Читать книгу: «Хлебороб»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. РАССКАЗЫ

Улитки

Сняв с петлей навесов на калитке медную плетённую проволочку, он вступил в густую весеннею траву. Тропка, которая вела ко входу в дом, так заросла, что была еле различима в сумерках. В последние метры до крыльца под его ногами раздался хруст. Ему сразу стало понятно, что это улитки. Нечему было быть ещё в весенней траве здесь. Стараясь ступать как можно мягче, он прошёл в дом.

Такое повторилось и в другой вечер: улитки хрустели под ногами, отдаваясь в ступнях солидарным чувством душевной боли. Это пронзало мыслью, казалось, что лопаются маленькие черепа крохотных человечков, и ноги становились мягкими как мозг. С утра, надев перчатки, он вырвал траву по всей ширине тропки, отбрасывая больших и маленьких улиток подальше. Два следующих дня, перед тем как пройти в дом, засветло проделывал то же самое.

На третий день, пришли работники с тримером, через дорогу доносились бензиновые вопли моторов, он не придавал этому значения, пока вечером не увидел ровный, стриженный двор. Пахло свежескошенным сеном, но с каким-то механическим оттенком. Были сумерки, и он подумал: что же стало с улитками? И когда пошёл в дом, не различая тропки, то под ногой что-то хрустнуло.

Хлебороб

Если бы Николай остался на другой стороне улицы, то у него был шанс попасть на шестнадцатую, которая прямо перед ним проехала, когда красные цифры на светофоре отсчитывали три – два – один, затем позеленели – двадцать – девятнадцать – восемнадцать, и зелёный человечек начал двигаться в такт секундомеру.

В исчезнувшей в потоке машин шестнадцатой, пришлось бы стоять. Теперь, третье место в очереди, гарантировало сидячее положение в поездке. Строгого вида девушка, лет двадцати пяти, заняла за ним. Очередь увеличивалась, свежий снег лежал, срывался свежайший. Николай вспомнил как из окна троллейбуса, на здании с надписью "Бургаз", Октябрьская тридцать три, видел цифры: минус шесть градусов, время: двадцать сорок пять, вспыхивающие красным цветом поочерёдно с датой.

Суббота, несколько человек явно поднабравшись, вели себя энергично, но плавно. Может быть в силу возраста – за сорок – или окончания рабочей недели опьяневшие выглядели устало. В отличие от зашторенных жалюзи трезвых, у выпивших эмоции были беспорядочно раскрыты, в них бил ключом алкоголь, на память, для сравнения, почему то приходило пробковое дерево, и вообще пробки, не электрические.

Между тремя разыгралась сценка: проходивший мимо мужчина лет сорока, вернулся, поднял выроненные кем-то перчатки и начал отдавать не тому человеку. Владелец перчаток подскочил и выхватил их из рук, они были примарно одного возраста. Начались угрозы, позвонить куда надо, и жалобы на то, что хорошее и сделать нельзя. Всё это было суматошно, не чётко, каждый говорил о своём, не понимая, даже не слушая другого, устраивая параллельно спор об очереди, явно нарушая её строй.

Двое парней лет около двадцати, спросили у Николая закурить, горящие глаза как резко поднятые жалюзи, показывали свет другого солнца, нежели у выпивших. Начали говорить о не честных маршрутчиках, утверждали, что раньше двадцать двух, машины не будет, хотя и положено в половину, ведь с двадцати двух, стоимость увеличивалась вдвое. Один из них попросился в очередь, и разговорился с ним, о хорошем маршрутчике в ежедневном последнем рейсе. "Он не много того, но человек хороший". "Выстебить бы водилу, как приедет" – сказал он.

– Он причём, это который должен был приехать, виноват, – сказал Николай.

– Где его искать? – возразил он.

Некоторые начали приплясывать от холода, выпившие суетились в прежнем духе. Несколько машин полиции с интервалом в десять минут, проехали мимо, демонстрируя внимание к оживлённым людям. Стояли бы все зашторенные, это, по их мнению, хорошо, дискуссия таковой не считалась наверно. Приехала маршрутка без пяти десять, Николаю досталось место возле задней двери, очередь смешалась, по этому поводу продолжались лёгкие споры, ведь все уедут, это ясно, а в Краснодаре, ехать стоя привычно. Кто-то не стал платить двойную ставку, что вызвало отказ водителя ехать. Он долго пересчитывал деньги и людей. Звон монет, шуршание банкнот, всё на скорости. Кто-то начал звонить по телефону диспетчера этого маршрута, и водитель посмотрел, словно хотел запомнить звонившего, и пробурчал что-то угрожающее.

Машина была забита, однако на остановках водителю удавалось всё ещё, принять на борт одного-двух пассажиров. Он покрикивал, полуобернувшись в салон:

– Середина свободная! Проходите! Потеснились! Середина пустая!

У него был тон животновода, и как ни странно его слушались.

Выпившие успокоились, лишь один ещё не сдавался, продолжал несколько минут как начатый разговор:

– Деньги, деньги, а что есть будете? Деньги? А я хлеб растил и вас кормил, а вы деньги, компьютеры, их не поешь, что есть будете? Вот этими руками хлеб растил!

Он показал свои тёмные руки, рядом сидевший армянин с девушкой, сказал ему, что очень уважает его, за его труд, но сейчас не время и не место об этом говорить. Человек с тёмными руками замолчал, несколько тише повторил все фразы ещё, по разу-другому.

Пассажиров было один на другом, так что не повернуться, и казалось уже некуда их брать, кто-то выходил, но больше входило. Девушка напротив Николая с умиротворённым лицом, не замечала ничего. Её телефон отсвечивал фиолетовым, бусинка вверху ноздри загорелась как лампочка – она что-то читала в телефоне, и оживлялась только от прочитанного не реагируя на происходящее. В просвет, образовавшийся между туловищами, она была видна Николаю подробно. Русые длинные волосы, спадали на синюю куртку. Телефон погас, бусинка потерялась на лице, девушка подняла глаза, она была сосредоточенно спокойна и красива, как фотография.

На улице Сорок лет Победы, в переднюю дверь уже не мог войти никто, а желающие были. Настолько плотно всё было забито, что даже окрики маршрутчика не имели никакого действия, однако он умел зарабатывать на хлеб! Задняя дверь, возле которой сидел Николай, распахнулась, он было подумал, что непроизвольно, однако это водитель впустил ещё пятерых, и когда дверь захлопнул, стало ясно что хлеба ему хватит. Тщетно пытался сосчитать количество пассажиров Николай. Ничего не получилось, он видел части тел только ближайшей дюжины. Машина тронулась, теперь был только выпуск, машина ехала по Российской улице. Впереди были остановки: Тепличная, Ягодина, Ленинский, Тенистая, и конечная этого маршрута Психиатрическая больница возле ипподрома, Николай вдруг подумал: есть ли здесь какая-то связь, или всё в этом случае случайно? Не найдя ответ, вышел на Тепличной, и посмотрел вслед резво удаляющейся «Газели».

Кубанка

«Русский» просил привезти «кубанку». У него в последнее время открылось новое увлечение – казачьи танцы и песни, до этого были ирландские, с чечёткой и грациозными движениями, красивых и опрятных девушек и юношей в народных костюмах. Кубанский казачий хор открывался с новой стороны, когда «Русский» показывал Николаю песни и пляски, посредством ноутбука. Николай, в своё время, немного поработал в казачьем хоре сторожем. Или, как значилось в трудовой – «пожарным». Он знал некоторых артистов, но выступлений толком и не видел. «Русский» – спортивного вида, лет под тридцать, родом молдованин, русский – потому что много знал из истории в основном альтернативной и популярной, и бабушка у него по его словам, была родом донская казачка. Как-то очень углублялся он во всякие псевдоисторические книжки: «этруски – это русские» – говорил он, и с ним трудно было спорить.

Когда «Русский» узнал, что Николай родом с Кубани, то есть кубанский казак, то он прямо загорелся и попросил сразу Николая привезти ему «настоящую кубанку» оттуда.

– Понятно в Москве можно купить, но с Кубани! Она там пропитана казачьим духом! – говорил он с горящими глазами.

Они работали вместе в бригаде по театральным декорациям, на заводе ЗиЛ находилась бутафорская мастерская, в одном из бывших заводских цехов, небольшом для такого мощного в прошлом завода. Первоначально они не очень ладили, «Русский» открыто придирался к работе Николая, вместе с другом-молдованином, он при бригадире говорил, что от Николая перегар, на что бригадир отвечал: «Так от него всегда перегар!» Придирался и к манере работы, очевидно принимая за опасного конкурента:

– Кисточкой ты не так работаешь, не умеешь!

– Великое мастерство похоже на неумение! – находчиво отвечал Николай древнекитайской мудростью, когда они поспорили, делая одинаковую работу, то Николай доказал свою правоту – у него почти не было подтёков краски в отличие от «Русского» с другом. У мастерской было много работы и молдоване даже жили там временами, что изматывало их, и «Русский» очень усталый и подавленный становился добрее и душевнее. Так они в паузах между работой смотрели в бытовке ирландские танцы и кубанский казачий хор. Вот тогда то, как узнали друг друга получше, «Русский» и попросил Николая привезти с Кубани, куда к родителям он собирался на Новый год, кубанку.

Декабрь выдался очень плотным в рабочем графике, декорации сильно требовались к новогодним праздникам. «Русский» выглядел всё более усталым, второй молдаванин тоже, но всё же немного свежее. Так, что его потихоньку прекратили называть «Русским», шутки иссякли, даже бригадир теперь называл его по имени, в этом было что-то.

Николай привлекался в бригаду эпизодически, когда были сжатые сроки заказов, его брали в усиление. Может поэтому, он не уставал и успевал восстанавливаться, и тут, фактором, наверное, было то, что он жил в другом месте на квартире. Смена обстановки очень влияла, он знал по себе, жить и работать в одном месте ему приходилось, и это было вдвойне трудно, и он понимал почему так критически устаёт «Русский».

Перед Новым 2014 годом, хорошо заплатили, и Николай ехал домой довольный, когда не думаешь о деньгах, зная, что хватит на всё, как-то сразу освобождается душа, и дух веселее. Все события воспринимаются в своём настоящем спокойном обличье, а не через мысли о работе и нужде, это наверное, свобода? Так думал Николай.

В общем, он провёл весело праздники, съездил из станицы в Краснодар, и в военторге на улице Коммуннаров купил кубанку. Благо продукты по всей стране одинаковы и подарки племянникам Николай покупал уже в станице, и все дети охотно верили, что они куплены в столице. Такая беззаботность зиждилась на пьянстве, весёлом не тотальном, аккуратно не до совсем уж чего-то, и не повторяя с утра. Однако вместе с деньгами утратилось и чувство свободы, пора было ехать в Москву на работу.

Правило не пить в дороге, Николай старался соблюдать, запреты ужесточились и могли снять с поезда или оштрафовать. В поезде было скучно и тихо, от самой Тихорецкой до станции за Ростовом, ближайшей к Украине. Николай ехал один в плацкарте на боковушке, и вот на этой станции в поезд сел попутчик: хохлятского вида, склонный к полноте, весёлый, хмельной и бесшабашный. С таким количеством баулов, что проводники долго выясняли с ним отношения, придираясь к весу и объёму его плотно набитых массивных сумок. Он словесно отбивался от них, фехтуя на грани мата, и они отступили. С Николаем парень быстро нашёл общий язык: на стол он выставил бутылку и закуску, они познакомились и разговорились.

– На Украине всё покупал, – хвастался парень, хмелея, – она у нас рядом, всё дешевле на наши деньги, считай в два раза! Вот эта водка, – он достал из сумки фирменную эффектную бутылку, – сто рублей! У нас, такая больше трёх сот! Ценник, у них там заниженный, жить веселее, чем у нас!

– А с зарплатами что? – спросил Николай.

– Что? Понятно поменьше, едут все куда-нибудь на заработки.

Темы разговоров менялись, были житейские и интересные, но не запоминающиеся. Заводились знакомства с соседями по вагону и через час другой, вокруг их стола собралось человек пять-шесть, с оживлёнными разговорами. Все изрядно набрались, но однако, горючее закончилось, Николаю было не удобно пить за угощение, узнав, что поезд стоит полчаса, а известный магазин недалеко от вокзала, Николай решил сделать ответный шаг, через минут пятнадцать, он триумфально возвратился с бутылкой «Столичной». Разговоры всё более оживлялись, и когда кто-то затронул казачью тему, Николай вытащил из сумки кубанку, и она пошла по кругу. Все из компании мерили шапку, оказалось, что среди попутчиков есть терские казаки, и даже уральские, а про кубанских и донских, и говорить нечего – их почитай, целый вагон!

Многие просили подарить или продать, и сосед по купе просил тоже, но Николай был решительно настроен – привезти кубанку «русскому». Завязывались громкие разговоры, гомон и гул, но все пассажиры как-то с пониманием отнеслись к казачьей теме разговоров украшенной кубанкой. Какая-то консолидация сил в воздухе оберегала от проводников, которые тоже пропустили распитие мимо глаз. На удивление, казалось, что все поддерживают смысл этого казачьего загула, впрочем скромного и достаточно не громкого, не вызывающего. Николай видел в непричастных к застолью трезвых женщинах и мужчинах всех возрастов, какое-то молчаливое одобрение тому что пьют и разговаривают и к теме казаков, выраженной в словах и примерке и поочерёдному ношению кубанки участниками застолья, поголовно конечно же казачьего происхождения. Казалось, люди увидели в этом, пусть и не трезвом сборище какой-то свой дух. Лица всех людей, попадавших в фокус внимания Николая, были добрыми и понимающими, смотрели как на своих, а ни как обычно смотрят на пьющую компанию.

В общем, Николай как заснул, даже и не помнил, помнил, что кубанку была мысль положить в сумку, но сделал ли он это, не было уверенности. Сосед лёг на верхней полке, он тоже говорил что донских и кубанских кровей, ну и немного украинец. Чувство казачьего братства было преобладающим в этот вечер у многих в этом вагоне. Утро было не очень тяжёлым, всё же свет вечера так очистил душевное естество Николая, что не могла испортить этой чистоты головная боль, и даже когда обнаружил пропажу кубанки, внутренняя чистота осталась непоколебимой. Он сообщил об этом тоже проснувшемуся соседу, который пожал плечами, сказал, что пьяные все были и достал бутылку. Они немного выпили, до Москвы осталось всего ничего. Обменялись телефонами, надо, говорил сосед, помочь там с ремонтом, заплатим как надо.

Николай понимал, что кубанку у него стащили, успокаивало, что всё же свои – казаки! Очень хотелось подарить кубанку «русскому», но можно просто ему не говорить, что вёз, вздохнул он. Сосед нахваливал водку, они выпили ещё, Николай посмотрел на его, невозмутимое лицо и вспомнил, что он тоже просил подарить, и подумалось: «Ладно, вот и подарил кому-то, на подарок и была куплена!»

В Москве чувство свободы покинуло его вместе с последними деньгами. По новостям в телевизоре, всё нарастало противостояние в Киеве, шёл январь 2014 года. Когда вышел на работу, то оказалось, что «русский» остался в Молдавии, не поехал в Москву, его напарник говорил, что у него заболел отец, и он решил не ехать. Как-то гладко всё вышло – подумал Николай, – кубанка подарилась, а чтобы я с ней делал без «русского» здесь в Москве?