Читать книгу: «Конструирование языков: От эсперанто до дотракийского»

Главный редактор серии И. Максутов

Научный редактор И. Держанский

Редактор Н. Нарциссова

Куратор серии Д. Петушкова

Дизайн обложки А. Стельмашук

Руководитель проекта А. Тарасова

Корректор Е. Сметанникова

Компьютерная верстка М. Поташкин

© Пиперски А., 2017

© НП «Редакционно-издательский дом «ПостНаука», 2017

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2017

Все права защищены. Произведение предназначено исключительно для частного использования. Никакая часть электронного экземпляра данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для публичного или коллективного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. За нарушение авторских прав законодательством предусмотрена выплата компенсации правообладателя в размере до 5 млн. рублей (ст. 49 ЗОАП), а также уголовная ответственность в виде лишения свободы на срок до 6 лет (ст. 146 УК РФ).

Предисловие

Я только что поприветствовал вас на четырех языках: эсперанто, клингонском, дотракийском и блиссимволике. У всех них есть одно общее свойство: они рукотворны. Ни один не возник сам по себе, у каждого есть создатель, который сконструировал этот язык с той или иной целью.

Книга, которую вы держите в руках, посвящена искусственным языкам и их изобретателям. Мир искусственных языков столь красочен и разнообразен, что было бы даже жаль писать о них строгую теоретическую работу. Именно поэтому основную часть книги составляют рассказы об искусственных языках – в общей сложности примерно 30 – и об их создателях. Но и просто собрание диковинок – это не слишком интересно, и потому каждая глава начинается с теоретических рассуждений, ставящих тот или иной тип искусственных языков в контекст лингвистической теории, после чего и следует разбор конкретных примеров.

Эта книга не была бы написана, если бы мне не оказывали помощь и поддержку многие люди, которым я хочу сказать спасибо.

В первую очередь – редакции проекта «ПостНаука», благодаря которому и появилась книга. Анна Козыревская предложила мне сочинить для сайта небольшой текст об искусственных языках в литературе (и, что в таком деле еще существеннее, не один раз напомнила мне, чтобы я его написал). Ивар Максутов, задумав серию «Библиотека ПостНауки», предложил мне расширить этот текст до масштабов книги. Софья Панина взяла на себя работу с рукописью, которую затем продолжила Дарья Петушкова – ее советы и замечания принесли книге большую пользу.

Также я благодарю издательство «Альпина нон-фикшн», которое взяло на себя публикацию книги.

Сложно выразить в нескольких словах ту благодарность, которую я испытываю к моему научному редактору Ивану Держанскому. Без его обширнейших познаний, внимательности к деталям и полемического задора, с которым он читал мою книгу, в ней было бы гораздо больше ошибок. Спасибо Александру Бердичевскому и Елене Мартыновой, опубликовавшим некоторые из задач, вошедших в книгу, в разделе лингвистических задач на сайте «Элементы» и редактировавшим мои решения и послесловия к ним.

Я благодарен за помощь моим друзьям и коллегам, которые поддерживали меня в работе, читали отдельные части этой книги и дали мне немало ценных советов: Борису Иомдину, Антону Кухто и Антону Сомину. Спасибо Максиму Кронгаузу и Виктору Сонькину, чьи научно-популярные книги служили мне образцом для подражания.

Особое спасибо моей матери Елене Галинской и моей жене Марии Коношенко, которые не только поддерживают меня во всех моих начинаниях, но и внимательно прочитали рукопись этой книги и высказали множество ценных соображений. Спасибо и моей бабушке Ирине Галинской, моему отцу Чеде Пиперски и моему сыну Владиславу, на первый месяц жизни которого как раз и пришлось дописывание этой книги.

Разумеется, никто из тех, кого я перечислил выше, не несет ответственности за ошибки и недочеты, которые наверняка обнаружат внимательные читатели: все это остается на моей совести.

Введение

Искусственные языки и лингвистика

В современном мире насчитывается около 7000 языков. Это настолько много, что один человек не способен в полной мере освоить даже ничтожную долю этого разнообразия. Знаменитый полиглот кардинал Меццофанти (1774–1849) знал три десятка европейских и ближневосточных языков и еще десяток более экзотических (хотя тут сложнее проверить, действительно ли он их знал)¹ – и все равно это меньше, чем 1 % языкового разнообразия мира. Более того, бо́льшая часть известных Меццофанти языков относились к одной языковой семье – индоевропейской: итальянский, латинский, португальский, испанский, албанский, греческий, английский, русский и так далее.

Но, несмотря на то что все разнообразие языков мира не подвластно никому из нас, естественными языками оно не исчерпывается: многие люди занимаются лингвоконструированием: придумывают свои собственные новые языки – конланги (от английского constructed languages). Одни делают это для развлечения, другие – ради всеобщей пользы; одни изобретают язык и забывают о нем через неделю, другие потом совершенствуют свое изобретение всю жизнь; одни оставляют описание нового языка лежать в ящике стола, а другие публикуют книги, рассчитывая на широкое распространение. Многие из этих языков прочно вошли в нашу культуру: любой из нас что-то слышал об эсперанто или о клингонском.

Но приходится сразу сказать, что лингвистическая наука обычно не считает искусственные языки достойным объектом исследования. Более того, многие ученые-лингвисты даже на знание искусственных языков смотрят со скепсисом. Если про кого-то становится известно, что этот человек знает эсперанто, такие лингвисты начинают снисходительно покачивать головой – что ж, у всех есть свои маленькие слабости (а если этот человек им не нравится, то говорят: «Ну, все ясно»). Традиционное отношение науки к искусственным языкам наглядно иллюстрирует фрагмент статьи «Искусственный язык» в энциклопедическом словаре «Язык и лингвистика: ключевые понятия», написанном известным британско-американским лингвистом Ларри Траском в соавторстве с Питером Стокуэллом:

Многие из ранних искусственных языков были созданы философами и имели априорную природу; это означает, что они не опиралась на существующие языки, а были составлены по произвольным принципам, которые пришлись по вкусу их изобретателям. Многие из них задумывались как «универсальные» или «логические» языки и основывались на грандиозных схемах классификации всего человеческого знания. Все эти проекты были абсолютно несбыточны. К числу наиболее успешных попыток принадлежат изобретения француза Декарта, шотландца Дальгарно и англичанина Уилкинса.

Начиная с XIX в. искусственные языки обычно были апостериорными, то есть основанными в той или иной мере на существующих. Их сочиняли лингвисты, логики, священники, политики, окулисты и бизнесмены. 〈…〉 В 1880 г. немецкий священник Шлейер опубликовал проект языка волапюк, неуклюжую и сложную смесь нескольких европейских языков c громоздкими окончаниями его собственного изобретения; получилось что-то вроде шведского языка, приправленного толикой безумия, но за несколько лет этот язык привлек сотни тысяч последователей. В 1887 г. польский окулист Заменгоф представил публике проект эсперанто, более простого языка, также скроенного из кусочков нескольких европейских языков, и он стал самым изучаемым и используемым искусственным языком в мире.

В эсперанто все же есть ряд затруднительных особенностей, и поэтому начали создаваться упрощенные версии этого языка: идо, эсперантидо, эсперантуишо и современный эсперанто. Их успех был минимален. Датский лингвист Есперсен создал сильно видоизмененную версию эсперанто под названием новиаль, которая не вызвала большого интереса. 〈…〉 В XX в. были предложены и десятки других проектов, исчезнувших без следа.

〈…〉 Наконец, логланги (логические языки), в частности языки программирования, могут иметь практическую ценность, но большинство из них (например, логлан и его потомок ложбан, который поддерживается Группой логического языка) демонстрируют в корне неправильное понимание того, что такое язык и для чего он нужен².

Читатель наверняка уже утомлен длинной цитатой, поэтому я не буду для сравнения приводить другие статьи из этого словаря. Скажу лишь, что они совершенно лишены такого ерничества и злорадства. Показательно, что эта статья – чуть ли не единственная, где персонажи презрительно называются по фамилиям, без имен: даже в статье «Языковые мифы», где развенчивается тот же Есперсен, говорится, что его звали Отто.

Но если присмотреться, то окажется, что искусственные языки могут быть полезны для лингвистической теории – и даже Траск и Стокуэлл, если очистить их текст от наслоений желчи, дают намек на то, в чем может заключаться эта польза. Да, пусть ранние философские языки были неудачны, волапюк неуклюж, а создатель логлана в корне неправильно понимал, что такое язык. Но кто те люди, которые понимают это правильно? И могут ли они понимать это, если работают только с естественными языками и знают, какими они бывают, но не могут отрешиться от них и представить себе, какими они не бывают?

Отечественный лингвист Лев Щерба писал:

Не ожидая того, что какой-то писатель употребит тот или иной оборот, то или иное сочетание, можно произвольно сочетать слова и, систематически заменяя одно другим, меняя их порядок, интонацию, и т. п., наблюдать получающиеся при этом смысловые различия, что мы постоянно и делаем, когда что-нибудь пишем. 〈…〉 Ведь надо иметь в виду, что в «текстах» лингвистов обыкновенно отсутствуют неудачные высказывания, между тем как весьма важную составную часть языкового материала образуют именно неудачные высказывания с отметкой «так не говорят», которые я буду называть «отрицательным языковым материалом». Роль этого отрицательного материала громадна и совершенно еще не оценена в языкознании, насколько мне известно³.

Щерба имеет в виду очень простую идею, которая фактически лежит в основе всего современного синтаксиса: надо не только исследовать те предложения, которые кажутся нам правильными, но и немного менять их, чтобы «сломать», придать им неправильность. Предложение, которое кажется носителям языка неприемлемым, делает то правило, которое в нем нарушается, намного более рельефным и заметным. Так, если изучать согласование в русском языке, мы можем посмотреть на предложения (1–3) и убедиться, что первые два из них естественны, а третье явно неправильно (неправильность обозначается звездочкой; примеры взяты из статьи Ольги Пекелис⁴):

(1) У Сережи моментально менялись тон и выражение лица.

(2) У Сережи моментально менялся тон и выражение лица.

(3) *У Сережи моментально менялось тон и выражение лица.

Отсюда мы можем сделать вывод, что согласование в таких предложениях возможно либо по множественному числу, либо по признакам первого из членов, соединенных союзом и, но не по признакам второго: мужской род от тон взять можно, а средний род от выражение – нельзя. Посмотрев на это, можно изучать согласование дальше и думать, от чего еще оно зависит: например, изменится ли что-то, если поставить сказуемое после подлежащих? Можно проверить по большому собранию текстов, как часто употребляется тот или иной из вариантов. Можно попробовать дать происходящему какую-то теоретическую интерпретацию. Но, как бы то ни было, первый шаг, с которого мы начали, – построили то, чего не бывает, и задумались: а почему так?

Ту же самую роль выполняют и искусственные языки на фоне естественных. Иногда, взглянув на искусственный язык, лингвист восклицает: «Это чушь! Так не бывает!» Но именно в этот момент стоит остановиться и подумать: а почему так не бывает?

Известный нидерландский лингвист Марк ван Остендорп в 2000 г. написал статью «Искусственные языки и лингвистическая теория»⁵, в которой предложил различать не только естественные и искусственные языки, но и языки реальные, потенциальные и невозможные. Любой естественный язык по опрелению реален, а вот с искусственными все не так просто: они могут относиться к любой из трех категорий. Полноценно ответить на вопрос, что возможно, а что нет, мы пока не способны. Неясно, какими особенностями должен обладать невозможный язык, и столь же неясно, что такое невозможность языка вообще: значит ли это, что Homo sapiens не сможет его выучить? Не сможет на нем говорить? Сможет выучить и говорить, но этот язык не передастся детям? Но, несмотря на все сложности и неясности, по крайней мере задумываться об этом стоит.

Ван Остендорп упоминает споканский язык, изобретенный его соотечественником Роландтом Твехейсеном. «У споканского есть черты, которые совершенно не засвидетельствованы в других (естественных) языках», – пишет ван Остендорп. В качестве примера невозможной черты он приводит тесную связь глагольного времени с порядком слов: дело в том, что по-спокански в настоящем времени (Твехейсен называет его «нейтральным») сперва идет подлежащее, потом сказуемое, потом дополнение, в прошедшем («определенном») времени – сперва подлежащее, затем дополнение, затем сказуемое, а в будущем – сперва сказуемое, за ним подлежащее, а следом дополнение⁶:

(4) Miko trempe ef român

'Мико читает роман.

(5) Miko ef român trempe

'Мико прочитал роман.

(6) Trempe Miko ef român

'Мико прочитает роман.

С точки зрения привычных нам естественных языков это очень странно. Кажется, что так не бывает. Но почему это более странно, чем ситуация, когда в настоящем времени глагол изменяется по лицам, а в прошедшем – по родам, как в русском языке (читаю, читаешь, читает ~ читал, читала, читало)? А, скажем, в грузинском языке от времени зависит то, какими падежами обозначаются участники ситуации – и это уже не так разительно отличается от ситуации в споканском языке.

Более того, если расширить кругозор, окажется, что это не невозможная черта. Например, именно так устроено время в языке аттие (Кот-д'Ивуар)⁷. Вот несколько примеров предложений на этом языке (в упрощенной транскрипции), из которых видно, что в этом языке в настоящем времени используется порядок слов Подлежащее – Дополнение – Сказуемое, а в прошедшем времени – Подлежащее – Сказуемое – Дополнение⁸:

Вот и получается, что даже невозможное на самом деле иногда возможно, а значит, не стоит так уж скептически относиться к искусственным языкам. Иногда они в самых неожиданных точках грамматики вполне соответствуют реальности, даже если эта реальность и не была известна ни их создателям, ни критикам.

Именно поэтому я буду стоять в этой книге на позиции заинтересованного наблюдателя, а не едкого критика: если искусственный язык в чем-то непохож на естественные, это не повод бросать в его автора камни, а, наоборот, интересная пища для размышлений. Правда, ван Остендорп подчеркивает, что лингвисты, стремясь к естественнонаучному идеалу – исследовать только спонтанно развивающиеся объекты, которые подчиняются непреложным законам, не видят смысла в том, чтобы изучать проявления свободной воли отдельного человека, к числу которых относятся искусственные языки. Но, с другой стороны, проявления свободной человеческой воли активно изучаются литературоведением, искусствознанием, музыковедением. Может быть, для того, чтобы не волновать лингвистов и не заставлять исследователей и создателей искусственных языков ничего им доказывать, стоит признать, что наука об искусственных языках – это просто другая, отдельная область знаний. Но, как бы то ни было, кажется, что лингвистике стоит вести ее под руку, как младшую сестру, а не презрительно поворачиваться к ней спиной.

Какие бывают искусственные языки?

Мир искусственных языков очень разнообразен, и поэтому сразу же возникает желание упорядочить его и сделать обозримым. Очевидно, для этого нужно построить классификацию таких языков. Обычно в подобные классификации включаются два параметра: с какой целью создавался язык и создавался ли он с нуля или на основе каких-то существующих языков.

Начнем с целей, которые могут быть довольно разнообразны. Одно из самых популярных предназначений искусственных языков – совершенствовать человеческое мышление, создав новый, стройный и логичный язык. Эта цель тесно связана с так называемой гипотезой лингвистической относительности, или гипотезой Сепира – Уорфа: язык влияет на мышление людей, говорящих на нем. Она была сформулирована в XX в., но лингвисты и интересующиеся языками люди так или иначе задумывались об этой проблематике и раньше. Если гипотеза лингвистической относительности обоснованна и язык действительно влияет на мышление, не означает ли это, что недостатки естественных языков затрудняют наше интеллектуальное развитие и препятствуют мыслительным процессам? А если так, то не изобрести ли язык, который будет устроен строго логично и в котором не будет изъянов? Именно такими идеями, стремясь к совершенствованию языка, а через него в конечном счете и мышления, обычно руководствуются создатели языков, которые называются философскими или логическими. Иногда также встречается термин энджланги от английского engineered languages. Философские и логические языки, как правило, бывают известны в довольно узких кругах; из недавних изобретений такого рода чаще всего вспоминают логлан и ложбан.

Но лингвоконструирование может не претендовать на создание идеала, а преследовать куда более практическую цель: обеспечить взаимопонимание между людьми. Понятно, что при том количестве языков, которое есть в мире, часто возникают ситуации, когда людям надо взаимодействовать с теми, кто не говорит на их родном языке. Иногда в таких случаях роль языка-посредника берет на себя какой-то существующий язык: так, на территории России распространено больше полутора сотен языков, но их носители обычно общаются между собой по-русски. На международных конференциях люди обычно общаются по-английски, каковы бы ни были их родные языки. Однако может возникнуть ощущение, что это не вполне справедливо – выделять один язык из множества, придавая ему особый статус. Именно этим соображением и обусловлено еще одно направление лингвоконструирования – создание международных вспомогательных языков, или аукслангов (от английского auxiliary language 'вспомогательный язык'). Самый известный и популярный представитель таких языков – это, конечно же, эсперанто. А наука, которая занимается их изучением, называется интерлингвистикой.

Кроме того, искусственные языки можно создавать и просто для удовольствия или художественных нужд. Если вы пишете фантастический роман о жителях далекой планеты, в сущности, довольно странно, если они будут говорить по-русски, по-английски или на каком-то еще земном языке. Разумеется, об этом мало кто задумается, но если задумается сам автор, то ему может захотеться создать для своих персонажей особый язык или хотя бы несколькими штрихами показать, что он существует¹. Таких языков, на которых говорят обитатели вымышленных миров, было изобретено довольно много. Они называются художественными языками, или артлангами (от английского artistic language 'художественный язык'). Некоторые из них разработаны хорошо и имеют подробную грамматику, например клингонский язык в сериале «Звездный путь» или языки квенья и синдарин у Толкина, а некоторые хуже – порой авторы ограничиваются парой непривычно звучащих слов.

Разумеется, границы между типами довольно размыты – так, звездный язык Велимира Хлебникова можно считать философским, потому что он претендует на проникновение в глубинные тайны мироздания, а можно – художественным, поскольку в первую очередь он стал известен как составной элемент художественных произведений поэта.

Второй параметр, кроме цели создания, по которому можно классифицировать искусственные языки, – откуда их изобретатели черпают лексический и грамматический материал. Есть два основных пути: можно взять за основу один или несколько существующих языков, а можно придумать все с нуля. Языки, которые основываются на других, называются апостерирорными (ведь когда мы о чем-то судим апостериори, мы опираемся на уже известные факты и опыт). Напротив, языки, изобретенные из ничего, называются априорными (когда мы судим о чем-то априори, мы не опираемся ни на что). Эсперанто, словарь которого построен на основе европейских языков, – пример апостериорного языка, тогда как логические и философские языки чаще всего бывают априорными. Разумеется, и тут есть промежуточные случаи – например, когда часть слов в языке берется из имеющихся источников, а часть создается с нуля.

В пространстве, имеющем два измерения – цель создания и источник языкового материала, и можно расположить все искусственные языки. Но, пожалуй, стоит упомянуть, что не слишком далеки от них и некоторые языки – объекты изучения вполне традиционной лингвистики. Речь идет, во-первых, об искусственных литературных стандартах, которые создаются волевым решением нормализаторов на основе нескольких диалектов, – таков, к примеру, современный немецкий литературный язык. Фактически это не что иное, как апостериорные вспомогательные языки, с той только разницей, что они предназначены не для общения между разными народами, а для общения представителей одного народа, говорящих на разных диалектах. Во-вторых, это реконструированные древние языки (не случайно в словах реконструкция и лингвоконструирование один и тот же латинский корень), например праиндоевропейский. Не будет большим преувеличением сказать, что такие реконструкции обычно обладают гораздо более регулярной и четкой грамматикой, чем наблюдаемые языки, поскольку сама процедура сравнительно-исторической реконструкции предусматривает пошаговое снятие нелогичностей. В-третьих, это языки, сочиненные специально для научных нужд – для описания семантики или лингвистических экспериментов. Обо всем этом мы тоже будем говорить, хотя обычно такие темы в книгах об искусственных языках не поднимаются.

Классификация по функции тесно связана с хронологией развития искусственных языков, но не вполне соответствует ей. Нельзя строго утверждать, что один тип в истории лингвоконструирования последовательно сменялся другим, но все же можно сказать, что европейское Средневековье и в особенности раннее Новое время – это период интереса к философским языкам. Время стандартизации и создания языковых норм – примерно вторая половина II тысячелетия: где-то эти процессы происходили раньше, где-то позже. Конец XIX в. и первая половина XX в. стали временем расцвета международных вспомогательных языков, и это легко объяснимо тем, что именно в это время технический прогресс позволил людям из разных стран куда активнее общаться друг с другом. Примерно на середину XX в. пришелся пик интереса к универсальным пиктографическим языкам. Языки художественных произведений в том или ином виде существовали давно, но особенно многочисленными они стали с середины XX в. – этому поспособствовали, во-первых, популярность Дж. Р. Р. Толкина, а во-вторых, широкое увлечение научной фантастикой, которое потребовало изобретать языки для жителей иных миров. Наконец, сконструированные языки, используемые в лингвистике, существуют примерно последние две сотни лет.

Разумеется, раз уж я позволяю себе расширять понятие искусственного языка, можно было бы объявить искусственными языками и языки специального назначения, выработанные в других науках и областях человеческой деятельности: языки программирования, музыкальную нотацию и так далее. Но поскольку надо все-таки чем-то ограничиваться, я не стану выходить за пределы собственно лингвистики – хотя как раз музыкальная нотация будет упомянута в главе 3, но не сама по себе, а в связи с искусственным языком сольресоль.

Как устроена эта книга

Всем вышесказанным и определяется структура книги. В главе 1 речь пойдет о логических и философских языках, которые похожи на естественные языки тем, что пользуются звуками или, по крайней мере, буквами. В главе 2 говорится о языках, по сути также претендующих на логичность и выражение глубинных свойств мироустройства, но не с помощью звуков и букв, а с помощью картинок. Авторы таких языков обычно пытаются добиться универсальной понятности, поэтому от них один шаг до языков, описанных в главе 3, – международных вспомогательных. А от них еще один шаг до социально одобряемого лингвоконструирования – создания языковых норм на основе уже существующих живых, а иногда и мертвых языков и диалектов; об этом и будет говориться в главе 4. Глава 5 заключает в себе обзор артлангов – языков художественных произведений, а в главе 6 речь пойдет об искусственных языках, которые используются для нужд «серьезной» лингвистической науки.

«Очевидно, не существует классификации мира, которая не была бы произвольной и проблематичной», – писал Хорхе Луис Борхес в эссе «Аналитический язык Джона Уилкинса»⁹, которое еще будет процитировано в главе 1. Это касается даже классификаций такой небольшой части мира, как искусственные языки. Поэтому не судите строго, если вам покажется, что какой-то язык должен был попасть не в ту главу.

Следует сделать еще одно важное замечание: эта книга нисколько не претендует на полноту и всеохватность. Если читатель интересуется более полными списками искусственных языков, я адресую его к книге Александра Дуличенко «Международные вспомогательные языки» (1991)¹⁰, к книге Умберто Эко «Поиски совершенного языка в европейской культуре» (1993)¹¹, к книге «В мире вымышленных языков», к книге Марины Сидоровой и Оксаны Шуваловой «Интернет-лингвистика: вымышленные языки» (2006)¹², к книге Арики Окрент «В стране изобретенных языков» (2009)¹³ и к «Словарю вымышленных языков» Стивена Роджерса (2011)¹⁴. Тем, кто хочет сочинять языки на научной основе, можно порекомендовать «Искусство изобретения языков» Дэвида Петерсона (2015)¹⁵. Кроме того, сайт Арики Окрент inthelandofinventedlanguages.com содержит список из 500 наиболее значимых искусственных языков с датой создания, именем изобретателя и примерами¹⁶. Разумеется, о многих искусственных языках можно прочитать и в Википедии, особенно англоязычной. Цель этой книги не полнота, а скорее отбор наиболее интересных искусственных языков и включение их в контекст традиционной лингвистики. Рассматривая каждый из них, я стараюсь рассказать, чем он похож на естественно возникшие и естественно развивающиеся языки и чем отличается от них. Именно этот вопрос и будет стоять в центре внимания на протяжении всей книги.

Рассказы о языках написаны с разной степенью подробности. Пожалуй, выучить по этой книге можно не больше трех из них – и то лишь потому, что о них мало что известно. Но надеюсь, что заинтересоваться можно всеми или почти всеми. Я старался немного рассказать об истории создания каждого языка и сообщить несколько занимательных фактов из области его грамматики и лексики.

Больше десяти лет занимаясь организацией олимпиад по лингвистике для школьников, я уверился в том, что лингвистические знания лучше всего запоминаются, если додуматься до них самостоятельно, а не получить их в готовом разжеванном виде. Именно поэтому в книгу включены 10 самодостаточных лингвистических задач. Не пугайтесь их: если вам, например, даны несколько слов на языке эсперанто и их значения, а потом от вас требуется перевести на эсперанто еще какие-то русские слова, это вовсе не означает, что вы должны знать эсперанто. Имеется в виду, что вы должны применить логику к тому материалу, который дан в задаче, установить закономерности языка эсперанто и, пользуясь этим, получить переводы. Во всех задачах это можно сделать – некоторые займут у вас одну минуту, некоторые, может быть, потребуют провести четверть часа с карандашом и бумагой. Ну а если вы не хотите тратить время на решение задач, все они снабжены подробными пошаговыми решениями.

1. Недостижимый идеал

Рецепт философского языка

Философские и логические языки обычно создаются для того, чтобы изменить наше восприятие мира. Чаще всего их создатели апеллируют к несовершенству обычных человеческих языков, которые не позволяют выражать мысли однозначно и четко. Действительно, в привычных нам языках можно найти множество разного рода кажущихся или даже не кажущихся, а вполне явных нелогичностей.

К примеру, мы знаем, что в русском языке есть категория грамматического рода, которая заставляет нас различать по родам даже обозначения неодушевленных объектов: стена по-русски как бы женщина, потолок – как бы мужчина, а окно – как бы не мужчина и не женщина. Вероятно, это влияет на наше восприятие действительности; например, луна у носителей русского языка скорее ассоциируется с женским началом, а месяц – с мужским. Так, Онегин сравнивает Ольгу Ларину с луной, и нам это кажется совершенно естественным:

 
В чертах у Ольги жизни нет.
Точь-в-точь в Вандиковой Мадонне:
Кругла, красна лицом она,
Как эта глупая луна
На этом глупом небосклоне.
 

А в известной считалке месяц наделяется явно маскулинными свойствами:

 
Вышел месяц из тумана,
Вынул ножик из кармана:
«Буду резать, буду бить,
все равно тебе водить».
 

Нисколько не посягая на гендерное равноправие, я призываю читателя задуматься, что было бы немного странно, если бы этот текст начинался, скажем, так:

 
Луна вышла из тумана,
Нож достала из кармана…
 

Но вдруг в луне все-таки есть что-то явно женское, а в месяце – что-то явно мужское? Германские народы так не считают. Англичане в полной луне видят мужчину – Man in the Moon, а не Woman in the Moon или хотя бы Person in the Moon, а у немцев луна мужского рода: der Mond. Но на всякий случай возьмем другой, совсем уж чистый пример: почему табурет – мужчина, а табуретка – женщина, хотя это совершенно одно и то же? Более того, при выборе рода в языках мира встречаются и явные противоречия логике. Например, в сербском во множественном числе различаются три рода – мужской, женский и средний, что хорошо видно в окончаниях прилагательных: стари мушкарци 'старые мужчины' (мужской род), старе жене 'старые женщины' (женский род), стара села 'старые села' (средний род). Если речь идет о группах лиц одного пола, все понятно: когда говорим о мужчинах, выбираем мужской род, а когда говорим о женщинах – женский:

(11) Милан и Александар су стари

'Милан и Александр старые'.

(12) Милица и Драга су старе

'Милица и Драга старые'.

Но если говорится о смешанной группе, в таких случаях выбирается мужской род:

(13) Милан и Милица су стари

'Милан и Милица старые'.

Возникает естественный вопрос: разве это логично? Не становится же Милица мужчиной от того, что она упоминается рядом с Миланом! Но в большинстве индоевропейских языков, различающих род во множественном числе, ситуация именно такова (особняком стоит исландский язык, где в такой фразе был бы употреблен политкорректный средний род). Можно ли мириться с подобными странностями?

Похожие нелогичности можно встретить в любом языке. К примеру, английское выражение to fall in love with somebody 'влюбиться в кого-то' буквально означает 'упасть в любовь с кем-то'. Вообще говоря, если вы вдвоем упали в любовь, логично предполагать, что вы вдвоем в ней и находитесь и любите друг друга взаимно – но увы! Это английское выражение обозначает одностороннее чувство и совершенно не подразумевает взаимности. Если John fell in love with Mary, отнюдь не исключено, что Мэри при этом любит вовсе не Джона, а какого-нибудь Питера. Таким образом, присмотревшись к английскому выражению, мы убеждаемся, что оно устроено совсем не логично.

А вот еще один пример из русской грамматики. Возьмем словосочетания с числительными два, три и четыре – мы говорим: две страны, три стола, четыре села, употребляя при этом существительное в единственном числе (что страны и села – единственное, а не множественное число, легко убедиться по ударению: страны́, а не стра́ны и села́, а не сёла). Однако если мы пойдем дальше по натуральному ряду, то обнаружим уже множественное число: пять стран, шесть столов, семь сёл. Так будет продолжаться еще довольно долго, пока мы не дойдем до числительного двадцать один: двадцать одна страна, двадцать один стол, двадцать одно село. Затем еще три числительных, требующих единственного числа, затем снова множественное, а начиная с 31 все снова так же, как в случае с 21 и далее. Можно ли рационально объяснить, почему единственное число употребляется в русском языке после числительных 1, 2, 3, 4, 21, 22, 23, 24, 31, …? Заметим, кстати, что в английском языке система гораздо стройнее: two countries, three countries, twenty-one countries – везде при числительных больше 1 мы находим множественное число.

Таких необъяснимых вещей в естественных языках огромное множество. И именно от них обычно стараются избавиться создатели искусственных языков разных типов: создатели философских языков борются с несуразностями классификации, а создатели логических и вспомогательных языков чаще беспокоятся о том, чтобы избежать непоследовательностей в грамматике. Но, впрочем, я начну обзор с языка, создательница которого не пыталась явно исправлять недостатки естественных языков – этот замысел ей лишь иногда приписывают потомки.

Lingua ignota

Хильдегарда Бингенская (1098–1179) – одна из важнейших фигур в истории средневековой немецкой культуры. В те времена женщины были намного менее активны в литературе, чем сейчас, но все же существовали некоторые жанры, в которых они были представлены наравне с мужчинами. Самый известный такой жанр – религиозная мистика. Фактически Хильдегарда стала основоположницей женской мистики в немецкой и даже шире – в средневековой европейской литературе. За ней последовали, например, Мехтильда Магдебургская (кстати, несколько фрагментов ее текстов были недавно обнаружены в библиотеке Московского государственного университета¹⁷) и почитаемая в Швеции святая Бригитта. Кроме мистики, Хильдегарда занималась медициной: некоторые ее методы вновь ввел в обиход в 1970-е гг. австрийский врач Готфрид Херцка, и опрос, проведенный в 2003 г., показал, что ими пользуются 3 % немцев¹⁸. Кроме того, Хильдегарда прославилась и как сочинительница музыки.

В анналы лингвоконструирования Хильдегарда Бингенская вошла благодаря тому, что стала фактически первым человеком в европейской истории, изобретшим искусственный язык, причем этот проект сделался достоянием широкой публики. Ее язык – Lingua ignota (Неизвестный язык) – дошел до нас в двух рукописях: одна из них, которая называется Гигантским кодексом, хранится сейчас в Висбадене, а другая – в Берлине. Кроме того, существовала еще Венская рукопись, но она, к сожалению, утрачена. Самое подробное комментированное издание текста вместе с обстоятельной историей рукописи в 2007 г. опубликовала Сара Линн Хигли¹⁹.

Всего Хильдегарда сочинила для своего языка чуть больше 1000 слов, разделенных на несколько тематических групп (в разных рукописях они различаются). Никаких правил грамматики у Lingua ignota нет. Вот несколько примеров слов, относящихся к духовной сфере:

AIGONZ 'бог'

Aieganz 'ангел'

Ziuienz 'святой'

Liuionz 'спаситель'

Diuueliz 'дьявол'

Ispariz 'дух'

Inimois 'человек'

Iur 'мужчина'

Vanix 'женщина'

Peuearrez 'патриарх'

Korzinthio 'пророк'

Falschin 'провидец'

Sonziz 'апостол'

Imschiol 'мученик'

Zanziuer 'исповедник'

Vrizoil 'дева'

Iugiza 'вдова'

Pangizo 'грешник'.

Из списка видно, что Хильдегарда питает явную склонность к букве z: по всей вероятности, это объясняется тем, что в латинском языке она очень редка (бывает только в греческих заимствованиях) и тем самым создает экзотический колорит. В средневерхненемецком она, кстати, встречается часто и обозначает там звук [с] или [ц].

Происхождение слов, придуманных Хильдегардой, не всегда понятно. Некоторые из них имеют латинские источники. Так, Iur 'мужчина' – это, скорее всего, латинское vir = uir 'мужчина' с перестановкой букв. Inimois 'человек' чем-то напоминает родительный падеж от латинского слова homo 'человек' – hominis – с перестановкой букв, но это сходство не такое уж очевидное; или, может быть, это слово связано с латинским animus 'дух'? Знатокам финно-угорских языков еще наверняка придет в голову эстонское слово inimene 'человек' – но это совсем уж нереалистичное сближение. Ispariz 'дух' похоже на латинское spiritus, но еще сильнее – на происходящее от него старофранцузское espirit (в современном языке – esprit). Слово Diuueliz 'дьявол' похоже и на греческое diabolos, и на латинское diabolus, и на средневерхненемецкое tiuvel, но на последнее, пожалуй, сильнее всего. Явно немецкое происхождение имеет и слово Falschin 'провидец' – по всей вероятности, за ним скрывается ирония, поскольку falsch по-немецки (равно как и по-средневерхненемецки) означает 'ложный'. Некоторые особенности немецкого словообразования тоже проявляются в Lingua ignota: например, слова Malzienz, Zienz и Zichzienz означают 'маркграф', 'граф' и 'бургграф' соответственно, и очень хорошо видно, что они устроены так же, как их немецкие переводы, которые мы находим в Берлинской рукописи: marchgrefo, grefo и burgrefo. Возможно, есть у Хильдегарды и славянские элементы: в слове Ziuienz 'святой', если прочитать z по-средневерхненемецки как [ц] или [с] и получить что-то вроде [сивиенц] или [цивиенц], можно уловить сходство с польским словом święty, которое сейчас читается примерно как [щвенты]. Впрочем, убедительность этой этимологии не слишком высока, а для многих слов подобрать источник и вовсе не удается. Можно долго рассуждать об ассоциациях, которые вызывают те или иные слова (скажем, связано ли Vanix 'женщина' с латинским vanitas 'тщета'¹², связано ли Korzinthio 'пророк' со средневерхненемецким vorsehent 'предвидящий'?²¹) или части слов (случайно ли, что в приведенном выше наборе на -a заканчиваются только обозначения женщин? Ведь латинские слова на -a обычно именно женского рода), но получить окончательные ответы на эти вопросы неоткуда.

Для своего языка Хильдегарда разработала не только лексикон, но и алфавит. Он пользовался даже большей популярностью, чем сам язык, и дошел до нас в нескольких рукописях. Вот как он выглядит в Гигантском кодексе²²:

Никто так и не знает, зачем Хильдегарда изобрела свой язык – для развлечения, для духовного совершенствования или для чего-то еще. Однако из уважения к ней как к первопроходцу лингвоконструирования Lingua ignota обычно причисляется к разряду философских языков, и за этим изобретением пытаются увидеть какой-то глубокий смысл. Эту традицию – в общем, ничем не обоснованную – я продолжаю и в этой книге, включив ее язык в раздел философских.

Философский язык Джона Уилкинса

Следующий язык, отнесенный к этому разделу, занимает свое место с намного большим правом. Его создатель Джон Уилкинс (1614–1672) жил в Англии XVII в. – очень непростое время для этой страны, что нашло свое отражение и в его бурной биографии. Уилкинс был не только многогранным ученым, но и видным университетским администратором: он успел повозглавлять колледж и в Оксфорде, и в Кембридже, а это очень большая редкость. В 1656 г. Уилкинс женился на младшей сестре Оливера Кромвеля. Правда, его шурин умер спустя два года, а в 1660 г. была восстановлена монархия, так что едва ли ему приходилось ожидать хорошего к себе отношения от новых властей. Тем не менее в 1668 г. он был рукоположен в епископы и оставался в этом сане до смерти, представляя умеренное крыло англиканской церкви.

Тогда же, в 1668 г., он опубликовал книгу «Опыт о подлинной символике и философском языке». Черновик ее сгорел в 1666 г. во время Великого лондонского пожара, но автор сумел восстановить свой труд. В «Опыте» Уилкинс предвидел много научных и технических открытий. В частности, он предложил заменить десятичную систему счисления восьмеричной, поскольку это было бы удобнее для деления на два²³. Тем самым Уилкинс фактически предвосхитил использование двоичной системы счисления в современной компьютерной технике. Он предлагал, чтобы пенс состоял из 8 фартингов, шиллинг – из 8 пенсов, энджел – из 8 шиллингов, а фунт – из 8 энджелов. Впрочем, понимая, что это нереалистично, Уилкинс не стал и пытаться провести эту систему в жизнь. Вместо этого он предложил другую важную идею: создать пусть и десятичную, но зато унифицированную систему мер. Известно, что в основе традиционных мер длины лежат размеры человеческого тела; например, фут – это длина ступни (или, возможно, башмака) взрослого мужчины. Но ясно, что взрослые мужчины бывают разные, и ноги у них тоже различаются, а значит, унификацию обеспечить сложно, хотя разные способы стандартизации мер и изобретались. Поэтому Уилкинс предложил выработать универсальную меру длины на основе физических свойств маятника и мер времени, которые задаются движением небесных тел. Если подвесить тяжелый шар к тончайшей нити, получим маятник; как известно, периодичность колебаний такого идеального маятника не зависит от его массы, а зависит только от длины нити. Вот Уилкинс и предложил взять в качестве универсальной меры длину такой нити, при которой маятник за одну секунду доходит от одного крайнего положения до другого (или, другими словами, колеблется с периодом 2 секунды). Затем эту меру можно разделить или умножить на 10 частей, потом еще на 10 частей и так далее. Этим способом он изобрел не что иное, как метр – именно такова длина нити подобного маятника. Но нет пророка в своем отечестве: как известно, именно британцы пользуются метрической системой очень неохотно, предпочитая традиционную.

В предисловии к своей книге Уилкинс раскритиковал существующие языки, подчеркнув четыре их недостатка:

1. Омонимия: приводя в пример латинское слово liber, Уилкинс пишет, что «у грамотных людей оно означает 'кодекс', у политиков – 'пользующийся свободой', у ораторов – 'сын', а у крестьян – 'древесная кора'». Действительно, если мы откроем латинский словарь, то обнаружим там все четыре значения слова liber: 'книга', 'свободный', 'ребенок' и 'лыко' (правда, первое и четвертое значения имеют краткое i, а второе и третье – долгое);

2. Синонимия: «Говорят, что в арабском языке более тысячи обозначений меча, 500 обозначений льва, 200 обозначений змеи и 80 обозначений меда»². Все это Уилкинс считал излишним;

3. Нерегулярности в грамматике;

4. Несоответствие звучания и написания: Уилкинс отмечал, что оно присуще не только английскому языку. «Если десять писцов, незнакомых с каким-либо языком, возьмутся записывать его в соответствии с произношением, никакие два из них не напишут одинаково»²⁴.

Для того чтобы со всем этим справиться, и нужно было придумать новый язык. Но нельзя было сделать это просто так: предварительно требовалось разработать классификацию явлений, чтобы понять, чему и какие названия присваивать. Именно этому и посвящен самый большой – второй – раздел книги Уилкинса. Тем самым он для начала отвлекся от третьего и четвертого недостатков, которые так или иначе беспокоят большинство создателей искусственных языков, и начал решать самые сложные проблемы – первую и вторую.

Весь мир Уилкинс поделил на 40 классов – от общих сущностей (класс I) до церковных отношений (класс XL), которые представлены на схеме:

Внутри каждого класса выделяются роды и виды; например, собака относится к классу XVIII (звери), а внутри него – к роду 5 (хищники, похожие на собак) и к виду 1 (собака)²⁵.

Как же это соотносится с языком? Очень просто: зная класс, род и вид каждого объекта, мы можем построить для него знак универсального алфавита, а также словесное обозначение. Знаки алфавита устроены так: есть 40 обозначений для классов, к которым добавляются 9 обозначений для родов и 9 обозначений для видов.

Комбинируя элементы для обозначения собаки (XVIII. Beast + род 5 + вид 1), получаем такой знак:

К знаку, объединяющему в себе класс, род и вид, могут быть добавлены элементы, обозначающие грамматические категории: число, глагольное время и так далее.

Вот как при помощи системы Уилкинса записывается молитва «Отче наш»:

Эта система легко трансформируется и в устный язык: каждому из 40 классов соответствует слог вида «согласный + гласный» (например, классу зверей – zi), каждому из 9 родов – согласный и каждому из 9 видов – гласный. В итоге получаются базовые понятия из четырех звуков (к ним еще могут добавляться различные уточняющие грамматические показатели). Если мы попробуем перевести на язык Уилкинса слово 'собака', то получится zitα (буква α у Уилкинса обозначает звук [о]), а 'краснота' на этом языке будет tida: ti – это класс XXXVII (ощущаемые качества), d – 2-й род таких качеств, а именно цвета́, а a – 2-й из цветов, то есть красный.

Разумеется, сама идея классификации далеко не чужда естественному языку, и примером тому может служить распределение существительных по родам в русском. Правда, как уже обсуждалось выше, эта классификация во многих своих местах произвольна – вспомним про луну и месяц, табурет и табуретку. В некоторых языках мира классификация более дробная и конкретная – так, для африканских языков банту (самый известный из них – суахили, широко распространенный в Кении, Танзании, Демократической Республике Конго и в других странах) характерна система, в которой на основании выбора приставок в единственном и множественном числе выделяются такие группы существительных²⁶:

Видно, что некоторые группы дублируют друг друга и отнюдь не любое значение можно легко отнести к одной из этих групп; кроме того, это лишь условная реконструкция, сделанная на основе нескольких языков, тогда как в каждом конкретном языке система классификации еще менее четкая.

Можно сопоставить язык Уилкинса с некоторыми строгими терминологическими системами – например, с той, которая принята в химии. Там название каждого соединения строится так, чтобы выражать состав (и, если надо, строение) молекулы, так что, даже если слышишь его в первый раз, все равно поймешь, о чем речь. Мы легко догадываемся, что, скажем, октин и нонин принадлежат к одному и тому же классу соединений, а если мы еще и знаем, что названия на -ин обозначают органические вещества с формулой CnHn–2 (алкины), а корень выражает n (число атомов углерода), то поймем, что это C8H14 и C9H16. Создателям философских языков хотелось и хочется, чтобы так был устроен весь словарь всего языка.

Может быть, нам всем стоило бы перейти на язык Уилкинса, раз он так строен и логичен, в отличие от естественных языков? Но произошло как раз обратное: к середине XX в. о философском языке почти никто не помнил. От полного забвения изобретение Уилкинса спас Хорхе Луис Борхес, который посвятил ему небольшое эссе «Аналитический язык Джона Уилкинса». В нем он продемонстрировал произвольность делений Уилкинса и сопоставил их с еще двумя классификационными системами, столь же несовершенными:

Ознакомившись с методом Уилкинса, придется еще рассмотреть проблему, которую невозможно или весьма трудно обойти: насколько удачна система из сорока делений, составляющая основу его языка. Взглянем на восьмую категорию – категорию камней. Уилкинс их подразделяет на обыкновенные (кремень, гравий, графит), среднедрагоценные (мрамор, амбра, коралл), драгоценные (жемчуг, опал), прозрачные (аметист, сапфир) и нерастворяющиеся (каменный уголь, голубая глина и мышьяк). Как и восьмая, почти столь же сумбурна девятая категория. Она сообщает нам, что металлы бывают несовершенные (киноварь, ртуть), искусственные (бронза, латунь), отделяющиеся (опилки, ржавчина) и естественные (золото, олово, медь). Красота фигурирует в шестнадцатой категории – это живородящая, продолговатая рыба. Эти двусмысленные, приблизительные и неудачные определения напоминают классификацию, которую доктор Франц Кун приписывает одной китайской энциклопедии под названием «Небесная империя благодетельных знаний». На ее древних страницах написано, что животные делятся на а) принадлежащих Императору, б) набальзамированных, в) прирученных, г) сосунков, д) сирен, е) сказочных, ж) отдельных собак, з) включенных в эту классификацию, и) бегающих как сумасшедшие, к) бесчисленных, л) нарисованных тончайшей кистью из верблюжьей щерсти, м) прочих, н) разбивших цветочную вазу, о) похожих издали на мух. В Брюссельском библиографическом институте также царит хаос; мир там разделен на 1000 отделов из которых 262-й содержит относящееся к папе, 282-й – относящееся к Римской католической церкви, 263-й – к празднику Тела Господня, 268-й – к воскресным школам, 298-й – к мормонству, 294-й – к брахманизму, буддизму, синтоизму и даосизму. Не чураются там и смешанных отделов, например 179-й: «Жестокое обращение с животными. Защита животных. Дуэль и самоубийство с точки зрения морали. Пороки и различные недостатки. Добродетели и различные достоинства»³.

Немецкий китаист Франц Кун действительно существовал, но в основном занимался переводом литературных произведений, а не энциклопедиями. Скорее всего, Борхес сам выдумал эту 14-разрядную псевдокитайскую классификацию. Но даже если и так, Джон Уилкинс заслужил свое место в истории хотя бы тем, что вдохновил Борхеса на этот постоянно цитируемый пассаж.

Язык ро

«Дорогие друзья (я имею в виду весь мир), у меня есть для вас послание. Оно интересно всем – президенту, королю, королеве, кайзеру, царю, микадо, шаху, князю, крестьянину, подданному, гражданину, ученому и неученому, богатому и бедному, в Европе, Азии, Африке, Америке и на островах в океане». Так начинает свою книгу «Ru Ro: Очерк универсального языка», опубликованную в 1913 г., американский священник Эдвард Пауэлл Фостер (1853–1937)²⁷. Как нетрудно догадаться, это универсально значимое послание – не что иное, как проект мирового языка. «Человек – животное, которое пользуется инструментами, и его инструменты подвергаются постоянному улучшению. 〈…〉 Один из таких инструментов, доступных для улучшения, – это язык».

Название Ru Ro состоит из двух частей: ru 'письменный язык' + ro 'язык'. Письменность языка ро обеспечивает соответствие между буквами и звуками намного однозначнее, чем английская: например, c читается как [ш], а не совпадает по звучанию то с k, то с s, а q – как ng в английском слове sing и тоже не совпадает по звучанию с k.

«Словарь языка неизмеримо сложнее, чем его грамматика», – пишет Фостер. Возможно, многие лингвисты с ним не согласились бы, но как раз по этой причине основное внимание в своем проекте он уделяет именно словарю. Главная особенность языка ро формулируется в небольшом абзаце про словообразование перед словарем:

Ро не заимствует корней или корневых слов из латыни и других языков. Слова этого языка совершенно новые, они основываются на анализе идей и сконструированы по априорному принципу. Начальная буква или начальный слог контролирует слово. Остальные буквы отвечают за подразделение или категоризацию на основе научной классификации. Начальный слог никогда не меняет своего значения. Это фундаментальный принцип.

Язык ро весьма похож на язык Уилкинса: и там и там слово начинается с обозначения класса, которое позволяет примерно догадаться, о чем речь, даже если не знаешь точного значения. С другой стороны, классификационная система в ро гораздо менее жесткая, в частности, не является обязательной именно трехуровневая классификация.

В качестве примера рассмотрим обозначения чисел в ро. Все они начинаются на z:

Из этих слов можно образовывать составные числительные: так, zidzab означает 301, zifzeb – 410, а zifzefzaf – 444. Кстати, числительные языка ро демонстрируют еще одну важную его особенность: огромное значение в нем придается алфавитному порядку. Если какая-то буква стоит между двумя другими в алфавите, она с большой вероятностью будет выражать что-то промежуточное между тем, что обозначают эти две буквы: согласная f идет между согласными d и g и обозначает 4, стоящую между 3 и 5; гласная e идет между гласными a и i и обозначает десятки, стоящие между единицами и сотнями. Как легко догадаться по аналогии, 1000 на языке ро обозначается словом zob – со следующим гласным. И так же легко догадаться, что в естественных языках такого не бывает, потому что алфавитный порядок – вещь абсолютно условная.

Алфавит действительно может играть роль в системах записи чисел: к примеру, в древнегреческом буква α (альфа) обозначала 1, буква β (бета) – 2, буква γ (гамма) – 3, буква δ (дельта) – 4, и так далее. Но это лишь значки на письме (как наши цифры), а не слова языка: 1 по-древнегречески – εἷς (ейс), 2 – δύο (дю́о), 3 – τρεῖς (трейс), 4 – τέσσαρες (те́ссарес), и ни о каких алфавитных закономерностях здесь уже речь не идет.

Еще один пример, где в дело вступает алфавит, – это химическая терминология, которая уже обсуждалась в связи с языком Уилкинса. Из школьного курса химии многие помнят, что бывают алканы, алкены и алкины – углеводороды, в которых все связи между атомами углерода простые, с одной двойной связью и с одной тройной связью соответственно. Видно, что и здесь работает алфавитный принцип. Но, разумеется, и это совсем не слова естественного языка.

Алфавитная закономерность работает и в других случаях: так, dec значит 'ширина', decab – 'линия' (нечто, не имеющее ширины), decac – 'тонкий, как нить', decad – 'узкий', decaf – 'средней ширины', decak – 'широкий', decal – 'всемирный' (нечто шириной в мир), decar – 'безграничный'.

На a– у Фостера начинаются местоимения и артикли (ab 'я', ac 'ты', ad 'он', ap 'один, какой-то, неопределенный артикль'), на ba– названия химических элементов и веществ (bac 'водород', baced 'вода', bad 'кислород', bal 'углерод', baqsa 'стронций'), на ger– валюты (gerb 'британские деньги', gerbo 'фунт', gerd 'американские деньги', gerdo 'доллар'), на h– отношения обладания (ha 'иметь', he 'получать', hel 'красть', helir 'вор', het 'наследовать', hetir 'наследник', hi 'желать', ho 'давать', hos 'одалживать', hov 'продавать', hu 'терять'), на i – предлоги (ib 'от', ic 'через', id 'к'). Немного грамматики Фостер тоже описывает. Например, в предложениях обычно используется слово с корнем -e-, которое обозначает глагольность: в частности, ek выражает прошедшее время, el – настоящее, em – будущее. К нему добавляются приставки: в частности, n– обозначает отрицание, а w– вопрос. Опираясь на все эти знания, вы легко разберетесь, как устроено одно из немногочисленных предложений-примеров, приводимых Фостером:

(14) Ac wem hos idab ap gerdo?

'Ты одолжишь мне доллар?'

Впрочем, сам Фостер местами отклоняется от идеи априорности, давая звучанию тех или иных элементов своего языка обоснования. Так, слова, начинающиеся на l-, обозначают понятия, связанные с жизнью, и сам Фостер объясняет, почему это так: «Начальное l происходит от английского life и немецкого Leben». Да и слово ha 'иметь' наверняка вдохновлено английским have, и в слове gerdo опознается do– из слова dollar. Таким образом, в ро, в отличие от языка Уилкинса, не приходится говорить об априорности в чистом виде: априорны связи между словами, а внешний вид слов – не всегда.

Еще одну сферу словаря, в которой чистой априорности нет места, вы найдете, решив задачу № 1:

Задача № 1

Даны названия географических объектов на русском языке и все их переводы на язык ро:

Аргентина, Волга, Куба, Конго, Корея, Нил, Сицилия, Янцзы

Bufesi, Bufucu, Buraya, Burevo, Buriko, Burini, Dradako, Dradiko, Draduar

Задание 1. Установите правильные соответствия.

Задание 2. Переведите на русский язык: Dradaaf, Bufima, Bufonze. Если в каком-то случае вы не можете сделать это однозначно, укажите возможные варианты.

Задание 3. Переведите на язык ро: Алжир, Ганг, Лена, Сербия.

Задание 4. Как вы думаете, что означают на языке ро слова Bugacas и Bugacup, если известно, что других слов на Bugac– в cловаре языка ро не приводится, а слово Bugacas, вероятно, могло бы иметь и другую предпоследнюю букву?

Мы видим в словаре ро два слова, которые начинаются на Buf-, четыре слова, которые начинаются на Bur-, и три слова, которые начинаются на Drad-. При этом в списке географических названий на русском есть два острова (Сицилия и Куба), четыре реки (Волга, Конго, Нил и Янцзы), а также по крайней мере две страны (Аргентина и Корея; как Фостер классифицировал Кубу и Конго, пока непонятно). Разобраться, что есть что, нам помогает тот факт, что конечные слоги слов на ро напоминают начальные слоги этих географических названий, записанных латиницей. Значит, Bufesi – это Сицилия, Bufucu – Куба, а Buf– означает 'остров'. Тогда Buraya – это Янцзы, Burevo – это Волга, Buriko – это Конго, Burini – это Нил, а Bur– означает 'река'. Остаются слова на Drad– названия стран: Draduar – это явно Аргентина. Но как выбрать между Dradako и Dradiko – что из этого Конго, а что Корея (видимо, Кубу как страну Фостер не удостоил отдельного обозначения в своем словаре, хотя она и обрела независимость в 1902 г., в то время как Конго продолжало оставаться колонией)? Для этого надо разобраться с гласными, которые стоят между частью, обозначающей тип объекта, и частью, дублирующей первый слог его обычного названия. Выпишем по отдельности слова с разными гласными:

a: Buraya 'Янцзы', Dradako '?'

e: Bufesi 'Сицилия', Burevo 'Волга'

i: Buriko 'Конго', Burini 'Нил', Dradiko '?'

u: Bufucu 'Куба', Draduar 'Аргентина'.

Принцип очевиден: гласная обозначает часть света. Гласный a – это Азия, e – Европа, i – Африка, u – Америка. Зная это, может понять, что Dradako – это Корея (страна на Ko– в Азии), а Dradiko – Конго (страна на Ko– в Африке). Тем самым, мы полностью выполнили задание 1.

В задании 2 нам нужно перевести на русский три географических названия:

Dradaf = страна на Af– в Азии = Афганистан;

Bufima = остров на Ma– в Африке = Мадагаскар (хотя можно предложить и другие варианты, например Мадейра или Маврикий);

Bufonze = остров на Nze– в части света o, которая нам ранее не встречалась. Можно предположить, что это Новая Зеландия, а o – Океания. Проблема, правда, в том, что Новая Зеландия – не остров, а государство на двух больших островах и нескольких маленьких.

В задании 3 нам надо в каждом случае решить, сколько букв из названия оставлять в конце слова на ро. Мы видели, что от большинства географических названий берутся первые две буквы, только от Новой Зеландии три – но там и в исходном названии два слова, так что это, наверное, особый случай, на который мы ориентироваться не будем:

Алжир = страна на Al– в Африке = Dradial

Ганг = река на Ga– в Азии = Buraga

Лена = река на Le– в Азии = Burale

Сербия = страна на Se– в Европе = Dradese.

Задание 4 требует от нас понять, о каких двух географических объектах одного типа идет речь, если известно, что один из них (на P-) находится в Америке, а другой (на S-) – в Азии, хотя мог бы быть отнесен к другой части света. Ясно, что это что-то у границы Азии с другой частью света, а раз так, ответ напрашивается сам собой: Bugac– значит 'канал', Bugacas – это Суэцкий канал, который, наверное, мог бы быть и Bugacis, а Bugacup – Панамский канал.

Таким образом, мы полностью решили задачу, и теперь осталось понять, какую интересную информацию о языке ро из нее можно извлечь. Во-первых, видно, что этот язык все же не полностью априорен. Названия географических объектов не берутся из ниоткуда, а основываются на названиях из естественных языков, а точнее, из одного естественного языка – английского. Кроме того, пример с Суэцким каналом показывает, что не все в языке ро однозначно даже в простом случае географических названий.

Да и заявленной научности у Фостера не всегда хватает: к примеру, мясо (pom) в ро делится на говядину, баранину, свинину, яйца (включая устрицы!) и колбасу (poma-, pome-, pomi- pomo-, pomu-) – пожалуй, можно даже не комментировать. Впрочем, так было только в работе 1913 г.; в 1919 г. Фостер издает словарь²⁸, и в нем все по-новому, но тоже не слишком убедительно: теперь pomab – это 'мясо', pomad – 'стейк', pomaf – 'отбивная', pomal – 'омлет', pomas – 'колбаса'.

Заключение к «Очерку универсального языка» открывается уверенной фразой: «Ро победит». Но этого, судя по всему, не случилось. Сейчас о языке ро обычно вспоминают в исторических обзорах, а популярность среди искусственных языков логико-философского направления завоевали другие, более современные изобретения, о которых и пойдет речь дальше.

Логлан

В 1960 г. в журнале Scientific American появилась статья со странным названием Loglan²⁹. В аннотации к статье ее автор, социолог Джеймс Кук Браун (1921–2000), пишет: «Этот логический язык основывается на современных лингвистических принципах и предназначен в первую очередь для того, чтобы проверить гипотезу о том, что мировоззрение представителей той или иной культуры определяется структурой их языка». Эту гипотезу, которую сейчас принято именовать гипотезой Сепира – Уорфа, Браун называет гипотезой Лейбница – Уорфа. Может показаться неожиданным, что в серьезном научном журнале появилась такая статья: к середине XX в. интерес к искусственным языкам, которым был отмечен рубеж XIX–XX вв.⁴, уже снизился, и их создатели воспринимались скорее скептически. Но Брауну удалось пробить стену недоверия – в первую очередь благодаря тому, что его язык действительно вобрал в себя достижения формальной логики, которая в то время начала очень активно применяться и в лингвистике.

В основе логлана лежит логика предикатов, а именно идея, что высказывания можно представить в некоторой стандартизованной форме, а дальше, анализируя их, получать из них логические следствия или оценивать их истинность. Рассмотрим фразу на логлане:

(15) Radaku da mreni u da rizdonsu

'Все люди разумны'.

Видно, что на логлане слов вдвое больше, чем на русском. Первое – ra-da-ku – состоит из трех частей, которые переводятся на русский язык примерно так: 'все x –' (ra 'все', da 'x', ku – аналог тире), или, другими словами, 'для всякого x'. Слог da – основное местоимение логлана, в русском переводе обозначенное как x, – мы еще два раза увидим и дальше, поскольку именно об этом x и делается суждение. Следующая часть, da mreni, означает 'x человек'. Пользуясь системой, принятой в логике предикатов, можно сказать, что мы имеем предикат ЧЕЛОВЕК (на русском языке может быть удобнее выражать это глаголом: 'быть человеком'), у которого есть один аргумент: ЧЕЛОВЕК (Петя) переводится на русский как Петя – человек. В примере, который мы переводим с логлана, аргументом является не Петя, а переменная x. Слово u обозначает импликацию: из того высказывания, которое стоит слева от него, следует то высказывание, которое стоит справа. Итак, из того, что x – человек, следует da rizdonsu. Предикат rizdonsu означает 'разумный' (или 'быть разумным'). Таким образом, получается, что фраза на логлане буквально означает: 'Для всякого x верно, что если x – человек, то x разумен'. Ту же самую идею можно записать и при помощи нотации, принятой в формальной логике:

(16) ∀x (ЧЕЛОВЕК (x) → РАЗУМНЫЙ (x)).

Здесь ∀x обозначает 'для всякого x', а остальные части записи в специальных объяснениях не нуждаются.

Такое устройство, собственно говоря, и делает логлан логическим языком, в котором каждое предложение может быть понято единственным способом, а неоднозначность полностью искоренена.

Откуда же берутся слова на логлане? Их изобретение Браун тоже обсуждает в своей статье весьма подробно. Он стремится к тому, чтобы слова логлана могли легко выучить носители основных мировых языков, и поэтому заботится о фонетическом сходстве. В качестве своей целевой аудитории он избрал носителей восьми самых значимых мировых языков: английского, китайского, хинди, русского, испанского, японского, французского и немецкого.

Для каждого слова из них, которое получает перевод на логлан, Браун высчитывает, какая доля его звуков содержится в слове на логлане (при этом считаются только звуки, идущие в том же порядке). Дальше эти доли умножаются на вес языка, пропорциональный количеству говорящих на языке, эти произведения суммируются, и получается «индекс изучаемости», лежащий в пределах от 0 (очень низкий) до 1 (очень высокий). Следовательно, задача построения словаря на логлане сводится к тому, чтобы для каждого понятия подобрать последовательность звуков с наиболее высоким индексом изучаемости.

Например, для значения 'синий / голубой' на логлане используется слово blanu. Сравним его с обозначением этого же понятия на восьми языках (я сохраняю транслитерацию и транскрипцию, использованные Брауном, и его выделение общих звуков):

Итак, для слова blanu индекс изучаемости оказывается равен 0,76, и это выше, чем для остальных слов-кандидатов, которые рассматривает Браун: например, для blula индекс составил бы 0,67. Именно поэтому слово blanu и выбирается в качестве обозначения для понятия 'синий / голубой' (или, точнее, для предиката 'быть синим').

Ясно, что критерий, описанный выше, было бы очень легко обойти, если разрешить слова произвольной длины: обозначим понятие 'синий / голубой' словом blulannilagaluboiasulaokonbløblau – и окажется, что для любого из восьми языков соответствующее обозначение целиком находится внутри слова на логлане, а значит, доля совпадений в каждом случае – 1. Но такой жульнический прием не работает, потому что предикаты на логлане имеют строго определенную структуру: ССГСГ или СГССГ, где С – согласная, а Г – гласная. Предикатами правильного вида являются, к примеру, blanu 'быть синим', fleti 'быть усталым', sorlu 'быть ухом', bosni 'быть костью'. Правда, мы уже видели один предикат, который имеет иную структуру: rizdonsu 'быть разумным'. Дело в том, что он не первообразный, а составной: это слово составлено из rizna 'разум' и donsu 'давать'. Наличие таких 8-буквенных (а также еще более длинных – 11-буквенных) предикатов Браун обосновывает отсылкой к исследованиям знаменитого американского ученого Джорджа Кингсли Ципфа (1902–1950). Ципф прославился тем, что установил, как разные свойства слова соотносятся с его частотностью: он заметил, что короткие слова частотнее длинных и что коротких слов меньше. Всему этому соответствует структура логлана: 5-буквенные предикаты – это базовые частотные понятия; количество их комбинаций очевидным образом велико, но и значения с их помощью выражаются не самые основные.

Вскоре после опубликования первой статьи о логлане Браун завершил свою научную карьеру и посвятил себя работе над новым языком, благо его финансовое благополучие обеспечивали заработки от настольной игры Careers, которую он выпустил в 1955 г. Он основал Институт логлана, который, с одной стороны, направлял развитие языка, а с другой – не позволял ему распадаться на диалекты, что неизбежно произошло бы, если бы разные сторонники логлана начали изменять его в разных направлениях. В 1975 г. Браун издал книгу с подробной грамматикой логлана³⁰.

Как бы то ни было, противоречия между любителями логлана накапливались, а желание Брауна полностью контролировать язык вызывало у многих раздражение. В 1987 г. Боб Лешевалье и его жена Нора Тански начали разрабатывать собственный язык на основе логлана. После долгих споров (в том числе и судебных), имеют ли они право называть этот новый язык словом логлан, он получил название «ложбан» (Lojban). Оба эти названия – сокращения словосочетания «логический язык» на английском (logical language) и на самом ложбане (logji bangu) соответственно. Идеи, лежащие в основе этой новой версии логического языка, в целом остались прежними, но лексика ложбана так сильно отличается от лексики логлана, что эти два языка не взаимопонятны³¹.

В любом случае пока так и не удалось проверить, помогают ли логлан и ложбан мыслить четче и логичнее и влияют ли они на мышление в соответствии с гипотезой Сепира – Уорфа, ведь никто так и не выучил ни логлан, ни ложбан как родной язык, так что мы не знаем, чем мышление носителей логлана отличалось бы от нашего.