Читать книгу: «Аверьян»

Уход

Снег валил с неба тяжелыми, ватными хлопьями, застилая глаза, забиваясь в складки поношенной одежды. Он падал беззвучно, поглощая и без того скудные звуки зимнего леса, превращая мир в белое, стерильное безмолвие. И в этой всепоглощающей тишине, под мерный скрип промерзших валенок, шагал старик Аверьян.

Он был высок и когда-то, должно быть, невероятно силен – кряжистые плечи до сих пор выдавали в нем потомственного крестьянина, привыкшего с малых лет ворочать неподъемное. Но теперь сила эта ушла куда-то глубоко внутрь, источенная годами, горем и невероятной усталостью, что легла несмываемой печатью на его лицо. Лицо было изрезано морщинами, словно старый дуб – трещинами коры. Седая, всклокоченная борода, поросшая и на щеках, придавала ему сходство с лесным дедом, лешим, вышедшим из своей чащи подивиться на белый свет. Но глаза… Глаза были живыми. Усталыми, потухшими от боли, но живыми. И в их серой, как зимнее небо, глубине теплился крошечный, почти невидимый огонек. Огонек решимости.

За его спиной, укутанный в жалкий узелок, болтался весь его скарб: ветхие вериги, несколько луковок да краюха черствого хлеба. Больше ничего. Ни теплой одежды, ни запасов еды, ни оружия. Только клюка в мозолистой руке да безоглядная, пугающая своей цельностью вера в душе.

Он шел уже не первый день. Ноги гудели и подкашивались, из груди вырывался хриплый, болезненный кашель – старое увечье, напоминавшее о себе в стужу. Но он не останавливался. Он шел прочь. Прочь от людей, от их суеты, злобы, непроходящей боли. Прочь от воспоминаний.

Они настигали его и здесь, в безмолвии леса. Вон там, у покосившейся ели, ему привиделось лицо жены – Матрены. Молодой, румяной, с ясными, как вода в роднике, глазами. Она смеялась, запрокидывая голову, а солнце играло в ее волосах, делая их золотыми. Потом образ мерк, и на смену ему приходил другой – изможденный, желтый от болезни, с темными кругами вокруг впавших глаз. И тихий, прерывистый шепот: «Аверьюшка, побудь со мной… не страшно как-то…»

А он не мог быть с ней все время. Надо было работать, чтобы купить хоть какое-то снадобье у заезжего лекаря, чтобы хоть краюху хлеба добыть. И он пропадал в поле, на лесозаготовках, на любой самой тяжелой работе, возвращаясь затемно и заставая ее уже спящей, а однажды – застал холодной.

Потом пришла новая беда. Война. И единственный сын, Петр, здоровый, румяный парень, с глазами матери, ушел с помещичьим ополчением. И не вернулся. Пришла похоронка, скупая, казенная бумажка, в которой даже не было слов утешения. Просто констатация: «пал смертью храбрых». Где его могила? Изрешечен ли он пулями? Изрублен ли саблями? Или, быть может, умер от ран и лихорадки в каком-нибудь чужом сарае, взывая к отцу? Аверьян не знал. Знание это жгло ему душу раскаленным железом.

Он остался один. Совсем один. В опустевшей, холодной избе, где из каждого угла на него смотрели призраки прошлого. Соседи, видя его тоску, сначала жалели, потом стали сторониться. Его горе было слишком большим, слишком тихим и потому страшным. Оно пугало людей. Они боялись, что оно заразительно.

И однажды зимним утром, глядя на заиндевевшее окно, за которым метель заметала и без того глухую деревеньку, Аверьян понял, что больше не может. Не может дышать этим воздухом, пропитанным пеплом утрат. Не может видеть эти лица, напоминающие ему о том, что у него было и что навсегда забрал Господь. Не может слушать тишину своего дома, которая кричала громче любого грома.

Он встал, перекрестился на потемневший от времени образ в красном углу, собрал тот самый жалкий узелок и вышел за порог. Не заперев избу. Кому она нужна теперь? Ветер и время довершат свое дело.

И вот он шел. Куда? Не знал. Просто вглубь леса, подальше от людского жилья. Он шел до тех пор, пока ноги не стали отказывать, пока сознание не начало мутиться от усталости и голода. И тут, в самой чаще, на небольшой поляне, под сенью огромной, вековой сосны, он увидел ее.

Старую, покинутую лесную избушку. Построена она была, видимо, когда-то звероловами, а потом заброшена. Крыша просела, одно окошко было забито доской, дверь висела на одной петле, скрипя на ветру жалобно и тоскливо. Казалось, сама избушка стонала от забвения и одиночества.

Аверьян подошел, отодвинул скрипящую дверь и зашел внутрь. Пахло прелью, хвоей и мышами. В углу зияла дыра в кровле, под ней нарос сугроб. Стены были черны от копоти и времени. Но стены стояли. И крыша, хоть и протекала, но большую часть сруба укрывала.

Он опустил свой узелок на грязный пол и медленно, с трудом разогнул спину. Он обошел свое новое владение. Четыре стены. Ничего больше. Ни печи, ни нар, ни стола. Только ветер, гуляющий сквозь щели, да тихий шелест сыплющегося с потолка снега.

И тогда Аверьян не расплакался, не возроптал, не проклял свою горькую долю. Он медленно опустился на колени прямо в снег, что намело внутрь, и перекрестился. —Благодарю Тебя, Господи, – прошептал он хрипло, и голос его прозвучал оглушительно громко в мертвой тишине заброшенного жилья. – Благодарю за кров сей. Отныне он мне и дом, и храм, и гроб.

Он нашел в углу старую, сломанную метлу из еловых лап и принялся мести. Вымел снег, паутину, мышиный помет. Выбросил мусор. Потом нашел неподалеку ручей, не успевший полностью замерзнуть, напился ледяной воды, умыл лицо, зачерпнул в пригоршни и отнес в избушку, пытаясь смыть хоть часть грязи с пола. Работал молча, сосредоточенно, как будто готовил себе не убежище, а святилище.

К вечеру, когда стемнело, он съел ту самую краюху хлеба, запил водой из ручья и устроился на ночлег в самом сухом углу, подстелив под себя свою же ветхую одежду. Мороз крепчал, пробирая до костей. Зубы стучали, тело била крупная дрожь. Где-то далеко завыл волк, и вой этот, полный тоски и голода, вторил вою ветра в щелях сруба.

Аверьян не спал. Он сидел, поджав колени, и смотрел в темноту широко открытыми глазами. Воспоминания накатили с новой силой. Тепло печи в родной избе. Смех Матрены. Сильные объятия сына. А потом – холодное тело жены на лавке. Похоронка в дрожащих руках. Сосед, отводящий глаза. Одинокая свеча перед образом.

По щекам его текли слезы. Они были горячими на ледяной коже. Он не сдерживал их. Он плакал тихо, по-детски беспомощно, всхлипывая и размазывая влагу по лицу грубой ладонью. Он плакал о них, о тех, кого больше нет. О себе, оставшемся в живых и не знавшем, зачем. Он плакал до тех пор, пока не почувствовал полную, абсолютную пустоту. Будто все нутро его выскребли дочиста, оставив лишь холодную, темную раковину.

И тогда, уже под утро, когда метель утихла и в дыру в крыше стал пробиваться первый бледный свет, он снова перекрестился. —Господи, – прошептал он, и голос его был тих и покоен, как этот зимний рассвет. – Прими меня. Возьми всю боль мою. Возьми все воспоминания мои. Я больше не могу нести их. Я отдаю Тебе все, что имел. И отдаю Тебе себя. Что хочешь со мной сделать, то и сделай. Только не оставь совсем.

Он произнес эти слова и почувствовал странное облегчение. Будто скинул с плеч неподъемную ношу, которую тащил долгие годы. Ему было все так же холодно, голодно и страшно. Но он больше не был один. Его одиночество отныне было посвящением. Его боль – жертвой.

Он уснул сидя, прислонившись к бревенчатой стене, под мерный скрип сосны над кровлей, убаюкивающий его, как когда-то мать убаюкивала его в детстве. На его изможденном лице застыло выражение не счастья – нет, до счастья было бесконечно далеко – но покорности. Той самой покорности, что бывает сильнее любой ярости и отчаяния.

Так начался его путь. Путь в никуда. Путь к Себе.