Читать книгу: «Маршрут отхода»

Name: Маршрут отхода
Author: Александр Шаевич

Шрифт:

Глава первая — Пять недель погоды

Самки оленя всё это время спускались со склона одной и той же тропой — через мокрую землю над ручьём, потом по старой торфяной дороге к берёзам. Так было с тех пор, как он здесь поселился.

Но последние пять недель они проходили на двести метров восточнее.

Лиам заметил это ещё в сентябре и списал на гон. С середины месяца на Глас-Бейнн ревели самцы, а ниже Ардврека держался здоровенный олень с одиннадцатью самками и скверным характером. В такое время стадо меняло привычные маршруты. Неделю ходило иначе, потом возвращалось обратно. Это было одним из немногих вещей в поведении оленей, на которые можно было положиться.

Гон закончился. Последний рёв Лиам слышал девятого числа.

А сегодня утром, когда в тени у стены ещё держался иней, а озеро лежало ровное и серое на все четыре мили до дороги, самки снова спустились со склона на двести метров восточнее и пошли вдоль берёз, подняв головы.

Лиам долго наблюдал за ними из дверей сарая, держа в руке остывающую кружку.

Потом вернулся внутрь и закончил ворота.

Он делал их для Кэмеронов из Инчнадамфа — пятиперекладинчатые, из лиственницы, взамен тех, что в августе снёс грузовик. Заготовка уже девять дней лежала на козлах: Лиам ждал каретные болты от торговца из Дингуолла, который дважды обещал доставку. Во вторник болты наконец пришли.

Он установил диагональную распорку, проверил её линейкой, потом ещё раз на глаз, поставил болты, утопил головки. Всё заняло сорок минут, и всё это время он ни о чём не думал.

Однажды Майя спросила, чем он здесь занимается.

Он рассказал.

Она выслушала его с той полной сосредоточенностью, с какой умела слушать, а потом сказала, что, насколько ей удалось установить, он проехал четыреста миль, чтобы делать ворота людям, у которых ворота уже есть.

Она стояла именно в этой комнате. Прислонилась к дверному косяку с кружкой чая — почти так же, как час назад стоял у двери он.

Она говорила совершенно серьёзно.

И одновременно смеялась над ним.

Оба эти состояния каким-то образом уживались в ней одновременно — и именно этого он никогда не мог объяснить другим.

Лиам разложил инструменты по своим местам, смёл стружку в угол и вышел.

Дом стоял на уступе примерно в трёхстах футах над озером. Позади поднимался склон, с трёх остальных сторон местность хорошо просматривалась.

Он выбрал это место не поэтому.

По крайней мере, он говорил себе, что не поэтому.

Он купил его потому, что дом стоил дёшево, а хозяин хотел завершить сделку за девять дней и не задавал никаких вопросов.

И если Лиам сразу заметил, что дорога от шоссе до дома на протяжении мили с четвертью полностью просматривается, а с уступа можно уйти пешком двумя маршрутами, не пользуясь дорогой, — то заметил это примерно так же, как обычный человек замечает цвет автомобиля.

Он пошёл вверх по склону.

Но не туда, где проходили олени.

Лиам двинулся в противоположную сторону — вдоль ручья, обогнул сзади небольшой утёс, где обычно сидели вороны, и вскоре после двух вышел на склон сверху.

Лёг в вереск, достал старый Zeiss, купленный в магазине в Дингуолле за двести сорок фунтов, и в течение часа десяти минут наблюдал за собственным домом.

Всё выглядело как положено.

Из трубы шёл дым.

Пикап стоял там, где он его оставил.

Дверь сарая была приоткрыта примерно на два фута — весной сломалась защёлка, а он так и не починил её.

Потом Лиам перевёл оптику на местность внизу и начал просматривать её участок за участком, по сетке — так, как восемнадцать лет назад его учил делать это в лесу в Хэмпшире валлиец, выкуривавший по девяносто сигарет в день и умерший в пятьдесят один.

На третьем проходе он нашёл.

В двухстах тридцати метрах восточнее оленьей тропы, на краю торфяного провала, где земля резко уходила вниз, образовался естественный навес из старого вереска и подмытого дёрна.

Место было очень хорошее.

Никакого постороннего цвета.

Никаких очертаний.

Ничего не срезано.

Из дома его не существовало.

С озера его не существовало.

А с того места, где лежал Лиам, оно выглядело как тень, которая была на два оттенка неправильнее окружающих теней и за целый час не сдвинулась вместе со светом.

Он наблюдал ещё сорок минут, чтобы убедиться, что там никого нет.

Потом спустился.

Тот, кто здесь работал, тщательно позаботился об очевидных вещах.

Никакого мусора.

Ни сигаретного пепла, ни еды, ни бумаги.

Даже мочились не ближе чем в тридцати метрах от позиции. Значит, среди бела дня отходили от укрытия, чтобы сделать это.

Значит, были уверены, что за ними никто не наблюдает.

Что было вполне справедливо.

За ними действительно никто не наблюдал.

Но с землёй они обращались менее аккуратно.

Вереск под навесом был примят на участке чуть меньше двух метров длиной и около метра шириной.

И примят давно.

Если на вереске полежать один раз, через три-четыре дня он поднимется.

Этот стал жёстким, древесным, побледнел и уже не собирался распрямляться.

В двух местах локтями протёрли торф до более тёмного слоя.

А по краю провала шёл гладкий желобок шириной около четырёх дюймов — туда много раз ставили какой-то предмет, двигали, снова ставили и снова двигали.

Лиам положил локти точно в оставленные углубления, лёг и посмотрел вперёд.

Дом оказался в центре поля зрения, словно его специально туда поставили.

Дверь.

Сарай.

Дорога.

Карман внизу, где подъездная дорога выходила на шоссе.

И четыре мили самого шоссе — на запад к Лохинверу и на восток к повороту на Инчнадамф.

Отсюда можно было заранее увидеть любую машину, входящую в долину.

Отсюда её увидели бы раньше, чем он.

Лиам лежал и постепенно позволял себе осознать масштаб происходящего.

Пять недель.

Возможно, шесть.

Впервые он обратил внимание на поведение оленей двенадцатого или тринадцатого сентября, а уже тогда они отклонялись от привычной тропы.

Значит, всё началось раньше.

Пусть будет сорок дней.

Сорок дней человек лежал локтями в мокрой земле в трёхстах метрах от его двери и смотрел, как он носит воду, колет дрова, ездит по четвергам в Лохинвер за почтой и дизелем.

Сорок дней — это не наблюдение, необходимое для принятия решения.

Никто не лежит сорок дней на склоне в Сазерленде в октябре только ради того, чтобы узнать, где живёт человек.

Это можно выяснить за один день.

Сорок дней — это наблюдение ради закономерности.

Кому-то понадобилась его неделя.

Лиам поднялся, тщательно стряхнул торф с куртки — так, как человек делает это, когда уверен, что никто его не видит, — и отправился выяснять, где они оставляли машину.

На это ушло до половины шестого.

В пределах видимости от наблюдательного поста автомобилей не было. В радиусе мили — тоже.

Лесные посадки над Ледбегом находились слишком далеко и по другую сторону водораздела: два с половиной часа пешком в одну сторону, причём и туда, и обратно пришлось бы идти в темноте.

Карманами на A837 пользоваться нельзя — машина, простоявшая там три дня, через неделю заинтересовала бы кого-нибудь из местных, а через две — работников поместья.

Оставалась зелёная грунтовка к загону для овец выше Лох-Эйв. Ею пользовались пастухи. На въезде стояли ворота.

Лиам сначала исключил этот вариант.

Потом вернулся к нему.

На воротах была цепь с вертлюгом — такая, которую люди дважды обматывают вокруг столба, но никогда не запирают.

Цепь была обмотана дважды.

А по земле за воротами ездили чаще, чем ездят пастухи.

Лиам прошёл по грунтовке около четверти мили.

За загоном дорога расширялась.

Там под ясенем, вплотную к откосу, стоял тёмно-синий универсал Skoda Octavia — с номерными знаками, держателем налогового диска прокатной компании на лобовом стекле и четырьмя днями берёзовых листьев на крыше.

Лиам некоторое время смотрел на машину с тридцати метров.

Потом подошёл и забрался назад.

Машина была не заперта.

Никто не запирает автомобиль там, где запертый автомобиль становится единственным предметом, заслуживающим внимания.

Он сдвинул сиденье вперёд, устроился за ним и стал ждать.

В десять минут седьмого свет ушёл с вершины Каниспа.

После этого темнело быстро.

В восемнадцать минут седьмого он услышал человека.

Тот плохо спускался по тропе: ботинки били по камням, дыхание было тяжёлым — так дышит человек, который несёт больше, чем ему хотелось бы.

На мгновение вспыхнул свет, прошёл по салону машины и исчез.

Лиам опустил лицо и не двигался.

Открылась задняя дверь.

В багажник положили что-то тяжёлое.

Дважды прошла молния.

Дверь закрылась.

Открылась водительская.

Человек сел, поставил термос в подстаканник, телефон — в держатель, закрыл дверь и шумно выдохнул сквозь зубы.

К этому моменту левая ладонь Лиама уже лежала у него на макушке, а правое предплечье проходило поперёк горла, локтем вверх.

Но Лиам не давил.

Человек застыл.

— Вам захочется попробовать вырваться, — сказал Лиам. — Не надо. Это не захват. Это демонстрация. Если я потяну, у вас будет примерно четыре секунды, а потом возникнет проблема, из которой вы уже не вернётесь. Кивните, если понятно.

Тот кивнул.

— Руки на руль. Обе. Вот так.

Руки легли на руль.

Мужчина очень быстро дышал носом.

— Как вас зовут?

— Росс.

— Росс как?

— Росс Нейсмит.

— Откуда вы, Росс?

— Из Рединга. Я из Рединга. Слушай, приятель...

— Не надо. Просто отвечайте. И не называйте меня приятелем.

Лиам ослабил предплечье примерно на четверть дюйма.

Этого оказалось достаточно, чтобы мужчина почувствовал разницу.

— Сколько времени вы провели на этом склоне?

— Я не...

— Знаете. Работаете три дня, потом четыре отдыха. Приехали в понедельник. Сегодня ваша последняя ночь в этой смене, утром собирались ехать в Инвернесс и к двум часам уже быть в самолёте. Сколько смен, Росс?

Молчание продолжалось секунд шесть.

Лиам не торопил.

— Шесть, — сказал мужчина.

— Шесть.

— Да.

— Первый день первой смены?

— Я не... Господи. Это была среда. Последняя среда...

— Дата.

— Двадцать восьмое августа.

Он сглотнул, упираясь горлом в предплечье.

— Двадцать восьмое.

Лиам произвёл расчёт.

Тридцать восемь дней непосредственно на месте.

Шестьдесят — с начала операции.

Он запомнил цифры и отложил их в сторону.

— Кто проводил инструктаж?

— Никто. Приходит номер задания. В приложении. Координаты, график, адрес для загрузки. В конце каждой смены отправляю материал, через одиннадцать дней приходят деньги. Всё. Это всё. Я вообще никогда в жизни ни с кем лично об этом не разговаривал.

— Кто платит?

— Компания в Рединге. Meridian... нет. Merrow. Merrow Technical Services. Они посредники, они не... Там человек девять. В основном страховые дела. Разводы. Мошенничество. Фиктивные больничные.

— И это показалось вам страховым делом?

— Мне показались координаты и сорок один день по триста восемьдесят фунтов в сутки.

В голосе появилась небольшая трещина — почти достоинство.

— У меня ребёнок.

— Что вы им отправили?

— Журнал передвижений. Машины, время, направление. Фотографии дома и машины, номер. Ваши фотографии с расстояния. Ещё...

Он замолчал.

— Ещё что?

— Им понадобилось внутри сарая. На третьей смене. Дважды настаивали. Я сказал, что туда не попасть, не заходя на участок, и они отстали.

— Вы заходили на участок?

— Нет.

— Росс.

— Нет. Клянусь Богом. Один раз дошёл до ворот внизу вашей дороги — посмотреть имя на почтовом ящике. Он был пустой, я развернулся и ушёл обратно. Ближе не подходил. Можете посмотреть материалы. Всё на диске, в сумке. Можете проверить каждый кадр.

— Проверю, — сказал Лиам.

С сумкой он провозился сорок минут.

Две камеры — хороший Nikon с пятисотмиллиметровым объективом и ещё одна, поменьше, с зумом. Тепловизионный монокуляр. Приличная зрительная труба. Три внешних аккумулятора. Коврик. Ноутбук с зашифрованным разделом, который Нейсмит открыл сам — просить второй раз не пришлось.

Материалы полностью соответствовали его словам.

Работа была аккуратной.

Четыреста шестьдесят фотографий мужчины лет сорока с небольшим: колет дрова, несёт ёмкость с водой от родника у верховья ручья, грузит ворота в пикап, стоит в дверях с кружкой.

И таблица, согласно которой тот же мужчина по четвергам ездит в Лохинвер, в последнюю пятницу месяца — в Инчнадамф, а в остальные дни за тридцать восемь суток вообще никуда не выезжает.

Лиам дважды перечитал таблицу.

Эту жизнь действительно было нетрудно изучить.

В том-то и заключался её смысл.

Он сам построил неделю из минимально возможного количества движущихся частей и пять лет говорил себе, что это называется покоем.

А теперь вся его жизнь лежала на чужом ноутбуке в двенадцати строках и четырёх столбцах.

И человеку из Рединга на арендованной машине понадобилось тридцать восемь дней, чтобы собрать её целиком.

Лиам скопировал диск на карту памяти и положил её в нагрудный карман.

— Со мной всё будет в порядке? — спросил Нейсмит.

Лиам посмотрел ему в затылок.

Это было бы просто.

Мысль возникла первой, раньше всех остальных, с ровной ясностью маршрута на карте.

Это было бы просто.

И исчез бы единственный человек на земле, способный описать его.

Это дало бы ему необходимые семьдесят два часа.

А в двухстах метрах выше загона находился торфяной провал глубиной восемь футов, где никто не добывал торф с 1974 года.

Он удерживал эту мысль примерно три секунды.

Она не воспринималась как искушение.

Скорее как информация о самом себе, которая всё это время лежала где-то внутри, ожидая проверки, — как фонарик в ящике стола.

— Сегодня вы едете в Инвернесс, — сказал Лиам. — Не утром. Сейчас. До Контина не останавливаетесь, кроме заправки. Машину оставляете в аэропорту и садитесь на первый самолёт, который летит куда угодно на юг. Когда приземлитесь, заходите в приложение и сообщаете: объект исчез к вашему возвращению на смену, дом пуст, машины нет. Загружаете уже имеющийся материал и ничего больше. Потом удаляете приложение и выставляете счёт. Если не заплатят — забудьте о деньгах.

— Они поймут, что я...

— Они ничего не поймут. Вы подрядчик, который потерял объект стационарного наблюдения и уехал домой. Такое происходит сорок раз в год.

Лиам слегка наклонился вперёд.

— Росс. Посмотрите на меня в зеркало. Вот так. Если скажете им что-нибудь ещё, они не придут с вами разговаривать. Вы понимаете, что я вам говорю?

Глаза мужчины в зеркале были очень широко раскрыты, но взгляд оставался устойчивым.

Лиам подумал, что Росс умнее, чем он предполагал.

— Да.

— Тогда всё.

Он забрал два телефона, ноутбук и зрительную трубу.

Камеры оставил.

Это была сентиментальность, и он это понимал.

Лиам вышел и отошёл от двери.

Через мгновение двигатель завёлся.

— Можно спросить, чем вы занимались? — спросил Нейсмит через окно.

— Нет.

Skoda спустилась по грунтовке без фар. У ворот водитель включил свет и повернул на восток.

Лиам долго наблюдал, как отблеск фар движется вдоль дороги, проходит озеро, руины Ардврека, затем исчезает в темноте за поворотом на Инчнадамф.

Дорога снова стала совершенно пустой.

Он остался стоять в темноте под ясенем.

За день ветер повернул на северо-запад.

Теперь он нёс дождь — мелкий, холодный, летящий почти горизонтально и способный не прекращаться три дня подряд.

Над загоном облака опустились на Глас-Бейнн и скрыли вершину.

Он разговаривал с этим человеком почти час.

Возможно, минут сорок действительно были необходимы.

Лиам обдумал эту мысль.

Ему не понравилось, куда она ведёт.

Поэтому он перестал её обдумывать.

Сорок дней.

Кто-то потратил сорок дней и — при ставке триста восемьдесят фунтов в сутки плюс аренда автомобиля, авиабилеты и комиссия посредника — около двадцати пяти тысяч фунтов на то, чтобы выяснить, что человек в Ассинте по четвергам покупает дизель.

Вот это никак не укладывалось.

Никто не тратит двадцать пять тысяч фунтов и сорок дней, чтобы найти человека.

Его можно найти за одно утро, не вставая из-за стола.

А если после этого требуется, чтобы он вообще перестал где-либо существовать, посылают двух человек и машину.

Через неделю всё закончено.

Цена — четыре тысячи.

Они не искали его.

Они знали, где он находится.

Последние шесть недель они терпеливо и дорого наблюдали за человеком, которого уже нашли.

И составляли картину его недели.

Так поступают, когда решение ещё не принято.

Или когда решение уже принято, но ждут чего-то определённого и хотят точно знать, как добраться до человека в нужный день.

Лиам пошёл вниз по тропе.

До ворот оставалось минуты три-четыре. Он быстро двигался в темноте по хорошо знакомой земле. Дождь хлестал поперёк склона, ноутбук лежал под курткой.

И тут во внутреннем кармане зазвонил телефон.

Лиам остановился.

Старый аппарат.

Без контракта.

Без контактов.

С него никогда не совершали ни одного звонка.

Он носил его в куртке потому, что на всей его земле было ровно два места, где вообще ловилась сеть, и верх этой дороги был одним из них.

Пять лет он говорил себе, что носит этот телефон по привычке.

Что эта привычка — всего лишь профессиональная гигиена.

Что человек в его положении должен иметь линию, о которой никто не знает.

Никто её не знал.

Он никому не давал этот номер.

Да и давать его больше было некому.

Телефон прозвонил четыре раза, освещая экраном дождь перед его лицом.

Потом пятый.

Лиам стоял на склоне в Сазерленде, в темноте, смотрел на незнакомый номер и понимал — с чувством, которое не было ни страхом, ни удивлением и которое двигалось к нему через воду все эти сорок дней, —

сегодня наблюдение не прекратилось.

Оно закончилось.

Он ответил.

Глава вторая

Одиннадцать фотографий

— Лиам, — сказала она. — Не клади трубку.

Дождь шёл поперёк склона, перелетал через него и уходил дальше, вниз по долине.

— Я внизу, у начала твоей дороги, — сказала Клэр. — Я здесь с половины пятого. Сейчас включу свет в салоне, чтобы ты увидел: в машине больше никого нет. Потом оставлю машину здесь и пойду пешком. Мне понадобится минут двадцать пять — дорога плохая. Вот и всё. Больше ничего.

Он молчал.

— Скажи что-нибудь, иначе я решу, что связь пропала, и всё равно пойду.

— Откуда у тебя этот номер?

— Ты знаешь откуда.

Он действительно знал.

Лиам стоял под дождём и проделал короткий расчёт. Результат получился ясным и неприятным.

Человек, лежавший локтями в торфяной яме. Шесть смен. Три дня работы, четыре отдыха. Последняя смена заканчивается сегодня.

Не заканчивается.

Завершается.

Кто-то рассчитал наблюдение так, чтобы оно прекратилось ровно в тот момент, когда другой человек начнёт подниматься по дороге к дому.

И единственная причина, по которой эти два события не произошли в один и тот же час, заключалась в том, что олени стали спускаться со склона не своей обычной тропой.

А Лиам оказался человеком, который это заметил.

— Двадцать пять минут, — сказал он.

Убрал телефон в карман и пошёл вниз.

К тому времени, когда она миновала вторую решётку для скота, он уже был у сарая.

Всю дорогу Лиам наблюдал за ней через Zeiss из темноты дверного проёма.

Она даже не пыталась выглядеть кем-то ещё.

Просто женщина в дождевике, идущая по дороге с фонариком, луч которого направлен себе под ноги.

Не доходя двенадцати футов до света, она остановилась, выключила фонарь и развела руки в стороны.

— Ну давай, — сказала она.

Он обыскал её как следует.

Сначала пальто. Потом швы. Потом обувь — и это оказались вовсе не ботинки. Обычные чёрные городские туфли, насквозь промокшие. Брюки до колен потемнели от воды и, судя по всему, уже давно.

Когда ему требовалось, чтобы она повернулась, Клэр поворачивалась без просьбы.

Когда нужно было стоять неподвижно — стояла.

Закончив, она опустила руки, посмотрела на него и сказала:

— Ты похудел.

— Сумку.

Она отдала ему сумку.

Мягкая кожаная, с когда-то отремонтированным ремнём.

Внутри — телефон, ключ от машины, очки для чтения в футляре, бумажный пакет из аптеки в Уллапуле с четырьмя таблетками ибупрофена и плотный коричневый конверт.

Не запечатанный.

— Всё, — сказала она. — Больше ничего нет. Оружия тоже. И ты захочешь ещё раз проверить поясницу, потому что первый раз сделал это слишком быстро.

Он проверил.

Она была права.

Первый раз он действительно поспешил.

— Заходи.

Клэр вошла и осталась стоять у двери.

Не села.

Не стала осматриваться.

Это было самым профессиональным из всего, что она могла сделать, и одновременно, понял Лиам, своего рода проявлением доброты.

Один стул, на котором лежала куртка. Стол. Печь. В дальнем углу — кровать за незадёрнутой занавеской.

На стенах — ничего.

— Сними пальто. Ты насквозь промокла.

— Под ним тоже насквозь.

Но пальто она сняла, повесила на дверь и осталась в сером свитере.

Волосы прилипли к голове.

На одной штанине полоса торфа — где-то по дороге она упала и не сочла нужным упомянуть об этом.

Теперь ей было почти пятьдесят.

На висках появилась седина, с которой она не пыталась бороться.

Очки для чтения оказались у неё в руке — она достала их из сумки, даже не заметив этого.

Лиам положил на стол скопированную карту памяти.

Ничего не сказал.

Отступил и оставил её лежать в свете лампы.

Клэр несколько секунд смотрела на карту.

— Росс Нейсмит.

— Да.

— Он не пострадал?

— Едет в Инвернесс.

— Хорошо.

Она выдохнула.

— Это хорошо. Он никто. Человек, который фотографирует людей, заявляющих страховой компании, что у них больная спина.

— Он провёл на моём склоне тридцать восемь дней.

— Шестьдесят один, если считать перерывы.

Она сказала это спокойно — ничего не выдавая, но и ничего не скрывая. Она всегда так умела, и Лиам успел забыть точное ощущение от этого.

— Merrow выставляет счёт через посредника в Слау, посредник — через страховую компанию, а когда всё доходит до меня, остаются четыре строки расходов без каких-либо пояснений. Никто в Merrow не знает твоего имени. И никто в Merrow не знает моего.

— Ты установила за мной наблюдение.

— Я установила за тобой наблюдение.

— На два месяца.

— На два месяца. Да. Можешь спросить зачем. Я отвечу, и ответ тебе не понравится. Поэтому, возможно, тебе лучше сначала сесть. Потому что я сама хотела бы сесть, а пока ты стоишь, я этого делать не буду.

Он вытащил стул, развернул и сел на подлокотник.

Через мгновение Клэр села за стол.

— Две причины, — сказала она. — Во-первых, мне нужно было понять, не наблюдает ли за тобой кто-нибудь ещё. На это ушло пять недель. Ответ — нет. Во всяком случае, по состоянию на понедельник. Во-вторых, мне нужно было понять, что осталось.

— От чего?

— От тебя.

Она положила очки на стол и посмотрела на него.

— Я не собиралась приходить сюда с тем, что лежит в этом конверте, и класть это перед человеком, который уже не способен такое вынести. Если бы из отчётов Нейсмита следовало, что ты пьёшь, или две недели не выходишь из дома, или вообще перестал что-либо делать, я бы развернулась и уехала. Ты никогда не узнал бы, что вообще было что узнавать. И я хочу, чтобы ты понял: такой вариант действительно существовал. Это не была формальность.

— И?

— Ты встаёшь в шесть. Час колешь дрова. Носишь воду четыреста метров вверх по склону вместо того, чтобы поставить насос, потому что насос может сломаться, а тогда придётся вызывать человека, чтобы его чинить. За четырнадцать месяцев ты сделал сорок одни ворота.

Она говорила совершенно без теплоты.

И именно поэтому он понял.

— Ты в отличной форме. Ты построил себе клетку и уже пять лет очень аккуратно в ней сидишь. Вот что осталось.

Лиам посмотрел на карту памяти.

— Можно было просто постучать.

— В сентябре я могла постучать, — согласилась Клэр. — И через четыре часа ты был бы где-нибудь на склоне в Кэрнгормсе, а я потом девять месяцев снова тебя искала бы. У меня нет девяти месяцев.

Она не потянулась к конверту.

Просто сидела, положив ладони на стол по обе стороны от него, и ждала.

Лиам понял: она заставляет его спросить.

И делает это не ради эффекта.

Просто то, что находилось внутри, предстояло взять ему самому.

И если он возьмёт, она уже не сможет забрать это обратно.

— Сначала скажи.

— Что сказать?

— Ту фразу, ради которой приехала. Лучше я услышу её стоя.

Клэр слегка кивнула, словно он ответил на вопрос, ответа на который она действительно не знала.

— Майя жива.

Он услышал.

Услышал форму этих слов.

Их порядок.

Намеренную бесцветность, с которой Клэр их произнесла.

И ничего не произошло.

Как будто ему сообщили какой-то факт о стране, в которой он никогда не бывал.

— Нет, — сказал он.

— Знаю.

— Клэр...

— Знаю, Лиам. Я прекрасно понимаю, что только что сказала. И понимаю, чего тебе это стоит. Второй раз я этого повторять не буду.

Она развернула конверт и подвинула его к нему на два дюйма.

— Здесь одиннадцать фотографий. Девять сделаны два года назад. Большинство ты видел — или видел похожие. Они здесь для того, чтобы ты мог сравнить с ними последние две. Если бы я принесла только эти две, ты имел бы полное право выставить меня за дверь. Не торопись. Я никуда не ухожу. Пока будешь смотреть, я ничего говорить не стану.

Он долго не двигался.

Потом взял конверт, перенёс на другой край стола, ближе к лампе, сел нормально и достал фотографии.

Сначала девять.

Он рассматривал их медленно, потому что медлительность была сейчас единственной доступной ему дисциплиной.

И он слишком хорошо чувствовал, что произойдёт, если её отпустить.

Фотография для пропуска в Thornbury — на сером фоне, волосы короче, чем он помнил, подбородок слегка поднят: так бывало, когда Майя считала происходящее нелепостью.

Восемь человек в ярких сигнальных жилетах на парковке, позади временный офисный вагончик.

Две фотографии с какого-то рождественского корпоратива — бумажные шапочки, мужчина смеётся над чем-то за пределами кадра.

Майя за кафедрой, лазерная указка в правой руке.

Ещё одна — в коридоре, в профиль, посреди разговора, размытая.

Большинства этих снимков он раньше не видел.

Перед ним была женщина, которая семь лет прожила жизнью, о которой он почти ничего не знал, в зданиях, куда он никогда не входил.

Хуже всего оказался снимок в коридоре.

Она разговаривала с кем-то, полностью поглощённая разговором, и на лице было то самое выражение, которое появлялось у неё за кухонным столом, когда она собиралась сообщить собеседнику, что его рассуждения сентиментальны.

Лиам разложил фотографии в ряд.

Потом прошёл по ним ещё раз — теперь уже выискивая то, что можно использовать.

Рост относительно дверных проёмов.

Линия плеч.

Вес.

Волосы.

Положение головы.

— Ты в порядке? — спросила Клэр.

— Не надо.

— Хорошо.

Он достал последние две фотографии.

Сняты длиннофокусным объективом.