося молитвы предкам, что было необходимой частью культа предков, повсеместного в Китае, рассказывала сыну о великих деяниях его отца и его предков.

Вполне возможно, что под влиянием именно этих рассказов у Конфуция постепенно крепло осознание того, что ему необходимо занять достойное его рода место.

Маленький Конфуций, словно губка, впитывал в себя поучения матери и отличался послушанием, почтительностью к старшим.

Ей удалось привить сыну скромность, терпение, выдержку, вкус к безукоризненной аккуратности.

Более того, она не уставала повторять ему о том, что он принадлежит к славному роду и не имеет права уронить достоинство своих предков.

Таким образом, учеба будущего Учителя Китая началась задолго до его поступления в школу, поскольку рассказы и поучения матери давали мальчику пищу для его необычных игр.

Конфуций воспитывался на играх, которые имитировали древние китайские традиции, и с детства развил дар предсказания.

Его мышление и предпочтения в проведении досуга удивляли окружающих, ведь обычные забавы его мало интересовали, а свое время он предпочитал тратить на приобретение мудрости через общение с учеными людьми.

Детские игры Конфуция примечательны тем, что в них соединялись мир фантазии и серьезнейшая действительность.

Отличала маленького Цю и его необыкновенная серьезность. Его совершенно не привлекали детские забавы.

Он был не по возрасту рассудителен, и не случайно его любимыми забавами были игры в церемонии и жертвоприношения.

Он собирал своих сверстников и проделывал с ними все то, что он замечал за старшими, когда они приветствовали кого-либо по всем правилам церемонии.

Больше всего он любил играть в обряд жертвоприношения предкам, расставляя на игрушечном алтаре дощечки, которые служили ему поминальными табличками предков, и черепки, заменявшие жертвенные сосуды.

И, конечно же, он с жадностью впитывал в себя все, что касалось ритуала.

Погребальная колесница, сопровождаемая толпой рыдавших родственников, шумная и веселая свадебная процессия, приезд в богато украшенных колесницах иностранных послов, – все вызывало в нем неподдельный интерес.

Маленький Цю очень любил наблюдать за народными праздниками, но еще больше его привлекали большие царские жертвоприношения земле, солнцу и духам.

Оно и понятно, ведь перед ним открывалось все очарование ритуала – очарование самих вещей, переставших быть только орудиями и предметами, но вдруг обретших самостоятельную, феерически загадочную жизнь.

Мать объясняла сыну не только простейшие правила хорошего тона, распорядок и значение семейных обрядов, но и рассказывала ему о его доблестных предках и великих героях древности.

В этих рассказах можно было увидеть всю специфику развития Китая.

Только тот, кто ничего не достиг, дожив до сорока или пятидесяти лет, не заслуживает уважения

Достойный человек не идет по следам других людей

Для народа человеколюбие нужнее, чем огонь и вода. Я видел, как от огня и воды погибали, но не видел, чтобы кто-нибудь погиб от человеколюбия

Их место в китайском фольклоре заняли всевозможные назидательные истории о людях ушедших времен.

Да, зачастую во всех этих историях случались чудеса, но все же они были не сказками в их чистом виде с их волшебным вымыслом, а былью.

Действие в них происходило не в каком-то никому неведомом «тридесятом царстве», а в реально существующем месте, и действовали в них не фантастические существа, а исторические лица, служившие потомкам нравоучительными образцами.

Так аристократ, оказавшись во время сражения у колесницы вражеского правителя, мог снять шлем поклониться тому, а в ответ на свою вежливость получить ему золотой слиток.

А как можно было не восхищаться рассказом об упавшем в яму воине, которого, не желая воспользоваться его беспомощностью, его враги вытащили оттуда?

Наряду с множеством подобных легенд, прославлявших благородство на полях сржаений, другие истории славили служилых людей, которые блистали остроумием на дворцовых аудиенциях и дипломатических переговорах.

Но в то же самое время, все эти рассказываемые, как правило, не очень грамотными матерями предания были и отголосками древней мифологии.

Иными словами, она рассказывала ему о золотой древности, когда люди жили единой семьей и были счастливы.

Молодежь трудилась в свое удовольствие, старики безмятежно доживали свой век, а вдовы и сироты не ведали, что такое голод и холод.

– Тогда, – рассказывала мать, – не было ни воров, ни даже дурных мыслей. Люди не запирали своих домов и не подбирали вещи, оброненные путниками на дорогах…

Понятно и то, что для любого юноши все эти материнские рассказы о героях и любимых народом правителях были только введением в настоящую учебу.

Получить же эти самые настоящие знания можно было только в публичных школах.

Первые такие школы в Китае появились в 3-м тысячелетии до нашей эры.

В древнем Китае существовали как государственные школы, так и частные. Государственные создавались за счет казны в каждом административном округе, но их часто не хватало, поэтому широкое распространение получили и частные учебные заведения, в которых обучение было платное.

Социальное положение учителя в древнем Китае было очень высоким, а профессия учителя была одной из самых почетных.

К учителям во всех без исключения школах относились с особым уважением, учитель считался главным лицом, к которому все ученики относились с трепетом.

«Ни бедный, ни богатый – не имеет права не уважать учителя», «тот, кто учил человека, хоть один день, на всю жизнь становится для него таким же уважаемым человеком, как его отец» – такие высказывания как нельзя лучше описывают отношение к учителям, сформировавшееся уже в глубокой древности и распространявшееся и на императоров.

В древних китайских школах была весьма строгая дисциплина.

Когда юный китаец впервые приходил к своему учителю, он приносил учителю в качестве подарка… бамбуковую палку.

Позже эта же палка, если ученик был непослушным или ленивым, применялась по своему прямому назначению…

В честь учителя зажигали курительные свечи и троекратно низко кланялись ему – этим выражали уважение и готовность к беспрекословному повиновению.

Учились в китайских школах преимущественно парни, но состоятельные родители, у которых были дочери, также могли дать им достойное образование.

В программу обучения и воспитания входили шесть искусств: мораль, письмо, счет, музыка, стрельба из лука и управление лошадью.

Древние правители прекрасно понимали, что нравственность в народе может упрочить только просвещение, и вследствие этого старались улучшить воспитание юношества и усовершенствовать школьное учение.

При них и при последующих богдыханах стали учреждать училища во всех городах и даже в деревнях.

В этих училищах давалось воспитание всему юношеству без различия званий.

Плата за обучение зависела от достатка в семье.

Постоянной учебной программы не было, а учитель с каждым учеником занимался индивидуально, согласно его способностям и возможностям.

Поэтому умный, способный и сообразительный ученик завершал обучение очень быстро, а кто умом не выделялся, мог учиться и половину жизни.

Среди главных дисциплин были письмо, счет, музыка, мораль и история.

Обучение продолжалось до полной победы «света знаний над тьмой невежества», посольку наиболее способные и обеспеченные продолжали обучение в высших школах.

Система государственных экзаменов была довольно сложна. Для того, чтобы попасть на государственную службу, нужно было успешной пройти четыре этапа экзаменов.

Низкий человек суетливо поджидает удачу

Уважать всякого человека, как самого себя, и поступать с ним, как мы желаем, чтобы с нами поступали, – выше этого нет ничего

У сдержанного человека меньше промахов

Если студенту удавалось успешно пройти испытание на уровне уезда и провинциального центра, он допускался к экзаменам на вторую ученую степень, проводившимся каждые три года.

Получив хорошие результаты, ученик допускался к самым сложным и главным экзаменам «Хуэйши», проходившим при императорском дворе.

Вопросы задавал непосредственно сам император. Выдержавшие все экзамены получали третью ученую степень и могли беспрепятственно поступить на государственную службу и занять высокие посты.

Глава III
«В 15 лет я обратил свои помыслы к учению…»

У нас нет точных сведений о том, в какую школу ходил Конфуций, поскольку все его биографы, рассказывая о юности нашего героя, высказываются на этот счет весьма неопредленно: «Вероятно, посещал…»

Поэтому мы не будем заниматься предположениями, а просто посмотрим, где мог учиться Конфуций.

Мы знаем, что в чжоускую эпоху появились первые публичные школы, в которые отдавали мальчиков из знатных семей семи-восьми лет от роду. Плата за обучение зависела от достатка в семье.

Надо полагать, что в такую школу Конфуций не мог попасть по определению, поскольку его семья к тому времени уже не считалась затной, да и с платой за учение не все обстояло благополучно.

А теперь давайте вспомним, как должен был жить Конфуций сообразно своему положению сына служилого человека.

Мы знаем, что на протяжении периода Чуньцю частью социальной организации служилых и людей более высокого ранга была группировка из пяти дворовых хозяйств в небольшое местное объединение.

Пять таких пятидворок составляли селение, а четыре селения снова составляли группу, которую называли кланом.

Пять кланов составляли объединенную деревню, пять деревень – районную общину, и, наконец, пять таких общин были организованы в самую большую единицу – уезд.

Первоначально это были общности основного местного населения, образованные на территориальной основе с оборонительными и религиозными целями.

Каждая из них утверждала своих старейшин в качестве учителей, – существовал административный механизм, в рамках которого все дети на территории данной общности должны были пройти обучение, длившееся определенный срок.

Образование в этих местных школах, вверенное старейшинам сообщества, заключалось, по-видимому, в обучении религиозному церемониалу, связанному со служением божествам клана, и правилам поведения, которых придерживались во время круглогодичной деятельности.

Нормы общения того времени требовали большого уважения к старшим. Поэтому старейшин приглашали принимать участие в праздниках и просили вспомнить события прошлого, предания о которых передавались в общине изустно.

Фактически это было одной из целей церемонии. Целью элементарного образования в уездных школах было обучение молодежи правилам почтительного служения старшим и знакомство с историей общности, которой были посвящены наставления старейшин, – короче говоря, такое образование должно было дать им возможность сделаться полноценными взрослыми членами общины.

Конфуций, вероятно, поступил в такую начальную школу, и старейшины учили его тому, что считалось необходимым, чтобы стать хорошим членом их сообщества.

Обучение сводилось к назидательным историям, передававшимся из поколения в поколение на протяжении всей истории деревни.

Однако здесь возникают некоторые разночтения, так как одни биографы считают, что он начал ходить в школу с семи лет, а другие – с пятнадцати.

При этом они ссылаются на слова самого Конфуция о том, что все свои помыслы к учению он обратил в пятнадцать лет.

Нам кажется это маловероятным, поскольку трудно себе представить, чтобы до этих лет он сидел дома и ничего не делал.

Что же касается слов самого Конфуция, то их, как и многое другое, сказанное им, не стоит понимать буквально.

Думается, что они означали только то, что именно в этом возрасте он решил посвятить свою жизнь учению.

Так что не будем ничего выдумывать и примем за основную версию поступление Конфуция в школу в возрасте семи лет.

Как это не покажется странным, но сам Конфуций при всей своей любви к учению никогда не вспоминал о первых годах своей учебы.

Возможно, это происходило потому, что он не мог похвастаться тем, что получал первые знания не у именитого учителя.

Тем не менее, в некоторых его биографиях упоминается некий учителем Янь, который якобы был каким-то мелким начальником и первым наставником Конфуция.

Обучение в любой школе начиналось с обязательных наставлений о том, как положено себя вести воспитанному мальчику.

«Всегда, – гласили они, – слушайся родителей и не уезжай из дома без их ведома, покидая же родительский кров по делам, говори матери, когда вернешься.

Разговаривая со старшими, не произноси слова «старый», чтобы не напоминать им об их преклонном возрасте.

Не сиди на середине циновки и в юго-западном углу комнаты – это неприлично при живых родителях. Слушая старших, стой прямо, не наклоняй голову.

Когда ты вместе со старшими обозреваешь окрестности с вершины холма, смотри туда, куда смотрят старшие. Неся вещь двумя руками, держи ее у груди.

Если тебе доведется нести вещь правителя, подними руки выше груди; вещи старших чиновников носят на уровне груди, а вещи людей, не имеющих заслуг, – у пояса.

Каждое блюдо от старшего за едой принимай с поклоном и не ешь быстрее других. Не скатывай рис в комочки, не хрусти костями и не бросай кости собакам; не ковыряй просяную кашу палочками и не пей подливку.

Если старший дал тебе плод и в нем есть косточка, не выбрасывай ее; простолюдину дыню полагается давать целой, низшему чиновнику – разрезанной пополам, старшему чиновнику – разрезанной на четыре части, а если доведется подносить дыню правителю, каждый кусочек следует покрыть тонким шелком.

Запомни: после сильных дождей не подноси старшим рыбу или черепаху. Вареную пищу подноси вместе с приправами.

Пленника дари, держа его за правый рукав, а когда даришь собаку, придерживай ее левой рукой. Поднося в подарок шелк, иди мелкими шажками, а лицом своим выражай томительное беспокойство.

Поднося в подарок драгоценную яшму, иди медленно, не отрывая пяток от земли.

Когда беседуешь с чужеземцем, называй его страну «великим царством», а свою собственную – «ничтожным царством», а еще можно говорить «захолустный край».

Умей выбирать слова в разговоре. К примеру, государь называет свою жену «супруга», а жена сама себя называет «отроковица», подданные государя называют ее «супруга государя», а перед посланниками из других стран государыня называет себя «недостойный малый государь».

Обращаясь к государю, говори о государственных делах. В беседе с человеком служилым говори о службе государю. В разговоре со старшими веди речь о воспитании юношества, а беседуя с молодыми людьми, говори о сыновнем долге.

Когда будешь говорить с чиновником, в начале разговора смотри ему в лицо, чтобы узнать, расположен ли он слушать тебя.

В беседе смотри ему в грудь, выражая этим доверие к собеседнику. А опуская глаза, ты показываешь свое почтение.

В конце же разговора вновь посмотри ему в лицо, чтобы узнать, каково его впечатление от беседы.

Этот порядок неизменен, помни о нем всегда…»

Так маленький Цю узнавал многочисленные правила поведения на все случаи жизни, которые следовало не только запомнить, но и в точности выполнять.

Большое значение имело для юноши и его сверстников изучение грамоты.

Иероглифы того времени были намного сложнее современных, и чтобы выучить самые употребительные знаки, требовалось мере несколько лет ежедневных занятий.

Если же называть вещи своими именами, то умение толковать весьма запутанные древние тексты давалось немногим.

Наряду с письмом в школах обучали основам счета.

Кроме того, в школьную программу входило обучение важнейшим обрядам: жертвоприношений предкам, вызова душ усопших, изгнания злых духов и проч.

Учащимся следовало заучить как жесты, из которых складывались эти ритуалы, так и слова всякого рода молитв и заклинаний.

Огромное значение придавалось знанию правильных отношений между людьми – правителем и подданным, отцом и сыном, мужем и женой, а также друзьями.

Обучали в школах пению, игре на музыкальных инструментах и воинскому искусству.

Письмо, счет, ритуалы, музыка, стрельба из лука и езда на боевой колеснице составляли традиционные «шесть искусств», в которых Конфуций совершенствовался всю свою жизнь.

Другое дело, что он не питал особой симпатии к военному делу и, даже став отличным стрелком из лука, сохранил стойкую неприязнь к демонстрации воинских доблестей.

Да и к своей славе искусного возницы на боевой колеснице относился с известной иронией.

Но в то же самое время не было прилежнее его ученика в изучении этикета, обрядов и словесности, которую древние китайцы ставили на одну доску со священными ритуалами.

Благородный муж не возвышает никого за речи, но не отвергает и речей из-за того, кто их говорит.

Каждый ошибается в зависимости от своей пристрастности

Благородный муж не стремится есть досыта и жить богато. Он поспешает в делах, но медлит в речах

По достижении 15 лет наиболее способные юноши, независимо от их происхождения, поступали в высшее училище, где дети привилегированных родителей учились читать и писать сложным иероглифическим способом, изучали философию и мораль, произведения писателей и поэтов. Там сообщались и некоторые сведения по астрономии.

Но в то же самое время обучение в этих училищах не способствовало развитию самостоятельного мышления, поскольку сводилось к заучиванию нравственных сентенций и сведений, завещанных предками.

Насколько это было тяжело, говорит следующий факт.

В училище, где много веков спустя учился Мао Цзэдун, от страшного перенапряжения, вызванного зубрежкой, только за полгода скончалось семь учеников.

Если верить некоторым историкам, то в одну из таких высших школ поступил и Конфуций, где его стали звать Чунг-ни.

И, конечно, Конфуций проявил незаурядное мужество, встав на тернистый и долгий путь постижения истины.

Будущий Учитель не мог не понимать, что «устремив всю свою волю к учению», он, сын воина, порывал со своей средой и собирался посвятить свою жизнь совершенно чуждой области занятий.

Более того, своим решением он обрекал себя на бедность.

И, тем не менее, он сделал свой выбор.

Почему?

Наверное, только потому, что мало избирать, надо быть избранным.

Старание, труд и прочие мучения дорогого стоят в любом деле, но первичен все же талант, без которого нельзя написать ни баховские фуги, ни «Демона», ни «Братьев Карамазовых».

Надо полагать, было и в молодом Конфуции то, что называют, божьей искрой, которая и заставляла его заниматься именно тем, чем он занимался.

И когда пятнадцатилетний Кун Цю решил «обратить свои помыслы к учению», у него, надо полагать, было не только огромное желание, но и все предпосылки для этого.

Именно по этой причине правильнее было бы сказать, что Конфуций не «избрал жизнь ученого», а «естественным образом оказался на пути ученого».

Но даже у него, избранного, по его собственным словам, еще долго оставались сомнения относительного того дела, каким он занимался.

Впрочем, его мечтания простирались, надо полагать гораздо дальше пусть и прекрасного, но все же образования ради образования.

Однако в пятнадцать лет он не мог знать, как сложится его судьба, и не надо забывать, что ему надо было на что-то жить.

Работа простых людей его не привлекала, а возможность занять то самое высокое положение, которого он не мог получить в силу своей бедности и незавидного социального положения, ему могло дать только образование.

Понимал ли он, что только «высокое положение» откроет ему дорогу для примения все его недюжинных знаний и способностей на пользу общества?

Вряд ли. Во всяком случае, сам он об этом ничего не говорил, да и не мог он уже в пятнадцать лет задумываться о том, как исправить нравственность в Поднебесной. Для этого у него не было ни знаний, ни понимания жизни.

Впрочем, на этот счет существует и другая версия.

Согласно ей, Конфуций не смог поступить ни в одну из высших государственных школ, где готовили чиновников по причине бедности.

Однако это не остановило Конфуция, и с пятнадцати пет он стал заниматься самообразованием.

– Я очень любил древних, – говорил сам Конфуций о своей учебе, – и приложил все усилия, чтобы овладеть их знаниями…

Возможно, так оно и было. Достаточно вспомнить о тех насмешках, которым «деревенщина» Конфуций подвергался при отправлении церемоний. И мог ли «сын человека из Цзоу» поступить в высшую школу, еще вопрос.

И смеявшиеся над Конфуцием люди, хорошо знали, где и как учили настоящему ритуалу и что никакие деревенские старшины не могли научить ничему хорошему.

Когда Конфуций прославился на всю Порднебесную, некий аристократ Гунсунь Чао из царства Вэй спросил ученика Конфуция Цзы Гуна, у кого учился его наставник.

В те времена был широко распространен обычай, согласно которому знатные люди приглашали для обучения своих сыновей постоянного учителя.

Поэтому Гунсунь Чао считал само собой разумеющимся, что ученый с такой репутацией должен был приобрести свои познания у очень известного наставника.

Ответил Цзы Гун в лучших метафизических традициях.

– Путь основателей Чжоу, совершенномудрых царей Вэнь-вана и У-вана, пришел в упадок, но не пропал полностью. Он сохранился среди людей, при этом достойные запомнили в нем великое, а мелкие и недостойные – неважное и второстепенное. Тем не менее, и то, и другое – части Пути. И куда бы мог пойти наш Учитель, чтобы у него не было возможности учиться? Да и нуждался ли он в постоянном наставнике?

Если перевести всю тайную суть иносказаний Цзы Гуна, то Конфуций мог учиться – и учился – в любой ситуации, у любых людей, не нуждаясь в отдельном наставнике, который постоянно обучал бы его.

Конечно, по большому счету вопрос о том, учился ли Конфуций в высшей школе, является чисто риторическим. И трижды прав был его ученик, когда говорил, что его Учитель был обречен на учение самим Небом.

Достойный человек не может не обладать широтой познаний и твердостью духа. Его ноша тяжела, а путь его долог

Человечность – вот ноша, которую несет он: разве она тяжела? Только смерть завершает его путь: разве он долог?

Истинно человечный муж добивается всего собственными усилиями

Да и не это, в конце концов, главное! Главное, что Конфуций учился и овладел знаниями в гораздо большем объеме, нежели это давала государственная школа.

И, наверное, прав был Цзы Гун, когда говорил о том, что о Конфуций не нуждался в постоянном наставнике.

Впрочем, это и не суть важно для такого человека, каким был Конфуций. Главное для него было все же, не у кого, а как.

– Даже в селении из десяти домов, – как-то заметил он, – всегда найдется человек, равный мне по верности и надежности, но там не будет никого, кто любил бы учиться так, как я…

Как это ни удивительно, но громкие слова принадлежат скромному в обычной жизни Конфуцию.

И он знал, что говорил, поскольку его любовь к учению и на самом деле была настолько сильна, что, действительно мало кто мог сравниться с ним.

– Я, – говорил Конфуций, – не из тех, кто обладает врожденным знанием. Я просто люблю древность и искренне стремлюсь к ней…

Его слова не расходились с делом, и он скрупулезно изучал тот мир, каким он представал перед ним в классических книгах.

И как тут не вспомнить знаменитого автора «Смысла и назначения истории» К.Ясперса?

«Необозримые дали времени, – писал он, – когда человек уже существовал, в основе своей остаются для нас тайной. Это время молчания истории, хотя именно тогда должно было произойти то, что наиболее существенно для нас.

Доистория – это величайшая реальность, ибо в ней возник человек, однако реальность эта нам, по существу, неведома.

Но едва только мы задаем себе вопрос, что мы, люди, собственно, такое, и пытаемся найти ответ в познании того, откуда мы пришли, мы сразу же обращаемся к доистории, стремясь проникнуть в ее глубины.

Тьма этих глубин обладает притягательной силой, мы с полным основанием устремляемся к ним, но нас всегда ждет разочарование, уготованное невозможностью их познать».

Как известно, китайская цивилизация является самой древней в мире.

Основоположником китайской государственности был Жёлтый Император – Хуан-ди.

Именно он в XXVII веке до н. э. после кровопролитной борьбы подчинил вождей отдельных племён и создал государство в горах Куньлунь.

Установив мир, Хуан-ди принёс жертвы богам, назначил чиновников-управителей и ввёл первые в стране законы.

Один из его потомков создал династию Ся, и ее семнадцать государей правили на протяжении трёх с половиной веков.

По преданию, последний правитель династии Ся отличался необыкновенной жестокостью, чем восстановил против себя вождей подчиненных племен.

Предводитель племени шан, Тан, восстал против тирана, сверг его и объединил Поднебесную под своей властью.

Так появилось первое китайское государство Шан-Инь.

Верховное божество получило название Шан-ди и отождествлялось с умершими предками правителей.

Император обладал властью-собственностью и был сакральной фигурой. Он играл роль первосвященника и, исполняя торжественные ритуалы в честь покойных предков Ди, являлся посредником между миром живых и умершими предками. Его стали называть Сыном Неба «отцом и матерью» своих подданных.

Однако эпоха Шан-Инь была сравнительно недолгой.

Последний правитель Шан-Инь в исторических источниках предстает как тиран, который «распутствовал и безобразничал, не зная удержу».

В результате племенное объединение Чжоу завоевало Шан-Инь и положило начало одноименной эпохи.

Расселив иньцев на новых землях, великий правитель древности Чжоу-гун легитимизировал свою власть.

Для этого он выработал концепцию этически детерминированного права на власть – учение о Мандате Неба.

Согласно этому самому мандату, Небо вручало мандат на управление Поднебесной добродетельному правителю, лишая власти недобродетельного.

Так потеряла свое законное право власть сначала династия Ся, а затем и Шан-Инь, парвители которых утратили добродетель.

В результате великий Мандат Неба оказался в руках правителя чжоусцев Вэнь-вана.

«И тогда, – говорилось в однои из чжоуских исторических канонов, – Небо стало искать нового правителя для людей и милостиво ниспослало свой Сиятельный Мандат на Тана-победителя, покарав и уничтожив правителя Ся.

Тан основал династию Шан. Он и все его преемники, кроме последнего правителя, отличались добродетелью. Однако последний правитель Шан предался праздности, забросил дела управления и не совершал должных жертвоприношений.

И тогда Небо уничтожило его. Пять лет Небо ожидало в надежде, что его сыновья и внуки смогут стать правителями людей, но никто из них не был настолько мудр.

Тогда Небо искало в ваших многочисленных землях, насылало на вас бедствия, желая побудить тех, кто почтителен, но во всех ваших землях не нашлось никого, кто откликнулся бы.

Наш же чжоуский царь ван хорошо относился к людям, следовал добродетели и исполнял долг перед божествами и Небом. Небо наставило нас, оказало нам милость, избрало нас и наделило нас Мандатом Инь, чтобы править в ваших бесчисленных землях».

Таким образом, право чжоусцев на власть оказалось неоспоримым потому, что было санкционировано самим Небом, ставшим верховным божеством в Китае.

Наблюдайте за поведением человека, вникайте в причины его поступков, приглядывайтесь к нему в часы досуга. Останется ли он тогда для вас загадкой?

Перед человеком к разуму три пути: путь размышления – это самый благородный; путь подражания – это самый легкий; путь личного опыта – самый тяжелый путь

Совершенный человек все ищет в себе, ничтожный – в других

Небо же санкционировало эту власть не потому, что чжоусцы оказались сильнее других, а вследствие того, что на их стороне были мудрость и добродетель.

И надо ли говорить, с каким интересом Конфуций изучал по первоисточникам жизни великих правителей древности, когда государство и народ процветали.

Среди них было много достойнейших людей, и все же любимым героем Конфуция стал именно Чжоу-гун, брат основоположника Чжоуской династии и возможный автор основных частей «Стихов» и «Писаний».

Именно в его уста автор «Книги Документов» вложил рассуждения о том, что великие предки и Небо тяжко карают распутных правителей и вручают державную власть достойным ее мужам.

В довершение ко всему, Чжоу-гун был первым правителем удела Лу, где ему воздавали особое уважение.

Конфуций был подданным Чжоу и уроженцем Лу, а потому считал, что само Небо распорядилось так, чтобы он учился у того, кто олицетворял собою мудрость Чжоу и традицию правителей Лу.

И, как знать, не видел ли он себя в своих мечтах новым Чжоу-гуном – скромным и мудрым советником правителя, который возродит древнее благочестие и вернет людям потерянное счастье.

Чжоу-гун настолько завладел воображением юноши, что часами беседовал с ним на интересовавшие его темы. В конце концов, он стал постоянно являться ему во сне.

В конце концов, дело дошло до того, что тот стал являться к нему во сне, юноша целыми часами беседовал с ним.

Все это наводило будущего философа на мысль о том, что его кумир отвечал ему взаимностью и выбрал из всех окружавших его людей именно его.

Ближе к концу своей жизни, оплакивая утрату пылкости своей юношеской эмоциональной привязанности к Чжоу-гуну, Конфуций скажет:

– Поистине, я опустился, поскольку давно я не видел во сне Чжоу-гуна.

И, конечно, он очень интересовался ритуалом, первоначальные знания о котором он получал от уездных старшин.

Вне всякого сомнения, он много общался и с Храмовым наставником, отвечавшим за празднества в честь предков и знавшего правила проведения культовых церемоний, сведения о которых хранились в луских канцеляриях и аристократических семьях.

О некоторых ритуалах Конфуций мог узнать от чиновников, осуществлявших контроль над различными церемониями.

Когда Конфуций стал принимать участие в службах в храме предков – основателей государства, он постоянно задавал вопросы помощникам Храмового наставника о каждой подробности ритуала.

Интерес Конфуция к древности был настолько велик, что он говорил о «Стихах» и «Писании», которые впоследствии стали каноническими конфуцианскими книгами, не на диалекте своего родного Лу, а на официальном языке Чжоу.

Тот же язык он использовал и при проведении любых церемоний.

Большую роль в становлении молодого Конфуция сыграло знакомство с «Шицзин» – «Книгой песен».

Именно в ней Кун Цю открыл для себя жизнь человеческой души, эмоциональное воплощение нравственных идеалов своей традиции – преданности старшим, верности другу, любви к родине, заботы о чести.

Во-вторых, стихи «Шицзина» можно было петь, узнавая на собственном опыте, что такое слияние чувства и добродетели.

Знание песен воспитывало вкус – вещь далеко не последняя в обществе, где превыше всего ценилась честь.

Но самым важным было то, что над этими песнями можно было размышлять. Именно поэтому для Конфуция, готовившего себя к карьере государственного мужа, «Книга Песен» была в первую очередь книгой государственной мудрости.

Забегая вперед, скажем, что с легкой руки Учителя Куна этот поэтический канон, подобно библейским рассказам в европейской традиции, прослыл в Китае вместилищем всей мудрости мира, выраженной иносказательным языком.

В книгах Конфуций читал о том, что в древности все были довольны своей жизнью: и правители, и простой народ.

Государство жило одной семьей, и ее правитель был не столько господином, сколько отцом каждого китайца.

Да, император, который одновременно был и сыном Неба, был строг к своим детям, но справедлив.

В результате государство процветало и крепло.

Все это вело к тому, что Конфуций раз и навсегда уверовал в традиционный древнекитайский идеал «управления посредством добродетели».

В шестнадцать лет юноши в древнем Китае достигали совершеннолетия.

По этому случаю совершали специальный обряд перед семейным алтарем: виновнику торжества укладывали волосы пучком, как у взрослого, и надевали на него высокую шапку мужчины.

Возможно, в глазах самого Конфуция решение стать ученым и достижение им совершеннолетия были тесно связаны между собой, так что традиционная церемония приобрела для него еще и особый личный смысл.

И мы вряд ли ошибемся, если скажем, что весь жизненный путь Конфуция был поиском внутреннего, личностного смысла традиции.

На 17-м году Конфуций был назначен помощником своего учителя, известного ученого Пинг-Чунга, который был градоправителем того города, где жили Конфуций и его мать.

Быть человечным или не быть – это зависит только от нас самих

При встрече с достойным человеком думай о том, как сравняться с ним. Встречаясь с низким человеком, присматривайся к самому себе и сам себя суди

Люди в древности не любили много говорить. Они считали позором для себя не поспевать за собственными словами

И надо отдать ему должное: исполняя свою обязанность репетитора, Конфуций старался не задевать самолюбия товарищей и возбуждал их рвение собственным поведением, а не нудными наставлениями.

Все время своего пребывания в училище он занимался с неустанным прилежанием, изучая сочинения древних авторов, имевших огромное влияние на развитие его ума и сердца.

Вообще Конфуцию удалось приобрести в молодые годы много разнообразных сведений, обилие которых впоследствии поражало и удивляло его слушателей.

Глава IV
«Любите друг друга и весь род человеческий, всю цепь, которой каждый из вас составляет отдельное звено»

В 533 году Конфуцию исполнилось восемнадцать лет. Согласно древнему китайскому обычаю сыновья после смерти отца или матери выдерживали трехгодичный траур.

При этом чиновники и военные должны уйти в отставку и снова вступить в свою должность не ранее истечения срока траура.

Во время траура нельзя пить вино, выходить из дому, иметь сношение с женой и бывать на пиршествах.

Конфуций слишком уважал древние обряды, чтобы мог пренебречь хоть малейшей их деталью, и он строго выполнил все, что требовалось обычаями.

Не сложно догадаться, что Конфуций, да и все остальные оказавшиеся в его положении люди не столько скорбили все эти три года, сколько подвергали себя самым настоящим пыткам.

Вдумайтесь сами, Читатель: три года не выходить из дома, не заниматься любовью и, что самое печальное, не работать!

Но, с другой стороны, это была самая настоящая закалка характера, после которой человек смело шел навстречу любым испытаниям.

Конфуций похоронил мать в соответствии с древними обычаями, тем не менее, его соседи весьма удивились, узнав о том, что он сделал временное захоронение у перекрестка дорог.

А все дело было в том, что он решил отыскать место погребения своего отца и перенести туда прах матери.

Он отправился на родину и там узнал, что его отца похоронили у горы Фаншань в нескольких верстах к востоку от Цюйфу.

Он разыскал могилу отца и на том же месте захоронил останки матери, насыпав над родительскими могилами высокий холм.

– Соединенные при жизни, – сказал он, – не должны быть разлучены и по смерти. Древние не насыпали курганов над могилами, но я собираюсь в будущем ездить на восток и на запад, на юг и на север и должен позаботиться о том, чтобы я мог легко узнавать могилы предков…

Он обвел долгим взглядом внимательно слушавших его людей и продолжал свою, по сути дела, проповедь:

– Любите друг друга и весь род человеческий, всю цепь, которой каждый из вас составляет отдельное звено. Все вы всегда и всем обязаны усопшим. Не было бы одних и других не было бы. Живые должны быть благодарными усопшим за оказанные ими при жизни благодеяния. Самый простой и естественный способ возблагодарить усопших состоит в воздаянии почестей их памяти и именно по тем обрядам, которые существовали в первые времена империи. Без сомнения, и наши потомки воздадут, в свою очередь, нам те почести, какие мы воздаем нашим предкам. Почести, воздаваемые вами тем, кого вы заместили на земле, воздадутся вам теми, кто заместит вас, в свою очередь…

Через пять веков Сын Человеческий повторит те же самые слова:

– Любите друг друга!

Так, при погребении родителей Конфуций в первый раз выступил в роли общественного учителя.

И он знал, что говорил, поскольку его современники, забыв ритуал, хоронили покойников где попало, траур по ним носили всего несколько дней, а потом забывали о них.

Вполне возможно, что его речь вымышлена, поскольку Конфуций был еще в то время никем, и маловероятно, что кто-то специально запоминал его слова.

Но в то же время не вызывает сомнения и то, что, занимаясь похоронами родителей, Конфуций показал себя человеком, для которого ритуал был не пустым звуком.

В его поступках уже без труда угадывается Конфуций зрелой поры жизни.

В своих первых поучениях Конфуций упрекал сограждан в неуважении к усопшим, в общей нравственной развращенности.

Он старался вразумить граждан, что человек, царь земли, которому все подчиняется на ней, есть самое великое создание из всех живущих под небом, достоин всякого уважения и что равнодушие к оболочке его души есть унижение человеческого достоинства и низведение его на степень грубого животного.

Понятно, что призывы Конфуция не влекли к массовому возрождению забытых обычаев, но точно также известно и то, что они не остались и гласом вопиющего в пустыне.

Пример Конфуция не остался без подражателей, а его наставления без последователей, и все больше окружавших и слышавших философа людей стало вспоминать забытые обычаи старины.

И как тут не вспомнить слова Христа о том, что для него один последовавший за ним грешник дороже толпы праведников.

Похоронив мать, Конфуций продолжал пребывать в трауре.

В связи с этим возникает закономерный вопрос: на что он жил целых три года, оплакивая потерю и предаваясь ученым занятиям.

Тот, кто, дожив до сорока лет, вызывает лишь неприязнь, конченый человек

Тот, кто красиво говорит и обладает привлекательной наружностью, редко бывает истинно человечен

Благородный человек ставит на первое место долг. Сначала проявляет долг, затем приобретает выгоду, поэтому людям не надоедают его приобретения

И еще. Никто не спорит, что родителей надо почитать при жизни и помнить после их ухода из жизни. Но бездельничать целых три года – это, наверное, все-таки слишком.

Ладно, Конфуций, который мог занять все это время учением, а что было делать тем людям, которых принято относить к категории простых.

А теперь представьте себе крестьянскую семью, в которой два сына после смерти кого-либо из родителей не работают три года, но все эти три года едят.

Да любая семья разорится при таких обычаях. И, думается, в том, что люди стали постепенно отходить от столь тяжелых для любой семьи традиций, было не столько падение нравов, сколько жизненным требованием.

И не лучше ли поминать родителей хорошей работой, а не оплакиванием и безделием?

А что говорить о правителе, который три года не принимал участие в управлении страной?

Но поскольку все эти три года Конфуций ел и пил, то, надо плагать, ему помогал кто-то из зажиточных людей.

Вполне возможно, что это был какой-нибудь средней руки царедворец.

Но как бы там ни было, Конфуций все три года продолжал упорно учиться и размышлять над прочитаным.

Конфуций предался изучению священных книг древности и постановлений великих и мудрых древних правителей, в уста которых он впоследствии и стал вкладывать высказываемые им высокие нравственные идеи.

Он ставил мудрых правителей древности в образец совершенных людей, как примеры нравственного совершенства и наилучшего управления.

По этим примерам и образцам он и решился действовать неуклонно во всю свою жизнь.

Кроме изучения древних книг и законов, Конфуций за это время прилежно занимался усовершенствованием себя в так называемых шести свободных художествах, без знания которых человек, по мнению китайцев, не может считаться образованным.

Это, как мы уже говорили выше, музыка, духовные и гражданские обряды, математика, каллиграфия, искусство биться на всяком оружии и управлять колесницей.

Во времена траура с Конфуцием произошел весьма интересный эпизод.

Глава самого могущественного из трех семейств царства Лу клана Цзи устроил большой пир для служилых людей.

Конфуция не было в числе приглашенных, тем не менее, он одним из первых явился в дом князя.

Однако привратник не пустил его.

– На пир, – сказал он, – приглашены служилые люди, а тебя никто не звал!

Обиженный Конфуций даже не нашел, что ответить слуге.

Особенно обидно ему было от того, что в глубине души он уже видел себя советником дома, в котором знали его отца.

Как это было ни печально, но для смотревших на него сверху аристократов он был всего-навсего «сыном человека из Цзоу», сыном мелкого начальника провинциального городка.

Впрочем, это и была та самая жизнь, которой Конфуций до сих пор не знал, и вполне возможно, что именно такие обиды заставляли его задумываться над их природой и последствями.

Глава V
«Довелось и мне побывать на службе Сыну Неба – был хранителем складов, смотрителем пастбищ, наблюдал за строительством, был смотрителем общественных работ…»

В 533 году траур по матери закончился и Конфуций поступил на государственную службу.

Ему было дано невидное место торгового пристава, обязанность которого состояла в надзоре за свежестью припасов на рынках и в лавках.

И ничего странного в этом не было. Семья будущего Учителя принадлежала к так называемым «малым домам» – некогда славным, а ныне разорившимся аристократическим семьям.

Они не имели большого влияния на политику и не располагали ни большими земельными наделами, ни заметным количеством подданных.

В известной степени это отразилось и на психологии молодого Куна, который считал, что происходит разрушение древних обычаев, когда «все находилось на своих местах» и когда людям воздавали по их положению, званию и, конечно же, мудрости и преданности правителю.

Теперь же, когда при дворе «служили недостойные», многие представители «малых домов» вынуждены быть на малых должностях, а то и отправляться на чужбину.

Однако, заняв эту скромную должность, Конфуций вовсе не считал себя униженным и обесчещенным.

Возможно, именно эта служба сыграла большую роль в развитии всего дальнейшего мировоззрения Конфуция.

Да, он много читал о древних правителях и знал о них больше, чем кто ни было бы. Но что он мог знать о настоящей жизни, сидя в четырех стенах школы и дома?

Ничего! И вот именно теперь, когда он вступил в настоящую жизнь, он мог своими глазами увидеть во всей красе, что собой представляла собой жизнь эпохи Борющихся царств.

А представляла она мало приятного, и, благодаря службе при амбарах, Конфуций убедился в том, что слухи о злоупотреблениях, произволе и расточительности в княжестве не преувеличены.

Постепенно ему становилось ясно, что его родной край страдает тяжким недугом.

Будь всегда внимателен к тому, что делаешь, и ничего не считай недостойным внимания

В древности люди учились для того, чтобы совершенствовать себя. Ныне учатся для того, чтобы удивить других

Быть высоконравственным и значит быть свободным душой.

Но рук, надо отдать ему должное, не опустил. Он тщательно и добросовестно относился к ним и сам во все вникал.

– Я, – говорил он позже о своей деятельности в роли учетчика при хлебных амбарах, – только следил за тем, чтобы записи велись правильно, вот и все.

Но он явно скромничал, поскольку осознавал, что и на этом скромном месте может быть полезен своим согражданам.

С самого раннего утра Конфуций, сопровождаемый сведущими и опытными людьми, обходил рынки и лавки, осматривая овощи, мясо и хлеб, поощрял честных торговцев и строго преследовал мошенников, и благодаря этим мерам достиг блестящих результатов.

Все свободное от службы время он посвящал занятиям наукой. Изреда он выходил из дома и делал прогулки за город, чтобы ближе познакомиться с бытом и хозяйством земледельцев или посетить запасные хлебные магазины.

Так что он и прогулки тратил с пользой, получая во время посещения крестьян и магазинов те знания, какие было невозможно получить даже в самых умных книгах. Покольку именно в эти часы он постигал жизнь, что называется, без прикрас.

Он расспрашивал земледельцев о качествах возделываемой ими почвы, о средствах сделать ее более плодородной, о средствах предохранения хлебных зерен от прорастания и многом другом.

Одним словом, он не пренебрегал ничем, что имело хоть малейшее отношение к его работе. Наградой ему было глубокое уважение к нему со стороны его сограждан и громкая слава о его справедливости и мудрости, которая осталась за ним навсегда.

Конечно, подобный род занятий вряд ли мог удовлетворить амбиции будущего Учителя.

Особенно если учесть то, что Конфуций всегда был равнодушен и с презрением взирал на технические знания и профессиональные навыки.

Он свято верил в силу ритуала, действия не столько технического, сколько символического, а потому был убежден, что управленческая рутина только мешает благородному мужу претворять в жизнь его возвышенные помыслы.

В том же году он женился, однако о его жене почти ничего не известно.

Историки упоминают только то, что звали ее Кикоанши и она была родом из служилого семейства Цзи в царстве Сун.

Супруга Конфуция никакого участия в делах мужа не принимала.

Мы не знаем, по каким причинам семейная жизнь у Конфуция не сложилась, и он разошелся с женой.

Впрочем, если вспомнить одно из его выражений о женщинах, то многое становится ясным.

– У обыкновенной женщины, – говорил он, – ума столько, сколько у курицы, а у необыкновенной – сколько у двух.

Так что никаких иллюзий у Конфуцию по отношению к женщинам не было.

Что кажется странным, поскольку Конфуцию не надо было нечего делить с женой, я имею в виду выяснение отношений в нашем понимании.

Подчиненное положение женщины, характерное для китайских семейных традиций, восходит к культу предков, в соответствии с которым назначение человека на земле − продолжать род и поддерживать в порядке могилы предков.

Женщине, утратившей при вступлении в брак всякую связь с родной семьей, отводилась, по этим представлениям, второстепенная роль.

Покорность, покорность и ещё раз покорность – такова была главная добродетель женщины.

В девичестве она во всем подчинялась отцу, после замужества становилась служанкой мужа и его родителей.

«Если я выйду замуж за птицу, – гласило древнее китайское присловье, – я должна летать за ней; если выйду замуж за собаку, должна следовать за ней всюду, куда она побежит; если выйду замуж за брошенный комок земли, я должна сидеть подле него и оберегать его».

Важнейшими и лучшими качествами женщин считались робость, сдержанность, умение приспосабливаться к характеру мужа.

Мир женщины был ограничен домом и семьей. Гость, пришедший в дом, всегда спрашивал хозяина о его здоровье, о здоровье его отца, деда, сына, но никогда − о здоровье жены или дочерей.

Такой вопрос показался бы неприличным, он мог быть воспринят как проявление невежливости.

Более того, ни о какой любви, опять же в нашем понимании, в древнем Китае не могло и быть. Да и какая могла быть любовь, если девушки выходили замуж только с согласия родителей. И хорошо, если хоть какое-то ее подобие появлялаось уж в прцессе жизни.

Но в то же самое время, если верить «Ши-цзину», то в центре внимания женщин находились брачно-семейные отношения, в основе которых лежала любовь.

В общинной деревне брачно-семейные отношения регулировались древними традициями.

Для крестьянских парней и девушек даже в Чжоу, судя по песням «Ши-цзин», любовные встречи и свободный выбор мужа или жены были нормой.

Именно любовь, свободный выбор любимого служили в то далекое время прочным цементом супружеской жизни, и именно о любви, любовном томлении, сердечной близости, стремлении к любимому говорят многие лирические строки песен.

Противоречие? Возможно. Но можно предположить, что многие стихи в «Ши-цзин» отражали ещё большую древность, когда господствовал матриархат и «люди знали своих матерей, но не знали своих отцов».

Благородный муж есть тот, который сначала действует, а потом говорит

Если ныне человек при виде корысти думает о долге, при виде опасности готов пожертвовать жизнью, отдаёт людям давно обещанное и не забывает слов, данных в жизни, то и такого можно назвать совершенным

Воистину, на свете есть и травы, не дающие цветов, и цветы, не дающие плодов!

Вообще же тем «Конфуций – женщины» навсегда останется загадкой.

Ученики харнят молчание по поводу отношений Учителя с женщинами. Что не может не казаться странным, поскольку в ту эпоху развлечения с «певичками», содержание наложниц и плотские прелести являлись нормативом культуры.

Сам Конфуций никогда не проповедовал половое воздержание и, по-видимому, разделял ложе с женой, но во время поста «покидал комнату, где обычно спал».

Нет ни одного упоминания о связи Конфуция с женщинами и во время его долгого пребывания в других царсвах, кроме туманной истории с женой правителя царства Вэй.

Более того, один из биографов Конфуция полагал, что он именно неудачи в семейной жизни заставили Конфуция задуматься о отношениях в семье.

Мы не знаем, по какой причине Конфуций разошелся с женой, но его развод вовсе не означал того, что он не понимал любви и ее роли в жизни человека.

Наоборот!

Судя по приведенным ниже изречениям, Конфуций много думал над самым сильным человеческим чувством и высоко ценил его.

И нельзя не согласиться с тем, чтостоль зрелые суждения о любви мог высказывать совершенно равнодушный и не понимавший ее великого значения в жизни человек.

Но в то же самое время тема «Конфуций и женщины» и по сей день покрыта завесой тайны. А что бы там не говорили о его высочайшой нравственности, но он был очень сильным мужчиной и, конечно, нуждался в женщинах.

Сложно сказать, любил ли свою жену сам Конфуций, но спустя год после свадьбы у него родился сын.

К его великой радости, правитель царства прислал ему по этому случаю карпа – традиционный символ удачи.

Конечно, всесильный владыка мог бы сделать подарок и подороже, но для молодого философа и этого карпа хватило с лихвой.

Ведь по большому счету дело было не в подарке, а в том, что о нем помнили при дворе!

Это был хороший знак, даже не знак, а самое настоящее знамение, и растроганный до глубины души Конфуций назвал сына Ли, что значит «карп».

Однако дальше этого дело не пошло, и положение Кун Цю становилось все более незавидным.

По бедности он не мог оставить службу, которая не сулила ему ничего, кроме скучной канцелярской рутины.

Спасала его от рутины только ненасытная страсть к учению.

По всей видимости, ему удалось завести знакомство со столичными знатоками канонов, музыки, ритуалов и именно они ввели его в дворцовые архивы.

Там он впервые увидел прошедшую и настоящую историю: древние книги и писцов, заносивших на свежевыструганные дощечки летопись событий царского двора.

Особенно порадовало молодого ученого и то, что в архивах хранилось богатейшее собрание всевозможных принадлежностей для древних ритуалов.

В 540 году Лу посетил наследный принц южного царства. Он был настолько поражен тщательным распорядком церемоний во дворце луского правителя, изысканными манерами и тонким вкусом хозяев, что заявил:

– Ритуалы Чжоу досконально сохранились в Лу!

Так оно и было, и царство Лу на самом деле являлось оплотом чжоуской культурной традиции. Возможно, именно поэтому только там мог появиться такой великий знаток и любитель древности, как Конфуций. И только там он мог стать великим Учителем.

Много интересного открыл для себя Кун в сокровищницах царского дворца, много увидел такого, о чем прежде даже не догадывался или знал понаслышке.

Он своими глазами увидел всевозможные атрибуты дворцовых церемоний: древние знамена, копья, расшитые жемчугом шелковые покрывала, кипарисовые ларцы, боевые колесницы, перламутровые раковины южных морей, парчовые халаты и полотняные накидки для похоронных церемоний…

Часто заходил он и в кладовую, где стояли бронзовые жертвенные сосуды, которых касалась рука самого Чжоу-гуна!

– Говорю вам, – как молитву повторял он вырезанные на них слова, – в древности наш Вэнь-ван водворил согласие и порядок. Сподобился от верховного владыки великой благодати, О верхах и низах по-отечески пекся. А нынче Сын Неба почтительно продолжает Великое дело Вэнь-вана. Да будет даровано ему долголетие без предела…

Имел теперь Конфуций возможность посещать входить в дворцовые залы для торжественных собраний и приемов почетных гостей.

Его приметили знатнейшие люди двора, к его суждениям стали прислушиваться.

Более того, он уже тогда пользовался достаточным авторитетом для того, чтобы на равных вести ученые беседы с правителем удела и даже делать ему двусмысленный, не сказать оскорбительный, комплимент.

Если верить некоторых биографам Конфуция, то по истечении срока траура он сложил, как требовалось обычаями, на гробнице матери свои траурные одежды и не вернулся на свою прежнюю должность.

Почему?

Не захотел заниматься делом, к которому у него совершенно не лежала душа? Надеялся получить более высокий пост?

Сердитый человек всегда полон яда

Судьба Вашей страны будет зависеть от Ваших собственных действий

Живи так, как хочешь ты, а не как ожидают от тебя другие. Не важно, оправдаешь ты их ожидания или нет, умирать ты будешь без них. И свои победы одержишь сам!

Не могло быть и речи о том, чтобы стать учителем, поскольку он был еще слишком молод и не так широко известен, чтобы стать человеком свободной профессии.

Но если не захотел, то на что тогда было жить? Если во время траура его подкармливали, то теперь ему было неприлично ходить с протянутой рукой.

И куда правоподобнее звучит весрия о том, что по после истечения срока траура в 531 году Конфуций снова стал работать.

Более того, он получил повышение и на служебном поприще, и князь Лу назначил его, по единодушному желанию сограждан и начальства Конфуция, инспектором пахатных полей, лесов и стад и дал ему полное право отменять прежние порядки и вводить новые.

В этой должности Конфуций выказал блестящие способности.

Он вникал в малейшую мелочь сельского хозяйства и не упускал ничего из виду, что могло хоть как-то содействовать возвышению и улучшению сельскохозяйственного быта.

Он достигал своей цели кнутом и пряником: убеждениями и просьбами, угрозами и наказаниями и вовремя поданной помощью.

Усилия его увенчались блестящим успехом. При его управлении быт земледельцев изменился к лучшему, заброшенные поля обратились в богатые нивы, стада и породы домашних животных умножились и усовершенствовались.

Благодаря своим заслугам и плодотворной деятельности, Конфуций сильно выделялся из среды остальных чиновников княжества.

Но это было проще сказать, чем сделать. Во всяком случае, пока. Да, он занимал достаточно серьезную должность для своих лет, но особого восторга к своей службе Конфуций не испытывал.

– Я, – с нескрываемой иронией скажет он о ней, – следил за тем, чтобы буйволы и бараны росли здоровыми и жирными, вот и все…

И дело было не в иронии. Конфуций прекрасно понимал, что со своими знаниями и способностями он мог бы принести гораздо больше пользы.

Что, конечно, не может не говорить о его наивности. Будучи еще очень молодым и неопытным, он, конечно же, полагал, что стоит ему только занять какой-нибудь важный пост при дворе и перед ним будет открыта столбовая дорога.

Делай, что хочешь и как хочешь!

Надо полагать, что к тому времени он уже начинал понимать и то, как много в жизни любого человека значит любимая работа.

На самом деле ничего этого не было, и даже самые высокопставленные чиновники не были вольны в своих решениях.

Положение осложнялось еще и тем, что дорога наверх сыну «человека из Цзоу» была закрыта.

Да, о нем уже знали как о способном молодом человеке, обладающим преркасными заниями. Но чтобы попасть ко двору, этого было мало, и выбор кандидаты на эти должности предполагал совсем другие дарования: лесть, угодничество и лояльность ко всем беззакониям.

То есть, все то, что Конфуций органически не принимал. Именно поэтому он и говорил:

– Не садись на постланную криво циновку…

В столь простом, на первый взгляд, высказывании содержится вся мудрость Конфуция.

Ведь это совет избегать любой ситуации, которая вызывает у вас сомнение.

И, конечно, падкие до удовольствий и равнодушные до старины правители и их министры не желали допускать к управлению человека, который бы своими бесконечными нотациями отравлял им радость жизни.

Именно поэтому все попытки Конфуция получить должность заканчивались на стадии предварительных бесед, если они, конечно, были.

Так, в работе и постоянной учебе прошло несколько лет. К этому времени он уже окончательно убедился в том, что любое дело зависит, в первую очередь, не от его сложности, а от того, кто его делает.

Более того, он на собственном примере видел, как можно работать, если человек честен и требует той же честности и исполнительности от других.

И Конфуций не сомневался, что смог бы добиться больших успехов в масштабах всего царства, если бы ему дали такую возможность.

Но, увы, такой возможности ему не давали.

Переживал ли он?

Да, конечно, переживал, хоть и старался не показывать вида. Продолжал ли он верить в лучшее? Наверное, продолжал, потому что не отчаивался и не опускал руки, как сделали бы на его месте многие.

Все правильно. Для слабого будущее – невозможность, для малодушного – неизвестность, для глубокомысленного и доблестного – идеал.

В 525 году Лу посетил правитель расположенного по соседству небольшого варварского государства Тань, не находящимся в родстве с домом Чжоу.

Когда Конфуций узнал об этом, он добился аудиенции у правителя и буквально зазыпал того вопросами о правлении Шао Хао и ритуале.

Ненавидящий бесчеловечное сам человечен, ибо он мешает противоположному соединиться с ним

Благородный муж, привязанный к домашнему уюту, не достоин зваться таковым

Не тот ли благороден муж, кто не гневается, что он не известен другим?

Если верить биографам Конфуция, Тан рассказал ему много интересных историй о легендарных царях древности и о своей семье.

По его словам, первый царь Поднебесной считал своей эмблемой облака и поэтому титулы своим чиновникам давал по названиям облаков, а его преемники называли своих чиновников именами огня, воды, драконов и птиц.

На один из вопросов правителя Тань Конфуций дал весьма дерзкий, как показалось многим, ответ.

– В одной из книг, – сказал он, – весьма справедливо написано, что, Если Сын Неба не навел порядка в делах правления, то о нем можно расспросить дикарей четырех сторон света…

Потом Конфуций говорил, что имел в виду правителя Чжоу, который не мог эффективно контролировать своих чиновников и утратил все традиции, которые еще были живы в варварских княжествах.

Вряд ли высокому гостю понравился столь неприятное напоминание о варварах, но он сделал вид, что не заметил и радушно распрощался с понравившимся ему молодым человеком.

В связи с этой аудиенцией возникает и вопрос о том, каким чудесным образом простой служащий мог вот так вот, запросто, попасть к правителю целого царства?

Ответ может быть только один: к тому времени Конфуций имел высокого покровителя при дворе, иначе едва ли ему представилась бы возможность побеседовать со столь высоким гостем.

Более того, некоторые биографы мудреца делают вывод о том, что Конфуций уже тогда пользовался достаточным авторитетом для того, чтобы на равных вести ученые беседы с правителем удела и произносить весьма двусмысленные фразу.

Конфуцию удалось еще раз встретиться с правителем Тань на банкете в честь выского гостя.

Дабы показать, какие образованные люди имеются при дворе правителя, Шусунь Чжаоцзы, бывший в то время первым министром Лу, спросил Конфуция о том, почему в царствование древнего императора Шао Хао все чиновники носили птичьи имена.

Тот ответил, что в самом начале правления Шао Хао, а именно этот древний правитель считался предком-основателем княжества Тань, несколько фениксов слетели с небес.

Правитель посчитал это добрым знамением и ввел птичьи названия титулов.

Столь глубокое знание истории произвело на гостя неизгладимое впечателение, и он удостоил Конфуция еще нескольких вопросов.

Впрочем, Конфуция в то время интересовали не только старинные обряды и предания, но и церемониальная музыка и инструменты.

В Древнем Китае музыку называли «благоуханным цветком добродетели» и считали важнейшим средством воспитания. Она всегда была тесно связана с философией и устройством общества.

«Звуки музыки, – писал последователь Конфуция философ Сюнь-Цзы в своем знаменитом сочинении «О музыке», – глубоко проникают в сознание человека, быстро изменяют его. Когда музыка гармонична и спокойна, в народе царит согласие и благопристойность.

Когда музыка сдержанна и мужественна, в народе царит единство и порядок. Когда народ пребывает в согласии и единстве, армия сильна, стены крепки и враг не смеет подступить к Поднебесной. И весь народ тогда живёт спокойно, доволен своими правителями.

Когда музыка пуста и порочна, народ распущен и ленив, дик и достоен презрения. Когда народ распущен и ленив, возникают беспорядки.

Когда народ дик и достоин презрения, возникают споры. Если же возникают беспорядки и споры, слабеет армия, становятся хрупкими стены, и враг угрожает Поднебесной.

В этом случае народ лишается покоя и недоволен своими правителями. Поэтому, если отбросить этикет и хорошую музыку, возникнут порочные звуки, а вслед за этим и возможность быть покорёнными и опозоренными».

Да, это писал ученик Великого Учителя, но когда читаешь приведенный выше отрывок, создается впечатление, что ты слышишь самого Конфуция.

И, если бы он сам не говорил ничего подобного, он смог бы подписаться под каждым его словом.

В Древнем Китае запрещалось использование безнравственной музыки. Существовали своеобразные рекомендации о характере музыки, благотворно действующей на человека на разных этапах его жизни: для детей полезна весёлая музыка, для юношей – музыка в умеренном темпе, а для людей зрелого возраста – произведения в медленном темпе.

В Китае музыке и пению учили детей непременно весной, а игре на музыкальных инструментах – летом; развитие же умственных способностей происходило зимой.

Одни напевы предписывались для воспитания таких качеств, как великодушие, мягкость и справедливость, другие для развития спокойствия, ума, проницательности и искренности, третьи – для стяжания почтительности, скромности и вежливости, четвёртые – помогали стать честными и уступчивыми.

Если же называть вещи своими именами, то это была очень тяжелая ритуальная музыка для человека твердых устоев и незыблемой воли, и разобраться в ней было сложно даже профессионалам.

Однако Конфуция подобные трудности не пугали. Целыми часами он вслушиваться в музыку и с невероятным упорством учился петь песни поэтического канона чжоусцев под аккомпанемент, предписанный древними правилами.

Те же самые музыканты учили его, как незаметным движением пальцев извлекать такие же утонченные и неуловимые для неискушенного слушателя звуки, каковые сопровождали творческие превращения Великого Пути мироздания.

Благородный муж в душе безмятежен. Низкий человек всегда озабочен

Знающему далеко до любящего, Любящему далеко до радостного

Благородный муж ни от кого не ожидает обмана, но когда его обманывают, он первый замечает это

Очень скорое Конфуций убедился в том, что именно такая музыка возвышала и облагораживала характер человека, успокаивала страсти и давала истинное наслаждение.

Если верить некоторым источникам, то он даже посетил княжество Кин, где жил знаменитый музыкант Сианг.

Там Конфуций хотел окончательно усовершенствоваться в музыке, на которую он смотрел как на один из драгоценнейших даров неба человеку.

Всю музыкальную премудрость Конфуций постиг всего за две недели, из чего можно сделать вывод, что музыкальные требования того времени были не слишком обширны и сложны.

Чем больше Конфуций слушал старую музыку, тем больше осозновал, что именно такая музыка воспитывает в человеке сдержанность и очищают душу от всего низменного и суетного.

Более того, благодаря музыке, он еще больше проникся к той самой золотой старине, о которой столько слышал и читал.

Оно и понятно! Ведь теперь он еще и слышал ее.

И настал день, когда он совершенно искреннее смог сказать:

– Никогда не представлял себе, что музыка может пробудить во мне такое…

Особенно Конфуций полюбил семиструнную цитру, которая с его легкой руки стала классическим музыкальным инструментом ученых мужей Китая.

Более того, он стал брать уроки игры на цитре у лучшего столичного музыканта, старого Ши Сяна.

Целыми днями он сидел со своей цитрой, выполняя задания учителя и постигая все премудрости этого инструмента.

В один прекрасный день он выучил очередной урок и почувствовал необычайный даже для него прилив энергии.

Он поспешил к учителю.

– Я знаю, – сказал он, – кто был человек, сочинивший этот напев. Это был муж смуглолицый и высокий, прямо-таки величественный! Его взор устремлялся в недостижимые дали, его дух обнимал все пределы небес. Таким мог быть только достопочтенный Вэнь-ван, основоположник дома Чжоу!

Пораженный учитель встал со своего места и отвесил поклон своему ученику.

– Ты прав! – воскликнул он. – Знатоки старинной музыки утверждают, что эту мелодию написал именно Вэнь-ван!

Пройдет время, и Конфуций скажет своим ученикам, что, вслушиваясь в переливы звуков, он видел перед собой великих мудрецов древности.

При этом он не столько восхищался музыкой, сколько взирал на то, что скрывается за ней, на глубины времени, в которых он черпал вдохновение.

– Я, – говорил он своим ученикам, – вижу не символические образы древних, но их живое воплощение и даже может различить черты их лиц! Более того, я могу беседовать с ними, задавать вопросы, а значит, учиться у них…

Конфуцианцы считали, что музыка имеет огромное воспитательное значение, «умиротворяет нравы и облагораживает души» и что она – символ упорядоченности и вселенской гармонии.

Именно поэтому Конфуций считал, что музыка, как и ритуал, учила идеалу древности.

Именно она обладала способностью пробудить в человеке ощущение связи с Небом и сделать его в той или иной степени человеколюбивым.

Постоянно гневающийся на кого-нибудь, боящийся чего-нибудь и всецело предающийся страстям не может быть свободен душой.

Кто не может сосредоточиться в себе или увлекается чем-нибудь, тот, видя, не увидит, слыша не услышит, вкушая, не различит вкуса

Более того, музыка могла стать критерием этого человеколюбия и чистоты душевного посыла.

Сам Конфуций был очень восприимчив к музыке, прекрасно разбирался в древних мелодиях и даже мог давать наставления музыкантам.

Понимал Конфуций и то, что музыка может влиять на людей по-разному.

Так, музыка боевого танца, во время которого разыгрывались сцены древних сражений, показалась Конфуцию «прекрасной, но недостаточно добродетельной», ибо возбуждала души, поселяя в них «военное начало».

Но была и другая мелодия – «гражданская», под которую исполнялись удивительные по своему изяществу танцы с павлиньими перьями.

Она была «и прекрасна, и добродетельна», поскольку выявляла в человеке глубину «культурного начала», которое так ценил Учитель.

Мы уже говорили о том, что интерес Конфуция к древней музыке вырос из приверженности к старине. В чем, конечно же, угадывается и общее состояние китайской культуры тех времен.

Ведь именно тогда в древнем Китае появилась идея Истории, а вместе с ней и осознание различий между прошлым и настоящим.

Само понятие истории обозначалось в Китае словосочетанием «древнее – современное».

И это противостояние имела для самого Конфуция и его современников вполне зримые черты, так как богатство вновь отстроенных дворцов представляло разительный контраст с почти аскетическим бытом чжоуских пращуров.

Благородный муж помогает людям увидеть то, что есть в них доброго, и не учит людей видеть то, что есть в них дурного. А низкий человек поступает наоборот

Благородный муж с достоинством ожидает велений Неба

Благородный человек знает только долг, низкий человек знает только выгоду

Столь же резко «изысканная» музыка былых времен отличалась от «соблазнительной» музыки в новом вкусе.

Существовали столь же заметные различия между древним и современным письмом, древним и современным языком.

По свидетельству учеников, Конфуций неизменно декламировал канонические песни и произносил ритуальные формулы на «официальном» наречии, бытовавшем когда-то при чжоуском дворе.

Одним словом, во времена Конфуция выявилась целая «культура» древности, которая составила как бы возвышенный стиль жизни, приличествующий благородному человеку.

Познать эту искусственно поддерживаемую культуру, усвоить ее и передать потомкам стало целью ученых мужей той эпохи, даже если смысл самой древности уже представал весьма смутным и малопонятным.

Прошло еще несколько пять лет усиленной деятельности, прежде чем он постиг основы того учения, проповедованию и распространению которого он посвятил остальные годы своей жизни.

В свои почти тридцать лет Кун Цю мог считать, что кое-чего достиг в жизни. Его заметили, ему дали попробовать свои силы на служебном поприще, о нем знали даже при дворе.

У него была репутация талантливого и ученого человека, примерного служащего. Казалось, у него были все возможности сделать блистательную карьеру.

Но, увы, воз был и поныне там, и в его положении не происходило никаких перемен. Скорее всего, причиной его невезения был его совершенно неприспособленный для служебной карьеры характер.

Особенно если учесть, что проповедник «китайских церемоний» никогда не отличался дипломатическим тактом.

Он не умел угождать, лицемерить, плести интриги, выжидать, одним словом, – делать все то, что необходимо для быстрого и успешного продвижения по карьерной лестнице.

Он был на удивление прямолинеен, а его гипертрофированная честность и смелые высказывания могли озадачить любого из его покровителей.

В результате то, что раньше казалось невезением, постепенно становилось судьбой.

Мало кто знал о том, что творилось на самом деле в душе Конфуция, но поскольку свои обязанности он выполнял прекрасно, его поклонники видели в нем руководство к действию для всех служилых людей и славили его как образцового чиновника.

Часть II
«Когда мне было тридцать, я начал свою жизнь»

Глава I
«В тридцать я обрел прочную основу…»

Вспоминая то время, Конфуций говорил о том, что именно в 30 лет он не только начал свою жизнь, но и обрел прочную основу.

Не следует понимать этот возраст буквально. Конечно, он обретал эту основу почти десять лет, пока не сумел, опять же по его собственным словам, освободиться от сомнений.

Что значили его слова о том, что в тридцать лет он установился?

Надо полагать, к этому времени он приобрел уже настолько обширные познания, что дальше ему учиться было просто нечему и не у кого.

Особенно если учесть, что в те времена было всего три книги, которые изучали в школах.

Дальше он мог учиться только у жизни и, что самое главное, учить других.

Что это означало?

Да только то, что Конфуций вышел в своей жизни на новый рубеж и из ученика, получавшего знания, сам превратился в источник знания – ритуала, культуры для окружающих.

И если раньше он учился самосовершенствованию, то теперь его главной задачей стало воспитание учеников.

– Жить в уединении, – говорил сам Конфуций, – чтобы обнаружить своё стремление, исполнить долг, чтобы достичь своего пути…

Так оно по большому счету и было. Конфуций жил, если и не в уединении, то, во всяком случае, достаточно обособленно, рано обнаржуил свое стремление учиться и видел свой долг в воспитании других.

Именно так он обрел свой Путь…

Если человек тверд, решителен, прост и несловоохотлив, то он уже близок к человечности

Человечность – это путь каждого человека к себе. И она делает человека мостом между тем, что он есть, и тем, чем он должен быть

Человечный муж помогает другим обрести опору там, где он обрел опору сам, и ведет людей туда, куда и сам стремится

Так что можно с известной степенью достоверности предположить, что именно к этому возрасту Конфуций установился как учитель.

Особенно если вспомнить, что «установить речь» по-китайски означает «создать собственную школу».

Доказательством этого служат собственные слова Конфуция в «Лунь-юе».

«Как можно, – читаем мы, – научившись в своё время, выученное не передавать другим?»

И что это, если не признание того, что Конфуций к тридцати годам созрел для того, чтобы учить других?

Впрочем, вполне возможно, что в Конфуция, как и во всякого гениального человека, эти знания о жизни были заложены высшей Природой, Небом, Богом, называйте это как хотите!

Когда маленький Моцарт играл свои произведения, то все изумлялись не столько тому, что все он были наполнены любовью, а тому, каким чудесным образом в пятилетнем мальчике могло появиться столь глубокое чувство.

– Вечный солнечный свет в музыке – имя тебе! – говорил о Моцарте русский композитор А. Рубинштейн.

А чтобы быть этим самым «солнечным светом», надо было обладать чем-то свыше.

Мы говорим это к тому, чтобы показать, что то, что обычный, пусть и талантливый человек получает путем познаний, в гении заложено изначально.

Именно поэтому Иисус Христос никогда не нуждался в доказательстве того, что Бог существует, поскольку Создатель жил в нем.

Надо полагать, то же самое можно с полным правом отнести и к Конфуцию, который вряд ли стал бы великим Учителем на все времена, если бы обладал пусть и общирными, но все же только человеческими знаниями.

А это было так, и к тому времени об обширных познаниях Конфуция ходили легенды, и он был уже хорошо известен в своем царстве.

Но самым главным было все же то, что у него, наконец, появились ученики, что дало ему возможность оставить государственную службу и не думать о быте.

Теперь он мог с полным основанием сказать:

– Древние ученые учились для себя, а современные – для людей…

А это могло означать только то, что именно теперь Конфуций мог открыть свою собственную школу и решить вопрос с добыванием средств на жизнь.

И когда он говорил, что в тридцать лет «начал свою жизнь», надо полагать, что это относилось не только к жизни духовной.

Ведь именно теперь, когда он обладал известным достатком, ему не надо было ходить на государственную службу.

Государство Лу гордилось школами, учившими будущих придворных дворцовому этикету и ритуалам.

В этих школах обычно работали бывшие придворные, владевшие исключительным знанием сложных дворцовых церемоний, но потерявшие место из-за какой-нибудь случайной оплошности, которая к тому же обычно влекла за собой утрату нескольких личных владений, приносивших гораздо больший доход, чем жалование придворного.

Однако для Конфуция дело было не только в наличии собственной школы и достатка, и даже в преподавании его учения в чистом, так сказать, виде.

Отнюдь! Конфуций очень надеялся на то, что к нему придут ученики со всего Китая, а затем понесут в страну все полученное ими от него.

Каким бы талантливым и ученым он не был, Конфуций не в состоянии был объехать всю огромную страну. И его ученики должны были стать, и, забегая вперед, скажем, стали своеобразными апостолами конфуцианства.

Именно поэтому Конфуций хотел организовать совсем другую школу, ученики которой, став выскопоставленными государственными служащими, учили бы политических деятелей тому, как надо править. Поскольку именно от этого зависела судьба любой страны.

И ничего недостижимого в этом не было, поскольку в школе Конфуция учились даже принци крови.

Конечно, Конфуций не ставил перед собой задачи стать спасителем Поднебесной, он просто был уверен в том, что не надо изобретать ничего нового, поскольку сама История предоставила им готовые рецепты.

В отличие от других школ, Конфуций предлагал своим ученикам не политическое и духовное учение, а чисто этическую систему.

Поработав и повидав жизнь, он был уверен в том, что сначала надо исправить людей, очистить их, вернуть к нормам поведения, а все остальное постепенно само придет в равновесие.

А для этого надо больше интересоваться не политикой и экономикой, а состоянием души человека.

Время показало, что это наиболее жизненная философия: с одной стороны, она признавала мир духов, общение с Небом, с другой – призывала больше внимания обращать на соблюдение простейших этических норм в повседневной жизни.

А все вместе это означало только еще более возросшее желание Конфуция начать обучение в своей школе, в которой он намеревался готовить не кабинетных философов, а умудренных знаниями чиновников с задатками благородных мужей, способных доносить знания древних до нынешних правителей и хоть как-то исправлять сложившееся в стране печальное положение.

Это знаменитое высказывание Конфуция лишний раз говорит о том, какое значение он придавал знанию, которое можно было без особого преувеличения приравнять к оружию.

Как можно иметь дело с человеком, которому нельзя доверять? Если в повозке нет оси, как можно в ней ездить?

Благородный муж стойко переносит беды, а низкий человек в беде распускается

Закон жизни мудрых не ясен, но он все более и более выясняется для тех, кто ему следует.

Закон жизни мирских людей ясен для каждого, но все более и более затемняется, чем больше людей следуют ему

По всей видимости, к этому времени он, насмотревшись на действительность, окончательно уверовал в величие древних правителей и видел спасение в восстановлении принципов их правления.

Возникает естественный вопрос: а было ли столь воспеваемое им прошлое на самом деле таким добрым и славным, каким оно представало со страниц книг и рассказов учителей?

В известной степени, было, и благородные правители на самом деле заботились о своих подданных. Сыновья почитали отцов, а народ боготворил императора. Вся страна являла собой одну большую и дружную семью, в которой низы выполняли функцию многочисленных домочадцев большой семьи, в которой у каждого свое дело и свои обязанности.

Конечно, представление о том, что государство и большой клан – большая семья, аллегорично, как и аллегорично представление о том, что правящий Поднебесной по Великому Мандату Неба правитель – сын Неба.

Тем не менее, эта самая аллегория, утверждая, что народ являет собой самое главное, а все остальное существует во имя его блага, способствовала стабильности и процветания любой структуры в древнем Китае.

Отсюда же следовал и справедливый вывод о том, что не понимающий этого правитель заслуживает низвержения.

Все эти положения шли именно от всеобщего представления о неразрывности верхов и низов.

Конечно, и в древности между верхами и низами была глубокая пропасть, но он не казалась непреодолимой.

Говоря откровенно, никто и не заглядывал в эту самую пропасть, поскольку простой народ осознавал себя членами большого, спаянного общими интересами коллектива, возглавляемого всеми признанным главой, отцом-патриархом.

И правящие верхи, и производящие либо обслуживающие низы являли собой части единого социально-родового тела, единого живого организма.

В качестве неизменных основных отношений существовало пять обязанностей: императора и народа по отношению друг к другу, отца и детей, старшего и младшего брата, мужа и жены, отношения между друзьями.

Семейные обязанности не только признавались, но и предписывались законом.

Судя по китайским летописям, первые государи Китая были царями-благодетелями, и народ при их царствовании был вполне счастлив.

Наибольшее внимание обращалось на сельское хозяйство. Кроме уравнения налога и земских повинностей, правительство должно было предотвращать чрезмерное обогащения одних и обеднения других.

Оно же внимательно следило за тем, чтобы земледельцы не предавались лености и праздности.

Именно поэтому все полевые работы производились под непосредственным надзором правительственных чиновников.

Правительство указывало сроки пахания земли и время посева и уборки, оно же издавало правила, как удобрять землю.

Для удовлетворения нужд народа в случае неурожая правительством были учреждены запасные хлебные магазины, куда поступала четвертая часть трехлетнего государственного дохода.

Хлеб сохраняли от порчи, давая его в ссуду земледельцам, нуждавшимся в зернах для посева. Осенью при сборе жатвы ссуды возвращались обратно в казну. Во время же неурожая хлеб раздавался без возврата.

Благодаря этим благоразумным мерам, благосостояние народа находилось в цветущем положении.

Народ спокойно и мирно жил при мудром и кротком управлении. Государство за это время окрепло и расширило свои пределы.

Так ли это все было на самом деле?

Думается, что однозначано на этот вопрос никто и никогда не ответит.

Надо полагать, что и в древнем Китае было далеко не все так безоблачно, как об этом сообщали источники.

Но иного не могло и быть. Чжоуские историографы очищали древние предания, лишая их мифогероической и мифопоэтической основы, и придавали им звучание строго выверенных легендарных повествований, претендующих на полную достоверность.

Псевдоисторические реконструированные рассказы были выстроены в линейно-циклический ряд в строгом соответствии с нормами и принципами теории небесного мандата и соответствующего восприятия в Китае глобального исторического процесса.

Главным же итогом всей работы было создание представления об идеализированном прошлом, которое воспринималось как мир Высшей Гармонии и Абсолютного Порядка.

Во многом эта Гармония и Порядок достигались, благодаря ритуалу, который устанавливал связь между миром ныне живущих и миром ушедших поколений.

Об этой Гармонии и Порядке Конфуций и хотел рассказывать в своей школе.

Но прежде чем рассказать о том, кого, как и чему учил Конфуций в своей школе, давайте посмотрим на философско-историческую закономерность его появления в истории Китая.

Глава II
«Полная жизнь хочет того, что нужно ей самой, пустая жизнь хочет того, что появляется у других»

Что значит это выражение Конфуция? Наверное, только то, что, несмотря на все усилия людей, жизнь сама взращивает то, в чем нуждается, и отбрасывает все то, что ей мешает.

Означает ли это, что и появление Конфуция было в известной мере предопределено самой жизнью?

Вполне возможно, и не случайно V век до нашей эры был весьма интересным временем в истории человечества.

Автор знаменитой «Философии истории» К. Ясперс назвал этот период в истории человечества осевым временем.

«В это время, – писал он, – происходит много необычайного. В Китае жили тогда Конфуций и Лао-цзы, возникли все направления китайской философии, мыслили Мо-цзы, Чжуан-цзы, Ле-цзы и бесчисленное множество других.

В Индии возникли Упанишады, жил Будда; в философии – в Индии, как и в Китае, – были рассмотрены все возможности философского постижения действительности, вплоть до скептицизма, до материализма, софистики и нигилизма; в Иране Заратустра учил о мире, где идет борьба добра со злом; в Палестине выступали пророки – Илия, Исайя, Иеремия и Второисайя; в Греции – это время Гомера, философов Парменида, Гераклита, Платона, трагиков, Фукидида и Архимеда.

Осознавая свои границы, человек ставит перед собой высшие цели, познает абсолютность в глубинах самосознания и в ясности трансцендентного мира.

Началась духовная борьба, в ходе которой каждый пытался убедить другого, сообщая ему свои идеи, обоснования, свой опыт.

В эту эпоху были разработаны основные категории, которыми мы мыслим по сей день, заложены основы мировых религий, и сегодня определяющих жизнь людей. Во всех направлениях совершался переход к универсальности».

Все так! Древний мифический мир отступал, твердые изначальные устои жизни начинали рушиться, а покой полярностей сменился беспокойством противоречий.

Если люди создают себе правила, законы, пути жизни, которые далеки от самых простых рассуждений их разума, то эти пути нельзя считать истинными

Держите верность и искренность в качестве первых принципов

Если нельзя победить в сражении, лучше в него не ввязываться

Человек уже не был замкнут в себе. Он способен теперь слышать и понимать то, о чем до этого момента никто не спрашивал и что никто не возвещал.

Неслыханое становилось очевидным. Вместе с ощущением мира и самого себя человек начинал ощущать и бытие.

Впервые появились философы. Человек в качестве отдельного индивидуума отважился на то, чтобы искать опору в самом себе».

Иными словами, многие из перечисленных выше мудрецов появились для решения определенных задач, которые История ставила перед человечеством.

Поставила она их и перед Китаем.

Во времена Конфуция в нем шла самая настоящая война, власть императора была номинальной, разрушалось патриархальное общество и на место родовой знати пришли правители отдельных царств.

Потеря государственной власти сопровождалась разложением общества.

Крушение древних устоев семейно-кланового быта, междоусобные распри, продажность и алчность чиновников, бедствия и страдания простого народа – всё это вызывало резкую критику ревнителей старины.

– Да разве найдётся сегодня тот, – с горечью восклицал один из мудрецов, – кто передаст правление не по наследству, а по заслугам – самому достойному? Нет, нравы измельчали, все власть предержащие заботятся лишь о собственном достатке и страдают неумеренными амбициями. Китай раскололся на множество мелких царств, непрестанно враждовавших между собой. Не это ли – знак утраты гармонии в Поднебесной?

Да, все было так! Рыцарское благородство исчезло, истреблялись целые поселения, включая женщин и детей.

В людях исчезло милосердие и бескорыстие, традиции и обычаи прошлого были забыты, привычные авторитеты подорваны.

Не было и справделивых правителей.

И как тут не вспомнить Екклезиаста?

«Поставлена глупость на высокие посты, а достойные внизу пребывают. Видел я рабов на конях и князей, шагавших пешком как рабы.

Еще видел я под солнцем: место суда, а там беззаконие; место правды, а там неправда…

Праведников постигает то, чего заслуживали бы дела нечестивых, а с нечестивыми бывает то, чего заслуживали бы дела праведников…

И обратился я и видел, что не проворным достается успешный бег, не храбрым – победа, не мудрым – хлеб, и не у разумных – богатство, и не искусным – благорасположение, но время и случай для всех их…

Ибо человек не знает своего времени.

Как рыбы попадаются в пагубную сеть, и как птицы запутываются в силках, так сыны человеческие уловляются в бедственное время, когда оно неожиданно находит на них…»

Однако «бедственное время» характерно не только «уловлением человеческих сынов», но и тем, что в обществе всегда появляются различные группы, ищущие пути выхода из хаоса.

Таким образом, сама жизнь поставила перед древним Китаем задачу, или, по Тойнби, Вызов.

И если верить тому же Тойнби, на любой Вызов должен быть дан адекватный Ответ. В противном случае то или иное государство просто исчезало с лица земли.

Конечно, все это смутное время среди духовных учителей и служивых мужей шел мучительный поиск способов того, как восстановить утраченное равновесие.

Сложилась даже особая категория бродячих мудрецов, которые, переходя из одного государства в другое, пытались уладить конфликты между правителями.

Но это был личностный уровень, а нужна была идеология, способная сплотить страну и вывести ее из хаоса.

Благородный муж в своей жизни должен остерегаться трех вещей: в юности, когда жизненные силы обильны, остерегаться увлечения женщинами; в зрелости, когда жизненные силы могучи, остерегаться соперничества; в старости, когда жизненные силы скудны, остерегаться скупости

Благородный муж живет в согласии со всеми, а низкий человек ищет себе подобных

Благородные люди живут в согласии с другими людьми, но не следуют за другими людьми, низкие следуют за другими людьми, но не живут с ними в согласии

«Всему свое время, – говорил Екклезиаст, – и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать; время искать, и время терять… войне, и время миру».

Обратите внимание на последние слова: «Время войне, и время миру».

Война в Китае уже была, теперь дело было за миром, и решать эту задачу должны были уже целые школы, а не бродячие прповедники.

И такие школы в период позднего Чжоу появились, и именно тогда были заложены основы всех духовных и мистических учений Китая, которые пытались найти объяснение охватившего царства Центральной равнины хаоса и выход из него.

Их было целых сто! Объяснялось столь огромное количество философских направлений, тем что каждое из них искало спасения на свой лад.

Самыми известными и значительными школами были легисты и моисты.

Легистами называли последователей легизма. Они были убеждены, что люди эгоистичны, жадны, похотливы и ленивы и единственное, что они способны понять, – это сила.

Легисты считали, что преодолеть царящую повсюду анархию можно только с помощью законов, которые следует постоянно ужесточать.

Что же касается порядка, то его должны вводить и поддерживать правители, ибо только они знали, что нужно для будущего страны.

«Если во всем руководствоваться законом, страна будет наслаждаться порядком», – скажет много лет правитель области Шан и выдающийся китайский мыслитель Шан Ян.

Однако легизм появился задолго до него, и одним из основателей легизма был живший в VII веке до н. э. Гуань Иу.

В 685 году он стал первым министром в царстве Ци и осуществил ряд реформ, направленных на ослабление наследственной аристократии и укрепление царской власти.

Именно он первым в истории Китая выдвинул концепцию об управлении страной на основании закона.

«Законы, – утверждал он, – отец и мать народа».

Гуань Иу проповедовал и всеобщность закона.

«Правитель и чиновники, – говорил он, – высшие и низшие, знатные и подлые – все должны следовать закону. Это и называется великим искусством управления».

Более того, в своем преклонении перед законом он дошел до того, что попытался поставить закон над правителем, однако более поздние теоретики легизма не поддержали эту идею.

Важным элементом социальной теории Шан Яна был тезис о необходимости «ослабления народа», превращении его в безропотное, послушное орудие воли правителя.

«Когда народ глуп – им легко управлять».

Само собой понятно, что творцом законов мог быть только правитель.

Это положение Шан Ян объяснял необходимостью заставить «народ» не «рассуждать» и думать не об учении, а заниматься сельскохозяйственным трудом и «помышлять лишь о войне».

– Государство может достичь спокойствия благодаря земледелию и войне, – утверждал он.

В основе этого тезиса Шан Яна лежала его убежденность в том, что мораль, традиции и культура несовместимы с природой человека и его врожденным стремлением к выгоде.

В учении легистов, забывших о Небе, рационализм был доведен до своей крайней формы, порой переходившей в откровенный цинизм.

Несмотря на временные успехи, было у легистов и слабое место.

И выразился он, прежде всего, в их основной формуле, гласившей, что «политика несовместима с моралью».

Другую группу, предлагающую диаметрально противоположное решение, составляли последователи Мо-Цзы.

Они считали, что конфликты между людьми и государствами происходят из-за недостатка взаимной любви. Поэтому они провозглашали не силу, а всеобщую любовь.

«Всеобщая любовь означает, – писал Мо-цзы, – что на чужие государства нужно смотреть как на свои, на чужие дома как на свои, на чужестранцев как на ближних своих.

Когда все люди в мире полюбят друг друга, сильные не будут подавлять слабых, большинство не будет угнетать меньшинство, богатые не будут эксплуатировать бедных, сильные мира сего не станут презирать убогих, а хитрые – обманывать простаков».

Все это звучало красиво идаже трогательно, но время христианства еще не пришло, да и древний Китай был не самой лучшей почвой для него.

Когда один из учеников спросил Конфуция, следует ли любить своих врагов, он ответил:

– Ни в коем случае!

Более того, он считал, что такая неразборчивая любовь подрывает основы общества, потому и предлагал отвечать на зло «по справедливости».

Ничего не мог предложить для выхода из кризиса и набиравший силу даосизм, слишком далекий от реальной жизни.

Таким образом, была нужна еще одна, возможно, сто первая школа, которой оказалось бы под силу решение столь сложного вопроса.

И, конечно, ее учение должно было соответствовать вековым культурным укладам китайского народа и его традициям, в основе которых лежала, прежде всего, нравственность.

Если человек не задумывается о будущем, он печаль подойдет к нему на расстоянии руки

Если разрушается мышление, то разрушается и порядок

Благородный муж знает о своем превосходстве, но избегает соперничества. Он ладит со всеми, но ни с кем не вступает в сговор

И оно явилась в лице основателя конфуцианства – великого Кун-цзы, как всегда является то или иное лицо, если в нем заинтересована сама История.

В то время Конфуцию было сорок лет, и его политическая философия только начинала складываться.

У нас нет никаких сведений о том, знал ли Конфуций все эти школы в том виде, в каком мы сейчас говорим о них.

Но слышать о них, он, конечно, слышал. Ведь в Китае в то время было предостаточно отшельников всех мастей, которые ходили из одного царства в другое и обменивались своими идеями.

И если с отцом даосизма Конфуцию еще только предстояло встретиться, то с учением легистов он, если верить некоторым источникам, был уже знаком. И критиковал его.

И не только потому, что в основе легистской доктрины лежал безусловный примат писаного закона, сила и авторитет которого должны держаться на палочной дисциплине и жестоких наказаниях.

Сам Конфуций делал ставку на высокую мораль и древние традиции, тогда как легизм выше всего ставил закон, державшийся на строгих наказаниях и требовавший абсолютного повиновения сознательно оглупленного народа.

Конфуцианство ориентировалось на прошлое, а легизм бросал этому прошлому вызов, предлагая в качестве альтернативы крайние формы авторитарной деспотии.

Слабым местом легистов было и то, что их попирающее мораль учение провозглашалось в той самой стране, где основным принципом жизни государства всегда считалась первичность нравственного начала.

Где нравственные определения были выражены как законы, но так, что воля каждого индивидуума подчинена законам как внешней силе.

Как того и следовало ожидать, жестокие наказания еще более накаляли обстановку.

Именно поэтому Конфуций был уверен в том, что закон был хорош в суде над преступниками, но слишком груб для повседневной жизни.

– Не хуже других я могу рассудить тяжбу, – говороил по этому поводу Конфуций. – Но стремиться нужно к тому, чтобы тяжб вовсе не было!

Имеются и другие доказательства неприятия Конфуцием легизма.

В 536 году чжэнский правитель Цзы Чань издал первый в Китае свод писаных законов, которые он приказал выгравировать на бронзовых сосудах.

Конечно, сделано это бло не от хорошей жизни.

Княжество Чжэн было втиснуто между соперничающими коалициями государств – северной и южной, и ему приходилось выплачивать дань каждой из враждующих группировок.

Принятие Цзы Чанем писаного кодекса законов было результатом особого международного положения и следствием введенных им экономических мер.

В 513 году его примеру последовало княжество Цзинь, и его законы также были выгравированы на бронзовых сосудах.

– Владыка Цзинь, – отреагировал на это событие Конфуций, – потерял меру в делах правления и сам готовит себе погибель.

В Цзинь необходимость в новом писаном кодексе законов была обусловлена введением новых правил налогообложения для поддержки развития военного бюджета государства.

Конечно, Конфуцию это не нравилось, и он подверг правителей Цзинь жестокой критике. А когда принятие таких кодексов стало новым поветрием в большинстве равнинных государств конца периода Чуньцю, Конфуций еще больше усилил свою критику.

Более того, он прекрасно видел, что введение жестоких законов не только не исправило положения, но во многих царствах еще более ухудшило его.

Народ стонал под их гнетом и отвечал пока глухим брожением. Однако в любой момент чаша его терпения могла перполниться, и тогда его пришлось бы усмирять военной силой.

Значит, надо было предлагать что-то другое, то, что было близко самому народу и что было еще не окончательно забыто его правителями.

И не надо было ничего изобретать, считал Конфуций, поскольку великие правители древнего Китая блестяще показали, что и как надо делать для того, чтобы народ и правитель были счастливы.

– Правитель, – говорил по этому поводу Конфуций, – должен быть правителем, подданный – подданным, отец – отцом, а сын – сыном…

Вот каков был выход их того хаоса, в котором оказалась Поднебесная! Ничего нового и ничего сложного!

Что для этого надо? Да то же самое, что уже было: добродетельное правление, основанного на нравственном воспитании народа и создание системы естественного контроля над ним на ритуальной основе.

Конфуций прекрасно знал по собственному опыту, как ограниченные законом люди, не испытывая ни малейших угрызений совести, постоянно искали любые лазейки, чтобы его обойти.

И никакие запреты и ограничения здесь помочь не могли.

Напротив, добродетельное управление взывало к нравственному чувству человека и оставляло простор для свободного действия. И тогда преступления, полагал должны исчезнуть сами.

Именно поэтому он считал, что требования добродетельного правления более обоснованны.

Конечно, это выглядело наивным, поскольку ни одно государство не может существовать без законов. Особенно если учесть то, что многие из них и с законами-то еле выживают.

Оценивая мирские дела, благородный муж ничего не отвергает и не одобряет, а все меряет справедливостью

Есть три вещи, которые стоят против благородного человека. В молодости – похоть. Когда он сильный – склочность. Когда он стар – жадность

Не познав судьбы, нельзя стать благородным мужем. Не познав должного, нельзя обрести опору в жизни. Не научившись понимать истинный смысл слов, нельзя знать людей

Но жизнь оказалась мудрее Конфуция.

С воцарением в III еке до нашей эры династии Цинь легизм перестал играть главную роль в управлении государством.

Откровенно тоталитарная доктрина легистов с ее презрением к людям во имя процветания государства оказалась для Китая того времени нежизнеспособной.

Понятно, что для сохранения уже сложившейся имперской структуры, для процветания ее господствующих верхов, осуществлявших свою власть с помощью мощного административно-бюрократического аппарата, созданного стараниями легистов, необходима была доктрина, которая сумела бы придать всей этой системе благопристойный и респектабельный облик. Такой доктриной стало конфуцианство.

А вот затем случилось нечто насколько удивительное, настолько и закономерное. Ставшее официальной идеологией новой династии конфуцианство стало соединяться с легизмом.

Синтез конфуцианства и легизма оказался не столь уж сложным делом.

Во-первых, несмотря на многие различия, легизм и конфуцианство имели немало общего: сторонники обеих доктрин мыслили рационалистически, для тех и других государь был высшей инстанцией, министры и чиновники – его основными помощниками в управлении, а народ – невежественной массой, которой следовало руководить должным образом для ее же блага.

Во-вторых, синтез этот был необходим: введенные легизмом такие методы и институты, как централизация администрации и фиска, суд, аппарат власти, без которых нельзя было управлять империей, в интересах той же империи следовало сочетать с уважением к традициям и патриархально-клановым связям.

Это и было сделано, причем наибольший вклад в осуществление синтеза внес ханьский император У-ди, министр-реформатор которого Дун Чжун-шу сильно видоизменил характер первоначального конфуцианства и превратил его в официальную государственную идеологию.

Сам Конфуций об этом никогда не узнал, е если бы и узнал, то, надо полагать, понял бы всю справедливость такого решения.

Ведь чтобы там не говорили, а он был человеком, прежде всего, своего времени и, несмотря на все свои дарования, не мог смотреть так делеко вперед.

И это вовсе не его беда. Все помнят великого Бисмарка и его заветы никогда не воевать с Россией, чтобы не случилось.

Однако происходило вовсе не потому, что Бисмарк был таким миролюбивым и слишком уважал Россиию.

Отнюдь! Просто он жил в эпоху становления им же и созданной Германии и ни о каких имперских замашках не мог дажде и помышлять.

Но как только Германия почувствовала в себе силы, она тут же устремилась к переделу мира. И недаром сам Бисмарк в последние годы своей жизни говорил о том, что он живет в чужое время, которого он не понимает.

Так что все правильно: время разбрасывать камни и собирать их…

Но и того, что сделал Конфуций, хватило бы для десяти великих государственных деятелей.

И когда китайцы говорили о том, что мудрый сокрыт для своего времени потому, что он открыт всем временам, они говорили, в первую очередь о Конфуции.

Не разделял он и воззрений моистов, проповедовавших идеи всеобщей любви, преуспеваемости и взаимной пользы.

Что ему оставалось? Да только одно, делать то, что он считал в данный момент нужным. И он делал…

Много веков спустя турецкий поэт Назым Хикмет напишет следующие строки:

 
Ведь если я гореть не буду,
И если ты гореть не будешь,
И если мы гореть не будем,
Так кто же здесь рассеет тьму?
 

И мы вряд ли погрешим против истины, если скажем, что этот гимн настоящему человеку, прежде всего, относится к Конфуцию, который сделал очень много для того, чтобы рассеять эту самую тьму.

Были ли у Конфуция хоть какие-то предпосылки для успеха?

Да, были! Как нравственные, так и экономические. И пусть вас не удивляет, что мы начали с предпосылок нравственных, поскольку именно они определяют все остальные стороны жизни любого общества.

Большую роль в его становлении сыграли системы верований и культов в древнем Китае, которые заметно отличались от других цивилизаций.

Поскольку на первом месте здесь стояли не мистика и метафизические абстракции, а рационализм и конкретная польза, не эмоции и экстаз при связя с божеством, а разум и умеренность.

Не было в древнем Китае и духовенства, наставляющего верующих и возвеличивающего бога. Их место занимали жрецы-чиновники, у которых на первом месте стояли административные функции.

Все эти особенности тысячелетиями складывавшейся в древнем Китае системы ценностей и подготовили страну к восприятию тех принципов и норм жизни, которые навсегда вошли в историю под наименованием конфуцианства.

Сущность сводилась к ослаблению иррационального начала религии и возвеличению рационального начала этики, к подчинению религиозно-этических норм требованиям социальной политики и администрации.

Благородный муж ни от кого не ожидает обмана, но когда его обманывают, он первый замечает это

Благородный муж стремится говорить косноязычно, а действовать искусно

Благородный муж винит себя, малый человек винит других

Не связь «бог – личность», прямая либо опосредованная фигурой жреца, богослова, а связь принципиально иного типа.

«Небо, как символ высшего порядка, – земное общество, основанное на добродетели, опосредованная личностью осененного небесной благодатью правителя, была императивом древнего Китая.

Конфуцйи только усилил его и, таким образом, определил на тысячелетия важные стороны жизни Китая.

Сразу скажем, что термины «конфуцианство» или «конфуцианец» не характерны для китайской культуры.

В ней используется понятие Жу, что означает «образованные люди».

Жу являлись представителями образованной элиты, размышлявшими над философскими проблемами.

Они говорили о Пути, или Дао, но отделяли себя от неортодоксальных философов, таких, как даосы, и от буддистов.

Подобно как в Индии к астике относились те школы, которые принимали Веды в качестве откровения, жу назывались те, кто считал истинной философию Конфуция.

В некотором смысле было бы правильнее называть их не конфуцианцами, а ортодоксальными китайскими философами.

Теперь, что касается экономики и социальной жизни.

Освоение новых земель, расширявшиеся экномические связи между царствами и особенно защита страны от варваров, все это требовало объединения страны.

Перед раздробленным и втянутым в постоянные междоусобицы Китаем объективно встала жизненно важная задача – преодолеть децентрализацию.

Этому способствовало и ослабление родовой феодальной знати, задававшей тон в удельных усобицах.

Прежде всего, этому ослаблению способствовали сами воинственные аристократы, безжалостно истреблявшие друг друга в бесконечных внутренних войнах.

Но важно было не только воспользоваться устранением знати, но и найти замену им, поскольку именно главы кланов, имевшие титул цин, и большая прослойка наследственных аристократов – да-фу занимали все ключевые позиции в управлении царствами.

Стоя во главе тесно спаянного плановым родством удела, почти каждый цин приобретал большое влияние в царстве.

Он, как правило, занимал наследственную, чаще всего министерскую должность, опирался на своих родственников и сподвижников и вел непрестанную борьбу за высокое положение и соответствовавшие ему престиж и влияние с другими соперничавшими с ним удельными аристократами своего царства.

Да-фу отличались от цинов тем, что не имели собственных владений и вынуждены были добывать себе пропитание и делать карьеру службой, в основном военной.

В целом же да-фу занимали ту же ступень, что и цины. Это была наследственная знать.

Особе место в политической структуре занимала особая прослойка служивых – ши.

Это были представители младших ветвей владетельной знати, выходцы из боковых аристократических линий, которые не имели ни титула, ни должности, но были неплохо образованными и имели связи в мире знати.

Возможно, к этому разряду людей примыкали и выходцы из низов, сделавшие успешную военную либо чиновничью карьеру.

Термин «ши» в чжоуском Китае обозначал своего рода профессионалов, готовых идти на службу туда и к тем, кто и откуда их позовет.

Но это не была служба слуги, низшего обслуживающего персонала. Речь идет о службе иного рода, практически о положении верного и уважаемого вассала, на которого можно положиться и который знает и свято соблюдает еще неписаный, но уже жестко фиксированный в обществе закон чести.

Не имея в своем распоряжении ничего, кроме обеспечивающего их статус закона чести, да-фу и ши строго соблюдали его и выше всего чтили в себе именно это.

Во времена Конфуция ши стали выходить на передний план.

Правители царств охотно прнимали на службу этих ши, используя их в качестве чиновников и воинов-офицеров.

Постепенно ши превращались в их надежную опору. Так много позже русские цари искали опору не в родовитых своевольных бояр, а в пока еще безродных дворян.

Боле того, ши были, как правило, людьми чести, и такие понятия, как благородство и честность, были для них не пустым звуком.

Ши были наемными работниками и верно служили правителю, исполняя те должности, на которые он их назначал.

Заложив основу слоя чиновников и офицеров из числа ши, правители стали опираться именно на него.

Представители ши назначались на должности руководителей вновь создававшихся уездов, занимали все более видные должности в системе центрального аппарата, вытесняя из него родовую знать.

Возрождались и критерии для оценки заслуг, и основой для продвижения и успеха. Карьера стала зависеть не знатности рода, а личных заслуг чиновника.

Помните, у Пушкина? «Не род, а ум поствлю в воеводы…»

Все эти явления вели к укреплению центральной власти и к преодолению феодальной децентрализации.

Феодализм уходил в прошлое, а дефеодализованная административно-бюрократическая структура выходила на передний план во всех царствах чжоуского Китая.

Таким образом, в стране создавалась принципиально новая политическая ситуация. Складывались условия для объединения царств.

Исследуйте прошлое, если вы хотите узнать будущее

Истинно сильные не унижаются до гнева

Каждый может стать благородным мужем. Нужно только решиться им стать

И теперь правителей занимал другой вопрос: как было можно объединить Китай. И не просто объеденить, а объеденить на легитимной основе?

Ведь формально Поднебесную продолжали возглавлять чжоуские ваны, сыновья Неба и владельцы Мандата, хотя он давно уже не отличался ни особыми достоинствами, ни реальной властью, которую крепко держали в своих руках усилившиеся правители царств.

Вопрос был задан, и теперь от самой Истории зависело, появится ли тот человек, который смог бы ответить на него. Потому что великие люди рождаются в провиденциально предназначенные минуты.

И человек этот появился…

Глава III
«Давай наставления только тому, кто ищет знаний, обнаружив свое невежество», или, кого и как учил Конфуций

Конечно, Конфуций и не помышлял о том, что, стоит ему организовать школу по изучению древности и нравственности и через несколько лет в Поднебесной воцарится порядок.

Надо полагать, он вообще так делеко не заглядывал. Главным для него на тот момент было все же то, что у него была своя школа, и он мог нести в мир свои идеи, даже если они и были отражением древнего мира.

Более того, он сумел обратить на себя внимание уже только тем, что сумел создать свою собственную школу. И только одно это привлекало к нему всех тех, кто мечтал о знаниях.

В древнем Китае профессия учителя была одной из самых почетных, и наставниками становились в уже весьма зрелом возрасте.

Стать учителем в тридцать лет в Китае было делом немыслимым.

Да и кто пойдет учиться к совсем еще молодому по житейским и ученым критериям человеку?

Однако Конфуций опрокинул все традиционные представления о наставнике и стал основателем первой в Китае частной школы.

Конечно, рассказывать о школе Конфуция далеко не так просто. И, чтобы хорошо знать о том, что на самом деле в ней происходило, надо было учиться в ней.

Тем не менее, зная высказывания Конфуция, его устремления и его учеников, мы все же попытаемся создать определенное представление о ней.

Скажем сразу, что Конфуций опрокинул представления не только об учителе, но и о самой школе, которая стала первой по-настоящему демократической школой в мире.

Несмотря на все свое уважение к классовой системе общества, Конфуций не поддерживал ее в своей школе. Он верил в «образование для всех, вне зависимости от их происхождения». И именно поэтому среди его учеников были принцы крови и дети крестьян, едва сводивших концы с концами.

В то время образование получали только представители высших классов, поэтому введенная Конфуцием политика открытых дверей давала исключительную возможность получить образование тем, кто при других обстоятельствах провел бы всю жизнь в тяжелом труде и унижениях.

Как следствие, большинство учеников Конфуция происходили из низших классов, и они остались преданными и благодарными своему учителю на всю жизнь.

Таким образом, Конфуций сделал много для того, чтобы новые таланты и новые идеи приходили в в жизнь через чиновников.

Он хорошо осознавал, что делает, потому и говорил:

– Когда есть образование, нет сословного разделения.

И это, несмотря на то, что сам Конфуций никогда не был записным демократом.

– Неправильно, – говорил он, – для благородного мужа знать дела слуг, и правильно, если он возьмет на себя великие обязанности. Неправильно для маленького человека брать на себя великие обязанности, но он должен знать дела слуг.

Но как бы там ни было, именно Конфуций первым стал учить простолюдинов, не имевших надежды при любых других раскладах поступить на государственную службу.

Не без вызова он говорил не только изумленным, но и недовольным таким поворотом в образовании царедворцам и аристократам:

– Я всем даю советы, начиная с тех, кто мне приносит связку вяленого мяса…

Другое дело, что даже здесь он следовал ритуалу, согласно которому многие обряды сопровождались распределением жертвенного мяса и вина между теми, кто имел на то право, в строгом соответствии со степенью родства, знатностью и должностью.

Такому распределению придавался глубокий политический смысл, и если при раздаче жертвенной пищи кого-либо обходили, это могло служить поводом для конфликта, для отставки обиженного.

Да и как он мог отказать человеку, который, принеся ему «связку вяленого мяса», выражал, таким образом, следование ритуалу?

Всюду высказывал он непривычную для многих дерзкую мысль о равенстве людей перед образованием.

И это было самой настоящей революции, поскольку еще никто до Конфуция не осмеливался ратовать за равенство всех людей как учащихся и предоставление им равных возможностей учиться.

Более того, Конфуция интересовало не происхождение его учеников, не их жизненные планы и даже не их способности.

В первую очередь, его интересовали ученики как индивидуальности. Его интересовало все человеческое в человеке.

Путь в тысячу миль начинается с одного шага

Утром, познав истину, вечером можно умереть

Не делай другому того, чего себе не пожелаешь

Если верить легенде, то всего за свою жизнь Конфуций обучил около трех тысяч человек, из которых особенно прославились семьдесят два.

Но это вовсе не означало того, что, признавая за каждым право учиться, Конфуций брал в ученики всех подряд.

Отнюдь! Он предъявлял неслыханно высокие по тем временам требования к тем, кто хотел учиться у него.

Конфуций не уставал повторять, что считает годным к обучению только тех, кто «изо всех сил» стремится постичь Путь, понимают необходимость учиться и умеют думать сами.

Он отказывался тратить время и силы на неспособных и тех, кто учился только ради карьеры, богатства и славы. Еще больше ему не нравились те, кто занимал ответственные места в государстве, не имея к этому никаких предпосылок, а только высоких покровителей.

Но в то же время он, прекрасно разбираясь в человеческой сущности, понимал, что в мире «трудно найти человека, который мог бы отдать учению три года жизни, не позволяя мечтам о наградах овладеть собой».

О чем и говорил своим ученикам.

Как это не покажется странным, но Конфуций не желал даже говорить с теми, кто, начав учиться, стыдился своей бедности.

В школе Конфуция не было места трусам и двуличным людям. Обычно учеников набиралось дюжины две, среди них были и принцы, и нищие.

Не было среди них только невежд, к которым Конфуций относился с особой нетерпимостью.

– Давай наставления только тому, – говорил он, – кто ищет знаний, обнаружив свое невежество. Оказывай помощь только тому, кто не умеет высказывать свои заветные думы. Обучай только тех, кто способен, узнав один угол квадрата, додуматься до трех остальных. Я показал один угол предмета, а ученик не смог найти три остальных, я выгнал его…

Справедливости ради надо заметить, что Конфуций заставил о себе говорить не только из-за молодости и демократических воззрений на учение.

Еще больше изумления он вызывал тем необычным для того времени способом, каким он вел занятия в своей школе, которая в этом смысле стала предтечей школ древнегреческих философов.

И это была не просто школа, где преподавались те или иные науки и искусства, в школе Конфуция воспитывались человеческие характеры.

Время от времени проводились теоретические занятия, но большинство уроков было построено по принципу вопросов и ответов.

Вопрошание о сути каждого поступка или изречения стало одним из методов обучения учителем Куном своих учеников.

Выявление культуры в себе – это вечное учение, образование.

Процесс учения для Конфуция есть не что иное, как постижение глубинной сути ритуала.

И в этом погружении в древность уже нет ни учителя, ни ученика, перед лицом дренвости они равны, а лучшим окажется тот, кто лучше других сумеет это сделать.

Он готов обучаться всему, что либо соответствует ритуалу, либо приближает его к состоянию ритуального единства с Небом.

Из рассказов его учеников известно, что всякий раз, когда Конфуций заходил в Великий храм основателя царства Лу Чжоу-гуна, он задавал много самых разных вопросов.

Конечно, это вызывало у многих недоумение, поскольку уже ходили слухи о том, что Конфуций знает ритуал.

– Да как же этот человек из Цзоу может быть знатоком ритуала, – в конце концов, воскликнул один из сановников, завидев в очередной раз расспрашивающего Конфуция, – если он расспрашивает о каждой мелочи!

Конфуций внимательно посмотрел на сановника и негромко ответил:

– Задавать вопросы – само по себе уже и есть соответствие ритуалу…

Именно поэтому он чуть ли не в каждой своей беседе повторял, что необходимо потсоянно учиться, поскольку именно с учением он связывал совершенствование человека и «выявление человеческого в человеке».

Пустые раздумья без изучения канонов губительны. Внутри себя всё равно не найдёшь того, чем обладала «высокая древность», поэтому ей следует целенаправленно обучаться.

– Я, – говорил он по этому поводу, – часто целые дни не ем и целые ночи не сплю, всё думаю, но от этого нет пользы. Лучше уж учиться…

Но учение для него не просто механическое изучение ритуалов. Отнюдь!

– Надо, – говорил он, – изучать поступки древних правителей, их жизнь и постоянно размышлять над ними, пропуская их через свое сознание и дух. Учиться и не размышлять – напрасная трата времени, размышлять и не учиться – губительно…

Учиться, считал Конфуций, надо всегда и везде, не стесняясь учиться даже у прохожего и простолюдина.

– Идя в компании двух человек, – рассказывал он, – я всё равно найду, чему научиться у них. Хорошие качества я постараюсь перенять, а узнав о плохих чертах у других, я постараюсь исправить то же самое у самого себя.

Когда Конфуций говорил, что готов обучать учеников за символическую плату – «связку сушеного мяса», он не имел в виду только то, что был готов принимать в свою школу бедных.

Это само собой! За «связкой сушеного мяса» стояло гораздо большее: ритуальный характер обучения, так как именно связку сухого мяса приносили в жертвы духам.

Дабы не быть голословным, он читал вместе с учениками старинные рукописи, толковал тексты, объяснял обряды.

Того, кто не задумывается о далеких трудностях, непременно поджидают близкие неприятности

Слово должно быть верным, действие должно быть решительным

Блажен тот, кто ничего не знает: он не рискует быть непонятым

Конфуций рассказывал бесконечные истории о древних правителях и мудрецах. Но рассказывал он не о том, кто и что делал, а о том, как все эти люди вели себя в той или иной ситуации.

И, конечно, речь, прежде всего, шла о том, проявили ли они человеколюбие и не нарушили ритуал.

Он как бы говорит ученикам:

– Если хотите добиться чего-нибудь настоящего, проверяйте себя древностью…

Именно таков был самый революционный на тот момент метод преподавания Конфуция.

Он делился с учениками своими мыслями о золотом веке, который хотя и ушел давно в прошлое, но мог при желании и опредленной работе мог быть воскрешен.

Учитель не устраивал семинаров, а подзывал к себе одного-двух учеников и проводил в их обществе несколько часов, занимаясь разными домашними делами.

Говорил односложно, весомо, с какой-то ненавязчивой, но неоспоримой убедительностью.

Но самым интересным было то, что он не делился никакой информацией и даже по большому счету не учил в традиционном понимании этого слова.

И даже не рассказывал, как кому следует жить и поступать в той или иной ситуации. Он вел себя так, что ученики вдруг начинали видеть в нем не рассказчика о древности, а нравственный ориентир и указатель Пути.

Он давал не знания, а предлагал ученикам познакомиться со своим духовным обликом, а затем, если и не слиться с ним, то последовать за ним. Точно так же, как он создавал в себе образы древних правителей и следовал за ними.

Таким образом, ученик не столько учился, сколько подражал учителю, проецируя на себя его образ.

А что это, если в известной степени не мистическое перевоплощение ученика в своего учителя.

И ничего странного в этом не было. Как мы знаем, Учитель учил древности. Известно и то, что традиция по своей сути являет безусловную, первичную правду человека, передаваемую по определению и вечно преемственную.

А коль это так, то эта самая традиция и в известной степени соединение сердец.

Более того, она связывает сердца людей через непреодолимую пропасть времен и расстояний.

И именно поэтому мудрость традиции заключается в ее способности, являясь часто другой по форме, быть адекватной ситуации.

Именно поэтому она способна умирать в жизни и жить в смерти и оставатся великой в великий момент.

Именно поэтому учитель непостижим для ученика, поскольку он – хранитель таинства.

Он, как говорят старые учителя, «и сидит, и говорит, и держится не так, как обыкновенные люди».

Как говорили даосы, учитель «погребен среди людей», и именно поэтому ничто человеческое ему не чуждо.

Но в то же самое время учитель в традиции подвижников Пути отличается от ученика не тем, что он «больше знает».

Разница между учеником и учителем – это разница в перспективе созерцания: ученик смотрит извне, учитель – изнутри.

Сам Конфуций, кстати сказать, производил наибольшее впечатление на современников в те годы, когда он «жил на покое», занимаясь с учениками и отдавая достаточно времени физическим упражнениям.

Конфуций избрал казавшийся многим странным метод обучения, когда целые часы проводил в беседах, а не читал традиционные для любой школы лекции.

Он заставлял ученика соучаствовать в работе своей мысли, требуя от него живого сопереживания и добиваясь передачи знаний «от сердца к сердцу».

– Не поговорить с человеком, – говорил Конфуций, – с которым стоит поговорить, – значит потерять человека. А говорить с человеком, с которым не стоит говорить, – значит терять слова. Мудрец не теряет ни слов, ни людей..

Приблизительно так автора этой книги один из китайских учителей обучал гимнастике. Он никогда, подобно российским и западным тренерам, не объяснял досконально то или иное движение.

Он просто показывал его и требовал повторения, а затем проверял. Если исполнение движения его не удовлетворяло, он показывл его еще раз, и так до тех пор, пока он не считал, что надо переходить к следующему движению.

Таким образом, он пытался передать нам не форму, а дух движения. И мы на самом деле ставили себя на его место и мучительно вспоминали, что и как надо делать, поскольку движения в Тайцзицюане весьма сложные.

Поначалу это было очень трудно, поскольку никто из нас не привык к такой работе над своим телом и духом. Но со временем мы вдруг стали замечать, что тратим на освоение того или иного движения все меньше и меньше усилий.

Более того, если мы что-то забывали, то в сознании прокручивали картину с учителем и довольно быстро вспоминали, что и как надо делать.

Надо полагать, что именно таким образом работал со своими учениками и Конфуций, только указывая Путь и заставляя их доходить до сути самих.

Ведь по большому счету различие между учеником и учителем в китайской традиции заключается только в широте кругозора.

Ученик видит и знает меньше, чем учитель, он больше привязан к своему частному мнению, более ограничен и пристрастен, чем учитель.

Но в этом осознании своей ограниченности нет ничего страшного, поскольку она является вечной спутницей человека Пути.

И если чем учитель выше своего ученика, так это только тем, что он лучше его понимает необходимость учения.

И не случайно китайские мастера боевых искусств говорили, что «без учителя нельзя обойтись ни дня».

Проявляй простоту некрашеного холста, содержи в себе безыскусность необделанного куска дерева, уменьшай корысть и ограничивай желания

Красота есть во всем, но не всем дано это видеть

Учись, словно не можешь обрести и будто опасаешься утратить

Учитель необходим, потому что он есть воплощение той вечной «инакобытности», которая одна способна привести к правде.

Сознание обманывает себя, избирая более удобный и легкий путь.

Учитель ставит границу ученику, заставляет его «идти наоборот», «действовать иначе» и тем самым – постоянно взбадривает ученика, заставляет пробудиться его сознание.

Самая великая тайна заключается, быть может, совсем не в том, что где-то есть совершенное знание, скрытое от других.

Эта тайна, по словам китайских мудрецов, есть «чудесное совпадение знания и незнания, ограниченного и безграничного, внутреннего и внешнего».

Что же касается истинной мудрости, то она заключается в в умении воспринять явленное как отблеск сокровенного.

– Я, – часто повторял Конфуций, – не отношусь к тем, кто родился со знаниями. Я люблю древность и благодаря этому, проявив понятливость, приобрёл их.

А значит, учиться надо лишь одному – древности, точнее тому порядку, который существовал когда-то у предков, чтобы воспроизвести его в сегодняшней жизни.

Именно «учиться», а не «изучать». Ведь изучение предусматривает определённый метод, сложную теорию, проверку этой теории практикой.

Для конфуцианцев такое «изучение» древности было неприемлемо, человек должен был своим сердцем, своим сознанием прикоснуться к древним мудрецам. Это было чисто мистическое проникновение.

После бесед Конфуций подолгу сидел во дворе своего дома, задумчиво глядя вдаль и перебирая шелковые струны своей цитры.