Читать книгу: «Горячее эхо песков»

Серия «Спецназ КГБ»

© Тамоников А.А., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Предисловие

1947 год. Советский Союз восстанавливает силы после самой страшной войны в истории человечества. Этот период позже назовут “сталинским экономическим чудом”. Заново отстраивались разрушенные города, цены на продукты становились ниже. За год до этого вышло постановление Совмина “О повышении заработной платы и строительстве жилищ для рабочих и инженерно-технических работников предприятий и строек, расположенных на Урале, в Сибири и на Дальнем Востоке”. Этот документ позволял брать квартиры в ипотеку на 12 лет всего лишь под один процент. Сегодня это выглядит откровенно фантастично. У людей появляется надежда на нормальную, счастливую жизнь, а у КГБ – масса новых задач, главная из которых состояла в защите границ СССР.

В том же 47-м начался индо-пакистанский конфликт, который стал причиной многих индо-пактистанских войн и явился одной из самых драматичных страниц в истории Индии ХХ столетия. За 24 часа великое многонациональное государство, как древняя Троя, пало, поделившись на две части – Индию и Пакистан. Началась миграция населения, ставшая настоящим кровавым хаосом. На протяжении нескольких столетий Бхарат – так еще называли Индию – являлась колонией Британии. Уникальность этого государства заключалась в том, что на его территории проживало множество народов, исповедующих разные религии и имеющих свою культуру. Индуисты, мусульмане, сикхи, христиане сосуществовали в мире, не наступая друг другу “на ноги”. Но двадцатый, полыхающий войнами и революциями век внес свои коррективы в этот мир. Первые конфликты начались между индуистами и мусульманами, которые уступали им по численности. Лидер мусульманской лиги Али Джинна понимал, что в новой, независимой Индии мусульмане будут политическими и культурными изгоями.

Представитель Соединенного Королевства Джулиан Монтегю, назначенный Верховным комиссаром, должен был разработать границы новых государств. Раздел проводили в спешке, не считаясь с тем, что в итоге получат живущие здесь люди. Что в итоге? Бывшие добрые соседи вдруг стали заклятыми врагами, семьи разрывали родственные узы из-за религиозных убеждений и разности в менталитете. Яблоком раздора явился Кашмир, которым на тот момент правил индуист, махараджа Хари Сингх. Против его правления вспыхнуло восстание, вслед за которым с территории Пакистана в княжество вошли ополченцы из племен афридиев, юсуфзаев и асудов. Территория Кашмира была занята, так появилось суверенное образование – Свободный Кашмир, которое вошло в состав Пакистана. “Ответка” прилетела сразу: Хари Сингх, в свою очередь, заявил, что Кашмир присоединяется к Индии, и попросил военной поддержки правительства Бхарата. Раздел Индии заложил фундамент для множества проблем, которые сохранились на десятилетия.

Разумеется, такой гигант, как Советский Союз, не мог оставаться в стороне от этих конфликтов, и в конце 50-х годов он забрал под свою защиту Индию, а Пакистан примкнул к “западным” военно-политическим блокам СЕНТО и СЕАТО.

“Контора”, как называли в те времена Комитет госбезопасности, модернизировала подготовку спецназа, сделав его инструментом высокой точности при выполнении заданий. Формируя боевую группу, психологи оценивали в первую очередь способность кандидатов в спецназ действовать под давлением, сохранять хладнокровие и принимать решения в экстремальных условиях. Предпочтение отдавалось офицерам КГБ, военным из ВДВ, морской пехоты или ГРУ, уже имевшим боевой опыт. Отбор был жестким: из сотен кандидатов отбирались единицы. Для кандидатов создавали ситуации, имитирующие реальные операции, например внезапные нападения или допросы. Будущие супергерои должны были уметь освобождать заложников в ограниченное время, демонстрируя командную работу. Такой отбор мог длиться месяцами, и даже самые подготовленные люди выбывали из участия в отборе из-за психологического давления или недостаточной стрессоустойчивости. Те, кому удавалось выдержать испытания, проходили спецподготовку, в результате которой владели самбо, дзюдо и боксом, с акцентом на прикладные техники – удары в уязвимые точки, удушения, обезоруживание, а также всеми видами оружия: от пистолетов до снайперских винтовок и пулеметов. Особое внимание уделялось стрельбе в движении и в условиях плохой видимости. Тренировки проходили в горах Кавказа, сибирской тайге или пустынях Средней Азии, где бойцы совершенствовали навыки ориентирования, добычи пищи и оказания первой помощи.

Именно такой была группа спецназа КГБ в составе десяти человек под управлением майора Кирилла Иваницкого. Она специализировалась на подрыве объектов, саботаже и разведке. Бойцы изучали взрывное дело, маскировку и методы внедрения в тыл врага.

Глава 1

В августе 1979 года группу Иваницкого отправили на очередное задание – в Пакистан. Но уже через две недели спецподразделение перестало выходить на связь. Люди пропали. Будто и не было никогда славной десятки тренированных, опытных, обстрелянных бойцов, побывавших до этого в самых сложных передрягах.

Пакистанское правительство приняло решение построить крупный завод по производству танков. За основу решено было взять китайскую версию танка Тип–59, которая, в свою очередь, являлась копией знаменитого Т–54. Пакистанские разработчики решили создать новые смертоносные машины со сваренной башней и двигателем от Leopard 1 мощностью 1200 лошадиных сил. Основным орудием должна была стать 125-мм гладкоствольная пушка, копия советской 2А46, но со значительными улучшениями. Индия на тот момент уже закупала танки у СССР и знала, что в Пакистане планируется строительство завода. Разумеется, субсидировала создание предприятия западная сторона.

Индией в то время правил Нилам Санджива Редди, занявший пост президента в 1977 году. Он начинал как один из лидеров национального движения, в начале 30-х годов вступил в партию ИНК – Индийский национальный конгресс, некоторое время был ее руководителем. Принимал активное участие в кампании гражданского неповиновения. Редди являлся серьезным противником Индиры Ганди, которая в 1969 году сделала все, чтобы Санджива не стал президентом, призвав однопартийцев “голосовать по совести”. И у нее это получилось, тогда Редди не прошел во власть, однако в 1977 году он смог набрать необходимое количество голосов на выборах и получил доступ к управлению страной.

Редди обратился к советскому руководству с просьбой о помощи, и, таким образом, группа Иваницкого отправилась в опасную командировку. В ее задачу входило уничтожение почти построенного танкового завода. Все было продумано и выверено до мелочей.

Но группа бесследно исчезла.

Советская резидентура, пытаясь разузнать, что случилось с Иваницким и его бойцами, сбилась с ног, но на след исчезнувшей спецгруппы так и не вышла. Подключился российский дипломатический корпус в Пакистане, но и он не смог получить хоть какой-нибудь стоящей информации об исчезнувших бойцах.

Миновал почти год, как исчез Иваницкий со своими людьми, но никаких известий о них так и не было. Десятерых бойцов спецназа и их командира внесли в скорбные списки пропавших без вести. А по сути, стали считать погибшими.

* * *

И вдруг случилось неожиданное: появилась надежда на то, что группа Иваницкого, возможно, и не погибла или погибла не в полном составе. Надежда появилась в результате информации, добытой советской резидентурой в Пакистане. Собственно, это была не полноценная информация, которой можно было бы безоглядно верить, а больше слухи. Но все же… Ведь до сей поры об Иваницком и его товарищах не было даже слухов.

А взялись они из агентурного донесения, которое получил советский разведчик с литературным псевдонимом Алексей Толстой. Агент обладал широкой агентурной сетью среди местных жителей. Одним из таких агентов был некий субъект неопределенных лет и таких же неопределенных занятий – Саанп. Такое труднопроизносимое и непривычное для русского уха имя в переводе с урду звучало как “змея”. Тип этот был мутный, но вместе с тем пронырливый. За те деньги, которые платил ему Толстой, он, случалось, добывал весьма ценные сведения. Откуда и каким образом, разведчик не знал, поскольку Саанп предпочитал не рассказывать о средствах, которые он использовал для достижения своих целей. К слову сказать, он и был чем-то похож на змею, этот самый Саанп: отчасти внешностью, но больше всего повадками. Но агентом он был ценным, и Толстой это ценил.

Эта встреча проходила в харчевне на одном из исламабадских рынков – шумной, многолюдной и разноязыкой, без особых претензий на изыски. Здесь все кричали, и, казалось, никто никого не слушал. Говорить на секретные темы в таком месте было удобно. Никто на тебя не обращает внимания, тем более Толстой был одет, как одеваются местные, да и внешне напоминал местного жителя.

– Ну и что ты мне скажешь? – спросил Толстой у агента. – Что слышно в Исламабаде? А в Пакистане в целом?

Разговор шел на языке урду, хотя мог идти и на английском: и Толстой, и Саанп оба знали эти языки. Но говорить в присутственных местах по-английски было довольно-таки опасно. Еще свежа была в памяти народной эпоха английского владычества, и помнил еще народ все то горе, которое она причинила. Сгоряча могли и побить, если бы кто-то обратил на это внимание.

– На этот раз я тебе не скажу ничего, – почти не разжимая губ (такова у него была манера разговаривать) произнес Саанп. – Так, всякие мелочи. Слухи…

– Иногда слухи бывают важными, – заметил Толстой. – Тебе ли этого не знать?

– Знаю, – ответил Саанп. – Но это, кажется, не тот случай. Да и недостоверные они. Я их слышал вчера на базаре. А на базаре, сам знаешь, болтают всякое. Даже о конце света, который должен наступить ровно через три недели.

– И что, ты будешь сейчас рассказывать мне о конце света? – усмехнулся Толстой.

– Нет, – продолжил агент. – Я хочу рассказать о другом. О восстании…

– О каком еще восстании? – насторожился Толстой. – Кто восстал на этот раз? Против кого? Где?

– Говорят, что в пустыне Тар, – сказал Саанп. – Слышал о такой?

Разумеется, Толстой слышал о пустыне Тар. Он прекрасно знал географию Пакистана, как и полагалось опытному разведчику. Пустыня Тар находилась на востоке страны. Большая ее часть принадлежала Индии, остальное – Пакистану. Суровое и малолюдное это было место, как и полагается настоящей пустыне. И тем более было удивительно, что там кто-то против кого-то восстал.

– Слышал я о такой пустыне, – сказал Толстой. – Имею представление. Ну и что там случилось? Что говорит народ? И откуда он знает об этом? Где Исламабад, а где пустыня Тар? Далековато будет…

– Может, ветром принесло? – ухмыльнулся Саанп. – Или перелетные птицы сообщили. Народ – он всегда все знает.

– Убедил, – сказал Толстой. – Так что все-таки говорит народ?

– Народ говорит, что в пустыне Тар имеется какая-то тюрьма. Специальная тюрьма, где содержатся какие-то особенные преступники. Говорят, это страшное место… Чем оно страшное и почему, я от народа не услышал. Но, говорят, попасть туда можно запросто, а вот выбраться – никак. Это путь в один конец. Что-то вроде того света. Туда тоже можно попасть в любую минуту, а кто видел тех, кто оттуда вернулся? Вот так и тюрьма в пустыне Тар…

– И все-таки там восстали? – уточнил Толстой.

– Так говорят люди на базаре, – ответил Саанп. – А если говорят, значит, неспроста. Значит, это было громкое восстание. Такое громкое, что слухи о нем докатились до Исламабада.

– Расскажи обо всем подробнее, – попросил Толстой. – Не упуская ни одной мелочи.

– Да и рассказывать-то почти нечего, – сказал Саанп и повертел головой. – Говорят, кто-то попытался из той тюрьмы сбежать, но вроде как неудачно. Не знаю почему. Те самые беглецы разоружили тюремную охрану, запаслись оружием и заперлись в тюремной башне. Да так надежно, что никто не может их оттуда выкурить вот уже неделю. Хотя и солдат туда нагнали едва ли не целую армию. Да еще, говорят, на помощь солдатам прибыли какие-то иноземцы. То ли американцы, то ли англичане. Говорят, что это не простые иноземцы, а какие-то особенные…

– Что значит “особенные”? – спросил Толстой.

– Народ говорит, что они умеют даже бегать по стенам, – с иронией произнес Саанп. – И чуть ли не по потолку. Вот такие это люди. А все равно выкурить повстанцев из башни не могут.

– Угу… – в задумчивости кивнул Толстой. – По стенам и даже по потолку… А все равно выкурить не могут…

– Так говорит народ на базаре, – повторил Саанп.

– А что говорит народ о самих повстанцах?

– Разное говорят, – сказал Саанп, – но ничего конкретного. Правда, краем уха я слышал, будто кто-то называл тех повстанцев “холодными людьми”.

– “Холодными”? Что это значит?

– Так у нас называют тех, кто проживает в холодных краях. Например, в горах. Или на севере. Ну или тех, кто там родился. Холодные люди. Люди из снега и льда.

– Вот как? Значит, холодные люди… Которые родились на севере… Ну а сам-то ты что думаешь по этому поводу?

– На пустом месте слухи не рождаются, – рассудительным тоном произнес Саанп. – У каждого слуха есть источник. Думаю, в пустыне Тар и впрямь случилось что-то этакое. Кто-то попытался вырваться с того света. Из ада. И похоже, до сих пор пытается. Да только что толку. Все равно их погубят в этой башне. А может, уже погубили… Пустыня Тар от нас далеко, и слухи оттуда идут долго. Очень может быть, что все, о чем судачит народ, случилось неделю назад. А может, и две. А вот что там сейчас, в той тюрьме, – кто может знать?

Глава 2

Толстой был опытным разведчиком, поэтому к тому, что ему рассказал Саанп, отнесся исключительно серьезно. Расставшись со своим осведомителем, он принялся думать. Ну а где размышления – там и выводы.

Итак, в пустыне Тар, которая находится на востоке Пакистана, на самом его краю, имеется некая тюрьма. Толстой об этом уже слышал, но не придал значения, а просто зафиксировал этот факт в цепкой памяти разведчика. Слышал он также и о том, что в той тюрьме находятся какие-то особые преступники. Враги режима, враги государства. В общем, что-то в этом роде.

Исходя из элементарной логики, так оно и должно быть. В каждом государстве имеются специальные тюрьмы, в которых содержатся те, кого это государство считает своими врагами. Обычно такие тюрьмы расположены в отдаленных, труднодоступных, суровых местах. Пустыня – как раз и есть такое место. И стало быть, народная молва, распространяющаяся по базарам Исламабада, имеет под собой основу. Саанп прав: на пустом месте слухи не рождаются – это дело абсолютно невозможное.

Возникает вопрос: кто там содержится? Саанп рассказал, что в той тюрьме заключенные устроили бунт. То есть вначале они попытались из тюрьмы сбежать, но по какой-то причине это у них не получилось. Тогда они разоружили охрану, запаслись оружием и, по всей видимости, провиантом и водой, потому что без еды и воды долго не повоюешь, особенно в пустыне, и заперлись в какой-то башне. Что это за башня, откуда ей взяться в тюрьме, расположенной в пустыне? Разве что в Мирпуре…

Толстой слышал про это гиблое место. Из этого заведения можно было вообще никогда не выйти живым. На узников сразу же надевают кандалы с цепью и пристегивают к стене, как собак. В случае сопротивления или малейшего возмущения надевают еще и обруч на голову, а в зубы засовывают уздечку. Так приходится ходить до тех пор, пока охранники не сжалятся или не выпишут сотню палок для профилактики, а потом снимут оковы.

Кормят лепешками из травы и гнилой водой, иногда, в качестве поощрения, дают кашу. Эта тюрьма настолько изолирована от остальной цивилизации, что все заключенные, которым удалось сбежать, погибли, пытаясь пересечь пустыню. Объект неприступен до такой степени, что его часто сравнивают с американским центром содержания под стражей Гуантанамо на Кубе. Рядом нет никакого жилья, так что помочь в случае побега некому. И если в сибирской тайге можно собрать ягоды, грибы, а при наличии ножа и поохотиться, набрести на охотничью избушку, то в пустыне, кроме изнурящей жары, скорпионов и змей, нет ничего. Нужно пройти по песку несколько сотен километров без доступа к воде, чтобы добраться до города. По этой причине все заключенные, пытающиеся сбежать из этой тюрьмы, умирают по дороге.

Вот только откуда там башня и что это за строение?

Эти бунтари заперлись и воюют. И, судя по всему, успешно. Настолько успешно, что с ними пока не может справиться ни тюремная охрана, ни прибывшие ей на помощь то ли английские, то ли американские солдаты. Спецназовцы, должно быть, потому что это их прямая задача – усмирять всевозможные тюремные бунты. Это они умеют, этому они обучены. Но ведь и это еще не все! Саанп сказал, что тех повстанцев народная молва называет “холодными людьми” – так в здешних краях именуют тех, кто проживает либо высоко в горах, где, как известно, холоднее, чем на равнине, либо в далеких северных странах.

Значит, “холодные люди»… Над этим образным и отчасти поэтическим выражением следует поразмышлять с особой тщательностью. В этом выражении явно таится какой-то особый смысл. Откуда в далекой южной пустыне взяться таким людям? Допустим, это жители окрестных гор. Может ли быть такое? Вполне. Но может быть и другое. Например, эти тюремные повстанцы – жители какой-нибудь северной страны. Но какой именно и откуда они здесь взялись? И как угодили в страшную тюрьму посреди азиатской пустыни?

Далее. Эти люди угодили в здешнюю тюрьму. И не в обычную тюрьму, а в такую, где сдержатся наиболее опасные, с точки зрения властей, преступники. Политические преступники, иначе говоря. Пускай это будет второй факт.

Теперь факт третий, и уже не предположительный, а, можно сказать, вполне реальный. Эти люди, судя по всему, умеют воевать, причем в самых неподходящих для этого условиях. Затерянная в пустынных песках тюрьма как раз и есть такие условия. Спрашивается: откуда они могли прибыть? А что, если из Советского Союза? А почему бы и нет? Тем более в Пакистане есть немало советских граждан, и Толстому это прекрасно известно. Тут и строители, и ученые, и военные… Конечно, это не простые военные, а замаскированные, например, спецназовцы.

Стоп! Спецназовцы! Ведь, если разобраться, даже исходя из тех скудных сведений, которые предоставил Толстому Саанп, те гипотетические и полумифические повстанцы в пустынной тюрьме напоминают своими действиями именно профессионалов. Да-да, так и есть! В их действиях угадывается спецназовский почерк. Конечно, если не считать неудавшегося побега. Но опять же, мало ли какие причины побудили этих людей прервать побег и запереться в башне.

Итак, предположим, что это и впрямь бойцы спецназа. А отсюда вопрос: чей это спецназ? Откуда он там взялся? Для чего? И как угодил в далекую тюрьму в пустыне?

А что, если это советские спецназовцы? Почти год назад в Пакистане бесследно исчезла группа спецназа КГБ, командиром которой был Кирилл Иваницкий. Толстой это прекрасно знал, ведь именно он пытался выяснить, что стало с группой и куда она подевалась. Он, образно выражаясь, перерыл едва ли не все пакистанские пески, чтобы напасть на след исчезнувшей группы, но так и не напал. Она бесследно исчезла, будто и впрямь провалилась сквозь землю.

А что, если эти “холодные люди” и есть исчезнувшая группа Иваницкого? Во всяком случае, это надо проверить. Причем в самом ускоренном темпе. Потому что понятно: кем бы повстанцы ни были, они обречены. Долго держаться против превосходящих сил противника ребята все равно не смогут. Закончится у них еда и вода, боеприпасы – и что тогда?

Надо принять самые экстренные меры. Но сначала посоветоваться с резидентом, тот свяжется с центром, а уж затем будут предприниматься какие-либо действия. О том, какие это должны быть действия, Толстой пока не имел представления. Это будет решать не он. Его дело – срочно обо всем доложить в вышестоящую инстанцию.

Глава 3

Народ на исламабадских базарах не ошибся: тайная тюрьма в пустыне Тар и в самом деле существовала. Она располагалась едва ли не в самой гиблой ее части, недалеко от индо-пакистанской границы. Сплошные пески, барханы, поросшие чахлой растительностью, изредка встречающиеся остатки разрушенных временем гор – таков был пейзаж здешних мест. И почти полное отсутствие человеческого жилья. Потому что здесь было мало воды. Лишь изредка из-под песка, из таинственной и непостижимой земной глубины пробивались родники, а большей частью это были даже и не родники, а лишь их жалкое подобие. Люди, которые по каким-то причинам вынуждены были жить в здешних местах, копали здесь колодцы. Глубокие, уходящие едва ли не в преисподнюю.

Именно в одном из таких мест и находилась тюрьма, о которой идет речь. Это была даже и не тюрьма в ее классическом понимании, а нечто вроде концентрационного лагеря. И здесь действительно томились в заключении те, кого правительство по каким-то причинам считало особо опасными политическими преступниками. Хотя в лагере были и иного сорта узники – откровенные уголовники. Ну да, как известно, и бандита можно зачислить в политические преступники, если подходить к этому вопросу диалектически.

Убежать из лагеря было почти невозможно. Куда бежать? Кругом смертоносная пустыня, к востоку индо-пакистанская граница, во все прочие стороны территория Пакистана, где никто тебя не ждет и никто не будет тебе рад. Вдобавок охрана, которая стреляла без предупреждения. Кроме того, несколько аэропланов, с которых обнаружить беглеца – проще простого. И расстрелять его с того же аэроплана. Пробовали особо бедовые головы бежать из лагеря, и среди узников ходит молва о печальных последствиях таких побегов. Ни единого удачного побега! Кого застрелили при попытке выбраться из лагеря, кого настигли в пустыне…

Назывался лагерь просто и неприхотливо – “Сэнд”. Это было английское слово, означавшее “песок”. Почему название было английским? Так лагерь назвали сами англичане, когда владели здешними местами. Они же этот лагерь и построили, и он достался в наследство молодому государству Пакистан, когда англичане убрались к себе домой. Теперь темница пригодилась и пакистанским властям. А название осталось прежним.

Именно в этом лагере и находилась исчезнувшая группа Иваницкого. Практически в полном составе.

Эти сведения агент советской разведки Толстой добыл буквально в течение одного дня. Повезло ли ему или он воспользовался какими-то своими связями, Алексей предпочел утаить. Итак, центру стало известно, что группа Иваницкого жива. Более того, советская разведка напала на ее след. Раздобыл Толстой сведения и о том, что и впрямь в лагере “Сэнд” случился то ли побег, то ли мятеж, то ли и то и другое одновременно. Неизвестно было лишь одно: советские ли спецназовцы устроили мятеж, или кто-то другой, а наши просто воспользовались этим обстоятельством. Тут уж приходилось опираться на логические предположения. Действительно, по всему выходило, именно группа Иваницкого устроила в лагере кутерьму. И что самое важное, эта кутерьма по сию пору вроде как не закончилась.

А отсюда следовал единственный из всех возможных вывод: надо торопиться, чтобы помочь Иваницкому и его бойцам. Как это сделать, еще предстояло придумать. И как можно быстрее. В буквальном смысле – сегодня. Потому что завтра помощь может и не понадобиться. Завтра может быть поздно.

* * *

Все было так, как предполагал агент Толстой на основе собранной им же информации, а вместе с ним и резидент советской разведки, и люди в центре. Это была и в самом деле группа майора Иваницкого – та самая, так внезапно и необъяснимо исчезнувшая. Из десяти спецназовцев осталось восемь человек. И это именно они попытались сбежать из лагеря “Сэнд”, а потом заперлись в башне и организовали круговую оборону.

…Около года назад группу Иваницкого забросили со специальным заданием в Пакистан. Вернее, в соседнюю Индию. Оттуда спецназовцам предстояло проникнуть в Пакистан, чтобы выполнить то самое задание, ради которого они прибыли, – вывести из строя завод по производству танков. Предприятие пока еще достраивалось и, по данным разведки, должно было приступить к выпуску танков через два месяца.

Вот этот завод и предстояло уничтожить группе Иваницкого. Намечался очередной виток индо-пакистанского противостояния, и он запросто мог перерасти в полноценную войну. А если у одной из сторон образуется нехватка такого важного оружия, как танки, то о каком конфликте, а тем более о полноценной войне, можно говорить? В ту пору Индия и Советский Союз придерживались общей политики, а раз так, то и тактики со стратегией. В то время как Пакистан все больше и больше склонялся в сторону Запада. Всего в группе, считая самого Иваницкого, было десять человек. Все – опытные бойцы, с честью выполнившие не одно сложнейшее задание. Да иначе и быть не могло: на такое дело новичков не пошлют.

Поначалу никто и предположить не мог, что дело обернется столь серьезной и трагической неудачей. Группа была доставлена на военном самолете в Индию. Там, естественно, заранее знали о ее прибытии. Группу встретили, выделили ей трех проводников, задачей которых было помочь спецназовцам перебраться через границу. По уверениям индийской стороны, все проводники были людьми надежными и проверенными. И главное, опытными. Они прекрасно знали все потаенные тропки, по которым можно беспрепятственно, не рискуя нарваться на пакистанскую пограничную стражу, проникнуть на пакистанскую территорию. А уже там, на сопредельной территории, спецназовцев должны были встретить три других проводника и довести до самого завода.

Все три проводника, выделенные индийской стороной, и впрямь прекрасно знали свое дело. Никакого конфликта с пакистанскими пограничниками не произошло. Можно сказать, спецназовцы и не видели тех пограничников, лишь один раз заметили их издалека, но вовремя укрылись в горной расщелине. Они пробирались следом за юркими индийцами.

Встреча со второй группой проводников, уже на сопредельной территории, также произошла так, что лучше и быть не может. Двое мужчин среднего возраста и один совсем еще молодой человек на вид были мрачными, малоразговорчивыми людьми.

– Вы знаете английский язык? – спросил по-английски Иваницкий.

– Я знаю, – сказал один из проводников среднего возраста и указал на своих товарищей. – Они – нет.

– И то хорошо, – кивнул Иваницкий. – Какое расстояние от места, где мы сейчас находимся, до завода?

– Два дня и две ночи пути, – ответил проводник.

– Хорошенькое дело! – присвистнул кто-то из бойцов. – Все ноги собьем, пока дотопаем. Как, спрашивается, будем делать дело со сбитыми ногами?

– Это если идти пешком, – пояснил проводник. – А если на машине, тогда доберемся за полдня. Но на машине, конечно, рискованно. Сами понимаете…

– Да уж, – прикинул Иваницкий. – Понятное дело, на машине по ущельям и ослиным тропам не проедешь. Придется ехать по дорогам, значит, на виду.

– И что такого? – возразил один из бойцов. – На нас пакистанская военная форма, у нас американское оружие. Если к нам не присматриваться и не вступать с нами в разговоры, то издалека мы запросто сойдем за здешних солдат.

– А они? – Иваницкий указал на проводников.

– А что они? На них одежда местных жителей. И это тоже не должно ни у кого вызвать подозрений. Просто небольшое воинское подразделение вместе с тремя местными жителями добирается куда-то по своим делам. Какие здесь могут быть подозрения? Главное – раздобыть машину.

Иваницкий перевел то, о чем говорили спецназовцы, на английский язык. Проводник задумался.

– Можно и так, – согласился он. – А машину можно раздобыть на дороге. Остановить и велеть ехать туда, куда мы скажем. Здесь часто так делают. Правда, для этого нужно знать местный язык урду. Пакистанские солдаты общаются именно на нем. Иначе мы будем выглядеть подозрительно.

– Все в порядке, – успокоил проводника Иваницкий. – Он знает урду.

И Иваницкий кивнул в сторону Гудымова – одного из своих подчиненных.

– Скажите что-нибудь на урду, – попросил проводник.

Гудымов произнес несколько коротких фраз.

– Почти чисто, – усмехнулся проводник. – Так здесь говорят жители гор. У вас выговор наших горцев.

– Никогда бы не подумал! – Гудымов развел руками.

– Что ж, пойдем на дорогу! – принял решение Иваницкий. – Где здесь ближайшая дорога?

…Грузовик они увидели, едва только ступили на дорогу. Проводник сказал, что им повезло: дорога была проселочной, пустынной, и машины, судя по всему, ходили здесь нечасто. Что ж, может, и повезло. А еще больше повезло в том, что автомобиль оказался грузовиком с кузовом, в котором запросто могли уместиться все десять бойцов спецназа вместе с тремя проводниками. При этом кузов был пустым, лишь несколько пустых металлических бочек с грохотом перекатывались по дну кузова.

– Ну это мы удачно напали на грузовик! – произнес кто-то из бойцов. – Транспорт как по заказу!

В кабине сидели двое пожилых мужчин – водитель и пассажир. Судя по виду и по одежде, это были местные жители. Спорить с людьми с оружием и в военной форме они не стали, лишь, соглашаясь, закивали, когда Гудымов объяснил, куда им нужно будет ехать. Водитель безропотно развернул машину в обратную сторону, спецназовцы вместе с проводниками уселись в кузов, и машина тронулась в путь.

Грузовик затормозил за два километра до завода. Ближе подъезжать было рискованно – безопаснее эти два километра пройти пешком. Тем более что местность вполне подходящая для скрытного передвижения. Каменистые овраги, поросшие жестким кустарником, являлись просто-таки идеальным местом для скрытного перемещения и незаметного наблюдения за объектом, то есть за строящимся танковым заводом.

– Вы хорошо знаете эту местность? – спросил Иваницкий у проводника.

– Да, нам приходилось здесь бывать, – ответил тот.

– Тогда поступим так, – подумав, сказал Иваницкий. – Проведете нас еще один километр, чтобы мы случайно не заблудились, и ступайте. Дальше мы сами…

– Как скажете, – в знак согласия кивнул проводник.

Что такое один километр пути, пускай даже и по незнакомой местности, где на каждом шагу тебя могут подстерегать всевозможные неожиданности и опасности? Так, пустяки. Особенно для бойца спецназа. Да и для проводника тоже. Всего лишь километр, всего лишь полторы тысячи шагов…

Но именно эти полторы тысячи шагов и стали для отряда Иваницкого роковыми. Хотя в самом начале никто никакой беды даже предположить не мог. Все шло по плану, как было задумано. Но никто не может знать, за каким поворотом ожидает тебя беда. Не зря придумана такая поговорка, и не зря она пережила века.

А случилось вот что. В какой-то момент боец Лютаев заметил, что проводников лишь двое, а не трое. Лютаев в недоумении осмотрелся, приотстал от основной группы, предполагая, что третий проводник по каким-то причинам задержался и, стало быть, вот-вот появится. Но он не появился. Лютаев в недоумении пожал плечами, неслышно ступая, догнал группу, подошел к Иваницкому и сказал:

– Слышь, командир, кажется, у нас проблемы.

– Что такое? – не понял Иваницкий. – Какие проблемы?

– Куда-то запропастился один наш проводник.

– Как так – запропастился? Куда он подевался?

– Понятия не имею. – Лютаев пожал плечами. – Был – и пропал. Да ты сам убедись. Нет проводника. Я нарочно отстал от отряда. Думал, вынырнет проводник откуда-нибудь из-за кустика. А он, вишь ты, не вынырнул. Пропал…

Действительно, третьего проводника не было. Двое, которые постарше, присутствовали, а третий, помоложе, исчез. И главное, никто не заметил, как он исчез. Будто невероятным образом растворился в воздухе или провалился сквозь землю.

– Куда подевался ваш третий? – спросил Иваницкий у одного из проводников.

Но тот лишь в недоумении повертел головой. Похоже, для него это так же было загадкой, как и для всех остальных. Конечно, если он не врал, не разыгрывал перед спецназовцами спектакль. Да, но в чем тогда смысл этого спектакля? Что кроется за этим таинственным исчезновением? Какая неожиданность, какая беда?

– Всем остановиться! – скомандовал Иваницкий. – Кажется, начинаются загадки и тайны. Надо подумать, как быть дальше. Просто так люди из отряда не исчезают.

– Это да, – согласился боец Егоров. – Не исчезают. Надо бы обыскать прилегающую местность. Вернуться назад. Посмотреть. А вдруг он лежит с перерезанным горлом за каким-нибудь кустиком или камешком? И такое бывает.

– Да, надо посмотреть, – согласился Иваницкий. – Егоров, Калинин, Лютаев, Прохоренко, поищите! Но сами не высовывайтесь. Не подавайте о себе знать никоим образом. Остальным занять оборону. На всякий случай… Шевцов, присмотришь за проводниками. Сейчас я объясню им ситуацию, а ты за ними приглядишь, чтобы и они, чего доброго, не пропали.

Но особо объяснять проводникам ничего не понадобилось. Кажется, они и без того понимали всю двусмысленность ситуации. Во всяком случае, лица у них были тревожными и недоумевающими. Оба они по велению Шевцова залегли за камнем, сам он примостился с ними рядом так, чтобы постоянно видеть и их самих, и своих боевых товарищей, и всю окрестную местность, насколько это возможно. Егоров, Калинин, Лютаев и Прохоренко отправились на поиски проводника, а оставшиеся – Иваницкий, Кицак, Гудымов, Черняк и Цинкер – заняли оборонительные позиции, внимательно всматриваясь и вслушиваясь в окружающее пространство.

Если бы в этом пространстве раздались чьи-нибудь шаги или голоса, да хотя бы даже чье-нибудь дыхание, они непременно бы это услышали. Но никаких посторонних звуков слышно не было. Были лишь слышны звуки, присущие природе, а уж они-то отличаются от звуков, производимых живым существом. Особенно от звуков, производимых человеком. Можно сказать, что вокруг было тихо…

Четверо бойцов, отправленных на поиски, вернулись через полтора часа. Неслышно и при этом мгновенно, как призрак, Лютаев возник перед Иваницким и доложил:

– Везде тихо и пустынно. Мы никого не обнаружили. Даже никаких следов. То есть абсолютно никаких. Исчез наш юноша бесследно. Ну и что будем делать?

– Совещаться, – коротко ответил Иваницкий.

Да, надо было посовещаться, чтобы общими усилиями и стараниями принять единственно верное решение, без всяких вариантов и отклонений. Потому что ситуация к тому обязывала. Как уже было сказано, просто так, без единого звука и следа, люди не исчезают. Тем более из диверсионного отряда. За этим загадочным исчезновением явно что-то скрывалось. Что-то таинственное и, судя по всему, нехорошее. Вот и надо было подумать, как быть дальше.

– Может, начнем с допроса проводников? – предложил Лютаев. – Кто их знает, что они за птицы? Глядишь, что-нибудь и скажут. Если, конечно, подойти к ним с правильной стороны.

– Провести допрос проводников нужно обязательно, – согласился Иваницкий. – Но сначала нам нужно до конца прояснить ситуацию. А уж потом побеседуем и с проводниками. Значит, так. Шевцов – ты продолжаешь сторожить проводников. Кицак и Цинкер – в дозор. Смотрите там и слушайте. Остальные – ко мне.

Совещание длилось недолго. Во-первых, на долгие разговоры не было времени, да и сама ситуация была не та, чтобы пускаться в длительные рассуждения. А во-вторых, особо говорить было не о чем. Потому что при всей необъяснимости и загадочности того, что случилось, отгадки тем не менее напрашивались сами собой, и было их две. А загадки, у которых могут быть лишь две отгадки, решаются быстро. Особенно если ты боец спецназа и мыслишь практически и логично.

– Тут одно из двух, – сказал Иваницкий. – Либо наш проводник исчез по собственному желанию, либо его похитили. Начнем со второго. Тогда возникают вопросы: кто и зачем? И как те, кто его похитил, узнали, что мы здесь?

– И куда они подевались после того, как похитили юношу? – добавил Лютаев. – Ведь нет же никаких следов похищения! И никаких признаков слежки за нами тоже нет! Даже если бы они, допустим, летели вслед за нами по воздуху на каких-нибудь крыльях, мы бы и то об этом догадались! А вот никаких тебе следов, и все тут!

– И потом, – добавил Черняк, – если проводника и впрямь похитили, то это наверняка означает, что те, кто это сделал, следовали за нами. С самого начала, может быть, от самой границы. Но ведь никто же за нами не шел, иначе мы бы непременно об этом знали. Самое простое дело – установить, плетется ли кто-то за тобой следом. А ведь никто не плелся – разве не так?

– Так и есть, – с неудовольствием отметил Прохоренко. – И что же отсюда следует? А то, что юноша исчез по собственной воле. Спрашивается – для чего?

– Чтобы нам это понять, прежде нужно узнать, кто он таков, этот исчезнувший юноша, – заметил Иваницкий. – И узнать мы это можем лишь от проводников. По крайней мере, попытаться узнать. Потому что может быть, и они ничего не знают.

С проводниками говорили Иваницкий и Гудымов. Но особого толку не добились. Очень было похоже на то, что проводники и впрямь ничего не знают. Именно не знают, а не скрывают от спецназовцев то, что им известно об исчезнувшем молодом человеке. С тем Иваницкий и Гудымов и вернулись к своим товарищам.

– Скверное дело! – поморщился Лютаев. – Никто ничего не знает, а молодой человек взял да и бесследно пропал. Вот что я думаю, братцы. Сдается мне, что этот юноша кем-то подослан. И не просто подослан, а… В общем, тренированный этот парнишка. С повадками настоящего спецназовца либо охотника. Приставили его к нам, как есть приставили. Внедрили. Да так ловко, что мы ничего не заметили. Да и как заметишь? Вели нас от самой границы. А может, даже с того момента, как мы приземлились в Индии. Передавали из рук в руки. Обычное дело, если подумать.

Было похоже, что слова, сказанные Лютаевым, произвели на всех впечатление. Кажется, все думали то же самое, просто Лютаев выразил общую мысль вслух.

– Сдается мне, что мы угодили в ловушку, – задумчиво произнес Калинин. – Сейчас этот ловкий парнишка кому-то докладывает, кто мы такие, сколько нас и для чего мы сюда явились. А это означает, что через двадцать, а может, через тридцать минут кто-то явится по наши души. И тех, кто явится, будет много. Так много, что, пожалуй, со всеми нам не справиться.

– Нет, сюда они не явятся, – не согласился Иваницкий. – Если и явятся, то аккурат в тот миг, когда мы подберемся к заводу.

– Чтобы прихватить нас с поличным? – уточнил Егоров.

– Чтобы прихватить нас с поличным, – заключил Иваницкий. – Ведь смотрите, что получается. На данный момент мы никакие не преступники в глазах местных властей. Ну перешли границу, и что с того? Как мы знаем, границу в этом государстве переходят многие, повсеместно и в любом направлении. Другое дело – взрыв завода. Вот это и впрямь тяжкое преступление. И вот когда нас поймают на горячем, то тут им и доказывать ничего не придется. Все будет ясно и без доказательств.

– Ну и что будем делать? – спросил Егоров. И этот самый вопрос мог бы задать любой из спецназовцев, включая Иваницкого.

– Если рассуждать теоретически, на завод нам сейчас соваться нельзя – опасно, – подытожил Прохоренко. – Но есть теория, а есть практика. И они не всегда друг с дружкой совпадают.

– И на завод нам соваться несподручно, и сидеть в этом овраге тоже не резон, – сказал Лютаев. – Что мы здесь высидим?

– Так что же, возвращаться назад? – поинтересовался Гудымов.

– И возвращаться тоже нельзя, – ответил Лютаев и покачал головой. – Потому что раз они за нас зацепились, то перехватят на границе. По крайней мере, попытаются. Да и что толку топать обратно? Нам нужно выполнить задание. Сделать дело, ради которого мы сюда и прибыли. А шастать взад-вперед, да еще и с оглядкой, – это, знаете ли… – Он не договорил и махнул рукой.

– Так что же будем делать, командир? – спросил кто-то из бойцов.

– Что делать?.. – повторил Иваницкий. – Что делать?..

Перед ним сейчас стояла не просто важная, а наиважнейшая задача – принять правильное решение. От того, какое решение примет Иваницкий, зависело многое, может быть, даже жизни его подчиненных и его самого тоже. И само собой, от его решения зависело, выполнят ли они задание, ради которого сюда прибыли.

– В общем, так, – сказал Иваницкий. – Нужно сделать дело. Идем к заводу. Тихо и незаметно, как учили. А там поглядим, что кума имела в виду, когда приглашала кума в гости.

– А что будем делать с проводниками? – спросил Егоров.

– Проводники пускай возвращаются обратно, – сказал Иваницкий. – Мы сейчас опасная для них компания. До завода доберемся и без них.

– А если и они – того?.. – усомнился Черняк.

– Ну и что же? – Иваницкий пожал плечами. – Ну, допустим, донесут они на нас. И что? Все равно они не скажут больше того, что знают. И что уже наверняка сообщил нашим преследователям исчезнувший юноша. Так что пускай идут… Гудымов, скажи им.

Гудымов сказал. Проводники переглянулись между собой и нерешительно встали. Было похоже, что они опасаются выходить из укрытия. Или, может статься, не верят словам Гудымова.

– Можете оставаться здесь до наступления темноты, – по-английски произнес Иваницкий, – если боитесь идти днем.

Но и эти слова не успокоили проводников. Кажется, они опасались ночной тьмы еще больше, чем светлого дня. То ли они что-то и впрямь знали, то ли просто догадывались.

– Ладно, как хотите, – сказал Иваницкий. – А мы пойдем. Спасибо вам за помощь.

И десять бойцов спецназа бесшумно зашагали друг за другом и скрылись в колючих зарослях, будто их здесь никогда и не было. Проводники тоже пошли. Правда, не в ту сторону, куда ушли спецназовцы, а в противоположную.

Глава 4

К заводу спецназовцы подошли с таким расчетом, чтобы оказаться там вечером, когда густые южные сумерки основательно укроют землю, а значит, и их самих. По пути они старательно всматривались и вслушивались – не идет ли кто за ними следом? Но похоже, преследователей не было.

Возможно, их вовсе не было, и в этом заключался некий резон. В самом деле, зачем преследовать неприятеля, когда он сам идет в ловушку? А то, что такая ловушка могла быть приготовлена заранее у самого завода или, может, даже на самом заводе – так почему бы и нет? Что могло помешать преследователям ее устроить? Времени у них было много, куда и зачем идут десять мужчин в форме пакистанских военных, они тоже наверняка знали от ловко ускользнувшего от спецназовцев проводника. Вернее, того, кто выдавал себя за проводника, а на самом деле он был подсадным агентом. Вот только чьим именно? А впрочем, какая разница, чья рука нажмет на спусковой крючок и произведет в тебя погибельный выстрел – пакистанца или кого-нибудь другого.

Могли ли десять бойцов спецназа КГБ не идти в гипотетическую ловушку? В том-то и дело, что нет. Бывают в жизни такие случаи, когда ты знаешь, что идешь на погибель, а все равно идешь. Потому что другого выбора у тебя просто не остается. Так и у отряда Иваницкого другого выбора не было. Либо погибнуть, либо выполнить порученное задание. А скорее, и то и другое – выполнить и погибнуть.

В конце концов, в трагическом исходе была и их вина. Десять бойцов спецназа КГБ вовремя не заметили, не почуяли, что рядом с ними – враг. А надо было бы заметить, почуять.

Завод, хотя и был еще не достроен и, соответственно, не выпускал танки, тем не менее охранялся тщательно и бдительно. Стройка была обнесена высоким бетонным забором с двумя рядами колючей проволоки поверх него. По периметру, на расстоянии видимости, стояли вышки, оснащенные прожекторами, на которых угадывались часовые. То и дело полосы ослепительно белого света разрезали темноту и устремлялись вдаль, пронзали пространство, судорожно шарили по земле и заросшим оврагам, которые подступали к заводу почти вплотную. За бетонной оградой слышались человеческие голоса и рев каких-то машин, возможно тягачей или грузовиков.

Завод жил своей сложной ночной жизнью, и казалось, на него невозможно проникнуть при всем старании. А тем более взорвать его. И все же это надо было сделать – проникнуть и взорвать. Для того десять бойцов спецназа сюда и прибыли с ранцами, в которых находилась взрывчатка. Взрывчатка была мощная, ее было много, так что если и не весь завод, то добрая его треть могла бы взлететь на воздух. Впрочем, было неважно, полностью ли завод выйдет из строя или только его треть. В любом случае о выпуске танков на нем пришлось бы забыть на долгие годы.

Притаившись в овраге, спецназовцы внимательно наблюдали за заводом и решали, как лучше им на него проникнуть. А может, и вовсе не стоило на него проникать, а, допустим, пустить туда грузовик, начиненный взрывчаткой? Или, что еще лучше, тепловоз? Похоже, к заводу вела узкоколейка, по которой – и это было слышно отчетливо – то и дело сновали тепловозы с прицепленными к ним вагончиками. Неважно, что везли или вывозили в тех вагончиках и на грузовиках. Важно было незаметно прикрепить взрывчатку под грузовик, тепловоз или вагон, установить на взрывчатке временной счетчик, а там… Да, это была трудная и тонкая работа, но спецназовцы с ней непременно справились бы.

Но на этот раз все случилось по-другому. И причиной, судя по всему, оказался тот самый досадный промах, когда спецназовцы не сумели распознать внедренного в их небольшой отряд вражеского агента. В какой-то момент многочисленные прожектора вдруг загорелись все разом, будто по чьей-то команде, и дружно устремили лучи в окружающую завод тьму. При этом они явно что-то или кого-то искали. И эти кто-то, без сомнения, находились не в воздухе, а на земле. Широкие пронзительные световые полосы прорезали тьму. Казалось, они проникали под самую землю, и укрыться от этих огненных ножей было делом немыслимым.

Но спецназовцы на то и были спецназовцами, чтобы уметь затаиться в любой, даже самой немыслимой ситуации. Широкие световые полосы их не обнаружили, но какое-то время они еще продолжали кромсать густую южную тьму, будто надеялись в ней что-то отыскать во что бы то ни стало.

Вскоре прожекторные огни взмыли вверх, хаотично пошарили по небу, затем отвернулись и стали освещать территорию завода. Затаившиеся десять бойцов спецназа уже было подумали, что беда их миновала, что они так и остались невидимыми, но не тут-то было. Судя по всему, все только начиналось.

Вдруг с трех сторон послышались звуки чьих-то осторожных шагов. Именно с трех, так как с четвертой возвышалась заводская бетонная стена. Это были люди, и их было много. И они точно знали, где находятся спецназовцы. Люди, сжимавшие кольцо вокруг десятерых бойцов, рассчитывали на их отступление к стенам завода. Они надеялись, что при таком раскладе они легко сломят сопротивление горстки воинов.

Но у спецназовцев КГБ на этот счет своя логика. Они готовы сражаться в любой ситуации, при любом численном превосходстве врага. И зачастую выходят победителями из такой неравной схватки. Потому что, как известно, воюют не числом, а умением. Кто умеет воевать, тот и побеждает.

Однако положение группы Иваницкого было отчаянным. Из той ловушки, в которую они угодили, вырваться было непросто, даже если ты и боец спецназа. Умение умением, но все же и численное превосходство врага имеет значение. Попробуй-ка повоюй, если на тебя одного приходится добрая сотня врагов.

– Похоже, зажали нас в колечко! – сказал Лютаев. Его слова прозвучали неожиданно весело, будто речь шла о каких-нибудь бутафорных “казаках-разбойниках”, а не о настоящей битве, цена в которой – смерть. – Что будем делать, командир?

– Прорываться, – спокойным, почти равнодушным тоном произнес Иваницкий. – Ничего другого нам не остается.

Других вариантов действительно не имелось – только прорываться сквозь неумолимо сжимающееся вражеское кольцо.

Прорываться сквозь вражеские заслоны – это искусство, и таким искусством спецназовцы владели в совершенстве. Никому не надо было объяснять, что он должен делать. Конечно, стопроцентного спасения не гарантировалось хотя бы потому, что в любой вооруженной схватке такового не может быть в принципе. Но шанс был, и немалый. Особенно если прибавить долю везения. Однако же везение – штука капризная и непредсказуемая. Тут уж как ляжет карта. А если выражаться предельно просто, без иносказаний, то минует или не минует тебя или твоего товарища пуля. А она, как известно, дура. Особенно если выпущена из темноты.

– На прорыв! – скомандовал Иваницкий.

Прорыв из окружения – дело опасное и сложное. В такой момент нужно думать не только о себе, но и не упускать из виду бегущего рядом товарища. Потому что оставлять раненого или даже убитого сослуживца не в правилах бойцов спецназа. Его сразу же необходимо поднять, взвалить на себя и бежать дальше. И кстати, не забыть об оружии и снаряжении, которые были при нем, – их также нужно взять с собой. И бежать, не обращая внимания на тяжесть и неудобства. Бежать, петлять, падать и подниматься, стрелять в мелькающие вражеские силуэты. Бежать, пока не почувствуешь: все, ты вырвался из вражеского оцепления.

Кроме того, не упускать из виду товарищей при прорыве нужно еще и потому, что после прорыва вражеского кольца всем бойцам необходимо вновь собраться и, не теряя ни минуты, бежать дальше. Бежать, оглядываться, путать следы, оставлять по пути хитрые ловушки для врага… Бежать, пока не почувствуешь себя в безопасности. И главное, не оставлять раненых или убитых товарищей.

И спецназовцы побежали. Их преимущество было в том, что до поры до времени враги не знали, что осажденные десять человек пойдут на прорыв. Возможно, они и предположить-то этого не могли. Другим преимуществом спецназовцев было их оружие – специальные короткоствольные автоматы с бесшумным боем. Кроме того, вспышек от выстрелов из этих автоматов видно не было. Обладание таким оружием – всегда преимущество.

Лютаев бежал вместе с остальными. Бежал, стрелял одиночными выстрелами (нужно было беречь патроны), пригибался, падал, поднимался и вновь бежал… И при этом не упускал из виду двух своих товарищей, бежавших рядом. Было темно, но их можно было узнать по силуэтам: справа Егоров – мощный и рослый, слева Прохоренко – невысокого роста и совсем не богатырского телосложения. Не перепутаешь. Оба они делали то же самое, что и Лютаев, и он одобрительно подумал: “Молодцы парни, знают свое дело!”

Но тут он краем глаза заметил, что бежавший справа от него Егоров то ли споткнулся, то ли оступился, во всяком случае, со стороны показалось, будто он натолкнулся на какое-то невидимое препятствие. Егоров на миг остановился, а затем упал и больше уже не поднялся. У Лютаева невольно похолодело внутри – он знал, что произошло: Егоров наверняка напоролся на вражескую пулю. Но ведь никто в спецназовцев не стреляет, никаких выстрелов не слышно, и вспышек от них тоже не видно! Откуда же прилетела пуля? А может, противник стреляет из такого же беззвучного оружия, как и у них?

Впрочем, тут же прозвучали и выстрелы. Вспышек было много, короткие огоньки мелькали со всех сторон. Однако Лютаева в данный момент это почти не обеспокоило. Сейчас его волновал Егоров. Он упал, и, как Лютаев ни напрягал зрение в темноте, было не видно, чтобы тот старался подняться. А должен был подняться, если жив. Может, он просто отполз в сторону и скрылся за каким-нибудь валуном или кустом? Все могло быть. Нужно было проверить.

Низко, насколько это возможно, пригнувшись, Лютаев побежал к тому месту, где предположительно лежал Егоров. И сразу же наткнулся на неподвижное тело.

– Леха! – окликнул товарища Лютаев. – Слышишь, Леха! Ты живой? Тебя ранило?

Но Алексей не отзывался. Лютаев упал на землю рядом с неподвижным Егоровым. Нужно было убедиться, жив ли он. Если жив, то оказать ему первую помощь, насколько это возможно в данной ситуации. Если же Егоров мертв, то…

– Леха! – еще раз окликнул Лютаев. – Ты меня слышишь, сибиряк? Дай знать, если живой!

Но и сейчас Егоров никак не подал признаков жизни. “Ах ты ж, мама родная!” – в отчаянии подумал Лютаев. Он ощупью нашел на шее Егорова сонную артерию, но пульса не было…

Медлить было нельзя, промедление означало почти неминуемую смерть и для самого Лютаева. Он мигом снял с неподвижного Егорова ранец со взрывчаткой, ремень с подсумками, ножом и флягой с водой, затем взял автомат Егорова и все это распределил на себе так, чтобы можно было тащить еще и мертвого Леху. Много времени все эти действия не заняли, пригодились долгие часы тренировок на учебном полигоне. Поднатужившись, он поднял тело Егорова, но, сделав несколько шагов, упал на землю. Еще чуть-чуть – и пуля наверняка попала бы в него. Между тем выстрелы со всех сторон участились – нападавшие стали приближаться.

– Линия разграничения совсем рядом, – сам себе сказал Лютаев. – Что ж, тем лучше. Нельзя бегом, тогда мы преодолеем ее ползком. Ужом между кустиками и камешками. Это мы умеем. Слышь, Леха, ведь это мы умеем, не так ли? Этому мы с тобой обучены…

И он пополз. Было трудно, потому что приходилось волочь за собой тяжеленное тело убитого товарища. А убитые, как известно, тяжелее живых. Но другого выхода у Лютаева не было. Он не мог оставить мертвого Егорова – это было бы не по-товарищески и не по-русски. Мы своих не бросаем.

Впрочем, полз он недолго. Вдруг он наткнулся на кого-то, и сгоряча ему показалось, что это враг. Лютаев стремительно приготовился к схватке.

– Это я, Прохоренко! – послышался из темноты голос. – Ты как, живой?

– Живой и невридимый, – ответил Лютаев. – А ты?

– Пока тоже. Ишь, как палят – головы не поднять. А это кто с тобой?

– Леха Егоров…

– Живой?

– Уже нет…

– Ах ты ж!.. – Прохоренко забористо выругался. – Попали мы в переплет. Игорька Цинкера тоже убили. А Кицака – ранили. Не прорвемся мы, вот что. Командир так и сказал: с двумя убитыми и одним раненым не прорвемся. Будем принимать бой прямо здесь. Займем круговую оборону. Так он сказал.

– Угу… – произнес Лютаев. – Займем круговую оборону. Комедия становится все смешнее. Буквально-таки с каждой репликой. Будем отбиваться и радостно хохотать…

– Ну не плакать же! – резонно заметил Прохоренко. – Нам плакать не полагается.

– Это уж точно! – согласился Лютаев. – Ничего, отобьемся! Не из таких передряг выбирались живыми! Наше дело солдатское!

Глава 5

Они отбивались больше суток от неприятеля, который превосходил их численностью раз в пятьдесят, а может, и больше. Один против пятидесяти – печальная арифметика. И тем не менее десять бойцов спецназа КГБ оборонялись больше суток. Впрочем, уже не десять, а восемь, потому что двое – Егоров и Цинкер – были мертвы. Рана же Кицака оказалась не смертельной, и он сражался наравне со всеми.

В борьбе с противником, многократно превосходящим тебя числом, нужны немалая сноровка и умение. И тем и другим восемь бойцов спецназа обладали в совершенстве. Когда у них кончились патроны, они стали вести огонь из трофейного оружия. Его бойцы забирали у поверженных врагов. Причем отбирали так ловко и незаметно, что неприятель поначалу не мог уразуметь: как осажденные могут стрелять, когда по всем расчетам у них давно уже должны были закончиться патроны?

В конце концов закончились и трофейные боеприпасы. И тогда в ход пошла взрывчатка. У каждого бойца имелся при себе специальный ранец со взрывчаткой, которая предназначалась для уничтожения завода, но теперь какой уж завод? Теперь восьмерым бойцам до объекта было не добраться, так не пропадать же добру понапрасну!

Взрывчатку спецназовцы закладывали на пути движения неприятеля. Под вражеским огнем, ловко и незаметно, ни разу себя не обнаружив. И когда неприятель пытался приблизиться к осажденным бойцам, каждый раз на его пути раздавались взрывы.

Но скоро закончилась и взрывчатка. Наступила короткая тишина, и это было предвестием конца. Предвестием финала комедии, как выразился Лютаев.

– Ну что, командир, теперь врукопашную? – спросил Лютаев у Иваницкого. – Устроим последний и решительный бой? Командуй, чего уж там. Лично я готов.

Но у Иваницкого, похоже, имелось другое мнение на этот счет.

– Ни в какую рукопашную мы не пойдем, – сказал он.

– Это почему же? – опешил Лютаев.

– Потому что бесполезно, – пояснил Иваницкий. – И бессмысленно. Положат всех нас, как кроликов, только и всего.

– Ну и мы кого-нибудь положим! – задорно произнес Лютаев.

– А толку? – сказал Иваницкий. – Есть такое выражение: живая собака лучше мертвого льва.

– И как же понимать эти твои иносказания? – спросил на этот раз Гудымов, а Лютаев лишь прищурил глаза. – Сдаваться нам, что ли?

– А ты рассуди сам, – сказал Иваницкий. – Сдача в плен – это еще не конец. Из плена можно сбежать. Из плена нас может освободить наше правительство. Допустим, выменять на кого-то или что-то. Плен – он лишь для труса плен. А для тех, кто не трус, это возможность сражаться дальше. А мы ведь не трусы, верно?

– То есть это будет вроде плен, а на самом деле маневр? – уточнил Прохоренко. – Так, что ли, я должен понимать?

– Примерно так, – кивнул Иваницкий. – Ну так что же? Давайте решать. А то враг, кажется, готовится к новой атаке.

– Перестреляют нас, как куропаток, – тоскливо произнес Калинин. – Как только мы высунемся из укрытия…

– Нас и в укрытии могут перестрелять! – жестко произнес Иваницкий. – Даже до рукопашной не дойдет. – Он помолчал, о чем-то подумал и добавил: – А вообще-то, не перестреляют. Если бы хотели нас убить, то давно бы это сделали. Не хороводились бы вокруг нас сутки напролет. Живыми они хотят нас взять, вот что.

– Это за что же нам такая милость? – присвистнул Лютаев.

– А ты поразмысли сам, – сказал Иваницкий. – О том, кто мы такие и для чего сюда явились, они знают. Думаю, сбежавший проводник все им подробно доложил. Оттого-то и о нашем маршруте им было известно. Но они не знают, откуда мы. Какая страна нас послала. Ведь мы же нашим проводникам ничего о том не говорили, не так ли?

– Вроде как нет, – с задумчивым видом пожал плечами Лютаев.

– Ну вот, – продолжил Иваницкий, – не говорили. Вот это и есть залог того, что нас не убьют. По крайней мере, если убьют, то не сразу. Вначале они попытаются все про нас разузнать. Все, что только возможно, из нас вытянуть.

– Чтобы затем устроить политический скандал, – добавил Черняк. – Я тоже так думаю…

– Да, чтобы устроить политический скандал, – согласился Иваницкий. – И в этом случае убивать нас, во всяком случае сразу, невыгодно. Пытать, кстати, тоже. А мы будем молчать. Или лучше попытаемся водить их за нос. Представимся какими-нибудь американцами, англичанами или еще кем-то и таким образом постараемся выиграть время. А там поглядим… В общем, повоюем еще. Но в других условиях. Такое мое предложение… Ну что, голосуем?

И Иваницкий первым поднял руку. За ним, не колеблясь, стали поднимать руки и остальные бойцы. Все, кроме Лютаева.

– А вот я не согласен! – заявил он. – Можете считать, что у меня особое мнение.

– Дурак ты вместе со своим мнением, – мрачно заметил раненый Кицак. – Командир говорит дело. Сражаться можно и в плену. Тем более что никакого другого выхода не остается.

– Да где же это видано, чтобы боец спецназа КГБ сдавался в плен?! – продолжал упорствовать Лютаев.

– А кто тебе предлагает сдаваться? – усмехнулся Кицак. – Тебе предлагают воевать. Продолжить борьбу. Где это видано, чтобы боец спецназа КГБ отказывался бороться, если есть такая возможность?

– Да ну вас всех, демагогов! – продолжал тем временем Лютаев, махнув рукой. – Прямо-таки какие-то оппортунисты, а не спецназовцы! Делайте как хотите, я подчиняюсь большинству.

– На том и порешили, – подытожил Иваницкий.

Он достал из ранца походное полотенце. Оно не было белого цвета, скорее бледно-зеленого. Но за неимением белого и бледно-зеленый цвет мог сойти за таковой. Одним концом он привязал полотенце к стволу автомата и поднял импровизированный флаг как можно выше, чтобы его мог заметить противник. Подержав скорбное полотнище минуту над головой, Иваницкий поднялся во весь рост и крикнул по-английски:

– Мы сдаемся! Не стреляйте! – И еще раз повторил: – Мы сдаемся!

Судя по всему, противник его услышал и понял его слова. Какое-то время противоборствующая сторона молчала – видимо, там совещались. А затем так же по-английски ответили:

– Мы вас поняли! Выходите по одному! С поднятыми руками! Без оружия!

– Пошли, что ли, – сказал Лютаев и вышел из укрытия. – Вот он я! Полюбуйтесь на меня, такого красивого! Запомните мою красоту, короеды! Впечатляйтесь, пока есть возможность, мать вашу!..

Эти слова он произнес по-русски, и притом тихо, чтобы их не услышал противник. Никому не надо было слышать, что Лютаев изъясняется по-русски…

– Не стреляйте! – крикнул Иваницкий по-английски. – Мы сдаемся! У нас раненый и двое убитых!

Слова, произнесенные по-английски, произвели впечатление на противника – на это у Иваницкого и был расчет. Если твой противник изъясняется по-английски, то неизвестно, кто он такой на самом деле, из какой страны и кто его послал. Многие в этом мире изъясняются по-английски, и тут как бы не совершить оплошность и не выстрелить в какого-нибудь союзника. Для начала нужно разобраться, кто твой противник на самом деле. Значит, стрелять не будут. Тем более что противнику наверняка дано задание взять подрывников живьем. Хотя бы нескольких из них. А тут они сдаются сами. Нет, не станут они стрелять. А это означает, что война для группы Иваницкого продолжается. В других условиях, другим оружием и другими способами, но продолжается.

* * *

Иваницкий в своих предположениях оказался прав – стрелять в них не стали. Они вышли с поднятыми руками, включая раненого Кицака. Лютаев продолжал ругаться сквозь зубы.

– Умолкни! – велел ему Иваницкий. – Если уж тебе так невтерпеж, то ругайся по-английски. Или хотя бы с английским акцентом.

– При случае потренируюсь! – буркнул Лютаев. – Вернусь домой – найму себе репетитора. Или какую-нибудь молодую репетиторшу, чтобы она научила меня материться с лондонским акцентом. А пока – как умею.

– Тогда ругайся про себя, – сказал Иваницкий.

– Не тот получается эффект, – отрезал Лютаев.

Их окружили плотным кольцом. Окруживших было так много, что Лютаев невольно присвистнул. Действительно, справиться с таким количеством неприятеля, вступив с ним в рукопашную схватку, было делом немыслимым. Да еще и без патронов, да еще и после целых суток отчаянного сопротивления. Все восемь бойцов ощущали себя безмерно уставшими, да и могло ли быть иначе?

Их обыскали, ничего при них не нашли и жестами велели опустить руки. Наступила томительная пауза.

Как ни всматривался Иваницкий в лица тех, кто его окружал, не мог обнаружить ни одного человека с европейскими чертами лица. То ли таковых не было вовсе, то ли они по непонятным причинам не желали выходить в первые ряды. Вначале никто с пленниками ни о чем не говорил, по всей вероятности, все ждали старшего. Или того, кто мог бы изъясняться по-английски. А возможно, в этом молчании таилось еще что-то. Все было смутно и непонятно. Пленники, шатаясь от усталости и поддерживая друг друга, стояли в кольце молчаливых настороженных людей, и было неясно, что может произойти в следующую минуту.

Молчание нарушил Иваницкий.

– У нас раненый, – произнес он по-английски, – и двое убитых. Там… – Он указал себе за спину. – Кто-нибудь из вас понимает по-английски?

В плотных молчаливых рядах обозначилось движение, и вперед вышел какой-то человек в форме офицера.

– Повторите, что вы сказали, – на ломаном английском языке попросил он.

Иваницкий повторил.

– Кто вы такие? – спросил офицер.

– Говорить будем потом, – сказал Иваницкий. – Вначале помогите нашему раненому. И приберите тела.

Офицер какое-то время размышлял, затем дал несколько отрывистых команд, судя по всему на каком-то местном диалекте. Шесть солдат, держа оружие наготове, осторожно направились к тому месту, где, по словам Иваницкого, находились убитые. Вскоре один из них вернулся и что-то сказал, обращаясь к офицеру. Офицер в ответ дал отрывистую команду. Тот, кто вернулся, вновь исчез.

Через несколько минут вернулись все, они несли на руках убитых Цинкера и Егорова.

– Положите их рядом с нами, – сказал Иваницкий, обращаясь к офицеру. – Мы хотим с ними попрощаться. Вы понимаете, что я вам говорю?

Офицер понял. Опять прозвучала команда, и двух мертвых бойцов опустили на землю. Восемь оставшихся в живых окружили своих погибших товарищей. Наступил миг прощания. Наверное, каждый сейчас хотел бы сказать напоследок своим погибшим друзьям искренние слова, но не та была обстановка, чтобы произносить прощальные речи. Поэтому прощались молча, лишь хмуро сдвинув брови и изо всех сил сжимая зубы. Впрочем, Лютаев не выдержал и сказал едва слышно:

– Похоже, не лежать вам, братцы, в родной земле. Вот за то вы нас и простите. А больше не за что нам у вас просить прощения. Потому что на вашем месте могли быть и мы. Тут, знаете ли, дело случая. А может, судьба. А она не спрашивает, кому лежать, а кому еще потопать по земле. У нее свои представления и планы…

– Не говори по-русски, – тихо сказал Иваницкий.

– Так ведь ни на каком другом языке таких слов и не скажешь…

– Тогда говори молча.

Лютаев махнул рукой. Ведь и впрямь все было ясно и без слов. Сейчас двух павших бойцов невозможно было отправить домой. И с собой их взять тоже не было возможности. Для живых сейчас они стали бы обузой. Не лежать бойцам спецназа КГБ Цинкеру и Егорову в родной земле. Вот сейчас их поднимут чужие люди, унесут и где-то похоронят. И никто не будет знать, где их могилы. Что поделаешь? Спецназовцы КГБ тоже погибают. И далеко не всегда погибших удается отправить на родину. По всей земле под холмиками безымянных могил покоятся павшие бойцы. А то и вовсе нет никаких могил. Уж такая у них работа – родину защищать. А все равно обидно, потому что неправильно… Русский человек должен покоиться в русской земле.

Иваницкий повернулся к офицеру и знаками показал, что мертвых можно забирать. Тотчас же Егорова и Цинкера подняли и куда-то понесли. Никто из восьмерых бойцов не смотрел вслед своим навсегда уходящим товарищам. Лишь раненый Кицак вполголоса сказал:

– Не надо мне от них никакой помощи. Я чувствую себя нормально. Могу двигаться и разговаривать. А то ведь, чего доброго, и меня понесут так, как Цинкера и Егорова. Я уж как-нибудь сам. С вашей помощью.

Иваницкий молча глянул на Кицака, а затем так же молча подал знак офицеру: не надо, дескать, помощи нашему раненому, он чувствует себя нормально. Офицер сделал недоуменное лицо, но возражать не стал.

– Вы должны пойти с нами, – произнес он все на том же ломаном английском. – Здесь недалеко.

– Понятно, – сказал Иваницкий.

И они пошли, поддерживая друг друга. Двое самых выносливых – Прохоренко и Черняк – помогали идти раненому Кицаку. Окружившие их вооруженные люди двигались молча, и не было у спецназовцев ни единого шанса вырваться из этого кольца.