Читать книгу: «Смерть в тылу»

© Тамоников А. А., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Глава первая

Нудный мелкий дождь не прекращался уже целую неделю. Серые дни и холодные ночи были настолько пропитаны влагой, что одежда, вплоть до нижнего белья, была такой мокрой, что не успевала просыхать даже за ночь, когда ее развешивали на просушку.

В домах и квартирах городка Опатув, где расселился в основном офицерский состав 56-й гвардейской танковой бригады под командованием полковника Слюсаренко, было ничуть не лучше, чем на улице. Протапливать удавалось далеко не все помещения – сухих дров практически невозможно было раздобыть, а об угле никто даже и не мечтал. Поэтому даже офицерам приходилось целыми днями ходить во влажном обмундировании, что уж говорить о простых бойцах, которые ночевали в палатках, блиндажных землянках или в надворных постройках.

– Если дождь не прекратится и будет идти хотя бы еще пару дней, нам придется переквалифицироваться в матросов и ставить наши танки на водяные лыжи, чтобы наступать дальше, – шутили танкисты.

Вся техника бригады, да и всей третьей танковой армии Рыбалко, и вправду стояла, увязнув по самый корпус в жидкой грязи, и передвигаться на этой технике не было никакой возможности. Боевые действия, которые не прекращались до конца августа, закончились месяц назад. Погода после жаркого августа стала дождливой, и обе стороны – весь 1-й Украинский фронт и его противник – на этом направлении встали на вынужденную передышку.

Глеб Шубин сидел на трехногом табурете за неказистым, грубо сколоченным столом и играл в шахматы с младшим лейтенантом Анатолием Зубовым. Второй его боевой товарищ, лейтенант Ренат Астафьев, сидел у окна и ремонтировал хозяйские часы. На печи изредка покряхтывала, переворачиваясь с боку на бок, сама хозяйка хаты – древняя старуха полька. Со старухой жила еще внучка, девочка лет восьми, но сейчас ее не было (ушла поиграть к соседским детям), и в единственной комнате покосившегося старого домика было серо, сыро и тихо. Света в комнатке от небольшого окна было немного, поэтому на подоконнике, где были разложены колесики, пружинки и другие мелкие детали часового механизма, стояла еще и керосиновая лампа. Уж чего, а керосину для ее заправки хватало. Но одним керосином печь не растопишь и сырость из дома не выгонишь. Дрова же закончились два дня назад, и как Шубин ни пытался раздобыть сей дефицитный товар, найти даже вязанку хвороста он так и не смог. Питались сами и кормили старуху сухпайком и тем, что удавалось приносить из полевой кухни, в которую наведывались раз в сутки за горячим кипятком и кашей.

Теперь же, в перерывах между ходами, Глеб с тоскливой задумчивостью смотрел в оконце и размышлял на тему смысла бытия. Именно в такую погоду ему почему-то всегда хотелось думать о том, что́ есть человек в этой жизни, для чего он живет и правильно ли он живет. Откуда и почему к нему приходили такие мысли, он и сам не знал. Может быть, причина таких раздумий таилась в вынужденном безделье, а может, в настроении, которое навевал монотонно барабанящий по крыше и оконцу дождь. И эта монотонность и неопределенность выматывали Шубина, как и начавшиеся с приходом плохой погоды головные боли, – давала знать о себе контузия, которую он получил еще весной, участвуя во взятии Одессы.

Шубин, который задержался на правом берегу Вислы после спецоперации во Львове, не сразу смог попасть обратно в свою часть, которая ушла тогда без него вперед и вела бои с противником, завоевывая и расширяя Сандомирский плацдарм. Пришлось Глебу временно выполнять свою разведработу то в одном, то в другом подразделении, прежде чем у него появилась возможность вернуться в слюсаренковскую бригаду. Это произошло примерно в середине августа – после того как был взят Шидлув и начались бои за Хмельник. Бои, которые, надо сказать, закончились впоследствии неудачей. Уже позже, будучи в своей бригаде, Шубин узнал, что к концу августа немцы вновь отбили у советских войск Шидлув и Стопницу, отодвинув фронт на этом направлении до Сташува. Танковые бригады под Опатувом, хотя и с большими потерями, но выдержали натиск немцев и теперь в ожидании благоприятной для дальнейшего наступления погоды они, можно сказать, отдыхали.

Хотя какой может быть отдых в такую-то погоду? Одна головная боль, а не отдых. Технику в любую погоду следовало держать в боевой готовности, а как ты ее будешь держать, эту готовность, когда твой танк заливает и снизу и сверху водой? Механики-водители ругали дождь на чем свет стоит, но поделать ничего не могли, как ни старались.

Но были в таком вынужденном простое и свои плюсы. Все солдаты, будь то пехотинцы, танкисты или артиллеристы, и вправду устали от бесконечно длившихся боев и переходов. Устали и физически и морально. Теперь же, когда ожидалось, что наступление не начнется раньше, чем установится сухая погода и морозы не превратят грязь и воду в твердую землю, по которой сможет пройти даже тяжелая техника, все расслабились и занялись своими делами.

Повара старались готовить обеды посытнее (ради этого вокруг города и в самом городе были вырублены практически все уцелевшие после боев деревья), а бойцы радовались возможности поесть не какой-то там сухпаек, состоящий из сухарей да консервов, а настоящих горячих щей или каши с кониной. Красноармейцы приводили в порядок оружие и технику, чинили одежду, писали письма любимым, родным и близким. Время покоя и отдыха постепенно залечивало порезы, синяки и ссадины, мозоли, натертые сапогами, душевные раны и тоску по женам, детям, матерям и погибшим в недавних боях товарищам.

Но и этот вынужденный простой вовсе не был таким уж спокойным и безмятежным, как могло показаться со стороны. Войска 1-го Украинского фронта все еще переправлялись через Вислу. Боевые соединения постепенно пополнялись бойцами, техникой и боеприпасами. В Опатув или в его окрестности каждый день, несмотря на непрекращающийся дождь и зыбкую грязь, прибывали новые части. Вот и сейчас Шубин наблюдал, как мимо окна проехали несколько грузовиков, прошагала колонна пехотинцев, с трудом протащили на лошадях несколько орудий.

«Люди сейчас больше всего похожи на муравьев, – думал Шубин. – Вот они тянут на себе много того, что считают нужным и необходимым в данную минуту. Готовятся к зиме. Только кроме бревен для укрепления траншей и строительства блиндажей, кроме запасов продовольствия для подкрепления своих физических сил они несут еще и оружие. Оружие, которое поможет нам продвигаться дальше на запад, поможет выжить, когда враги начнут атаковать и попытаются выбить нас с нашего плацдарма. Нашего, потому что хотя он и находится на польской земле, но мы ответственны за эту землю, за людей, которых освободили и будем дальше освобождать от фашистской нечисти…»

Глеб глядел на проходившую мимо окна пехоту, на лошадей, с трудом тянувших по грязи пушки, на измученных переходом артиллеристов и поймал себя на мысли, что он наблюдает за всем происходящим за окном каким-то отстраненным, чужим взглядом. Словно он сидящий в полутемном кинозале зритель, который смотрит старый немой черно-белый документальный фильм о Первой мировой войне. И все эти измученные, серые, заляпанные грязью люди не имеют к нему, Глебу Шубину, никакого отношения. С трудом отогнав от себя морок, Глеб отвернулся от окна и посмотрел на шахматную доску.

– Твой ход, товарищ капитан, – напомнил ему младший лейтенант Зубов – веселый, чубатый и весьма симпатичный парень.

Анатолий не сразу понравился Шубину, который, вернувшись в танковую бригаду, был поставлен командиром одной из рот моторазведчиков. Зубов лихо гонял на мотоцикле и вообще, как показалось тогда Глебу, любил выставлять себя всегда и везде на первое место. Еще одной особенностью молодого разведчика была любовь к разного рода пари и азартным спорам. Но через пару недель, узнав Зубова поближе, Глеб вынужден был признаться самому себе, что ошибался в нем. Анатолий оказался хорошим товарищем, его уважали не только в роте, но и во всем полку. Он был честен, принципиален и весьма опытен в разведке, хотя и воевал не так уж давно – чуть больше года. А те черты характера Зубова, которые Глеб поначалу принял за самохвальство и гордыню, на поверку оказались стремлением сделать для Родины, для победы и для своих товарищей как можно больше хорошего, доброго и ценного. Ему, Зубову, как выяснилось, было просто жалко посылать рядовых разведчиков на сложные и связанные с риском задания. Только для того, чтобы сохранить кому-то из своих боевых друзей жизнь, он и вызываться всегда идти в разведку добровольцем.

Когда Глеб понял, что движет Зубовым и что тот во многих отношениях похож на него, Шубина (разве что характеры у них были прямо противоположны), он сблизился с младшим лейтенантом. Вскоре их отношения переросли в нечто большее, чем отношения командира и подчиненного, – они стали друзьями.

В разведку Шубин не ходил уже практически две недели. И не потому, что разведка, как и все остальные войсковые соединения 56-й танковой бригады, встала на вынужденный отдых, и не из-за дождей, а оттого, что был ему и его роте дан такой приказ – отдыхать. И теперь, когда рота Шубина находилась на так называемом коротком отпуске и Глеб делил с Зубовым не только жилище, но и ел из одного котелка (свою порцию каши Глеб отдавал старой хозяйке и ее внучке), они сблизились еще больше.

Повернувшись к шахматной доске, Шубин вновь сосредоточился на игре, но его размышления внезапно прервались – входная дверь отворилась и в комнату шагнул человек в плащ-палатке. Из-за накинутого на голову капюшона, который скрывал лицо, Шубин не сразу узнал в вошедшем командира разведбатальона майора Бабенко.

– Сидите, сидите, – махнул рукой майор, когда все трое встали со своих мест. – Чисто у вас, – заметил он, кивнув на пол, и начал вытирать подошвы сапог о тряпку, лежавшую на пороге. Затем снял мокрую плащ-палатку и повесил ее на гвоздь, торчащий у входа. – Чем заняты? – Он шагнул к столу, за которым сидели Шубин и Зубов.

Бабенко еще ни разу за все время не приходил в дом, где квартировал Шубин. Майор вообще не был склонен много двигаться. Был он тучный и страдал одышкой, говорили, что у него больное сердце, а в сырую погоду он легко простужался. И хотя он был хорошим командиром и организатором (что было основной причиной, почему его назначили командовать разведбатальоном), в практической разведке мало что понимал и полагался в основном на ум и опыт своих командиров рот. Бабенко не старался спорить с ротными, не навязывал им своего видения ситуации, а наоборот, прислушивался к их мнению и советам. Что и вызывало к нему уважение его подчиненных.

Когда Шубин прибыл наконец-то в танковую бригаду, то Бабенко, изучив приказ и выписку из личного дела, которые ему передал Глеб, предложил ему стать своим заместителем.

– Признаюсь честно, капитан, – сказал тогда ему майор, – я никогда в разведку сам не ходил. Посуди сам, куда я пойду со своей-то комплекцией? Да и здоровье не то, чтобы под проволокой ползать и многие километры пешком отмахивать, – вздохнул он. – Но вот назначили меня сюда и деваться мне некуда – приходится выполнять приказ, хотя я два раза и писал рапорт о смене службы. Не хотят менять меня, и все тут.

– Вы, товарищ майор, и на своем месте хорошо управляетесь, – заметил командующий бригадой гвардии полковник Захар Карпович Слюсаренко, который присутствовал при разговоре. – Я, например, вас ни на кого бы другого не променял. Да и мои разведчики, насколько я знаком с их мнением, тоже.

– Так что? Согласитесь вы, капитан Шубин, помочь мне в моем нелегком деле? – с надеждой посмотрел на Глеба Бабенко.

Глеб ответил не сразу, хотя и понимал, что ответ его будет однозначно «нет». Он не хотел расстраивать этого пожилого майора, но и оставаться при нем и выполнять, можно сказать, все обязанности командира батальона разведчиков ему не хотелось. Не за тем он возвращался в бригаду, чтобы отсиживаться при штабах.

– Разрешите отказаться, – наконец ответил он и посмотрел на Бабенко решительным взглядом. – В приказе сказано оставить меня командиром роты, и мне бы не хотелось…

– Вот, а что я тебе говорил! – рассмеявшись, прервал Шубина Слюсаренко, обращаясь к майору. – Так что ты, Тимур Олегович, на этого капитана и не надейся. Я его раскусил с того самого момента, когда он у меня в бригаде в первый раз появился. Такой сидеть в штабе и протирать штаны на табурете не будет. Не в обиду тебе будь сказано. Ты ведь понимаешь, что я имел в виду.

– Понимаю, – ничуть не обидевшись на реплику о протирании штанов, ответил майор. – Ну, нет так нет, – развел он полными руками. – И я с тобой, Захар Карпович, согласен – такой командир роты, как капитан Шубин, стоит двух таких, как я, – штабистов.

На том и порешили – назначили Шубина командиром второй роты разведчиков-мотострелков. И если бы не дожди…

– В шахматы играем, товарищ майор, – ответил на вопрос Бабенко Зубов.

– Шахматы? – удивился майор, подходя и рассматривая шахматную доску на столе. – Откуда в этом захолустном городишке взялись шахматы?

– Да кто его знает, – пожал плечами Зубов. – Я их у лейтенанта Дробышева из первой роты на пачку немецких сигарет выменял три недели назад. Наверное, немецкие офицеры развлекались, а когда время пришло ноги уносить, то бросили в спешке. Да вы садитесь, товарищ майор, – подвинул он Бабенко свой табурет.

– Да, скорее всего, так и есть, – сказал Бабенко, садясь. – Похоже, немецкая это забава. А вы как думаете, капитан? – посмотрел он на Глеба.

– Может, и так, – согласился Шубин. – Хотя почему бы и полякам не играть в шахматы? В городе до войны наверняка не только рабочие и крестьяне жили, но и интеллигенция.

– А что, только интеллигенция в шахматы умеет играть? – с недоумением и обидой в голосе спросил Зубов. – Я вот никакие институты не оканчивал, а играть умею и очень даже эту игру уважаю.

– Толя, ты в свободной стране родился и жил, – заметил ему Бабенко. – У нас в Советском Союзе всем игра в шахматы доступна. А вот Польша – страна капиталистов. Ты сам-то можешь себе представить, чтобы в царской России простой рабочий или крестьянин мог в шахматы в свободное от работы время играть?

– Это да, – почесал в затылке Зубов. – Это я просто не подумав сказал.

– Чей теперь ход? – заинтересованно спросил Бабенко.

– Мой, – ответил Глеб.

– Ага. Давай-ка посмотрим, как ты пойдешь, – с азартом, жадно впившись взглядом в шахматное поле, проговорил майор.

Глеб пару минут раздумывал, а затем, сняв ладью соперника, объявил Зубову шах.

– Хорошо пошел, – одобрительно заметил Бабенко. – Но я бы по-другому сходил и потом следующим ходом мат поставил.

– Какой мат, товарищ майор?! Не может быть тут никакого мата при любом раскладе! – возмущенно воскликнул Зубов, который, надо сказать, был очень хорошим игроком в шахматы и к тому же не любил проигрывать.

Глеб же, напротив, в этой игре был не слишком силен и играл в нее с Зубовым только от скуки и чтобы доставить другу удовольствие.

– Разрешишь? – хитро посмотрел на Глеба Бабенко и, получив позволение, поставил на место и ладью Зубова, и фигуру Шубина, которая эту ладью срезала. – А теперь учись, Толик, – рассмеялся он и пошел совсем другой фигурой, чем вызвал удивление Зубова.

– Так я же ее сейчас съем, – усмехнулся он и действительно съел коня, которого Бабенко подставил под удар.

– Ну и на здоровье! – ответил майор и поставил свою ладью, которой ранее ходил Шубин, рядом с королем Зубова и заявил торжественным тоном: – Вам мат, батенька.

Младший лейтенант на мгновение замер, соображая, по-видимому, как же так получилось, что он проиграл, а потом, чертыхнувшись, признался:

– Ловко вы меня надули, товарищ майор. Чистая победа.

– Ничего я тебя не надувал, – обиженно проговорил Бабенко. – Просто ты сам оплошал и не увидел явного своего преимущества в этой партии. Смотри, – майор расставил обратно снятые с доски фигуры. – Если бы ты не позарился на отданного тебе мной на съедение коня, то мог бы пойти вот так, а потом вот так и так… – Бабенко ловко и уверенно стал переставлять фигуры на поле. – И вот ты загоняешь своего соперника в угол и объявляешь ему мат! – торжественно объявил майор.

– Вы, товарищ майор, прямо Михаил Ботвинник, – восхищенно проговорил лейтенант Ренат Астафьев, который, забросив ремонтировать часы, тоже наблюдал за разъяснениями Бабенко. – Где вы так научились играть в шахматы?

– В школе Михаила Ботвинника, – рассмеялся Бабенко.

– Теперь я понимаю, почему вас не хотят никуда переводить с командиров разведбатальона, – заметил Астафьев. – Такого великого стратега, как вы, товарищ майор, им нигде больше не найти.

– Такое дело надо отметить, – вдруг засуетился Зубов. – Сбегаю к соседям за кипятком. У меня и сахар есть. Чаю попьем, что ли? – вопросительно посмотрел он на Бабенко. – Не торопитесь, товарищ майор?

– Не тороплюсь. Но ты погоди с чаем. Я к вам, собственно, по делу пришел, а не в шахматы играть, – улыбнулся майор. – Хотя, надо сказать, удовольствие получил такое, какого давно не получал.

Шубин, услышав о деле, встал и, поправив гимнастерку, выпрямился в ожидании приказа. Но Бабенко снова махнул рукой и сказал:

– Не суетись, капитан. Дело делом, а я все-таки не в штаб вас вызвал, а в гости зашел. Так что вставать и вытягиваться по уставу совсем не обязательно.

Глеб потоптался немного на месте, но потом все-таки сел.

– Я так думаю, что у вас хотя и есть чем время скоротать, – кивнул майор на шахматы, – а все одно засиделись вы тут без дела-то. Прав я?

– Так точно, товарищ майор, – ответил Глеб. – Тоскливо как-то без дела. Даже шахматы уже надоели и не радуют.

– Это хорошо, что тоскливо, – улыбнулся Бабенко. – Потому как мне не хочется вас насильно в такую-то собачью погоду отправлять на задание. Но раз уж вам скучно и шахматы уже порядком надоели, то совесть моя будет спокойна. У нас ведь в танковых частях как с разведкой? Вот скажи мне, младший лейтенант, – посмотрел он на Зубова.

– Понятное дело, не так, как, скажем, у пехоты или у авиации, – с готовностью ответил тот. – В нашем танковом разведбатальоне используется тактическая разведка, в которой задействуют по необходимости отдельные разведдозоры и разведывательные группы, состоящие из бронеавтомобильных, танковых и мобильных мотоциклетных рот. Мотоциклетные дозоры и моторизированые пехотные роты, например, выделяются для продвижения на глубину в 5–7 километров в тыл врага. Если необходимо усиление…

– Достаточно, – рассмеявшись, остановил Зубова Бабенко. – Я уже понял, что ты отлично знаешь тактику ведения разведки в танковых войсках. Но сейчас у нас погода не та, чтобы вести дозоры и разведки на какой-либо вообще технике, – серьезно добавил майор. – Авиация, как и вся остальная техника на нашем фронте, стоит без дела и дожидается улучшения погодных условий. И никто, кстати, не знает, когда оно, это улучшение, наступит. Поэтому принято решение выслать разведгруппу в тыл к немцам и выяснить, какие у них имеются планы по обороне на участке продвижения нашей танковой бригады.

Бабенко замолчал и посмотрел на Шубина.

– Я готов, – правильно понял его взгляд Глеб и снова встал по стойке «смирно».

– Да сиди ты, – поморщился командир батальонной разведки. – Кандидатуры лучше, чем твоя, капитан, для такого дела у меня нет. Мои ребята, хотя некоторые и воюют не первый год, больше привыкли на транспорте передвигаться, и всем тонкостям пешей разведки не обучены. В отличие от тебя. Ты, как мне известно, считай, с начала войны ногами работаешь.

– Есть такое дело, – кивнул Шубин. – И по лесам, и по болотам, и по полям, и по долам приходилось землю шагами мерить.

– Вот-вот, – в такт ему покивал и Бабенко. – И погода тебя, как нас, дождями и снегопадами нигде не останавливала. Поэтому возьмешь с собой человек семь ребят из своей роты и пойдете к селу Трусколясы. Это не так и далеко от Опатува. Если по прямой идти, то километров девять будет. Доставай карту. Я свою штабную с собой не ношу.

Шубин достал карту, а Зубов тем временем убрал со стола шахматную доску.

– Теперь смотри. Вот тут, по нашим последним данным, которые я получил еще в начале месяца, немцы собирались устраивать укрепрайон и закладывать на поле мины, чтобы остановить продвижение нашей бригады к городу Кельце с севера. Теперь уже месяц прошел, и надо бы уточнить, что они за это время успели сделать. Может, и вовсе все по-иному перекроили. С них станется. Хорошо бы языка взять, который бы всю обстановку на том участке нам смог рассказать.

– Придется с собой брать пару саперов, – заметил Зубов. – Иначе по прямой полями не пройдем. Наверняка немец все подходы к селу заминировал.

– Можно и не напрямик через поля, а вот этим лесочком почти до самого села пройти, – показал Глеб на карте тянущийся от окраин города на северо-запад лесной массив. – Дойдем вот до этой речушки, а потом вдоль нее сможем свернуть к Трусколясам. Правда, придется по открытой местности пару километров топать. Но так-то и ночью можно прошмыгнуть. В такую погоду немцы по ночам не шибко бдят.

– Действуй, как считаешь нужным, – выслушав Глеба, ответил Бабенко. – Тебе лучше знать привычки и повадки этого зверя. Мне главное, чтобы ты и твоя группа нащупали все его слабые стороны и если будет такая возможность, то вернулись с добычей. Пленный облегчил бы нам задачу. Кроме твоей группы я высылаю еще две. Но их задача скорее провести дозор, чем раздобыть какие-то конкретные сведения. Они будут взаимодействовать с разведкой соседей и детально изучать полосу нашего наступления на данной местности. Но основные силы нашей бригады будут выдвигаться именно в сторону Кельце. Поэтому нам нужны точные сведения именно на этом направлении. Пока займемся Трусколясами, а там посмотрим…

Майор тяжело поднялся и, посмотрев в окно, повернулся и направился к дверям.

– Уходите, товарищ майор? – поспешил подать командиру его плащ-палатку Зубов. – Может, все-таки за кипятком сбегать? Вам бы горячего чаю не мешало выпить.

– Ты сбегай, Толик, сбегай, – ответил Бабенко. – Вам и чаю надо выпить, и поесть перед дорогой. А я пойду. Дела. Чаю я могу и в штабе выпить.

Майор закашлялся. Тяжело задышал. Достал из нагрудного кармана какой-то пузырек и вытряхнул на ладонь таблетку.

– Вот ведь зараза. Вечно оно не вовремя прыгать начинает, – пожаловался он на сердце. – Ничего, пройдет, – кивнул он обеспокоенно глядевшему на него Зубову и стал одеваться. – Сегодня вечером и выходите, – не оглядываясь, сказал он Шубину и вышел.

Пару минут в комнате стояла тишина, а потом Астафьев коротко сказал:

– Хороший у нас командир.

Никто не возразил ему, только Зубов стал молча одеваться.

– Погоди, я тоже с тобой. – Шубин прошагал к двери и вышел.

Вернулся через пару минут уже одетый в плащ-палатку. За ним в двери прошмыгнула высокая худенькая девчушка. Она была босиком, а ее голову и плечи накрывал старый, протертый во многих местах до дыр клетчатый платок.

– Юдита, ты совсем промокла. Почему опять босиком бегала? – нахмурившись, спросил ее Шубин по-польски. – Тебе ведь башмаки справили, и калоши бабушкины могла бы надеть.

– Я, пан, привыкла босиком, – бодро ответила девчушка. – Ноги проще от грязи вымыть, чем башмаки. Гляньте, какие чистые, – подняла она одну ногу, потом вторую, показывая Глебу, что они у нее чистые. – Чего зря в хату грязь тащить. А вы куда? Не за щами и кашей? – поинтересовалась она у Зубова.

– Я на кухню, ца касца, – ответил тот, улыбаясь девчушке, наполовину по-русски, наполовину по-польски. – Хочешь со мной?

– А то! Конечно, хочу! – с готовностью ответила девочка.

– Тогда обувайся, а то не возьму, – ответил Зубов. – И платок у тебя мокрый весь. Надень плащ, что я тебе отдал третьего дня. Идти далеко.

– Я мигом, – сказала Юдита и выскочила в сени.

– Куда ты ее послал? – раздался скрипучий и еле слышный голос с печи.

Это старуха проснулась, зашевелилась и закряхтела, пытаясь слезть с печи на пол.

– Лежи, бабка Дорота! – громко крикнул ей Зубов, зная, что старуха глуха и чтобы ей что-то сказать, надо кричать во весь голос. – Мы с Юдитой на кухню сходим и вернемся! Ужинать будем!

– Рано ужинать-то, – снова проскрипела старуха. – Светло на улице еще.

– Не рано! Нам сегодня в ночь уходить!

– Куда уходить? – Старуха так и не слезла с печи и села на лежанке, свесив худые ноги. – Совсем уходите? – забеспокоилась она. – А как опять немцы придут?

– Не придут! – заверил ее Зубов. – Завтра утром или к обеду вернемся!

Старуха не ответила, только пошамкала что-то беззвучно беззубым ртом и, зевнув, снова легла.

– Я готова. – Входная дверь приоткрылась, и в комнату заглянула головка Юдиты.

– Может, и мне с вами сходить? – запоздало поинтересовался Астафьев, поднимая голову от своей работы, за которую он снова взялся после ухода командира батальона.

– Останься, Ренат, – ответил ему Шубин. – Вдруг кто зайдет из наших ребят, а нас нет никого. Вдвоем с Юдитой управитесь? – спросил он Зубова. – Я пойду к Любушкину, надо с ним поговорить. Думаю из его взвода ребят взять.

– А почему не из моего? – остановился повернувшийся было к дверям и собиравшийся выходить Зубов. – Выходит, что ты хочешь с собой Любушкина, а не меня брать. Так, что ли? – Губы Зубова сжались в ниточку, глаза прищурились.

– Толя, не кипятись, – строго посмотрел на товарища Глеб. – Я ведь не могу все время с собой только тебя и ребят из твоего взвода брать. Это несправедливо и будет выглядеть так, словно я тебя выделяю из других разведчиков и делаю своим любимчиком. Какой же я после этого командир роты? Поставь себя на мое место. Как бы ты поступил?

Зубов нахмурился. Он понимал, что Глеб прав, но душа его, которая томилась сейчас от бездеятельности, все равно пылала от негодования.

– Ладно, как знаешь, – наконец произнес он и, толкнув дверь, вышел в сени.

– Надо же, какой обидчивый, – усмехнувшись, прокомментировал Астафьев.

Глеб ничего не ответил и тоже вышел следом за Зубовым. Когда Шубин вышел на улицу, Анатолий и девочка уже успели отойти от дома шагов на двадцать. По напряженной спине и опущенной голове Зубова Шубин определил, что тот злится на него. Младший лейтенант шел широкими шагами, не шибко различая, куда ступает его нога, и шлепал по лужам, разбрызгивая грязную жижу в разные стороны. Девочка трусила за ним, стараясь не отставать, но и не попасть под брызги, она жалела свои башмаки.

– Ну и злись себе на здоровье, – проворчал Глеб и, повернувшись, направился по улочке в противоположную сторону.

Лейтенант Игнат Любушкин, командир второго взвода второй мотострелковой роты, поселился в одной из комнаток в многоквартирном трехэтажном доме неподалеку от домишки, где квартировали Шубин, Зубов и Астафьев. Комнатка была совсем крохотной, но теплой. В отличие от хаты старухи Дороты, здание отапливалось один раз в два дня дровами и углем, которые находились в стоявшем рядом с домом сарае и доставлялись туда по прямому приказу Слюсаренко. Такой необычный комфорт объяснялся тем, что в этом доме расположились и сам штаб, и большинство офицеров штаба разведбатальона вместе с майором Бабенко. Комбриг знал, что Бабенко подвержен простудам, и отдал приказ протапливать дом хотя бы раз в двое суток. Шубину тоже предлагали поселиться в этом здании, но он уступил свою комнату Любушкину, который в конце августа умудрился подхватить воспаление легких и которому после излечения было предписано врачами находиться в теплом помещении и избегать переохлаждения и сырости хотя бы какое-то время.

Когда Шубин постучал в дверь комнаты, ему никто не ответил.

– Игнат! – позвал Глеб, входя в комнату.

Любушкин спал, свернувшись калачиком на постели и подложив под бледную худую щеку ладонь, из-под одеяла торчали голые пятки. Спал он так крепко, что Шубину пришлось потрясти лейтенанта за плечо, чтобы разбудить. Тот не сразу понял, кто склонился над ним, но когда сообразил, то сон тотчас же улетучился и Любушкин попытался быстро встать с кровати.

– Да ты не суетись, – улыбнулся Шубин. – Крепко же ты уснул.

– Ночью опять приступ кашля мучил, – ответил Любушкин, оправдываясь.

– А я думал, что у тебя уже все прошло, – нахмурился Шубин. – Почему сразу не сказал, что все еще болен? Тебе, наверное, опять надо какие-то лекарства принимать?

– Не надо ничего. Меня дед, хозяин квартиры, травяным чаем поит. Помогает. В груди и боках боль почти прошла. Только вот приступы кашля пока еще мучают.

– Тогда вот что. Подскажи, кого из ребят твоего взвода мне лучше всего взять с собой на задание?

– Ах ты ж… – Любушкин взъерошил и без того лохматые после сна волосы. – На задание надо…

– Тебя не возьму. Лечись, – поспешил предупредить лейтенанта Шубин. – Как думаешь, отделение Иванихина подойдет? Пешком пойдем. У них там все здоровы? А то сейчас с такой погодой и сыростью сам понимаешь…

– Вроде бы все здоровы. Я вчера командиров отделения к себе вызывал, спрашивал о готовности. Никаких жалоб не было. Сержант Иванихин сам вроде не больной был.

– Вроде… Ладно, разберусь, – вздохнул Шубин. – Ты их сейчас по связи вызови. Я с Иванихиным поговорю. Пусть к восьми часам ко мне подойдут уже в полной готовности.

Любушкин обул сапоги, и они с Шубиным спустились на первый этаж, где располагались и сам штаб разведбатальона, и комната связи. Дежурный сразу же соединил Глеба с ротным связистом, который неотлучно находился на связи со штабом батальона.

– Коренев, – обратился к связисту Игнат Любушкин, – пошли кого-нибудь к Иванихину. Пускай он возьмет с собой еще пятерых ребят покрепче и поздоровей и к восьми часам прибудет в полной боевой готовности со своими хлопцами к дому ротного. Знаете, где это? Да, дом на окраине. Да, да. Девочка со старухой там живут. Ну все, отбой. И чтоб все тепло одеты были, – добавил он строго. – Мне и одного меня больного хватает.

– Скажи, чтобы сержант связиста с рацией обязательно взял с собой, – напомнил Любушкину Глеб.

– Иванихин – разведчик опытный. Сам сообразит, – отдавая трубку дежурному связисту, ответил Любушкин. – Эх, мне бы самому с вами, – с досадой проговорил он и закашлялся.

– Ага, с таким-то кашлем, – усмехнулся Шубин. – Всех немцев вокруг себя соберем.

Шубин вернулся в дом раньше Зубова и Юдиты. Старуха уже сползла с печи и сидела на табурете возле Астафьева, наблюдая подслеповатыми глазами, как тот чинит ее часы с кукушкой, и что-то тихо говорила лейтенанту. Астафьев польского языка не знал, но улыбался и говорил в ответ:

– Вот, бабуля, часы тебе отремонтировал. Теперь как новенькие будут и кукушка тоже куковать будет. Лет сто тебе жизни еще накукует.

Пока Шубин снимал в сенях одежду и чистил от грязи сапоги, чтобы войти в комнату, он через чуть приоткрытую дверь слушал разговор Дороты с Астафьевым. И чудно ему было слышать, как переплелись в этом разговоре две речи, когда-то имевшие один славянский корень, а теперь мало чем похожие одна на другую. Уже войдя в комнату, он услышал, как старуха ответила Ренату. Она каким-то чудом поняла его последние слова и сказала ему по-польски:

– Эх, сынок, мне и так уже больше лет, чем мне настоящая кукушка накуковала в свое время. Устала я жить. И не надо мне никаких еще ста лет жизни. Если бы не правнучка моя, Юдита, что осталась у меня на руках сиротой, так я бы давно богу душу на суд отдала.

Лейтенант внимательно слушал слова старой женщины, но мало что понял и посмотрел на вошедшего Шубина. Глеб перевел ему слова старухи, а потом сказал:

– Любушкин все еще болеет. Придется мне взять вместо него тебя.

– Толя будет сердиться, – рассмеялся в ответ Астафьев.

– Ничего, посердится и перестанет, – серьезно ответил Глеб и, кивнув на часы в руках лейтенанта, спросил: – Ты уже их отремонтировал?

Вместо ответа Астафьев подошел к стене и повесил часы на их прежнее место. Поколдовал над стрелками, переводя их в нужное положение, передернул свисающие на цепочках гирьки, качнул маятник. И часы ожили. Тихая комната заполнилась мерным тиканьем. Старуха сползла с табуретки, прошаркала, не поднимая ног, до стены. Маленькая, сухонькая, она подняла седую голову, чуть склонив ее набок, посмотрела на часы и перекрестилась.

– Благослови Господь этих людей, которые сотворили добро, вернув покой и тишину в этот дом, – сказала она и, повернувшись сначала к Астафьеву, а потом и к Шубину, поклонилась им. А потом, неожиданно для обоих разведчиков, расплакалась.

– Бабуля, ты чего это вдруг? – Астафьев подошел к ней и положил руку на ее худенькое плечико. – Вот делов-то – часы отремонтировал.

– Эти часы в этом доме с самого моего детства тикают, – ответила старуха и, кивнув, посеменила к печи.

Зубов и Юдита вернулись через полчаса, принесли, как и обычно, четыре котелка с горячей кашей, буханку ржаного хлеба и пару банок тушенки. К радости Шубина, Зубов спокойно принял новость, что в разведку вместо Любушкина пойдет Астафьев.

– А и пусть идет, – кивнул он. – Что ж мне, времени, что ли, не хватит тоже на задание сходить? До наступления на фронте нам в этом захолустье еще сидеть и сидеть. Я вот обещал Юдите научить ее игре в шахматы. Она меня давно уже просит.

Глеб невольно улыбнулся этим не совсем правдивым словам друга. Он-то хорошо знал, что девочка хотя и проявляла иногда интерес к игре, наблюдая за игрой Шубина и Зубова, но, скорее, от нечего делать, чем из желания научиться играть. И просить научить ее этой премудрой для нее игре она Зубова уж точно не просила. Ну что ж, пускай даже если ей вдруг и захотелось научиться шахматным премудростям, так это только на руку Глебу – по крайней мере, Анатолий будет занят и не станет обижаться, что не его взяли на задание, а Астафьева.

Без десяти минут восемь в окошко постучали – пришел сержант Иванихин со своими бойцами.

– Приглашай всех в хату, – махнул ему рукой Зубов. – Только шибко не натопчите. Не вам, а девочке полы-то протирать после вас.

Шесть человек разведчиков столпились у порога. Иванихин кое-как их построил в шеренгу и отрапортовал Шубину о прибытии отделения для выполнения задания.

Глеб внимательно осмотрел всех с ног до головы и спросил:

– Если кто кашляет или даже просто чихает и носом шмыгает, сразу вперед выходите. На задание никто больной не пойдет. Нам останавливаться и сопли вытирать некогда будет, а кашлять вообще противопоказано.

Все молчали и только переминались с ноги на ногу.

– Документы все сержанту сдали? – последовал очередной вопрос.

– Все, товарищ капитан, – ответил за рядовых красноармейцев Иванихин и протянул Шубину завернутые в тряпицу документы всех шестерых разведчиков.

Глеб передал документы Зубову.

– Вернешь, когда обратно придем, – сказал он и выложил на стол и свои документы.

Астафьев также положил на стол свои документы и медаль.

– Я у вас недавно командиром, поэтому еще плохо знаю всех по именам и фамилиям. Давайте для начала, перед тем как идти, познакомимся. Я – капитан Глеб Шубин. Сержант Иванихин, как тебя зовут?

– Иван, – коротко ответил сержант. – Запомнить легко – Иван Иванихин.

Не дожидаясь, когда к ним обратятся, остальные тоже назвали свои имена и фамилии. Глеб всматривался в лицо каждого, кто называл себя, и старался запомнить.

– Хорошо, – кивнул он, когда знакомство закончилось. – Если все готовы, то можно отправляться. Задачу, которая перед нами стоит, я расскажу по дороге. Теперь о маршруте. Направляемся в сторону села Трусколясы. Но не через поле, не напрямик, а лесочком, что справа от наших позиций. Кто-то туда уже захаживал? – посмотрел он на бойцов.

– Я ходил, – отозвался Юлдаш Байрамуков. – За дровами ходил. С одним бойцом ходил. С Берун-оглы Вардаем ходил. Но он остался. Не взял его с собой сержант.

– Не взял, значит, не надо было, – хмуро проворчал в ответ Иванихин.

– Ну, раз ты туда за дровами ходил, значит, знаешь, как в этот лесок нам лучше пройти – напрямую от наших позиций. Или есть другая дорога?

– Нет, напрямую никак не пройти, – покачал головой Юлдаш. – Там немец даже ночью прицельно бьет. Пускает ракеты и бьет. Никак напрямую не пройти. Я покажу, где можно.

– Вот и хорошо. Тогда выдвигаемся, – скомандовал Шубин, и бойцы вышли на улицу.

Моросящий дождик временно прекратился, во всяком случае, капюшоны плащ-палаток можно было пока не накидывать. Темень, правда, была непроглядная, тучи затянули все небо, и даже свет луны не мог пробиться через их завесу. Когда вышли за городскую окраину, пришлось подсвечивать себе путь фонариками. Байрамуков шел впереди. Шагал уверенно, обходя рытвины, лужи и кочки, при этом практически не освещая путь перед собой. У Глеба, который шел следом за Юлдашем, создалось впечатление, что тот видит в темноте и свет ему вовсе не нужен, а светит он фонариком только для того, чтобы показать другим, идущим за ним разведчикам, куда он ступает.

Идти и вправду старались след в след, чтобы не поскользнуться, не споткнуться в этой изрытой колеями и воронками дороге. Впрочем, и дорога как таковая вскоре закончилась, и отряд уже шел к лесу напрямик, через поле. Путь их пролегал между городом и теми укреплениями, которые были возведены в километре от города. Немцы этот участок не контролировали. Их ракеты освещали в основном участок правее второй линии обороны, которая тянулась по полю практически до самого леса. Получалось, что Байрамуков вел их в обход, по самому безопасному пути.

«Идти дольше, зато наверняка никто, даже наши посты, нас не отследят. Как уйдем незамеченными, так и вернемся», – подумал Шубин.

Их отряд и вправду не заметил даже сидевший на поваленном деревце в кустах, неподалеку от лесочка, красноармеец, который, по всей видимости, был поставлен тут для охраны, но задремал. Глеб первый заметил его и решил все-таки предупредить дозорного о проходе своего отряда. Когда разведчики тихо прошли буквально в двадцати метрах от дремавшего охранника и страж не обратил на них никакого внимания, Глеб, кашлянув, направился в сторону сидящего.

– Спишь? – насмешливо, но строго поинтересовался он.

Дозорный вскочил и, наставив на Глеба карабин, запоздало спросил у него простуженно-сиплым голосом:

– Стой, кто идет?

– Свои идут. Разведка на задание пошла, – отозвался Шубин. – А ты как службу несешь, солдат? Спишь и ничего не слышишь и не видишь, что у вас за спиной делается?

– А чего оглядываться-то? – поинтересовался боец, который, посветив фонариком Шубину в лицо, увидел, что имеет дело со своим, и успокоился. – У нас позади только наши части. Да и впереди тоже. Чего нам бояться?

– Откуда ты такой умный взялся? – поинтересовался Шубин у молодого бойца. – Так, как ты, охрану несешь, можно не только немецкую диверсионную группу пропустить, но и целый батальон с танками проспать. Как твоя фамилия, красноармеец? Из какой части? И почему один? Где напарник?

– Из роты техобеспечения я, – ответил дозорный, но тут же, словно опомнившись, огрызнулся: – Не обязан я вам свою фамилию говорить и на ваши вопросы отвечать. Вы мне своих документов не предъявляли, – неожиданно набычился боец. – Кто вы такой, чтобы я вам отвечал? А вот арестовать могу за пересечение запретной зоны. Имею право!

– Я вот тебя сейчас как арестую по зубам. – К красноармейцу, сжав кулаки, подошел сержант Иванихин. – Ты как с товарищем капитаном разговариваешь? Под трибунал захотел, умник? Мало того, что проспал, когда мы мимо проходили, еще и огрызаешься!

– Что за шум, а драки нет? – К красноармейцу-охраннику и разведчикам подошел еще один укутанный в плащ-палатку боец. – Старшина Иванов, – представился он Шубину, быстро определив, кто был главным среди стоявших возле бойца разведчиков.

– Вы напарник этого вояки? – сурово посмотрел на подошедшего Шубин. – Где вы ходите, старшина, и почему у вас такой бардак на посту, который вам доверили?

– Живот у меня прихватило. Я в лесок бегал, – спокойно ответил старшина. Потом он посмотрел на своего напарника и строго поинтересовался у него: – Ты что, Проклов, не мог и пяти минут без меня один простоять? Я ведь тебе что сказал, когда уходил? Не садись, Проклов, сказал я тебе, как только сядешь, так уснешь. Что мне теперь с тобой делать? Вот назначу тебе штрафных пару деньков. Пойдешь у меня на кухню картошку чистить да воду с дровами таскать, узнаешь, почем фунт лиха!

Тот оторопело молчал и топтался на месте, опустив голову.

– Вы уж простите его, товарищ капитан, – обратился Иванов к Глебу. – Зря его, конечно, я взял с собой в дозор. Парень молодой, неопытный. Только полгода воюет. Из Белоруссии он. Деревенский. В дозоре первый раз. Моя это ошибка, что взял его. Так я ведь как лучше хотел. Чтоб, значит, он научился чему-нибудь. А тут у меня как раз не вовремя живот прихватило… – тараторил старшина.

– Черт с вами, некогда мне сейчас разбираться, кто из вас прав, а кто виноват, – махнул на него рукой Шубин. – Только все равно доложу я вашему командиру, как вы тут охрану несете.

– Да я сам все расскажу, товарищ капитан, – снова затараторил Иванов. – Я этого балбеса больше с собой и брать никогда не буду. Так и под монастырь подведет. Вот ведь черт, – замахнулся он на парня и снова стал ругать его на чем свет стоит, грозя разного рода карами – и небесными и командирскими.

Глеб не стал больше задерживаться и быстрым шагом пошел вперед, остальные разведчики потянулись за ним…

Глава вторая

Поначалу шли споро. Тучки на некоторое время рассеялись, и на небе стала видна круглая, хотя и не очень яркая луна, которая мало-мальски освещала редколесье. Но вскоре ветер снова нагнал тучи и вновь спрятал единственный источник света.

– Если судить по времени и расстоянию, которое мы прошли, то мы уже должны быть на стороне немцев, – предположил Астафьев, наклоняясь к самому уху Глеба.

– Дойдем до речушки, там остановимся осмотреться, – так же еле слышно ответил Шубин. – А пока слушайте в оба уха. Фрицы могли свои посты в лесу расставить. Как бы нам не наткнуться на них. Темень, хоть глаз коли, но зато тихо и все звуки издалека слышны.

Глеб вдруг резко остановился и поднял руку, призывая Астафьева и Иванихина, которые шли за ним, замереть на месте. Одновременно с Шубиным остановился и Юлдаш Байрамуков, который шел чуть в стороне и за которым шли остальные разведчики. Сначала ничего не было слышно, но вскоре впереди и немного слева в кустах послышался какой-то шорох. Разведчики вскинули автоматы и приготовились дать отпор невидимому пока что врагу. Но внезапно в их сторону из кустов выскочил не немецкий дозор, а какое-то животное и со всех ног, ломая кустарник, помчалось вглубь лесочка.

– Тю, дурная, – прошептал Юлдаш. – И сама напугалась, и нас перепугала.

– Я и понять не успел, кто это был. – К Байрамукову приблизился Мирон Грачев.

– Тсс. – Юлдаш приложил руку к губам, и Мирон замер на месте, так и не успев опустить на землю вторую ногу.

И снова стало тихо. Разведчики прислушивались и минут пять стояли не шевелясь и даже дышать старались как можно тише. В какой-то момент Глеб услышал в этой тишине, как бьется его сердце. А потом услышал и еще один звук – еле слышный звук приближающихся шагов. Трава, сучья и листья были сырыми от непрекращающихся дождей, и эта мягкая подстилка заглушала всякие шаги. Будь все под ногами сухое и хрупко-шуршащее, звуки легко можно было бы услышать и даже определить, чьи они и с какой стороны раздаются. Но когда все пропитано влагой и сыростью, не так-то просто что-то услышать, да еще и в беспроглядной темной безлунной ночи.

Дождь и сырость – самое благоприятное время для разведки. И этот негласный закон был знаком не только советским разведчикам, но и, разумеется, немцам. Шубин по опыту знал, что именно в такую дождливую и темную ночь чаще всего посылаются отряды диверсантов и разведгруппы в тыл врага. И именно в такую погоду есть шанс не только самому беспрепятственно пройти близко к расположениям противника, но и пропустить его разведчиков в свой тыл. В такой темноте две опытные группы запросто могли пройти в нескольких метрах друг от друга и не быть друг дружкой обнаружены. У Глеба и самого случалось несколько раз, что он сталкивался нос к носу с разведкой врага на своей же территории в тот момент, когда уже возвращался с задания.

Теперь же, по всей видимости, случайность снова свела его отряд с группой немецких разведчиков, направлявшейся в тыл советских позиций. И не только шубинцы поняли это, но и противник. Причиной думать именно так, а не иначе, была молодая олениха. Кого именно она испугалась – немецких или советских разведчиков – вопрос спорный. Выскочила она навстречу шубинцам, но потом, словно сама не ожидая, что на пути у нее окажутся еще люди, шарахнулась в сторону. Но не обратно в кусты, как можно было предполагать, если бы ее спугнул отряд Глеба, а наоборот – в ту сторону, откуда пришли советские разведчики.

«Надо выждать время, – думал Шубин. – Надо переиграть немцев. Мы шли тихо, и если бы не олениха, и немцы и мы прошли бы мимо друг друга. Теперь они тоже ждут. Тоже слушают. Надо убедить их, что они ошиблись и животное испугалось именно их, а не еще кого-то. Они сейчас пока еще находятся на своей стороне и не так опасаются быть обнаруженными, как если бы были уже близко от наших позиций. Нам надо переиграть их. Выждать время».

Минуты ожидания ползли так медленно, что, казалось, растягивались в часы. Это было как в детской игре «Замри», в которой нельзя было не только пошевелить рукой или ногой, но даже повернуть голову. Ведь если тебя обнаружат, то придется выйти из игры. Но выйти не так, как это бывает в простой детской игре – на время. Выйти придется навсегда, смерть не бывает временной.

Впереди и чуть левее от группы Шубина вновь послышалось, как кто-то пошевелился. Впрочем, послышалось – не совсем точное определение. Скорее, угадывалось, как кто-то пошевелился. Может быть, темнота с той стороны была в какой-то степени гуще, чем вокруг, а может, тонкий слух Шубина и вправду что-то расслышал. Но в той стороне определенно что-то происходило. Прошла еще пара секунд, и теперь уже не только Глеб и Байрамуков услышали сначала тихие голоса, а потом и шаги, которые стали удаляться и вскоре совсем затихли.

– К нам, гады, пошли, – приблизившись вплотную к Шубину, прошептал Астафьев. – Может, догоним?

Глеб покачал головой, потом тихо позвал:

– Юлдаш, Тарас. – Разведчики подошли к нему, и Шубин приказал: – Идите за немцами, но так, чтобы они вас не обнаружили. Только наблюдать, но ничего не предпринимать, пока не станет ясна их задача. Все понятно? В случае чего, если вдруг это диверсанты и будут готовить какую-нибудь пакость в нашем тылу, то один из вас пусть сообщит о немцах в ближайшую войсковую часть. Если это разведка – просто ведите наблюдение и дождитесь нашего возвращения. Приказ понятен?

– Так точно, – ответил Тарас Бык, и они с Байрамуковым быстрым шагом направились в ту сторону, куда ушел немецкий разведотряд.

Дождавшись, когда разведчики отошли подальше, Шубин приказал двигаться вперед. Вскоре, и теперь уже безо всяких препятствий, они добрались до речушки, вернее до ручья, который благодаря дождям превратился в довольно полноводную речушку.

– Теперь надо проверить, где у фрицев расставлены посты, – остановившись, сказал Глеб. – А поэтому Астафьев и Александров пойдут вперед. Мы пять минут выжидаем и идем следом.

Ренат и Алексей Александров, сурового вида мужик лет сорока, направились вдоль русла речушки к выходу из леса. Едва они скрылись в темноте, как снова закапал дождь.

– Давно не было, – проворчал Иванихин, накидывая на голову капюшон плащ-палатки. – Товарищ капитан, вы нам так задание и не объяснили, – напомнил он Шубину.

– Да чего его объяснять-то! – вместо Глеба заговорил Савелий Летица. – И так понятно, что нам надо нарисовать на карте, где у противника на этой полосе какие окопчики нарыты и где заграждения противотанковые стоят. Правильно я мыслю, товарищ капитан?

– Тебя, Савка, никто не спрашивает, – недовольно ответил ему Иванихин. – Как ты в этакой темноте собираешься вообще что-то рассмотреть? Вот когда я тебя спрошу, тогда и ответишь. А пока молчи.

– Есть молчать, товарищ сержант, – козырнув, насмешливо ответил Летица.

Иванихин только головой покачал, но ничего говорить в ответ не стал, лишь вопросительно посмотрел на Шубина.

– В целом все так и есть, – ответил Глеб на его взгляд. – Но нарисовать, как сказал боец Летица, все укрепления на карте у нас никак не получится. Мы ведь не с высоты небес их будем наблюдать. Нам надо или документ какой-нибудь раздобыть, то есть карту с обозначенными на ней укрепрайонами, или языка, который нам все эти укрепления смог бы нарисовать, но уже на нашей карте. Вот и гадайте, что проще будет раздобыть.

– Чего тут гадать-то? Что получится, то и добудем. Только ведь ночью кто же нам карту или офицера на блюдечке принесет в лес? Нам в само село надо будет топать, – вздохнул Иванихин.

– Вот и потопаем, – улыбнулся в темноте Глеб и скомандовал: – Все, хватит прохлаждаться, идем дальше.

На самом краю лесочка их встретил Александров. Он стоял один и всматривался в темноту в сторону, где должна была находиться деревня.

– Где Астафьев? – спросил Шубин.

– Велел мне тут вас дожидаться, а сам вон через поле к деревне пошел, – ответил Алексей.

– Подождем, – коротко приказал Шубин и, опершись о ствол дерева, тоже стал всматриваться в темноту.

Глаза разведчиков уже давно привыкли к черноте ночи, и теперь она не казалась им такой беспросветной и непроглядной. Различались и контуры деревьев, и еще более темные контуры непонятно чего, стоящего на краю леса. Правда, до конца все равно было не разобрать, что именно темнело вдалеке – то ли какие-то сараи, то ли большие стога сена, то ли вражеская техника, спрятанная под чехлами.

Астафьев вернулся минут через десять и доложил:

– Поле рядом с лесом заминировано. Все или только частично – я не знаю. Но чуть было в темноте не наступил на одну такую мину, когда пошел в сторону деревни. Потом я обнаружил в грязи едва заметную тропу. Видимо, ее та самая разведгруппа протоптала, – предположил он. – Обратно возвращался по своим же следам. Пришлось подсвечивать себе фонариком под ноги, чтобы ненароком не наступить на мину. Хотя и опасался, что меня могут увидеть. Но, похоже, немцы уверены, что через их минное поле пройти нельзя, и не очень присматривают за этой стороной. Так что есть шансы подойти к деревне незамеченными.

– Хорошо, – кивнул Шубин. – Если есть такая возможность, то мы ею и воспользуемся. Идем.

Астафьев пошел впереди группы. Он повел разведчиков уже знакомой им тропой. Шли след в след, неторопливо и размеренно шагая, чтобы нечаянно не сойти с тропы и не наступить на мину, если таковая вдруг окажется поблизости. Когда проходили мимо темных загадочных силуэтов, стоявших на краю поля, Шубин понял, что это всего лишь копны сена, а никакие не строения и не вражеская техника. По мере приближения к деревне стали различаться некоторые звуки – вой собаки вдалеке, еще более далекий глухой рокот мотора не то танка, не то бронетранспортера. Но, кроме этих звуков, иногда сливавшихся в единый гул, больше ничего слышно не было. Сама деревня была погружена в темноту.

Глеб своим тонким слухом уловил у себя за спиной шепот Иванихина:

– Спят, людоеды.

В деревню вошли тихо и сразу же рассыпались по ее единственной улочке в разные стороны. Так было проще стать незаметными для патрулей, если они вообще тут были. Неожиданно где-то впереди них раздалась короткая автоматная очередь, и, когда она смолкла, прекратился и вой собаки. Видимо, кому-то из фрицев надоело слушать эту жуткую какофонию и он застрелил бедную псину.

«Что ж, может, это и к лучшему, – подумал Шубин, хотя ему и было жаль зверюгу. – Теперь облаивать нас будет некому, а значит, увеличивается и наш шанс выбраться потом из этой деревни незамеченными».

Разведчики осторожно переходили от одного дома к другому, прячась в густой темноте заборов, и наблюдали. Наблюдали и за дворами, и за самой дорогой, что вела на другой конец деревни. На улице были видны темные силуэты нескольких крытых брезентом грузовиков. Несколько хат были полностью разрушены или сожжены, а те, что стояли целыми, казались разведчикам совершенно нежилыми – во многих были выбиты окна, а в некоторых не наблюдалось даже дверей. Но ближе к центру деревни дома были по большей части целыми, и возле одной из хат даже стоял легковой автомобиль. Его обнаружил Александров и тотчас же поспешил сообщить об этой находке Иванихину, а тот в свою очередь – Глебу, просигналив ему двумя короткими вспышками света своего фонарика.

– Похоже, что в доме мы найдем то, что нам нужно, – прошептал сержант Шубину, указывая ему на автомобиль. – Машина явно офицерская…

– Собери ребят, – тихо ответил ему Глеб. – В дом пойду я и Астафьев. Остальных расставь для прикрытия в случае чего. Следите за улицей.

Глеб с Ренатом тенью скользнули во двор и, добежав до автомобиля, укрылись за ним. Присели так, чтобы их не было видно из окошек дома.

– Сначала осмотрим машину, – предложил Глеб.

Шубин открыл переднюю дверцу со стороны шофера и проскользнул внутрь. Астафьев остался снаружи наблюдать за окнами и входной дверью. Он увидел, как внутри автомобиля блеснул огонек – Глеб включил фонарик и осматривал салон. Через несколько минут Шубин выбрался из машины и прошептал:

– Ничего ценного я не нашел. Кроме разве что вот этого. – Он показал Астафьеву пистолет. – Наш «ТТ», – пояснил он. – На нем есть гравировка, но читать пока некогда. Потом разберемся. Надо идти в дом.

С минуту они сидели и прислушивались к тишине вокруг. Наконец Шубин, пригибаясь, обогнул автомобиль и направился к ближайшему оконцу. Астафьев последовал за ним. Глеб, как ни пытался разглядеть хоть что-то внутри дома, так и не смог этого сделать. Он повернул голову к Ренату и знаком приказал ему оставаться на месте, сам же направился к двери.

С большой осторожностью и боясь, что дверь начнет скрипеть, Шубин надавил на нее, но она не поддалась. По-видимому, дверь была закрыта изнутри. Он пошарил рукой по двери, но так и не смог нащупать даже ручку. Пришлось Глебу рискнуть и воспользоваться фонариком, чтобы найти на двери ручку или еще что-то, что помогло бы ему открыть эту чертову дверь и проникнуть внутрь.

Ручки на двери и впрямь не было, зато Глеб обнаружил небольшое отверстие, из которого торчал веревочный узелок. Сначала Шубина озадачила такая находка, но потом он кое-что вспомнил и беззвучно рассмеялся. Потянув за узелок, он вытянул наружу веревочку, которая, в свою очередь, подняла щеколду с обратной стороны, и дверь, тихонько скрипнув, приоткрылась.

Глеб снова замер – скрип мог привлечь к себе внимание тех, кто находился в доме. Но все было тихо, и Шубин уже смелее толкнул дверь ладонью. Дверь приотворилась ровно настолько, чтобы можно было боком протиснуться внутрь помещения, что Глеб и проделал. Закрывать дверь, рискуя снова вызвать ее скрип, он не стал и сразу же шагнул вперед. В комнате, в которую он попал, было так же темно, как и на улице, поэтому привыкшие к темноте глаза Глеба сразу же стали различать контуры предметов.

Впрочем, и различать-то было особо нечего. Посредине комнаты стояли деревянный стол и две лавки. Дальше, возле оконца, Глеб различил еще одну лавку, на которой кто-то громко храпел. В дальнем углу, напротив окна, высилась печь – точная копия той печи, что стояла в хате у старухи Дороты. Глеб хотел было двинуться к лавке у окна, но остановился. На печи кто-то зашевелился, и оттуда раздалось громкое ругательство на немецком языке, а затем в сторону храпевшего полетел сапог.

По всей видимости, сапог попал туда, куда нужно, и храп прекратился. Спавший на лавке немец скинул с себя одеяло, которым был укрыт, и сел на лавке. Глеб, который все еще стоял у двери, прижался к стене, стараясь не дышать, и ждал, что произойдет дальше. Если немец встанет и вздумает выйти во двор, то придется затевать с ним драку, а значит, и разбудить окончательно второго фрица, который спал на печи. Не хотелось бы этого делать…

Но Шубину повезло. Немец посидел с минуту на лавке, видимо соображая, что же это его разбудило, а потом, поежившись, снова повалился на свою лежанку и укрылся с головой. То, что голову немец укутал одеялом, Глеб увидел, когда подошел к фрицу совсем близко. Это обстоятельство было на руку Шубину, он без особого труда накинул поверх покрывала веревку, приготовленную заранее, и, навалившись на немца всем телом, стал его душить.

Но тихо убить фрица, как задумывалось Глебу, не получилось. Фриц оказался не только живуч, но и увертлив. Почувствовав, что на него навалились, он дернулся и плашмя с громким стуком упал на пол, потянув за собой и Шубина. На полу немец начал извиваться и, каким-то чудом освободив руки из-под одеяла, схватил Глеба за плащ-палатку. Начал стягивать его с себя, одновременно стуча ногами в сапогах по полу. Видимо, он пытался таким образом разбудить и привлечь к себе внимание своего сослуживца, спавшего на печи. Пришлось Шубину отпустить веревку и одной рукой, с трудом дотянувшись до голенища сапога, вытянуть запрятанный там нож.

Немец затих под одеялом после первого же удара, но тут и на Глеба навалилось в темноте что-то тяжелое. Шубин почувствовал, как ему в бок уперлось что-то твердое, и, резко дернувшись в сторону, свалился с мертвого немца на пол. Он перевернулся на спину, и сразу же услышал сухой щелчок. Немец нажал спусковой крючок, но по какой-то причине его оружие не выстрелило. Возможно, что немец спросонья просто забыл дослать патрон в ствол, что и спасло Шубину жизнь.

Немец, поняв свою оплошность, попытался ударить рукояткой пистолета Глеба по голове, но тот перехватил его руку и начал вырывать оружие, стараясь при этом скинуть с себя немца и, прижав его к полу, нанести тому удар ножом. Шубину сильно мешала плащ-палатка, которая была мокрой и тяжелой и не давала легко развернуться. Немец же, который напал на него, был худым и вертким. Одним движением он оказался сверху и, сев на Шубина верхом, ударил его кулаком по носу, а затем выбил из рук Глеба нож. Удар был таким сильным, что у Глеба пошла носом кровь, а из глаз посыпались искры.

Воспользовавшись тем, что Шубин на секунду отключился, фриц вырвал свою руку с оружием из цепких пальцев разведчика и замахнулся пистолетом, чтобы окончательно обездвижить противника. Но вдруг спина его выгнулась назад, немец дернулся и повалился навзничь. В темноте комнаты Глеб рассмотрел силуэт Астафьева.

– Надо было сразу вдвоем идти, – признал свою ошибку Шубин, цепляясь за протянутую ему руку и вставая. – Весь нос набок свернул мне, сволочь. А ведь я хотел его живым взять.

Астафьев посветил в лицо Шубину фонариком и присвистнул:

– Да, знатно он вас, товарищ капитан, разукрасил. Вот, возьмите, – протянул он Глебу какую-то тряпицу, достав ее из кармана. – Вам бы посидеть минуту. Голову-то вверх поднимите, что ли. – Он усадил Шубина на лавку у окна и, выглянув на улицу, сказал: – Тихо пока.

– Глянь, где-то тут мой нож должен валяться. Эх, надо бы в доме все осмотреть, – прогундосил Глеб и с досадой добавил: – Зря я, конечно, на себя одного понадеялся. Ошибку совершил. Теперь вот без языка остались…

– Ничего. На то мы и люди-человеки, чтобы ошибки совершать, – успокаивающе положил ему руку на плечо Астафьев. – Все ведь обошлось. Если не считать расквашенного носа, – тихо рассмеялся он.

– И поделом, – усмехнулся Шубин. Осторожно ощупав нос, констатировал: – Хорошо, хоть перелома нет.

Он все еще корил себя за проявленные безрассудство и самоуверенность. Подумал, что будь на его месте Зубов, то он обязательно бы отчитал его и произнес большую обличительную речь, в которой высказался бы против такого неподобающего советскому разведчику поведения. Теперь же ему только и оставалось, что обвинять себя самого и мотать на ус урок, который он только что получил.

– Интересно, есть ли тут лампа? – Астафьев включил фонарик и посветил им на стол. – Есть, – обрадованно сказал он и, шагнув к столу, достал из кармана спички. – Я зажгу? – обернувшись, спросил он у Шубина.

– Давай, – дал Глеб добро. – Хуже не будет. Похоже, что в этой деревне не так уж много немцев. И все они сейчас спокойно спят, надеясь, что отвратительная погода сохранит их жизни лучше, чем любой дозор или патруль.

Огонек в лампе на всякий случай не стали разжигать на полную мощность. Чтобы осмотреть помещение, было вполне достаточно половины фитилька. Астафьев сразу же нашел валявшийся неподалеку нож и передал его Глебу.

– У вас все в порядке? – Входная дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Иванихин.

– Как видишь, – ответил Астафьев.

– Товарищ капитан, вы ранены? – Зоркие глаза сержанта сразу увидели на лице Шубина кровь и двух фрицев, лежавших у ног Глеба.

– Нет. Нос просто разбит, – ответил за Шубина лейтенант. – Иди, мы скоро выйдем.

Голова Иванихина скрылась.

– На печи посмотри, – указал рукой на печь Шубин, а сам тем временем наклонился и, перевернув убитого Астафьевым немца, осмотрел его. – Судя по погонам, этот лейтенант был из роты инженерных войск. Так что, возможно, у него были с собой какие-то документы или карты.

Шубин оказался прав. Над печкой на гвозде и вправду нашелся планшет офицера, в котором лежала карта. Астафьев и Глеб тут же на столе разложили ее и изучили при тусклом свете лампы.

– Повезло нам, – заметил лейтенант, убирая карту обратно в планшет и разворачивая еще какие-то сложенные вчетверо несколько листков. – Ого! – довольный воскликнул он. – Да тут у него имеется даже смета на все фортификации. Причем не только на этот участок возле Трусколясов, но и по всей полосе, вплоть до Вшахува. Так что нам с такими документами и пленный-то не шибко нужен. Все не тащить его с собой через минное поле…

– Что ж, что ни делается, все к лучшему, – ответил Шубин. – Собирайся, пора уходить отсюда. Забираем с собой трофеи и идем обратно. Нам еще с немецкой разведгруппой разбираться. Если, конечно, с ней уже без нас не разобрались.

– Точно, – хлопнул себя ладонью по лбу Астафьев. – А я про нее совсем забыл.

Погасив лампу, они вышли из дома. К ним сразу же подошел Иванихин.

– Идем? – спросил он. – Нашли, что надо?

– Нашли, – коротко ответил Шубин и, хлюпнув носом, чертыхнулся: – Опять кровь пошла.

Он зажал нос тряпкой, которую ему дал Астафьев, и не останавливаясь пошел к выходу со двора. Выйдя на улицу, он огляделся и торопливо зашагал вдоль забора обратно, по направлению к полю. Остальные разведчики, разойдясь по обе стороны улицы, следовали за ним.

До конца деревни дошли без особых задержек, а вот на окраине пришлось задержаться – наткнулись на патруль, который все-таки в этом сонном царстве имел место быть. Три немецких солдата стояли возле одной из крайних изб, о чем-то негромко переговаривались и курили. Пройти незаметно мимо них можно было только по одной стороне улицы. Пришлось разведчикам перебираться на безопасное от патрульных расстояние чуть ли не ползком по дороге. Дожидаться, когда те наболтаются и уйдут, было бы пустой тратой времени. А его у разведчиков было не так уж и много – ночь перевалила за вторую половину и неумолимо приближалась к рассвету.

Дождь, который на короткое время приостановился, снова зачастил с удвоенной силой. Но, как сказал Астафьеву Глеб, все, что ни делалось, было к лучшему. Дождь вынудил немцев быстро ретироваться со своего места, и они чуть ли не бегом побежали к развалинам дома, надеясь найти там для себя временное убежище от дождя.

Группа Шубина, уже не таясь, подошла к окраине деревни.

– Давай, Ренат, веди нас обратно через поле, – пропустил Астафьева вперед Шубин. – Скоро начнет светать. Надо торопиться.

«Отчего так всегда бывает, что когда возвращаешься с задания обратно в свою часть, то тот же самый путь, который ты уже один раз прошел, но только в другом направлении, кажется намного короче? – размышлял Шубин, шагая следом за Иванихиным по лесу. – Вернее, даже не сам путь, а время. Хотя, по идее, и расстояние, и само течение времени остаются неизменными. Может, это связанно с тем, что там, дома, в части, тебя ждут твои боевые товарищи и командиры, а может, потому, что ты сам каким-то образом, того не замечая, торопишь время и тем самым приближаешь и расстояние. Загадка, на которую нет ответа».

Обратный путь и вправду показался Шубину каким-то слишком уж коротким. Вроде бы они только что вошли в лесок и, пройдя ручей, свернули в сторону Опатува, как уже оказалось, что они находятся неподалеку от места, где Шубин отчитывал нерадивого часового. Уже светало, поэтому Глеб сразу увидел быстро бегущего в их сторону Юлдаша Байрамукова.

– Товарищ капитан, – запыхавшись, произнес разведчик. – Что будем делать с немцами? Ой, вы ранены? – ошарашенно глядя на лицо Шубина, спросил он.

– Много их? – не отвечая на его вопрос и хмурясь, поинтересовался Глеб.

– Шестеро, – ответил тот.

– Далеко?

– Да нет. В километре отсюда.

– Тогда попробуем их окружить и заставить сдаться. А не захотят, так к чертовой матери всех… – махнул он рукой. – Веди.

Разведчики быстро пошли за Юлдашем, но потом, когда тот показал место, где остановилась диверсионная группа врага, Шубин приказал всем рассредоточиться и окружить немецкую группу.

– Без моей команды не стрелять. Я сначала попробую с ними договориться. Они не знают, сколько нас человек, и у нас явное преимущество – мы на своей территории. Так что, может, обойдется без стрельбы.

Но без стрельбы не обошлось. Диверсанты, как выяснилось позже, не все были немцами. Немец только руководил группой. Остальная группа состояла из поляков, украинцев и русских – предателей, которые когда-то, попав в плен, согласились сотрудничать с фашистами и обучались в специальных диверсионных школах. Такие редко когда соглашались сдаться советским разведчикам. Они прекрасно знали, что их ждет не тюрьма или лагеря, а расстрел.

Диверсанты отстреливались до последнего патрона, и только когда их осталось только двое, они подняли руки и сдались. Один был поляком из бывших партизан, а второй – русским.

– Вот гад-то! Сволочь! Надо бы тебя тоже на месте прикончить, – накинулся на русского предателя вспыльчивый сержант Иванихин, замахиваясь на него автоматом. – С такими, как ты, одним воздухом дышать тяжело.

– А ты не дыши, – огрызнулся плечистый и коренастый, со шрамом на щеке, русский.

Иванихин сплюнул и отошел от пленных подальше, как он сам выразился, «от греха, пока не пришлепнул гада».

Обратно пошли не напрямик, а в обход той дороги, по которой шли к месту перестрелки с диверсантами. Так путь до города был намного короче. Да и светло уже совсем было. С диверсантами разобрались, а другой опасности ниоткуда пока не предвиделось. Когда уже отошли метров на пятьсот, идущий впереди всей группы Юлдаш вдруг резко остановился.

– Командир! – позвал он Глеба и при этом останавливая рукой идущих за ним Александрова и Летицу. – Стойте. Не надо туда ходить.

Шубин подошел к Байрамукову.

– Что случилось?

– Гляньте вон туда, – указал он рукой на лежащий на земле ствол толстого дерева. – Видите?

Глеб пристально стал вглядываться туда, куда указывал ему Юлдаш, но не сразу понял, что же он должен был там увидеть. А когда рассмотрел, оторопел.

– Рука, – посмотрел он на разведчика.

Тот кивнул и уверенно заявил:

– Там человек убитый лежит.

– Что там у вас? – К Шубину подошел Астафьев.

– Пойду, посмотрю, – вызвался Юлдаш.

– Только осторожно. Вдруг это ловушка какая-то, – предупредил Шубин. – Немцы, бывает, места вокруг тел минируют.

Байрамуков осторожно, вглядываясь себе под ноги, пошел по направлению к лежащему стволу. Дойдя до него, присел на корточки и некоторое время всматривался во что-то. Потом, протянув руку, осторожно стал разгребать опавшую листву. Встал и, повернувшись к остальным, громко сказал:

– Точно человек убитый. Наш танкист, судя по форме. Кто-то убил и в яму под деревом скинул. Не очень глубокая яма. Нора чья-то старая. Барсучья, наверное. Мин рядом нет, – ответил он на вопросительный взгляд Шубина.

Глеб, приказав оставаться всем на своих местах и сам стараясь идти по следу Юлдаша, подошел к нему. Из норы, а вернее из ямы, выкопанной каким-то зверем, торчала по самое плечо рука убитого.

– Давай-ка мы его с тобой оттуда достанем. Надо только малость отгрести землю, – скомандовал Шубин и, наклонившись, принялся разгребать рыхлую почву руками, расширяя проход.

Пару раз он наткнулся на что-то твердое и, обходя препятствие, продолжал рыть. Юлдаш помогал ему. Через пять минут яма была расчищена и видна была уже половина туловища.

– Ты прав, это танкист, – выпрямился Шубин и отер со лба капли пота. – Давай попробуем его вытянуть.

Тело легко поддалось, и вскоре взору разведчиков предстал одетый в комбинезон мертвый танкист. Лицо его было запачкано землей. Шубин аккуратно отер мертвое лицо сначала тряпкой, которой сам недавно вытирал со своего лица кровь, а потом и рукавом гимнастерки.

– Не задеревенело еще тело, да и следов разложения не наблюдается. Значит, совсем недавно его убили. Может быть, даже ночью. Ты его знаешь? – спросил он у Юлдаша.

– Нет, первый раз вижу, – признался тот.

– Эй, нелюди! – Шубин встал с корточек и обернулся к пленным, которые стояли неподалеку под присмотром Быка и Грачева. – Ваша работа?

Поляк молчал, он даже не глядел в сторону Шубина и убитого танкиста.

– Не наша, – усмехнувшись, ответил за обоих русский пленный.

– Врешь, гад! – замахнулся на него Иванихин. – Кроме вас, некому было.

– Нет, это не они, – вмешался Байрамуков, который оставался все это время сидеть на корточках возле тела. – Мы за ними всю ночь следили. Глаз не спускали. Никто из них никуда не отлучался далеко от группы. Гляди сюда, капитан, – снова указал он на тело Шубину. – Задушили его. Не застрелили, и от ножа ран на теле тоже нет. Лицо синее и полоса на шее.

Глеб снова присел рядом с Юлдашем и тоже, теперь уже внимательно, стал осматривать тело убитого.

– Может, еще какая-то другая группа разведчиков была, а мы ее проворонили? – предположил Астафьев, подходя ближе к Шубину и Юлдашу.

– Может, и была…

– Нет, другой группы не было, – уверенно сказал Байрамуков. – Если бы была, мы бы ее услышали или приметили. Это место совсем недалеко от того места, где мы за этими, – он кивнул на пленных, – наблюдали. Тихо все было. Была бы другая группа, я бы ее точно услышал.

– Резонно, – согласился Астафьев. – Но тогда возникает вопрос: откуда вообще в этом месте взялся танкист и из какой он роты и батальона? Кстати, мне его лицо кажется знакомым. По-моему, он из второго батальона. Но могу и ошибаться. Документов при нем нет?

Глеб стал обшаривать комбинезон танкиста и ничего не нашел в его многочисленных карманах.

– Документов нет, – констатировал он.

– Может, тот, кто его убил, забрал документы и спрятал? Например, закопал где-нибудь отдельно от тела, – предположил Байрамуков.

– Или сжег, – добавил Астафьев.

– Ладно, с документами мы потом разберемся, – встав с корточек, сказал Шубин. – Сейчас нам надо решить, что с телом делать – забрать с собой или оставить тут и сообщить о находке в штаб бригады? Вообще-то в таких случаях полагается проводить расследование прямо на месте. Искать следы и улики и все такое…

– Эй, товарищ капитан, какие следы и улики? Всю ночь дождь шел, и вчера шел, и теперь еще идет, – поежился от холода и сырости Байрамуков. – Даже если какие-то улики мы и найдем на этом месте, то найдем и без присутствия тела. Зачем оставлять убитого на такой погоде? С собой надо забрать.

– Тоже правильно, – согласился Шубин. – Но кому-то все равно придется остаться на этом месте до прихода следователя. А то вдруг убийца узнает, что мы нашли тело, и решит вернуться сюда, чтобы уничтожить улики, если таковые тут вообще найдутся? – Глеб с сомнением осмотрелся вокруг.

Оставить охранять место преступления решили Байрамукова и Летицу. Наскоро соорудили носилки и, положив на них тело убитого танкиста, отправились в город.

– Странно все-таки получается с этим убийством. Одни сплошные вопросы и ни одного ответа, – шагая рядом с Шубиным, рассуждал Астафьев. – Кому понадобилось убивать танкиста? Да еще и в лесу. Что он там ночью делал и зачем туда пришел? Не перетащили же его на себе. Далеко нести. Второй танковый батальон на южной окраине города стоит.

– Если только этот убитый танкист из второго батальона, – ответил ему Шубин. – Но ты ведь пока и сам в этом не уверен, Ренат.

– Не уверен, – вздохнул Астафьев. – Но все равно непонятно. Ведь это же получается, что его кто-то из наших и убил. Неужели среди нас есть гад, который может своих же товарищей вот так вот запросто душить?

– Душить… – эхом отозвался Шубин.

– Что? – не понял Астафьев.

– Ты сказал – душить, – вздохнул Глеб. – Не застрелили танкиста, не ножом убили, а задушили. Почему? Вот вопрос. Хотя почему не застрелили, это еще понятно. По пуле можно определить тип оружия, и если найдут гильзу, то и ствол легко будет отыскать. А вот почему не ножом?

– Может, танкист знал того, кто его убил? – предположил Астафьев.

– Скорее всего, знал, – согласился Шубин и замолчал.

Как только Астафьев после не пытался разговорить Глеба, выдвигая самые различные версии убийства, Шубин молчал, давая понять, что не хочет больше говорить на эту тему. Ренат вскоре и сам отстал от него и тоже молчал всю дорогу до штаба бригады. Только его хмурый и сосредоточенный взгляд выдавал, что в душе лейтенанта все с той же неумолимой силой сейчас играют эмоции и все его размышления направлены на одно – разгадать загадку убийства танкиста.

Глава третья

Долго задерживаться у дома, где был расположен штаб батальонной разведки, Шубин не стал. Он поручил Астафьеву передать планшет с картами и сметой майору Бабенко.

– Расскажи комбатальона и о диверсантах, и о нашей находке. Но о том, что танкиста убили, скажи так, чтобы, кроме Бабенко, об этом никто не узнал, – наставлял Шубин лейтенанта. Повернувшись к остальным разведчикам, стоявшим рядом с ним, тоже предупредил: – Об убийстве не трепаться ни с кем. Если вдруг узнаю, что кто-то проболтался, то сам лично того под суд отдам. Поняли?

– Поняли, товарищ капитан, – за всех ответил Иванихин. – Ребята у меня не из болтливых. Будут молчать, если так надо.

– Надо, – серьезно ответил Шубин и скомандовал: – Иванихин и Бык остаются сопровождать пленных до штаба бригады, остальные – свободны.

– Ай да красавец! Кто это тебе так славно приложил? – увидев разбитый нос и расплывающиеся синяки под глазами Шубина, насмешливо, но одновременно и сочувственно воскликнул начальник штаба бригады гвардии подполковник Зицер.

– Переоценил себя малость, – честно признался, не вдаваясь в подробности, Глеб. – А что, Захар Карпович не в штабе?

– Нет. Вызвали в штаб армии. Я сегодня за него. Что у тебя?

– Возвращался с группой с задания и столкнулся с диверсантами. Из шестерых сдались только двое. Не немцы. Один – поляк, один – из русских, – стал докладывать Шубин, но Зицер прервал его:

– Так ты их майору Першину сдай. Он у нас из Смерша, вот пусть с ними беседы и проводит. Или у тебя еще что-то?

– У нас ЧП на позициях, – ответил Шубин. – Лично я с таким в первый раз сталкиваюсь.

– Что еще за ЧП? – нахмурился подполковник и, поманив Глеба за собой, добавил: – Вижу по твоему лицу, что что-то серьезное стряслось. Пойдем-ка в кабинет бригадного, все мне подробно расскажешь.

Выслушав Шубина, Зицер еще больше помрачнел.

– Так… – протянул он. – Посиди пока тут, я сейчас вернусь.

Начштаба вышел и вернулся только минут через десять и в сопровождении незнакомого Шубину офицера.

– Не знакомы еще? – задал Глебу вопрос подполковник и сам же на него ответил: – Навряд ли успели. Тогда знакомьтесь – капитан Иван Розанов, особый отдел. Капитан Глеб Шубин – разведка. Какая рота?

– Вторая мотострелковая, – напомнил Глеб.

– Я коротко ввел капитана Розанова в курс дела, но ты, Шубин, еще раз, и как можно подробней, все ему расскажи, – попросил Зицер.

Глеб еще раз все рассказал, стараясь не пропустить ни единой мелочи, об обстоятельствах, при которых был найден убитый танкист.

– Вы его не опознали? – сразу же спросил Розанов, как только Глеб закончил рассказ.

– Документов, как я уже сказал, при убитом не было, никто из моей группы разведки танкиста при жизни не знал. Но лейтенант Астафьев, мой заместитель, предположил, что вроде бы видел этого человека во втором танковом батальоне.

– Где сейчас тело убитого?

– Мы отнесли его в медсанчасть. Подальше от любопытных глаз. Я попросил врача – не помню его фамилии – Адрияна Силантьевича временно подержать тело у них… Возможно, нужно будет вскрытие, – предположил после секундной заминки Глеб.

– Правильно сделали, капитан. Скорее всего, вскрытие будет необходимо, – одобрительно кивнул Розанов. – Необходимо точно определить время убийства. Если это, конечно же, действительно убийство. То есть я имею в виду, что оно было совершено не в результате нападения на танкиста кем-то из диверсантов. Мне кажется, что этот вариант совсем исключать пока что не следует, – вопросительно посмотрел он на Шубина.

– Если только эта группа или, может, даже один диверсант не прошли раньше через наши позиции вглубь территории, чем та группа, с которой мы столкнулись.

– Да, именно это я и имел в виду, – кивнул Розанов. – Как по-вашему, имеется ли возможность выяснить это? То есть сможете ли вы, как разведчик, выяснить, проникла ли на нашу территорию еще одна, но не замеченная нами группа диверсантов?

– Если честно, то это будет сложно сделать при такой погоде, которая стоит в последние дни. Но я попробую.

– Что для этого понадобится?

– Во-первых, нужно допросить пленных, – начал перечислять Шубин. – Хотя не стоит исключать возможности, что одна из диверсионных групп ничего не знала о наличии второй группы и их задании. Второе – надо осмотреть местность вокруг того места, где было найдено тело. Основные следы, которые могут указывать на прохождение там группы противника, хотя и могут быть смыты дождем, но остаются еще косвенные следы – сломанные ветки, помятый кустарник, всякие фантики-бумажки и так далее. В третьих…

– Есть и в-третьих? – улыбнулся Розанов.

Глеб с серьезным видом кивнул.

– Если группа прошла сегодня ночью, а на это указывает сам факт недавнего убийства, то есть смысл запросить соседние части, чтобы они провели тщательный осмотр территорий, прилегающих к их позициям. Особенно направления Опатув – Чмелов и Опатув – Островец – Свентокшский.

– Хорошо. Вот и займитесь этим, – обратился к Шубину начальник штаба. – Сообщите о нашем решении майору Бабенко и скоординируйте действия с соседними разведывательными подразделениями.

– Мне кажется, – немного подумав, сказал Глеб, – что танкист был убит все-таки не диверсантами, а кем-то из своих.

– Что заставляет вас так думать? – наклонив голову набок, с интересом посмотрел на Шубина Розанов. – Кого вы имеете в виду под «своими»?

– Танкист был задушен. Не застрелен и не убит ножом. Так?

– Это ни о чем еще не говорит, – прервал капитана Розанов.

– Если бы танкиста убили потому, что он случайно обнаружил проходившую мимо наших позиций диверсионную группу и те увидели, что их обнаружили, то они бы просто его застрелили и поспешили уйти с того места подальше. Не стали бы окружать жертву, чтобы задушить ее. Какой в этом смысл?

– Выстрел обнаружил бы их, – усмехнулся Розанов.

– Да, поэтому выстрела и не было, – согласился Шубин. – Но и танкист, если бы он увидел проходившую вблизи наших позиций группу чужаков, поспешил бы уйти из леса и сообщить о ней в ближайшую часть. Но этого не было сделано. И еще вопрос: что танкист из второго батальона, который стоит, как мне подсказал Астафьев, в южной части Опатува, делал так далеко от своей части? Логично предположить, что его туда кто-то вызвал.

– Логично, – согласился Розанов, посмотрел на этот раз на Зицера и продолжил: – Тогда логично предположить, что этот танкист сам был шпионом и у него была назначена в лесу встреча с этими самыми диверсантами.

– Почему тогда они его убили? – поинтересовался начштаба.

– Решили по каким-то своим мотивам избавиться от ставшего уже ненужным свидетеля, – пожал плечами Розанов.

– Прежде чем делать такие выводы, нам сначала следует установить личность убитого, – нахмурился Зицер. Ему очень не нравилась версия Розанова. – Вероятность может оказаться куда как банальней, чем мы с вами думаем, – заметил он. – Пока Шубин будет выяснять версию относительно группы диверсантов, я думаю, стоит для начала выяснить личность убитого и произвести вскрытие, а затем уже продвигать расследование дальше.

– Я хорошо знаю свои обязанности, товарищ гвардии полковник, – недовольно ответил Розанов и встал.

– Я не сомневаюсь, капитан, – усмехнулся Зицер. – Я лишь подвел итог нашей беседе, – он протянул капитану руку.

Тот пожал ее и, кивнув, быстрым шагом направился к двери, затем остановился, развернулся и, глядя на Шубина, сказал:

– Я жду от вас результатов уже к сегодняшнему вечеру.

– Сделаю все от меня зависящее, – ответил Глеб.

– Вы не знаете, капитан, почему все особисты такие горячие и самоуверенные? – покачал головой начштаба, когда Розанов закрыл за собой дверь.

– Работа у них такая, – коротко ответил Шубин и спросил: – Я могу идти?

– Идите. Держите и меня в курсе ваших расследований, – напоследок попросил Зицер.

После разговора в штабе бригады Шубин прямиком направился в штабную разведку. Майор Бабенко уже ждал его, но не в штабной комнате, а у себя на квартире. Увидев, во что превратилось лицо Шубина, он махнул рукой и, сдерживая улыбку, сказал:

– Ренат, мне, конечно же, рассказал, что у тебя случилась драка с немцами, но я, если честно, даже не подозревал, насколько твоя физиономия сейчас ужасно выглядит. Нос не сломан?

– Нет, нормально все с носом.

– Ты сам-то себя в зеркало видел? – поинтересовался Бабенко.

– Нет, – угрюмо ответил Шубин. – Но подозреваю, что не красавчик. Чувствую, что левый глаз начинает заплывать.

– Мягко сказано, – усмехнулся майор и, подойдя ближе к Шубину, стал рассматривать его лицо. – Ты к доктору заходил?

– Заходил, – буркнул Глеб. – Он сказал, что надо было мне сразу к лицу что-нибудь холодное приложить. А теперь, мол, поздно уже, хоть заприкладывайся, а от отека и синяка, пока сами собой не пройдут, никак не избавишься. Да и некогда мне сейчас своей, как вы выразились, физиономией заниматься. Дела надо делать.

– Тогда рассказывай, что вы в штабе решили, – сказал Бабенко, отойдя от Глеба. – Проходи, садись. Чего стоять-то? Чай пить будешь? Чаем могу угостить, а поесть – сам не ел с утра. Надо послать кого-нибудь на кухню. Послать, что ли?

– Чай выпью, а есть не хочу, – ответил Глеб.

– Тогда умойся, – указал Бабенко в сторону умывальника. – Вода, правда, холоднючая до зубовного скрежета. Сегодня котельная не работает, – усмехнулся он, подразумевая, что сегодня был день, когда дом не отапливался.

– Ничего, холодной даже лучше, – заметил Глеб, направляясь к умывальнику.

Кое-как смыв запекшуюся на лице кровь (оценить чистоту лица он смог, посмотрев на себя в зеркальце, что висело над раковиной), Шубин сел на стул, предложенный ему майором. На столе перед ним уже стояла кружка с горячим чаем и лежала пара кусков сахара.

– Кроме сахара нет ничего, – извиняющимся тоном сказал Бабенко.

– Да я и сладкое не очень люблю, – ответил Глеб, но немного подумав, один кусок все же взял и кинул в чай. – Вприкуску сейчас навряд ли получится, – улыбнулся он разбитыми и чуть припухшими губами.

Он попробовал отхлебнуть горячего чаю, но поморщился и поставил кружку обратно на стол.

– Путь остынет немного, а я пока вас, товарищ майор, в курс дела введу, – предложил он Бабенко.

– Вводи, – согласился тот.

Глеб рассказал своему командиру о разговоре в штабе бригады и о том поручении, которое дал разведке начальник штаба бригады. В конце доклада Глеб не преминул добавить, что, по его мнению, версия с диверсионной группой слишком хлипкая и убийцу все-таки стоит поискать в бригаде.