Читать книгу: «Убегающий ручей»

В опустевшем доме

Небесные свечи

На небе тёмном вспыхивают свечи.

Над необъятной русской стороной,

Мне чудится, лечу дорогой млечной

В мир непонятный, в сумрак неземной.

Моя Россия, радость и страданье,

Я жив тобой и в яви, и во сне.

Пусть добрые, святые предсказанья

Сбываются в тебе, живут во мне.

На небе ярко свечи запылали.

Чей трудный путь меж звёздами пролёг?

Я не спешу в заоблачные дали

Я не прошёл ещё земных дорог.

А коль случится, знать, дано судьбою.

В последний раз над миром пролечу.

Но я вернусь, чтоб снова быть с тобою.

… Загасит ночь ёщё одну свечу.

Охраняю сон Земли

В тихой роще,

В темноте озёрных вод

Ночь полощет

Злато-звёздный небосвод.

Растеряла

Звёзды в озере она,

И упала

В заводь сонная луна.

Стерегу я

Сон красавицы Земли.

Мне другую

Не познать в чужой дали.

Разве эта

Хуже тех, в иных мирах?

Жду рассвета

На зелёных берегах.

Беоёзовый угол

Я пришёл к стволам успокоиться,

На берёзоньки посмотреть.

Я стезёй иду – они клонятся.

Век вам, юные, не стареть.

А душа моя клокотливая

Вечно пенится, через край.

Вроде б, жизнь-то вокруг счастливая,-

Ей особую подавай.

Сколько бисера было мечено

Перед свиньями мною. Тьма.

Им бы облика человечьего,

Им бы совести и ума…

… На поклоны берёз отвечу,

Шелест слушаю – не говорю,

И взвалю на крепкие плечи

Наступающую зарю.

За спиною и ветры, и грозы,

Пали прошлые дни костьми.

Эти трепетные берёзы

Были… будут ещё людьми.

* * *

Бесконечна таёжная осень,

Крики лета давно за спиной.

Я люблю колыхание сосен

Над пугливой лесной тишиной.

Мне не жить здесь, не бегать в отлоги

К неуёмным гремучим ключам,

И лесные незримые боги

Навещают других по ночам.

Не вернусь к этим соснам зелёным.

Но прощальный глоток из ручья,

Но дальние кукушкины стоны –

Это я, пусть вчерашний, но я.

Приход лета

Туман по озеру белый.

Ни вздоха, ни ветерка.

В небе, в едином целом,

Развешаны облака.

Крепкие всходы выкует,

Помолодеет земля.

Радует солнце великое

Медведя и муравья.

Тысячи тропок разбросано

В необозримом краю.

Лето пёстроволосое

Не обошло и мою.

Силе тепла подвластный,

Тает лёгкий туман,

И голубой и ясный,

Над озером океан.

* * *

По приозерной слякоти

Я к лодочке бегу.

Дикуши-утки крякают

На заливном лугу.

Вдруг крыльями захлопали,

Им тишина нужна.

Но старица, за сопками,

Отсюда не видна.

Не ведаю бессилия

И в даль свою спешу,

И будто птица крыльями,

Я вёслами машу.

Поёт волна искристая,

И лодочка моя

Летит, что утка быстрая,

В далёкие края.

Мне жизнь чужда простецкая,

Мне чужд слепой покой…

Есть удаль молодецкая

Да вёсла под рукой.

Полдень на лугу

От резкого зноя знобит,

Чиста, голуба высота,

И воздух горячий пробит

Упругим ударом хлыста.

Ведёт своё стадо пастух

К бурлящей прохладе сырой,

И полдень ещё не потух,

И вечер ещё за горой.

Летний день

Люблю дожди, пропахшие цветами,

Люблю цветы, шумящие в дождях.

Да улыбнись же! Солнце тут, над нами,

В жужжанье пчёл и перепевах птах.

Будь в радости, мы молоды покуда,

Но нам встречать вечерние лучи.

Воспринимаю жизнь как свет, как чудо,

Пока мои ладони горячи.

… Не век нам жить в бескрайнем жарком лете,

Придёт пора нам удаляться… в тень.

Пусть годы пролетят или столетья,

Но знаю – повторится летний день.

Клевера

Бескрайна летняя пора.

Пчелиный гуд.

Необозримы клевера,

Цветут, цветут…

Я в росных травах, что дитя,

В июньском дне,

И детство с каплями дождя

Придёт ко мне.

* * *

Как по травам росистым

Борозда пролегла…

В щебетаньях и свистах

День сгорает дотла.

Он ни мал и ни долог.

Сонно стонут шмели

И уносят в посёлок

Тёплый запах земли.

Осока

Я ноги обжигаю, но иду

По тем местам, где горяча осока.

Поспешно вытираю на ходу

Кровь алую, как будто капли сока.

Я прохожу здесь, и мой каждый шаг

Осока неуёмная итожит.

С ромашками тропа, что в двух шагах,

Не мёдом пахнет, а слащавой ложью.

В опустевшем доме

В доме этом печь не топлена давно,

В доме старом неуютно и темно.

Вот уж несколько декабрьских недель

В щели окон пробивается метель…

А хозяина на кресле ветхом нет,

Он уехал за своей фортуной вслед.

В доме этом я грущу по чудаку,

Дым, пуская сигаретный к потолку.

Здесь живёт во мне тревога из тревог,

Что однажды не приду я на порог.

Больно мне, что в опустевшие дома

Забирается холодная зима.

* * *

Маки в горах,

На скалах бурых.

Маков пора

Над Амуром.

Маков хочу,

Желанных маков!

К небу взлечу

Единым махом.

Камни летят

В речную накипь

Меня назад

Не пустят маки.

Маки кругом –

На горных кручах.

Небо дугой,

Под небом лучше…

Смешон я пусть

В маковой гамме,

Но я вернусь

Назад с цветами.

Черёмуха

Над речкою черёмуха белела,

Зелёный берег в нежных лепестках.

Расслабив мышцы голубого тела,

Уснуло небо на седых снопах.

Ушёл посёлок в аромат цветочный.

Он засыпал, что старец, не спеша.

А в форточку распахнутую ночью

Лилась, кипя, черёмухи душа.

Черёмуха пришла – и не спросила,

И взволновали белые цветы.

Так вот она, неведомая сила,

Непознанная сила красоты!

* * *

Синий махаон летает к флоксам,

Август ещё нежит лучизной.

Только осень, пасмурная осень,

Тянет пальцы в августовский зной.

Взмах её руки – и лето рухнет

Зрелою листвой в осенний звон.

Розовый огонь цветов потухнет.

Не вернётся к флоксам махаон.

* * *

Река Нилан, дремучих мест река.

Я зачерпнул, я пью живую воду.

Вершины кедров смотрят в облака,

Вершины тянут иглы к небосводу.

Ещё одна тропа тревог моих

Ведёт по склону сопки над рекою.

Взволнован я. Ведь я на миг постиг

Торжественность таёжного покоя.

Но не понять всей тайны до конца.

Река Нилан, струна тайги дремучей.

Стучат в деревьях мощные сердца,

И в небо гул идёт, взрывая тучи.

* * *

Хоронили шамана, и в небосводье

Крался дым костровой, в пустоту, в высоту.

Старика уважали в нанайском народе

За его благодушие, за его доброту.

Время, время, за что ты порою жестоко

Нашей веры смываешь слепые следы?

Перед смертью шаман позабыл про нанайского бога…

Перед смертью старик просил лишь глоточек воды.

* * *

Под толщей пыли детские следы,

Снега и ливни их похоронили.

Да, это я в давно минувшей были.

Ладошки зелены от череды.

Забава детская, летят пушинки-дни.

Так одуванчик облетает летом.

Я верю и закатам, и рассветам,

А жизнь проходит – дни летят мои.

Они летят средь радостей и бед,

Но жизни смыл мне так и не открылся.

Счастливый миг – и я на свет родился,

Печальный миг – меня на свете нет.

Всё это так, но радостна стезя,

Которая ведёт к концу ль, к началу.

Минувшее, что птица, прокричало,

Но этот крик вернуть уже нельзя.

* * *

На лодке утлой к острову причалю,

Затерянному в рукавах реки.

С тревожной и беспомощной печалью

В траве высокой стонут кулики.

Оплакивал вечернюю зарницу

Печальный посвист безутешных птиц.

Их плачи – мироздания частица,

Оно ведь без предела и границ.

Не жил я в суете, в слепой погоне

За миражом вещественной мечты.

Миг истины открыл я в птичьем стоне,

Да и во всём, где мир без суеты.

Закат творит багряную дорогу.

Я правлю лодкой в бликах золотых.

Плач кулика гораздо ближе к богу,

Чем тысячи пророков и святых.

* * *

Заливист соловей,-

И верится в добро,-

Бьёт песней он своей

Мне прямо под ребро.

В нём сердце без труда

Вдруг крылья обрело

И тянется туда,

Где яблоням бело.

В Сибири редкий гость,

В цветах выводит трель.

Ему лететь пришлось

За тридевять земель.

Он долго песню нёс

В неведомую даль.

В ней шум июньских гроз…

В ней радость и печаль.

* * *

Природа нас к себе извечно ждёт…

Приходим, будто к дорогому дому,

К листве деревьев, к шуму их живому,

К ручью, что нам о Родине поёт.

Мы все корнями от земли идём,

Пускай в мечтах стремимся часто в небо.

Вскормила нас – детей – краюха хлеба,

Крестьянский мир, простой крестьянский дом.

Мы все шагнули за его порог…

И помним – это с нами, это наше.

Подсолнухи, один другого краше,

Зарю встречают, глядя на восток.

* * *

В часах жила кукушка

На радость старику,

И старилась избушка

Под тихое «ку-ку».

За десять вёрст в округе

Ни счастья, ни беды…

Дед подносил пичуге

Хлеб с мискою воды.

Дед ладил домовину –

Привык топор к руке.

Рубаху из сатина

Берёг он в сундуке.

Печаль в избе-светлице,

А на дворе темно.

… И выпорхнула птица

В открытое окно.

* * *

Крик чаек здесь то глух, то звонок.

Вдали горячих туч накал.

Рассвет, восторженный ребёнок,

С пригорка смотрит на Байкал.

Он тянется к зелёной глади.

В Байкале тихом, без волны,

Его младенческие пряди,

Как в зеркале, отражены.

В тумане робком чайки тают,

И тают звёзды, как мечты.

Лиловые лучи мерцают

Из глубины, из высоты.

Глаза прикрою – в свежей рани,

В молчащем круге сонных скал

Ребёнок плещется в лохани,

И белый свет велик и мал.

* * *

Тропа по кедрачу

На ягодник легла,

И тихо я шепчу:

«Брусника зацвела».

Кругом цветёт она,

Росинками горя,

И в ней растворена

Весенняя заря,

Что по утрам, спеша,

Летит будить тайгу,

И, листьями шурша,

Я в ягодник бегу.

Брусника соберёт

По осени зверьё,

Птиц стайки и народ.

Она возьмёт своё –

К ней на поклон придут

В кедровые боры.

… Пока ещё цветут

Брусничные ковры.

* * *

Берёзу ранил ты – дорога далека –

Во время жажды не дрожит рука.

Губами к свежей ране ты присох,

Как освежил тебя древесный сок.

Тайга твоё богатство и приют.

Деревьев ветви о весне поют,

Они вот-вот покроются листвой,

Облитые небесной синевой.

А сока привкус чуть солоноват.

Перед тайгой ты не был виноват.

Берёза – это светлый знак добра.

Спасёшь ли ты её от топора?

* * *

Я не соколом в небе парил,-

Жил и верил в земную быль.

Но за это мне мир подарил

Лишь серую дорожную пыль.

А искал я неведомый клад,

За спиною немало путей.

Частым встречам всегда был рад,

В мире много славных людей.

В людях клад – их дела и слова.

Мне ль страшиться в дороге зла?

Колдовская разрыв-трава

У обочины зацвела.

Поселковая весна

Лёд умирает.

Звона

Капель.

К раме

Оконной

Жмётся апрель.

Мы босяками

По холоду

Вод

Ногами

Голыми,

Где плачет лёд.

Светлая доля

В этой деревне глубинной

Только одни старики.

Зреют в оградах рябины,

Лука на грядках пучки.

На «Жигулях» навещают

Дочери да сыновья,

Поле они примечают,

Тихую песню ручья…

Вьются чижи по-над крышей,

Осень нарядна, свежа.

Шепчет – и громче, и тише –

Жёлтой травою межа.

Я ль по весне здесь посею

Хлеб свой насущный кругом?

Может, хоть это сумею,

Коль не забуду потом…

Вот оно, зрелое поле!

Тишь на душе да покой.

Счастье – крестьянская доля.

Родина их под рукой.

Сибирская деревня

Взгромоздился петух на поленнице.

Он владыка на сельском дворе.

Спать бы спать, да горланит, не ленится,

Наклоняясь алым гребнем к заре.

У печи хлопотунья хозяйка

Вся в заботах о пирогах:

– Мил-дружище, пора уж, вставай-ка,

Всё село уж, поди, на ногах.

Я в гостях у сибирской деревни

И живу по законам села.

В ясных взглядах и говоре древне

Русь живёт, как и прежде жила.

Выхожу в рань-прохладу из горницы,

Что крестьянским уютом строга.

Облака друг за другом гонятся,

И в росе молодеют луга.

Слышу я петушиное пение,

Петухи и вблизи, и вдали…

Ожило, пробудилось селение,

Что душа у весенней земли.

За чаем

– Сашка, пей и не скучай,

Русский чай, сибирский чай.

А чего мне? Я не прочь.

Я согласен, хоть всю ночь.

Чай не в радость без бесед.

Ночью к нам придёт сосед,

Спросит,– можно ли чайку,

Разогнать, мол, грусть-тоску.

– А какая, слышь, беда?

– А такая, как всегда.

И пойдёт рассказ о том,

Что пришёл в упадок дом,

Что старуха померла –

Вроде как вчера была…

Слушаю в который раз

Жизнь-житуху без прикрас.

Расчихался самовар,

Как хозяева, он стар.

Мерцание свечи

В глуши ночной земли

Молись, зови, кричи!

Мне видится вдали

Мерцание свечи.

Я знаю, ты, Господь,

Во тьме свечу зажёг,

Чтобы душа и плоть

Тобою жили, Бог.

Дай света мне и дня

Для сердца и для глаз.

Ты не спасай меня,

Спаси надежду в нас.

Развей тревожный мрак,

Зарёю протрубя.

Пусть я живу не так,

Но верую в Тебя.

Мерцал в глубинах душ

Твой образ много лет.

Но только не порушь

Надежду на рассвет…

Ты с нами, ты со мной.

Твой свет боготворю!

Свечи огонь живой

Ты превратил в зарю.

* * *

Резные лебеди над крышей.

Запечатлён движенья миг.

Но я волны дыханье слышу

И резкий лебединый крик.

Мне на плечо рука ложится,

И я вхожу через порог

В дом, где живут резные птицы,

Где светел горницы чертог.

– Тут все в селе мастеровые,-

Сказал хозяин. – Добрый край.

А лебеди, они живые.

Как хочешь, так и понимай.

* * *

Не льнёт берёза к тополю,

Не люб он до корней.

Калиткой девки хлопали,

Сбегая от парней.

С укрытья напевали

Частушки про ребят.

А те забор ломали.

В чём он-то виноват?

А утром деду Косте

Чинить забор пришлось.

Вбивал он в доски гвозди,

На них, срывая злость.

Он костерил при этом

Беднягу-кобеля.

… Окрасились рассветом

Берёзы, тополя.

Сельский сюжет

– Он мне не пара, слышишь, бать.

Какой с Ивана спрос?

Ему бы лаптем щи хлебать,-

Деваха морщит нос.

– Я это так… Сама смотри,-

Закашлялся отец.-

Но он снаружи и внутри

Как будто молодец…

Житейская беседа шла,

Что ручейки слова.

Над крышей радуга плела

Цветные кружева.

А балалайка трень да брень,

Иван-да-марьи цвет.

Ивану в кепке набекрень

До Марьи дела нет.

– Мне Машка – что коню весло,

Да что там говорить…

Но только знает всё село,

Что свадьбе скоро быть.

Свадьба

Свадебный дружка весел.

Не всякий так ладно б смог –

Пляски, шутки и песни.

Ни дать, ни взять – скоморох.

Смотрит с тоской невеста

На славного удальца.

За кружевной завесой

Не разглядеть лица.

Зачем ей дары возами?

Жестокий прозренья миг!..

Следит за дружкой глазами.

… Он отражается в них.

* * *

Красна девка у колодца.

Стынут вёдра перед ней,

А вокруг ватага вьётся

Остроумнейших парней.

Прибаутки, шутки, взгляды…-

Разговорам нет конца.

Вижу, что мою усладу

Провожают до крыльца.

Я в окно гляжу, бедовый,

Не жалея синих глаз.

Я жую калач медовый.

Эта девка не про вас.

Грянет вечер с небосвода,

Кочет песни отпоёт,

И пойду я за ворота,

Где меня красава ждёт.

Мойный день

Ах, ты, баня-банюшка,

Утеха из утех.

Ты отпарься, Анюшка,

А потом – на снег.

Все грехи печальные

Каплями спадут.

Мужики случайные

Все уж тут как тут.

У всех у них оказия,

Они здесь – в мимоход.

А коли косоглазие,

Так это всё не в счёт.

Хохочет баба справная,

Снег тает на грудях.

«Заразушка отравная,

Что надо в передях…».

Из бани выбег Мишенька

И тоже гол, как перст.

«Твоя бабёнка – вишенка,

Така не надоест».

Ах ты, баня топная

Крестьянского двора.

Чадило допотопное –

Ни дом, ни конура.

Анюта – баба яркая,

Тут всякий ей знаком.

Покладистая, жаркая

Не с каждым пареньком.

Соседка – соседке…

Принесла в подоле

Сына, слышь, кричит…

Мамка недовольна,

Батюшка сердит.

Этакая дочка!

Тут бы злился всяк

Родила сыночка

Сразу, просто так…

Знамо, чадо любят,

Как – и не сказать.

Веселят, голубят

Бабка, дед и мать.

Жизнь в потёмках наша…

Бабке тьма забот.

Говорят, папаша

Свататься придёт.

Исповедь егеря

В гостиницу районную

Из королевства зла

Живым жгутом зелёным

Гадюка заползла.

На крики – ноль внимания,

И шепчет мне змея

(А в злых глазах страдание):

– Ты, видишь, я твоя…

… Детишек нарожали,

Заполнен счастьем дом.

Но всё боюсь,– ужалит,

Хотя под каблуком.

Пора медосбора

Зрелое лето, пора медосбора.

Пасечник рыж, как ромашковый мёд.

Тянутся стебли вьюнков по забору,

Пчёлами лето гудит и поёт.

Даль из цветов. На ромашковых нивах,

Там, где полощется день-чародей,

Встретите вы молодых и красивых,

Но никогда – беззаботных людей.

Гончар

Катилось солнце шаром раскалённым…

Корзины с красной глиной на спине

Носил гончар на берег оживлённый.

Река сгорала в солнечном огне.

Он глину брал, пригодную под обжиг,

Он запускал гончарные круги

И небу говорил:

– Смотри-ка, боже,

На то, как обжигаются горшки.

Перед наступлением ночи

Огненное солнце режет сноп горячий,

У реки усталой засыпает день

Заревым пожаром вечер мой охвачен,

Огненные блики в сморщенной воде.

Не искал великого я в дороге малой.

Над стезею свесила листья лебеда…

Луч сверкнул над рощей, и его не стало,

Будто в мире этом не был никогда.

* * *

Ручейком протекая,

Льётся в речку мой взгляд.

Речка светлая, Кая,

Не вернётся назад.

Не вернётся к истоку,

К основе основ,

Вспоминая дорогу

Младенческих снов.

Я и речка похожи.

Что поделать со мной?

Оглянулся, – и что же?

Детства нет за спиной.

Только память, как птица,

Шелестит в стороне.

Не забыть, не забыться…

Так уж выпало мне.

Вечерний посёлок

Если бы не холод

И не снег дорог…

На деревьях голых

Неба потолок.

Маленький посёлок,

Без огней дома.

Был бы я весёлым,

Если б не зима.

Всё собаки лают,-

Мало было дня,-

То ли зла желают,

То ль клянут меня.

Путь далёк и труден.

Мёрзну, будто наг.

Заглянуть бы к людям,

Да боюсь собак.

* * *

Серый, мрачный залив на бревне

Переплыть захотелось мне.

Прежде, чем отправиться в путь,

Ожидал я, что кто-нибудь,

Из мудрейших, проживших век,

Скажет: «Хватит глупить, человек».

Но такого поблизости нет,

Видно, житель он дальних планет,

И в его марсианской крови

Скрыто доброе «не плыви».

Философствуют люди мне вслед:

Утону я сейчас или нет.

Только мне до обиды смешно,

Я ведь выплыву, всё равно,

И на дальнем зелёном лугу

Отдохну я на том берегу.

Подсолнухи

Это осень строгая

Пощадила их,

Холодом не трогая

Красок золотых.

Золотые сполохи –

Веер лепестков.

Поздние подсолнухи –

Нет других цветов.

Поздние, цветущие…

Их недолог век.

Им судьбой отпущено

Встретить первый снег.

Волчьи побаски

Стояла лютая зима,

И рыка не страшась двустволки,

Среди отходов и дерьма

Голодные копались волки.

К помойкам жался зверь лесной,

Вёл тихую на них атаку,

И волка запросто любой

Мог бы обидеть, как собаку.

– Не стало от собак житья,-

Роптала баба молодая.-

Как вынесу помои я,

Так сходу окружает стая.

В селе собаки на счету,

В селе собаки сплошь для дела.

А этих ни одну версту

Зима гнала, и жить велела.

А баба, костеря волков,

Свиною костью в них швыряла.

Она бранила мужиков,

Что до собак им дела мало

Ей с грустью муж сказал:

– Уймись!

Ты так орёшь – дрожит округа.

То волки, Нюрка, это жизнь,

И неча падать от испуга.

Я, может, их и пострелю,

А может их и пожалею.

Я тоже волк, когда не сплю,

Когда с похмельности болею.

Он пятый день навеселе

(А как не пить – тоска пристала).

И говорили на селе:

«Зима совсем загуливала».

Заливные луга

* * *

Над грустною протокой плачут гуси,

В далёкий путь отставших собирая.

Горят в костре осин осенних брусья,

И щёлкает в огне листва сырая.

Кромсают воздух гулкие дуплеты,

И дробь скользит по крыльям сизо-чёрным

Чего ж вы ждёте? Торопитесь в лето!

Здесь не понятен плач по обречённым.

* * *

Солнце зовут красноногие цапли,

В травах лиловых зари огоньки.

Падают с дерева звонкие капли,

Пляшут весёлые мотыльки.

Всплески воды в приозёрном болотце,

Птичьи забавы в росистой траве.

Что же душа так неистово рвётся

К этой открывшейся вдруг синеве?

* * *

Расцветает подснежник в апрельских лучах,

Неказистый, непахнущий признак весны,

И с набухшими почками ветвь на плечах –

Ощущение радости и новизны.

Талый снег стал искристой журчащей водой,

Ручеёк к ручейку – и родился поток.

У весны долгожданной, у весны молодой

Появился на свет самый первый цветок.

* * *

Отражены в озёрах березы…

Мокрое поле, разбуженный лес.

Пали на травы великие росы,

Чистая, синяя влага небес.

В чём же их свежесть и вечная сила?

В том, что в них юность отражена.

С них у меня начиналась Россия,

Но не кончается ими она.

Нет, не кончается речкой, грибами,

Городом, где я родился и рос.

Льну осторожно к травинкам губами…

Травы горят, голубые от рос.

Что было, что есть…

1.

Далёкое детство. Рассвет с тополями.

Иду я с отцом по просёлку к реке.

В соломенной шляпе с большими полями,

Рюкзак он несёт. А ведь, как налегке…

А я устаю, но стараюсь, как взрослый,

Не дрогнуть от холода в травах сырых.

– Какие сегодня великие росы,-

Заметил отец,– ты ведь к малым привык.

2.

Далёкое детство… что сон и что книга,

Какую я мог бы читать без конца.

Далёкое детство бесценного мига.

… Привет тебе скорбный, могила отца.

Роса опустилась на мёртвые розы,

И прахом рассыпалось детство вдали.

Какие сегодня великие слёзы

На травы тяжёлой печалью легли.

Паляница

Стар хозяин светлолицый,

Глаз поблекшие лучи…

Дозревает паляница,

Белый хлебушек в печи.

Как хозяйка торовата!

Всё, что в доме, – на столе.

Было, есть и будет свято

Это на моей земле.

Так от вечности до мига,

В нашем братстве – наша суть.

… На столе бела коврига,

И такая же мне в путь.

Мне с рассветом торопиться,

По делам своим идти

С доброй ношей – паляницей,

Что не тяжела в пути.

О хлебе

1.

В пекарне веет хлебом ароматно,

И пекарю мерещатся поля,

Где злакам колоситься тесновато.

Такая плодородная земля.

2.

Мерещится ему судьба благая

И на усах пшеничных терпкий мёд.

Но Родина, от бед изнемогая,

Лишь хлебом, только хлебушком живёт.

3.

Он панацея – в доме и в походе…

Хватило б только хлеба на веку.

«Хлеб наш насущный» говорят в народе,

Что знает цену хлебному пайку.

Заливные луга

Бос и солнцем забрызган ясным.

Пусть порой жизнь сложна и строга,

Повторяю, она прекрасна –

Бесконечная, как луга,

Заливные, в душистых травах,

Утопающих в тёплой воде.

Обретаю бесценное право

Красотой беспредельной владеть.

Я ладони тяну в поднебесье,

В ясно-синюю высоту.

Мир велик. Он ничуть не тесен,

И поэтому я расту.

Дорога через поля

Рождённый высоко, за облаками,

Дождь был младенцем, но потом окреп.

Пшеничные поля. Бескрайний хлеб.

Колосья глажу влажными руками.

Я вижу! Я не верю в чудо слепо.

Ты чудо родила, моя земля!

Дождь падает на тёплые поля.

Благодарю за дар небесный небо,

Пришёл помочь он батраку и баю,

Дождь летний, будто беспризорник, лих.

Кто скажет мне о том, что сказки баю?

Кто скажет: «Нет в России таковых»?

Благословенен дождь, как всё живое…

Пришёл. За это Господу звала.

Поможет хлеб пройти сквозь время злое.

Была б с мукою чаша тяжела.

Перед рассветом

Пух тополиный, как волна,

К ресницам прямо,

И мировая тишина

Приникла к рамам.

В ней нет ни звуков, ни людей.

Лишь сумрак ночи.

Но, кажется, плечом задень –

И всё всклокочет!

Вмиг опрокинется листва

В пух тополиный,

И тканью лопнет ночь по швам!

Шум над долиной…

Свирель

На свирели ребёнок играет,

Бродит в зарослях тальника,

И струится тропинка сырая

Под горячие облака.

Это я, пробегающий вёснами.

В зрелость рвусь, в ладони – свирель,

С верой,– вырасту, и, как взрослые,

В горизонт приоткрою дверь.

Очень часто в глухих посёлках,

На перронах, омытых дождём,

Слышал звук я свирели весёлой,

Что в далёком детстве моём.

Вспоминаю, как днём весенним

Выхожу я за отчий порог…

Тальниковой свирели пенье

Берег детства во мне сберёг.

* * *

Ведут меня дороги,

Летит за годом год.

А матушка в тревоге

И часто сына ждёт.

От сына весть отрадна.

Но вряд ли напишу,

Что я живу нескладно.

Я в Комсомольск спешу.

Мне детство часто снится,

В снах мама молода.

Река Амур стремится,

Как будто, в никуда.

Снам светлым сердце радо,

Недолог сон в пути.

Давно уже мне надо

В Комсомольск прийти.

Привет родному дому,

Знакомым и родне,

И даже незнакомым,

Не плачьте обо мне!

А память не уснула.

Домой шагаю я.

…Я здесь стезя свернула

На Комсомольск моя.

* * *

Отчего меня будто в тревогу,

Отправляет бабуся в дорогу?

Отчего мне даёт пирогов,

Заклинает беречься врагов?

Почему она плачет мне вслед?

Потому, что не встретимся, нет.

Потому, что вернусь я тогда,

Когда в дом проберётся беда,

И в меня этой ночью с луны

Горе бросит клочок седины.

В даль великую годы спешат,

Сколько с них и потерь, и утрат…

Просыпаются боли былого,

Всё по-прежнему в памяти ново.

* * *

Надо мной ни зла и ни печали.

Жить прекрасно, пусть не мудрено.

Всю тоску лучи перекричали

И заколосились над плечами,

Словно ржи дурманящий венок.

* * *

В каждом смертном, в каждом прохожем,

Золотая лежит руда.

Это в звонкой крови, под кожей,

Человеческая доброта.

А жесткость и зло – позёрство,

И не каждый на это спец.

Пусть плывут золотые зёрна

По артериям из сердец.

* * *

Потухшие вулканы

Становятся озёрами,

Холодными и чистыми,

С прозрачной синевой.

Обтянуты арканами,

Зелёными узорами,

Берега скалистые.

В минувшем – с головой!

О молодость прошедшая,

С огнём, с кипящей лавою,

С камнями прогорелыми,

С золой до черноты,

Ты, как чужая женщина,

Любимая, бесславная,

Коварная, незрелая,

Не повторишься ты!

Вулканами кипящими

Озёра были светлые.

Им сразу б мудрость выковав,

Свой пыл перебороть.

На гребне предстоящего,

Рождённого Планетою,

Сольётся всё Великое

В одну Живую Плоть.

Лягушки

Кувшинок бледных ряска,

Тропинки полоса,

И катятся из сказки

Цветные голоса.

Послушайте, лягушки

Поют на все цвета.

До ведьминой избушки

Не больше, чем верста.

Я соберусь в дорогу

Чуть раньше, чем рассвет,

Постранствовать, потрогать

Цветистой сказки след.

Свет лунный у обочин,

В нём вьются комары.

Не спят глубокой ночью

Лягушечьи хоры.

* * *

(притча)

В зените солнце и не хочет падать,

На поле жарком властен сенокос,

И вилами встревоженные гады

Летят со склонов стоговых волос.

Впивались вилы, погибала жертва,

Сжимая красным телом спицы вил,

И толстый человек, как этажерка,

Глазами смерть змеиную ловил.

Цвёл Этажерка от большой удачи

И не похвастаться никак не мог,

Что трёх за час какой-то ухандачил.

А может, даже более чем трёх.

Косарь седой ему беду пророчил

И раза три предупреждал на дню,

А увалень твердил:

– Ты много хочешь…

Я змей давлю, а не твою родню.

Под самый вечер он придумал штуку…

Туп в сенокосе, на слова остёр.

Зелёную метровую гадюку

Он, наслаждаясь, опустил в костёр.

Гадюка дурой не была убогой,

И, прежде чем погибнуть от костра,

Она к нему рванулась. Прямо в ногу…

Была на зубы гадина остра.

Вопил укушенный. Косцы мрачнее тучи.

Боялся, что конца не избежать.

Не повезло. Могло быть много хуже,

Когда бы он нарвался на ужа.

* * *

Я говорю: «Пожалуйста, входите!».

Дожди пришли, как старые друзья,

По коже памяти, свиданий, встреч, событий,

По коже стёкол струями скользя.

Не удержусь, открою настежь окна…

Дверь для – земного, дверь для них узка.

Дожди звенящие пошли в мгновенье ока

По памяти, по лицам и рукам.

Шумят святых небес большие воды.

Следы их под ногами и в… груди.

Как пережито-прожитые годы

Идут через меня мои дожди.

Им говорю: «Я жил, а значит, видел».

Но это всё – не шоу, ни кино…

Что уж мудрить, на жизнь я не в обиде.

Ведь так прожить, не каждому дано.

* * *

Гитару колотил позёр,

Бренча, играя.

Ногой кричащей глинозём

Смял у сарая.

Сюда явилась молодёжь

Со всей деревни.

Под арготический галдёж

Пришёл и древний.

К звенящему проковылял

Седец не модный.

Почуял запах костыля

Игрец негодный.

От грифа пальцы уползли,

Вздохнули струны.

Схватил гитару инвалид,

Аж крякнул юный.

Сыграл красивое седой.

Гитара – сказка.

На инвалида молодой

Взглянул с опаской.

Так на оружие глядят

Со злым укором.

А звук гитары, не щадя,

Губил позёра.

Мотогонщик

Мир велик, в нём дорога не кончится,

И, не зная паденью цены,

Разобьётся душа-мотогонщица.

Хлынет кровь, и растают сны.

Вмиг запахнет палёной резиной.

Превращён мотоцикл в клише.

Поклонись же, прохожий разиня,

Бесшабашной моей душе!

Летописец над ней не властен,

Бог и Дьявол в тоске по ней.

Презираю дебаты о счастье

На летящем мотоконе.

* * *

Ворота моей жизни

Не загажены дёгтем.

Честь продать не смогу я…

Жизнь моя – не игра.

Я навозную жижу

И коварные когти,

В толпах не митингуя,

Отличу от добра.

Я холодные взгляды

Разогрею глазами.

Пусть увидят большое…

На века, на лета.

Жизнь без чести не в радость.

Не открыться Сезаму,

Если в жизни грошовой

Черны ворота.

Обычное

В руки никак не даётся боров,

Встревоженный, мечется по загону,

Часто конечностями моторит –

Жизнь грузное тело гонит.

Ножа рукоятка из голенища,

Собаки хрипят, надрывая здоровье.

Ещё немного – и будет пища

И сгустки затвердевающей крови.

Казнят не за вину, а за свинство,

За то, что собой представляет мясо.

Вопль раздирающ и неистов,

На свежем снегу кровавые кляксы.

Я – законоубийства участник –

Взволнованный, у эшафота стоя,

Прошептал, как будто, с участьем:

– Очень просто гибнет живое.

А в конуре притихла собака,

Всхлипами… изредка воя.

Собаки тоже умеют плакать.

Очень просто гибнет живое.

Резали неподвижную тушу

И думали все одной головою.

Нож шелестел об мясо – в уши:

– Очень просто гибнет живое.

Урывками думали, мысли крали,

Казалось или на самом деле,

Мы испарялись, мы умирали.

А всё потом, что… черствели.

Одиночество

Дышит керосиновая лампа

Тёмно-синим небом в потолок.

Дождь идёт… Пред ним снимаю шляпу.

Смуглой ночи долгий срок истёк.

Дал ночлег заброшенный сарайчик.

Не спалось, и бодрствовала мысль…

Думы о житье-бытье я нянча,

Слушал перешёптыванья крыс.

Хлеб жевал, оставшийся с дороги,

Им бросал, бумагою шуршал.

Говорил и все свои тревоги

Я крысиным доверял ушам.

Уходил от лампы и от визга,

Голенище сдвинув на ноге.

Закрывается ночная виза,

Растворяюсь в мраморной тайге.

Я вернусь и к лампе, и шуршанью,

В тихий, полудикий неуют.

Чадом ветхий потолок затянет.

Крысы зашуршат и заснуют.

Дождь идёт, и я иду отсюда,

Сапогами мну я лебеду…

В поисках невидимого чуда

Много лет я по земле иду.

* * *

Жгу костёр я в распадке,

Что ж, скитаться привык

Зыбкий ветер к палатке

Осторожно приник.

Растворяюсь в природе,

Необычной, как сон.

То ли жизнь на исходе,

То ли только рождён.

Я сквозь лёгкую дрёму

Ясно слышу шаги.

Это друг не знакомый.

Так не ходят враги.

Убегающий ручей

После охоты

Печь в сторожке давно не топилась…

Но пора отдохнуть нам от дел,

И съедая прохладу и сырость,

Под плитою огонь заалел.

Мясо в общем котле закипало,

Дым от трубок несло к потолку,

И на шкурах собака дремала,

Головой прижимаясь к стрелку.

– Жди в работе тепла и спасенья,

Нам в работе охота дана,-

Лайку выгнал в холодные сени,

Чтоб к теплу не привыкла она.

Час охоты всё ближе и ближе

Придвигается с первым лучом.

Мы уйдём по морозу на лыжах,

Мы привыкли и нам нипочём.

Мы остались деньков бы на пару,

Отогрелись, насев на харчи,

Но боялись тепла самовара

И седьбы у болтливой печи.

Отдыхай, деревянная ложка!

Нам не жить, лишь тобой шевеля.

… Не пошли бы, но возле сторожки

Оставляют следы соболя.

Геологи

Железные в руках озябших кружки,

Горячий чай, дым кострового чад.

Казалось, что не искры, а веснушки

Над лицами геологов летят.

Друзья мои с дорогой за плечами,

Она их радость в жизни и беда.

Я помню, струны у костра звучали,

О гриф гитары тёрлась борода.

На все четыре стороны летела

Их песня, окунаясь в тишь тайги,

И огня, застыв осиротело,

Нутро своё сушили сапоги.

Притяжение тайги

беседа у костра

Корневщик, искатель женьшеня,

Геофизика уверял,

Что всесильно тайги притяженье –

Это он на себе испытал.

Дым в глаза, как в открытые двери.

Геофизик смеялся до слёз,

Потому что он в сказки не верил,

Принимать их не мог всерьёз.

Корневщик бородёнку гладил,

Защищавшую от комарья:

– Я с тайгой я малолетства ладил

И не стал бы трепаться зря…

Геофизик был парень не гордый,

Не болевший ещё тайгой.

Говорил, что вернётся в город

И потом в тайгу ни ногой.

Как в тайге бесприютно и сыро!

Комарьё и чертовский труд…

– Я уйду из постылого мира,

Не осудят меня, а поймут…

Он смеялся, не понимая,

Что уже во власти тайги.

Притяженья волна роковая

Мхами липла на сапоги.

Убегающий ручей

Мальчик в ручей кораблик пустил.

Цыпки на пальцах.

Метры, что мили…

В детстве лишь тот и другой погостил.

Выросли оба.

Оба уплыли.

– Сыночек, домой! Завтра рано вставать!

Я подниму тебя, слышишь, по рани!

Ты не ищи его, добрая мать.

Мальчика… нет, и ручей – в океане.

* * *

Среди сухостоя, отжившего леса

Уснувший дубняк и угрюмый кедрач.

Как призрачна серая эта завеса!

За речкою совий разносится плач.

Кем проклято место? Какая колдунья,

Смеясь, изощрялась в своём мастерстве?

Тут изредка ветер живительный дует,

Лишь змеи скользят по холодной траве.

Но в мёртвом сплетенье лиан и деревьев,

Под тентом ночей и сиянием дней,

Живому истоку и солнцу поверив,

Побеги растут из трухлявых корней!

Случай

– Не режь сапог. Ты больно, паря, щедр.

Ведь так добра не напасёшься. Брось!-

Советует лесник, упав под кедр.

Ему плевать на сломанную кость…

Не скупость овладела стариком.

Понятно было, трать слова – не трать,

Но с жизнью расставаться нелегко.

Старик не собирался умирать.

Смерть неподкупна, горлом кровь пошла.

Лишь неуёмна жизнь в корнях стальных…

Бесшумно умирающего взгляд

Скользнул по кронам, затерявшись в них.

Дед, умирая, прохрипел одно,

Бросая в зелень ослабевший вздох,

Как будто бы, старухе, перед сном:

– В тайге не обойдёшься без сапог.

Ушёл по землю с кирзачами дед…

Старуха утверждала, что тайга

И на том свете сеть. Она везде.

Никак нельзя в тайне без сапога.

Ирисы

Стебли ирисов. Расправленные перья –

Синева цветов под небом синим.

Зацвели, погожим дням поверив.

Сколько их в полях, в лесах России!

Сколько их в пыли дорожной, в росах,

Возле троп – и людных, и безлюдных.

Я их видел, и мой прочный посох

Испытать себя дорогой трудной.

Видеть их и дорого, и любо,

Как знакомых давних вспомнить лица.

…Синий ирис в городах, на клумбах,

Дальними походами струится.

Сон

1.

Я целюсь из ружья,

Гром и рывок приклада.

Зачем стреляю я,

Чьей гибели мне надо?

Кто пал в единый миг,

Там, в тальниковых лозах?

Молчание, что крик,

Когда у горла слёзы.

2.

… Я спал. По листьям дрожь.

Живу, как будто, снова.

Но разве я похож

На ворога лесного?

Рюкзак под головой,

А в нём – краюха хлеба.

И мир вокруг живой,

И солнечное небо.

* * *

Целой жизни не хватало

В светлом стонущем лесу,

Грузно дерево упало

На цветочную росу.

Над упавшею осиной,

Над увядшею листвой

Синь ключа заголосила

Кровью раны ножевой.

У источника порою

Птицы делали привал.

Пропитавшийся корою,

Ключ таёжный горевал.

Жизнь на все цвета кричала,

Небосвод теплом набух,

У бессмертья нет причалов

И концов путей вокруг.

Ключ кипит в древесных латах,

Лист слоится тяжело.

Расплескавшись в мхах примятых

С влагой дерево взошло.

* * *

Умер друг мой, и родился враг,

То же тело, но душа иная.

Я его и знаю и не знаю.

Он живой, но мне остался прах…

Он воскреснет, я его прощу…

Сколько лет я в подлости не верил.

Может, зло опять стоит за дверью.

Неужели я его впущу?

Зло опять шагнёт через порог,

Скажет он: «Не подлость, лишь ошибка…»,

Как светла Иудина улыбка.

Я б ни часа с ней прожить не смог.

* * *

Отозвался эхом выстрел,

Окровавилась трава.

Птица в росах серебристых.

Жизнь кругом. Она – мертва.

В небе синем вьются птицы,

Посвист резкий в кедраче.

Не забыться, не напиться…

Мыли сапоги в ручье

Эхом выстрел отозвался,

Стал обычною бедой.

Кто-то в зарослях смеялся,

Кто-то плакал над водой.

На току

Я тут оказался случайно,

Малы березняк и трава.

В местечке затерянном, тайном

Токуют тетерева.

Ещё далеко до рассвета,

И вот предрассветной порой

Сквозь сетку берёзовых веток

Слежу я за птичьей игрой.

Хруст ветки – и вольные птицы

Летят от свидетеля прочь.

Плывёт молодая зарница,

Сжигая весеннюю ночь.

Я в радости, но и в тревоге,

Придёт неминуемый срок:

Беспечные черти и боги

Найдут мой затерянный ток.

Новое ружьё деда

Символ силы и действия,

Игрушка, а не ружьё.

Как оно не естественно

Вписывается в жильё.

Молодостью на старость –

Надежда на долгий путь.

Надежда ему осталась.

Надежду бы не вспугнуть…

У светлого ручья

1.

В тайгу мой путь пролёг,

К подножью синих гор.

Светлеет ручеёк,

Скользя в зелёный бор.

Свой оставляя след,

Я вдруг увидеть смог

Вперёд на много лет

Судьбу моих дорог.

2.

Тайгу околдовал

Серебряный напев

И тайною сковал

Движение дерев.

В тебе поток лучей,

Струя твоя звонка.

Ты здесь, со мной, – ручей;

А там, с людьми, – река.

* * *

Мы кормили костёр поленьями

В серой изморози сырой,

Прижимаясь к теплу коленями,

Взбудораженные зарёй.

Растворялся в костре лимонник,

Ароматом вливаясь во всех.

Звёзды таяли. Так на ладони

Тает робкий осенний снег.

Это было нежданно и мудро –

Торжество над земной суетой!

Не во мне ль бесконечное утро

Залегает рудой золотой?

Гасли звёзды. Костёр голодный

Умирал, задыхаясь в золе,

И под крышею небосводной

Зарождался день на земле.

* * *

Смолистый запах кедров,

Стук дробный топоров.

За заработок щедрый

В тайге ты строишь кров.

Не хаешь свою долю,

И к чёрту суета!

Ведь тут тебе и воля,

И райские места.

Кедровки по соседству,

Кричат, хватает сил.

Ты не тужи, что с детства

Больших трудов вкусил.

Сюда, где терем встанет

В горах средь кедрачей,

Романтика поманит

Столичных богачей.

Они приедут в горы,

Вступив в таёжный круг,

С шалавами и сворой

Охранников и слуг.

Здесь, что ни кедр, то рослый,

Макушку тянет ввысь.

…А ты, парнишка взрослый,

Работай, не ленись.

Тропа в тайгу

Ландыши, затерянные в чаще,

Ландыши с росистою листвой…

В месте диком вижу я всё чаще

Ведьму с поседевшей головой.

Вижу явь, похожую на сказку.

Здесь, на склонах сопок, тишина.

Колдовскими чарами и лаской

Созывает ландыши она.

По ночам из них готовит зелье,

Льёт отвары в поймы горных рек.

Лишь глоток воды собьёт веселье,

Выпьешь – и возьмёшь на душу грех.

Станешь молчаливым и усталым,

И куда б ни шёл в жару, в пургу,

Километры длинные листая,

Всё равно, тропа твоя в тайгу.

Будешь проклинать кедровый полог,

Комарьё… Ты – мученик Тантал.

Видел я, как молодой геолог

В дикой злобе ландыши топтал.

Помнил, шёл он в город через горы,

И надежда, бешено слепа,

Угасала и угасла скоро,

И в тайгу вела его тропа.

Он, упав на мхов густые сети,

Стягивая с болью сапоги,

Понял вдруг, что ни за что на свете

Не сумеет выйти из тайги.

* * *

Плох корневщик, когда доверит тайну,

Святую тайну на одной из троп,

Когда за ним увяжется случайно

Стремящийся к богатству мизантроп.

Корневщику не будет утешенья…

Но говорят, закон тайги суров.

Незваный… не оставит от женьшеня,

Известно, ни вершков, ни корешков.

Поэтому хранится тайна эта

От тех, кто научился только брать.

Не долг зовёт таких бродить по свету,

А медный звон и запах серебра.

Плох корневщик, когда своё наследство

Уносит в землю. Старый лиходей

Не верит в то, что рядом, по соседству,

Живёт немало правильных людей.

Таёжная Комаринская

Небывалыми тиражами,

Не добры,

Жалят, жалят и снова жалят

Комары.

Может, солнце за хвойным пологом,

Сад и храм…

Если хочешь, ревнуй геолога

К комарам.

Только, знаешь, не снись, далёкая,

На заре.

Потускнеют глаза и локоны

В комарье.

Ждут вдали перевалы трудные

И дела,

В комарах размышленья рудные

И тела.

* * *

Я думал, туман над городом

(Близки ноября снега),

А это туманов бороды.

Горит пятый день тайга.

Дни эти замкнутым кругом,

И говорю «прости»,

Как будто близкого друга

Я не могу спасти.

Пусть в тайне сознаньем верю

О Фениксе – из огня.

Но вижу, горят деревья,

Покидая меня.

Воля тайги

Тайга законам правды обучала,

По-своему, обыденно, без слов,

И я увидел зло.

Оно начало

Моих познаний жизненных основ.

Здесь, в прошлом, путник ствол срубил

склонённый,

Не ведая, не зная наперёд,

Что дерево взойдёт,

В порыве непреклонном,

Пуская в небо вертикальный всход.

Не умер ствол, а только встрепенулся,

И, обозлившись от смертельных ран,

В небесный океан

Горячим пульсом

Ворвался жизни яростный фонтан.

Кипит фонтан, родившийся от боли,

И шелестит листовою поутру,

И корни сок берут.

Диктует волю

Сама тайга, в отместку топору.

Охота ранней весной

Охота на медведя…

Сжал карабин «ЭсКа»

Охотник дядя Федя.

В его глазах тоска.

По мишке панихида –

Поняги тяжелей.

Улыбка так, для вида.

Жалей ли – не жалей…

Как это надоело!

Авось, в последний раз.

«Пускай другое дело

Мне мой начальник даст».

Зверь чует – пахнет смертью

(На то ведь он и зверь).

Но душу-то под шерстью,

Попробуй-ка, измерь.

Глаза в глаза – и выстрел!

«Тут, Фёдор, не зевай…».

Шуга по речке быстрой,

Собак надрывный лай.

Завален животина.

«С единой пули слёг».

…На ложе карабина

Сел первый мотылёк.

* * *

В зимовьях охотничьих издавна властен

Гуманный, вполне объяснимый закон:

Собак отогрей, пережди здесь ненастье,

Но личный запас не храни под замком.

Ты хлеба оставишь и спичек, и соли

Идущим в бестропье по тропам глухим.

Весь скарб свой нехитрый и вольную волю

Поделишь с незримым собратом своим.

Здесь нет показного. Обычно и просто

Укроет, накормит, согреет тайга.

Иди по тропе и считай себе вёрсты,

Топчи сапогами листву и снега.

Давно не ходил я по тропам лосинным.

Но все ли отдал я в дороге долги?..

Я вижу в далёких зимовьях Россию,

И русскую душу в законе тайги.

* * *

В мрачной чаще лишь тишь да беда,

И тайга до тоски опустела.

Укатилась живая звезда

Из остывшего тела.

Скоро звёзды на тихих взойдут небесах,

Обжигая расплавленной медью.

Сколько боли и гнева в застывших глазах.

Отходил он своё на медведя.

Но жена, не медведя осудит жена.

Горе втиснется в дверь, в уголок коммунальный,

И минуту у кресла постоит тишина,

И весь дом обольётся печалью.

Карабин будет пальцы красивые жечь,

Вещмешок станет страшным и нежным,

И дрожание женских трясущихся плеч,

Словно вызов берлоге медвежьей.

* * *

Однажды в холод, по тайге блуждая,

Я вышел к склонам утомлённых круч.

Дышала тёплым паром земь гнедая,

У ног бурлил лесной горячий ключ.

Мне не хотелось уходить от пара,

Я ждал у склонов нехотя утра.

Но я ушёл, омытый душным паром,

Оставив ласку водного костра.

Я знал, что дальний путь тяжёлым будет,

И чувствовал, что тёплый ключ кричит

И не пускает в путь бродяжьих буден

Пить шумные холодные ключи.

* * *

Мы метались в буреломах по глуши,

Мы аукали, стреляли и орали.

Путь нас голоса и разума лишил,

Не заметили цветения аралий.

Но аралии всему назло цвели…

Нам же было не до запаха и цвета.

Нас в бестропье сапожищи привели,

Заросла тайгой безмолвная планета.

День настал – ушли мы от лесин,

Измождённые, худые, будто тени.

Это ты меня задумчиво спросил:

– Ведь мы, кажется, не видели цветенья.

– Я не понял, я не вспомню, не смогу…

Но, конечно же, аралия была.

Завтра снова уходить в тайгу,

Что аралия без нас не отцвела.

Откос

С откоса виден лес,

Тайги течёт зелёнка.

Дрожит в руках обрез

Ушною перепонкой.

Лосей не просто бить,

Зверь страшен не убитый.

Подальше от судьбы –

От рога и копыта.

А рядом, за кустом,

Фотограф ищет нови.

Судьба совсем пустой

Удел ему готовит.

Пришёл из чащи лось

По пересохшим веткам,

И двое, так пришлось,

Шарахнули дуплетом.

Ужаленный самец

Огнём у водопоя,

Предчувствующий смерть,

Копытом бил живое.

…И снова тишина

Тайгою безголосой.

Никто из жертв не знал,

Что есть вдали откосы.

Марь

Не поле птичьего пуха,

А марь, мягка под ногами.

Мхами долина вспухла

В густом комарином гаме.

Змея среди глаз клюквы

Кольцами по безлюдью.

Пустынная марь баюкает

На тёмно-зелёном блюде.

Марь то влево, то вправо…

Вороны в выси роем.

Путник на серых травах.

Быть ли ему героем?

Скомканный дерзким страхом,

Упал, устав, обессилев,

Грудью на мягкую плаху

От города в полумиле.

Зелёные змеи злобно

Нашёптывают панихиду.

С места срываясь лобного,

Путник бросает: «Выйду!».

… И вышел из нервной качки,

Об грунт сапогами ударив,

Почувствовав, сколько значит

Фунт лиха и вёрсты мари.

* * *

Не дай мне, бог, взвести курок ружья,

Когда олень идёт к ручью напиться.

На свет гнезда летит ночная птица,

Летит к теплу. Останови меня.

Не дай мне, бог, представить, что паду

На эти травы под сверканьем синим.

Иду с добром я по своей России.

В пути я в спину выстрела не жду.

Прощание с тайгой

До отплытья теплохода

Пять минут.

Это радость и свобода –

Тишь кают.

Это времяпровождение

На воде.

Принесёт реки теченье

Новый день.

Сигарету на корме я

Закурю.

Я прощаюсь, как умею,

В даль смотрю.

Мне б ещё сойти по трапу,

Просто, вдруг.

Машет вслед еловой лапой

Давний друг.

На берегу океана

Исповедь бывшего китобоя

Гарпун криклив,

Вода гудит.

Под кожу клин…

Суди-ряди.

Гранаты взрыв,

Пришла беда.

Гигант изрыт,

Гудит вода.

Зло океан

Стучит в борта.

Погас фонтан –

Душа кита.

Гарпун-клинок…

Души не трать!

А сосунок

Теряет мать.

А там, вдали,

Спины овал.

Водой пылит,

Идёт финвал. *

И снова бой,

И снова бег,

И китобой

От пены бел.

* * *

У шестого причала печаль

На мужских плечах

Нависла.

Её не скажешь: «Отчаль!».

Бабьим очам

Кисло.

Не вернуть с морей,

С окаянных волн

Мужа.

«Ты, давай, быстрей…

Если мой подол

Нужен».

Шаловливо плещет ширь,

Шелест пен

Колет.

«Жёнушку утихомирь,

И от стен –

К воле!».

* * *

Есть камень у залива,

Зовут его Рыбачкой.

Здесь волны торопливо

По лукоморью скачут.

Здесь запах ливней горек,

Здесь время камни рушит,

И люди смотрят в море,

А камень смотрит в душу.

На берегу океана

Дыхание великана…

Дробленье прохладной волны.

Вот я пришёл к океану,

Спасаясь от тишины,

Спасаясь от сонного штиля.

Ветрам открываю грудь.

Прошлые небыли, были

Меня собирали в путь.

Ни человека, ни тени…

Я тут, как перст, один.

Плещется вдохновенье

Неизмеримых глубин.

* * *

Устал рыбак. Путина – не малина.

Сойди на берег, обними жену.

Она тебя глазами опалила.

Зажги её глазами и взволнуй.

Взволнуй её до белого каленья…

Пускай она смеётся и молчит

И прижимает смуглые колени

К твоим ногам, мужчина из мужчин.

Пусть роща встреч заметно поредела,

Тони в густых печальных волосах.

Люби её до самого предела,

Но якоря на суше не бросай.

Растает снеговая паутина,

Покой береговой круша, рубя.

В даль океана позовёт путина.

Ей тоже очень трудно без тебя.

* * *

Засыпает морской залив,

Волны брызгами рассыпая,

Травы пряные прилегли…

Всё в спокойствии засыпает.

Над заливом не спит маяк,

Красным глазом тьму просекая.

Но над миром великий мрак,

Ночь владыка, такая-сякая.

Волны бьются о мол, скуля,

Как напуганные собаки.

Сохрани же, спаси же меня

И не дай утонуть во мраке.

* * *

Ты сетуешь под океаном неба

На то, что время продолжает бег.

А сейнеры ушли, как будто в небыль.

Ты просишь моря, как голодный хлеба,

И молодость – давно вчерашний снег.

Прости, старик, но море любит сильных.

Ты славно жил – медали, ордена…

Твой сын рыбак и сын, окрепший, сына

Селёдку ловит среди светлой сини.

Пока его не знает седина.

Но только верь, что сильных помнит море

Оно зовёт, шумит со всех сторон.

И в нём твой сын да не познает горя!..

Не много ждать… Ты осознаешь вскоре,

Что ты велик, ты бог, ты – Посейдон!

* * *

Звёзды падали в море,

Превращаясь в морские,

Опускаясь на гнёзда,

Живущих на дне.

Звёзды – счастье и горе,

В них судьбы людские.

Настоящие звёзды

Лежат в глубине.

В Заливе Молчания

Немой рыбак сидел на берегу.

Прохладу жадно влажную глотая

(Я тишину постигну, как смогу),

У ног молчала рыбина немая.

Вода и берег в ожиданье дня,

А камни холодны и молчаливы,

И, будто бы, молчание в меня

Вошло из молчаливого залива.

Молчания бездонна глубина,

В нём каждое мгновение всё тише.

Великая над миром тишина.

О чём она, я чувствую и слышу.

Моя река

Знаю, реки идут в моря;

А моря с океаном в стане.

Над моей рекою заря

Паруса золотые растянет.

Не терялась река в песках

И не таяла, в них пробегая.

А в морях, в синекудрых морях,

Волны плещутся берегами.

Не смениться руслу реки,

Быть всегда ей в солёном гаме,

Где заря небосвод на куски

Золотистыми рвёт парусами.

Парень с корабля

Непривычно без моря долго,

И тоскуется по кораблю.

Надоели таксисты в «Волгах»

И куда-то спешащий люд.

Волны в море по суше стонут,

Берег тянет локти к воде.

Порт с туманом бесценно стоит,

Если с палубы в волны глядеть.

Без стихии подолгу страшно,

Заедает оседлость дел.

Океан мореманы пашут,

Берег всячески надоел.

Время рухнет,– и будет пена,

И прибрежные тополя

Резанут по нутру откровенно

Парня с белого корабля.

* * *

Мокрый канат свернулся удавом

У лодки тяжёлой.

Небо и море сделались сплавом

Тьмы не весёлой.

Волны беснуются, дико смеются,

Пляшут, резвятся.

Судьбы рыбацкие в них создаются,

Ими дробятся.

С думой тревожной смотрят на воду,

На водные скачки,

Мыслями гонят, клянут непогоду

В гневе рыбачки.

Ждут рыбаков с хорошим уловом,

Ждут и страдают.

Нужно обмолвиться ласковым словом,

Но снова растают

В вечерних туманных ветрах катера,

Уйдут в расстоянье.

Будет посёлок гореть до утра

Огнём ожиданья.

Энский город

Майское цветение

Я в счастье глубинное верю,

Мне режет глаза белизна –

Цветут молодые деревья.

Вплетается в небо весна.

Деревья, что люди, суровы,

Что люди, добры и мягки,

Но если придётся, то снова

Сойдутся обрыву реки,

Рвануться в атаку, сгорая,

В священный и яростный бой.

…Конца нет цветенью и края.

Да будет всё это судьбой.

* * *

В мир явиться – не просто…

Но счастливей втройне,

Кто не знал Холокоста

На последней войне,

Не горел в самолёте,

В танке жизнь не терял…

Наши души и плоти –

Не земной капитал.

Неразменное злато

Среди света и тьмы.

Коль ракета крылата,

То бескрылые мы.

В отделеньях родильных

Голос жизнь подаёт.

Все мы так приходили,

И уйти б в свой черёд.

Военные билеты

Отверстия от пуль. Прострелены билеты.

Музейный капитал храниться под стеклом.

Надежда. Радость. Жизнь… Погасшие рассветы.

Их лица не забыть. Здесь память о былом.

За что им воевать? За камни из Кабула?

Последние слова… Война – смертельный труд.

Прострелена звезда, погибла – не уснула.

Живые никогда их смерти не поймут.

* * *

Солдат вернулся в хутор Голубей

С пустыми рукавами гимнастёрки.

Он воевал, не помня о себе,

А только о стране да о махорке.

Голубка белая, стремясь под облака,

Крылами разрезает синий воздух.

А даль неизмеримо высока…

Пришла пора заботиться о гнёздах.

Пришла пора, к земле она летит,

И замирает сердце у солдата.

Ему родных и близких не найти.

Холодный пепел вместо отчей хаты

И русская обугленная печь.

Над болью этой молодая стая.

Ему казалось, из разбитых плеч

Тянулись в небо руки, вырастая.

Эхо войны

Старая женщина часто приходит сюда.

В городе нет лица черней и грубей,

Ей и улыбка стоит большого труда.

Каждое утро кормит она голубей.

Боец

Я, раненый, пал на горячее поле,

И пуля, каким на войне нет числа,

Погибла во мне, задыхаясь от боли,

От боли, которую в жизнь принесла.

Я видел в бреду, как трепещут осины,

И слышал жужжанье свинцовых шмелей.

Я чувствовал, с кровью теряю Россию,

Которой извечно стоять на Земле.

Последние слова

За Родину! За мать! За землю и за небо!

Я ранен?.. Не беда. Война – опасный труд.

Но всё слабей огонь слабеющего тела.

Быть может, смерти нет. Живые… не умрут.

* * *

В тетрадях пишут школьники:

«Нет – войне!»,

Вникая в смысл символики

В тишине.

Возможно, им не очень-то

Понятна суть.

Но здесь начало почерка,

Ни что-нибудь.

Пока они вымучивают

Правду слов,

Мир каски нахлобучивает

На снобов.

Америка свободная

От свобод

Всё властвует народами,

Кровь чью-то льёт.

Магнат в карманах с дулями,

Как на балу,

И гибнет мир под пулями,

А угоду злу.

Земля враньём застелена…

За чью-то ложь

Всё гибнет… необстрелянной

Молодёжь.

Бледнеют в смерти лица их,

Их жизнь – пятак.

Мир гибнет за амбиции,

Не просто так.

Мечта детей о космосе…

С желаньем жить,

Встать над вершиной косности

И мерзкой лжи.

Пусть пишут дети малые:

«Пришла весна».

Сверкают воды талые…

Жизнь – не без дна.

Энский город

Никогда не видевший войны,

Этот город Энский засекречен,

Ожиданьем бури обеспечен…

Но и здесь цветные видят сны.

Пятками сверкая по росе,

Камешки швыряют дети в воду.

Взрослые здесь ездят на природу,

Только, правда, не всегда, не все.

С шахтами прямыми под землёй…

Для чего нам нужен город этот,

Спрятанный за тыщей хвойных веток,

Может быть, судьбою роковой?

Для чего? А чтоб за майский гром

Не принять нам Третью Мировую…

Верю я в свою передовую.

Верю, всё закончится добром.

У монумента

Ни пуль, ни грохота не знала площадь.

Игривый ветер в горе онемел

И каменное знамя не полощет,

Как будто на века окаменел.

Бегущие застыли в злой атаке,

В кровавых днях оставив голоса.

Но алые не каменеют маки,

Не высыхает на цветах роса.

Мне чудится, стою в тревожном гуле,

И холод пробегает по спине.

Стучат сердца, отбросившие пули,

Сердца солдат, оставшихся в войне.

Помощник Бога

Война была причиной,

Она своё взяла…

На фронт ушли мужчины

Таёжного села.

Остались в нём лишь бабы,

Мальцы и старики.

Осталось только слабость

И чёрные платки.

На поле в эти годы

Траву малец полол,

Угадывал погоду,

Дружбу с небом вёл.

И верили во многом

Селяне пацану,

Он был помощник бога

На целую войну.

И бабы за советом

Шли всегда к нему,

Делились с ним секретом,

Не зная почему.

Им спрашивать со стоном,

Вернутся ли сыны,

А молодые жёны

Рассказывали сны.

Откуда эта вера

Ребёнку от людей?

В войну другою мерой,

Знать, мерили детей.

Хоть узенькие плечи,

Но мудрость мудреца.

Война бесчеловечно

Состарила юнца.

Таким он был повсюду,

Смешной, полунагой,

И не считались чудом

Помощники богов.

* * *

Изображающий солдата,

Бежит мальчишка по двору,

В руках с игрушкой-автоматом.

Нашёл весёлую игру.

Игра забава, а не бремя,

Спешит с игрушкой… на «прорыв».

А на планете в это время

За взрывом взрыв, за взрывом взрыв…

Бежит по листьям перепрелым,

Мать наблюдает из окна…

А где-то снова артобстрелы,

И продолжается война.

Извечные забавы эти

Во имя будущих утрат?

У нас и маленькие дети

В руках сжимают автомат.

В костях людских земля сырая,

На прахе прах, на прахе прах…

Мы с детских лет к воротам рая

Бежим с оружием в руках.

* * *

В поле чистом цветы помяты,

В землю вдавлены стебельки…

На машинах прошли солдаты,

Разрывая земь на куски.

Захлестнули колонну дали,

Что в цветах, в щебетанье птах,

И солдаты про жизнь гадали,

Автоматы держа в руках.

Всем хотелось привычного мира,

Синевласых небес и вод.

Но война забавлялась секирой

И кровавила горизонт.

Присяга

Дышит знамя полка

В сизом солнце утренней влагой.

Автомат прижимает рука…

Принимают солдаты присягу.

Чёткий голос трубы

Воедино с волненьем сольётся.

А в глазах небеса голубы,

В их глазах отражается солнце.

Автомат на плече…

Привкус воздуха солоноватый.

Стынут капли лучей –

Это слёзы солдата.

Плац застыл и затих,

Он задет за живое.

В этот час, в этот миг

Наша часть увеличилась вдвое.

Минута молчания

Нас много тут, ни двое и ни трое…

На майском небе радуга дугой.

Мы помним вас, погибшие герои!

Вам памятью негаснущий огонь.

Вам памятью цветущие газоны,

Смех детский и небес голубизна,

На лейтенантах новые погоны

И яркая зелёная весна.

Минута из молчания отлита.

Она тревожит повседневный быт.

Но нами ничего не позабыто,

И ни один погибший не забыт.

* * *

Старым медалям и орденам

Нет цены.

В них в забытье открывается нам

Суть войны.

Дети на них с забвеньем глядят,

Рты раскрыв.

Жажда во всём походить на солдат

Той поры.

Пальчики трогают твёрдый металл,

Чуть дрожа.

Прадед их кровь и тревогу познал,

И пожар…

Это награды минувших побед…

Пусть раздор

Станет преданьем убитых планет,

Как позор.

Только ведь много сегодня детей,

Чья судьба,

Стала предметом дешёвых страстей.

Роль раба…

Царствует Дьявол могучий

И полон сил,

И над страною черные тучи

Благословил.

Зло награждает себя орденами,

Миг ценя.

В адовый круг шагает за нами,

Ребятня.

Но фронтовые награды, как души,

Для душ бальзам

…Смутных времён побрякушки

К лицу тузам.

* * *

Мне сон приснился, будто с шашкой конник

Под окнами моими проскакал.

Проснулся я – и лижет подоконник.

Пустая неуёмная тоска.

Пусть жизнь, как сон… Листвой щебечут клёны.

За мирный день благодарю судьбу.

…Сквозь шар земной я слышу плач и стоны,

Разрывы бомб и вечную стрельбу.

* * *

На танкодроме старом

Берёзоньки взошли,

Живёт под солнцем ярым

Покой и мир земли.

Тут косари по рани

В заботушке до пят.

В зелёном океане

Кузнечики звенят.

На венчиках ромашек

Искристая роса,

Весёлый щебет пташек

И юные леса.

Маслята на полянке.

Их много рождено.

Ушли отсюда танки,

Ушли давным-давно.

На рубеже

В закате речонка искрится.

Момент – и оттянут затвор.

Затишье не спит на границе,

В отлогах, в расщелинах гор.

Лишь воздух пропитан цветеньем,

Лишь редкие выкрики птиц,

И тянутся длинные тени,

Почти не имея границ.

Голодная первая пуля

Готова ворваться в покой,

Поэтому мы не уснули,

А вышли к барьеру с тобой.

Приглушенный стук кастаньетный

Узорчатых галек по дну.

Швыряют солдаты монеты

На счастье, не веря в войну.

* * *

Под шум бронемашин селу не спится,

Не слышен щебет предрассветных птиц.

Ложатся блики алые на лица,

В холодные окружности бойниц.

Жасмин расплескан по краям дороги,

Сквозь пыль сочится белоснежный цвет.

Солдат подняли по ночной тревоге

Форсировать пылающий рассвет.

В горячем небе утонули звёзды,

Край солнца изогнулся в тетиву.

А ротный басом восклицает: «Воздух!»

И, как ребёнок, смотрит в синеву.

А воздух свеж, и небо пахнет миром,

Но замирает сердце у солдат,

Когда летят приказы командира,

И взрывпакеты тишину дробят.

Какую б нам войну ни нагадали,

Ни пяди мы земли не отдадим.

…Необозримы полевые дали,

Прекрасен облаков багровый дым.

Гармония

Поэт труда

Древний поэт Гесиод

Писал о людях труда…

Катился за годом год,

Звенела в реках вода.

Падал за троном трон.

Но трутни и короли,

Чума всех стран и времён,

Множились и росли.

Время их смоет следы,

Земле болезнь не нужна…

… Остались его труды

На долгие времена.

* * *

Идёт работа в гору,

Порода не пуста,

И потому драгёру

Не надо ни черта.

Хорошее у драги

С породой рандеву,

Металл – не на бумаге,

А вот он, наяву.

Пыль с палубы стирая,

Дождь по ресницам бьёт.

Погода-то сырая,

А в принципе сойдёт.

Закуривает браво,

По трапу вниз сходя.

Как после смены травы

Запахли от дождя!

Баллада о платонической любви

Борщ в котле клокочет лихо.

Звёзды смотрят из-под век.

Есть на драге повариха –

Симпатичный человек.

Повариха смотрит жёстко

Прямо в душу техрука.

Превращает он в подростка

Волевого мужика.

Не подать бы только вида,

Как пацан, раскис на нет.

– Что ж вы, Нилыч, как не стыдно?

Ведь опять простыл обед.

Ваши парни славно ели.

Помнят – сила от еды.

Вы же борщ не одолели.

Ну, какие ж здесь труды?

– Нет, дела не ждут, Марина,-

Он из-за стола встаёт,

И смущается детина,

Аж в затылке током бьёт.

Повариха-веселушка

И при теле, и стройна.

… По ночам ревёт в подушку

По начальнику она.

На мельзаводе

– Тот, кто вдоволь хлеба вкусил,-

Говорил мешковатый рабочий,-

У того предостаточно сил.

Это, можешь поверить, точно.

Он, не глядя, мешок поборол,

На плечо его кинул с размаху.

Геркулес. Муконос. Мукомол.

Всю мука пропитала рубаху.

Прав он,– мир-то от хлеба креп,

От него и пошла наша сила.

Только б сеяла радость и хлеб

И была б мукомольной Россия.

Мать моя подорожный пирог

Всякий раз мне в дорогу давала.

А прошёл я немало дорог,

И на каждую силы хватало.

Осенняя вскрыша

Вскрывает бульдозер породу,

А лёд под пластами зернист,

И падает медленно в воду

Осенний беспомощный лист.

Две тысячи сил лошадиных

Стараются здесь, на ключе,

И ключ, побуревший от глины,

Уже превратился в ручей.

Я слышу то громче, то тише

Земли засыпающей стон.

Породы осенняя вскрыша –

Задел на грядущий сезон.

Осенние листья влетают

В кабину машин без труда,

И, вскрытая, медленно тает

Невечная мерзлота.

Экскаваторщик

– Когда у всех бы котелок варил,

Смогли б мы больше, были бы другими. -

Так экскаваторщик мне говорил,

Поигрывая мышцами тугими.-

Ходить мне в тунеядцах не дано.

А в работягах должен – тут, извольте!

Да ты и не поверишь, всё равно,

Что человек я только на работе…

Когда б ни гнали жуткую пургу

Носители извечных белых касок,

То мы б не суетились на бегу

И не трещали б головы от встрясок.

Воспрянет ли рабочий класс от ран?

…Зашёлся экскаваторщик от смеха:

– Я вспомнил… Мне сказал один… баран,

Что экскаватор – делу не помеха.

Мастерство

Кусок металла груб и угловат,

Дитя невзрачное горячего проката.

Но бросил мастер деловитый взгляд:

– Красавец! Заготовка то, что надо.

Улыбка широка. Так мир широк,

Когда шлифуют нашу жизнь заботы.

Гудит станок,– и начался урок

Преображенья, мысли и работы.

Но токарь, зная цену мастерства,

Который раз собою недоволен.

Им попусту не тратятся слова,

Хотя порою в гневе ищут воли.

Кусок металла? Нет, уже деталь.

Творенье рук, а не потуги вала,

И назовёшь её теперь едва ль

Безжизненным, простым куском металла.

Взрыв

У горы отлетела душа,-

В мир извечный ей время приспело,-

И крылами над штольней шурша,

Нам оставила рудное тело.

До чего же богата гора

Золотыми пластами металла!..

Мы и знать то не знали вчера,

Что она это чудо скрывала.

Мы гуляли по ней на заре –

Били рябчиков, травушку мяли.

А по самой вечерней поре

Здесь любимых своих целовали.

Но ругался начальник во зле,

Говорил: «Возле этой деревни

Ни черта не таится в земле,

А на сопке лишь пни да деревья».

Предрекал нам иные пути

И открытья судил в глухомани.

… Ты, гора, нас за дерзость прости,

Ну а душу твою мы помянем.

Гармония

Скрипели мастерки о кирпичи,

Казалось небо ярче и бездоннее,

И сыпались на головы лучи.

Жила в движенье вечная гармония.

Останови работу на момент,

Раствора или отдыха потребуй –

Гармония погаснет, словно свет,

Поблекнет солнце, потемнеет небо.

Грузчики

Подставляем небу плечи

Мы, блондины от муки,

И на спинах бело-млечных

Едут грузные мешки.

Город алыми флажками

Разукрасила заря.

Мы шершавыми руками

Поработали не зря.

Руки крепкие, что сучья,

Разгружается прицеп.

Нет ни облачка, ни тучки.

Будет солнце – будет хлеб.

Хорошо забытое старое

Рушатся, крошатся старые здания…

Без разрушения нет созидания.

Сваи, колонны, осколки кирпичные,

Словно скорлупки, бито-яичные.

В КрАЗово-МАЗовое урчание

Врывается ветхих заветов отчаяние…

Строится новое, сказочно-странное,

И вырастает под автокранами.

Нет ни покоя, ни отрешения…

Нет созидания без разрушения.

* * *

В посёлке Весёлая Горка

На пять обширных дворов

Летит громогласное «горько»,

Пугая таёжных коров.

Сегодня гуляет посёлок

По праву субботнего дня,

А свадьба в гармошках весёлых

Бушует, гремя и звеня.

Нет в доме свободного места

И нет тишины ни на миг.

Стучит каблучками невеста

И пляшет в присядку жених.

Геолог… Для прииска бесценный,

Провидец – с другой стороны.

Привёз из районного центра

Доярку. Доярки нужны.

Цветёт под окошком боярка.

Как свеж ослепительный цвет.

Как юная пляшет доярка,

Красивая, будто рассвет.

Весёлая Горка в веселье.

Вчера здесь была тишина.

…Большим самородком висла

В ту ночь над посёлком луна.

* * *

– Блоху подковать? Это сходу!

Да я подкую хоть кого,-

Шуткует кузнец.– Но народу

Здесь мало. А как без него?

Смеётся народ. Пересменка.

Давай, мол, язык почеши.

Большой зубоскал этот Генка.

Пошутит – и смех от души.

Весёлых здесь тьма ситуаций,

Шутить здесь любой норовит.

Но трудно им с Генкой тягаться,

Ведь он юморист-эрудит.

… Давно не простаивал молот,

Но с кризисом новым придёт

На руки рабочие голод,

И с молотом встанет завод.

Но Генка без всякой опаски

Ушёл на коммерческий… труд.

Сплошные здесь белые каски.

… Козлы молока не дают.

Ругаются и причитают.

В стране за разгромом – разгром.

А Генкины бабки считает

Ворьё за надёжным… бугром.

История сталеварения

Гнездятся в мартенах пожары.

В поту до широких бровей

В заботу ушли сталевары,

Сливаясь с работой своей.

Не приторный запах металла,

А вечной тревоги волна

Машины, станки создавала,

Рабочих людей имена.

Белеют косынки раздатчиц,

В столовой работе отбой…

На небе, на звёздах горячих

Светлеет налёт голубой.

Берёзка у проходной

У проходной завода

Берёзка в бликах зари.

Звонкая медь восхода –

Крикливые воробьи.

Последние вздохи ночи,

Смешанные с листвой,

И голоса рабочих,

Летящие к проходной.

Трепещут ветви берёзы.

Гул шагов – в облака.

В полуденный зной, в морозы

Ждёт она жениха.

Как вечер спешащий ясен.

Усталый, закончив труд,

Выйдет к ней стройный ясень,

И вместе они пойдут…

* * *

Обогащается руда,

Обогащается.

С собою прежней навсегда

Она прощается.

Освобождается, спеша,

От инородного,

И галька сыплется, шурша,

Пустопородная.

Как обновляется она,

Как изменяется.

Верхушкой стройная сосна

Так в небо тянется.

Так зреют мудрости года,

Миры встречаются…

Обогащается руда,

Обогащается.

* * *

В сердце старого каньона,

У подножья скал зелёных,

Весел маленький ребёнок –

Ключ золотоносный звонок.

Вход в каньон закрыли ели.

Растворен, как в акварелях,

Вход в невиданную чашу,

Хвойным лапником украшен.

Но откроет плотный полог

С рыжей бородой геолог.

Рухнут скалами вопросы:

Вот он, ключ золотоносный!

* * *

Гравий жмётся к колёсам,

Травы бренчат.

Разбросаны косы

По смуглым плечам.

Самосвал пятитонка.

В даль дорога легла…

За баранкой Алёнка,

Молода, весела.

Нет во взгляде ни тучки,

Пахнут мёдом луга.

Грузовик нахлобучил

На спину стога.

Ты – счастливая женщина,

Повелитель судьбы,

Если веком обещано

Ставить жизнь на дыбы.

* * *

Механическая мастерская.

Здесь работы по горло, завал.

Нет конца ей, не иссякает:

То движок, то карданный вал…

– Знаешь, импортные «Судзуки»

И «Като», вот здесь не зевай,

Гибнут на перевалах, как мухи.

Им шоссейную… подавай!

Лучше нашего доброго «ЗИЛа»

Не отыщешь сейчас нигде,-

Поясняет слесарь-верзила,

Убеждённый в своей правоте.

Так, не так ли – нет истин в спорах.

Да и главный-то смысл другой,

Что заботятся здесь о моторах,

В механической мастерской,

Что уходят по самые уши

В боль машин они ночи и дни,

Понимают моторные души…

Понимают, как будто, свои.

…Нам таких бы людей в депутаты,

Что не клан представляют, а люд!

Механические мандаты

Только партии и куют.

Здесь не ждут окончания смены,

Как великих небесных даров.

Если можешь остаться – ценно,

А не можешь, то… будь здоров.

В мастерской под грохот металла,

По губам читаешь слова.

А в России таких вот немало,

У кого на плечах голова.

Малиновая ветка

Нашла коса на камень,

Труда без боя нет.

Порезан мастерками

Пылающий рассвет.

Так новый день рабочий

Вливается в дела…

На стройке, у обочин,

Малина тяжела.

Мне крикнула блондинка,

Зажав платок в горсти:

– Отменная малинка!

Не робкий – угости!

Я рву, не зная боли.

В сознании ясней,

Что мы ни пуда соли

Не поделили с ней.

Но каменщица эта

В ритмичной новизне –

Красивая планета,

Открывшаяся мне.

* * *

Мы строили дорогу,

Тянули на восток…

Нам верилось, как в бога,

В рождение дорог.

Дела не в долгий ящик.

Не нам бояться дел,

И на глазах заказчик

И цвёл, и молодел.

Тянулась лента трассы

В таёжное село.

Пусть тут не все мы асы,

Но нам пока везло.

Казалось, что работа

Шла сама собой:

Ни трудностей, ни пота.

Лишь август золотой.

Асфальт твердел под вечер,

Как вара волдыри,

И отдыхали плечи

До утренней зари.

Старатели

Пусть дни, недели тратили,

Шли не одну версту,

Но верили старатели

В удачу и мечту.

Бульдозеристы, бурые

От глины и ветров,

Словами не культурными

Ругают комаров.

А бригадир не прячется,

И речь его тверда,

Мол, будете артачиться,

Катитесь – кто, куда.

Там всюду безработица,

Так захотел… магнат;

А станете… заботиться,

Добудем нужный клад.

Землицы перемолото

Тьма тонн. С ума сойти!

Но день настал – и золото

Легло на их пути.

Погода – фарт, весенняя,

Лучи их спины жгут.

…Один процент везения,

Всё остальное – труд.

* * *

Электросварщик огонь зажёг,

Режет глаза он иглами света.

Утро пришло. Сине-красен восток.

Плавает в небе бескрайнее лето.

Скоро и солнце должно взойти,

Прожечь отверстие в небесной сини.

А лето только на полпути.

Ему ещё плыть и плыть по России.

Сосна

Дрожат кусты и травы,

Я на ветру продрог.

Бел в облаке кудрявом

Небесный потолок.

Спокойна, недвижима

Высокая сосна,

Свидетель всех режимов

И новых бед она.

Как выжила, сумела

Среди лихих деньков?

Стоит осиротело

Одна в кругу пеньков.

Я здесь – простой прохожий,

У жизни ученик.

Но даже я, быть может,

Неясное постиг.

Постиг, что жизнь – мгновенье,

Сведённое на нет;

Постиг, что живы тени

Давно минувших лет.

Судьба людей печальна,

Их душ не рассмотреть,

И косит их отчаянно,

Как эти травы, смерть.

Шальные леспромхозы –

Кормушка для князьков.

Сосны смолисты слезы

Что руки мужиков.

Всё вырезано сходу.

С отправкой за бугор.

Кто здешнему народу

Выносит приговор?

Работали вы споро…

Что с мужиков-то взять?

Деревьям тут не скоро

Ещё произрастать.

Народные щедроты

Жлоб вырвал у страны.

Мужик, ты без работы

И жертва без… войны.

А за такие гроши,

Что дали тебе псы,

Ты купишь, мой хороший,

Лишь метр колбасы.

Вас обобрали, братцы.

Вы нынче не в цене.

И плакать, и смеяться…

Что делать то сосне?

Вы зря хотели воли,

Всё прибрано к рукам.

…Глаза сосна мозолит

Пенькам и дуракам.

* * *

Я чувствую себя за всех виновным,

Когда нечестен кто-то и сполна,

И плавится во мне, как в жаркой домне,

Кипит моя не личная вина.

Подмостки прошлого давно сгорели,

В нём кто-то плакал, бредил, падал, мёр.

А мне всегда казалось, в самом деле,

Что я убийца, узурпатор, вор…

Пусть виноват за всё, в чём не виновен,

Но я, пороки мерзкие кляня,

В негодованье часто хмурю брови…

Нет никого виновных… за меня

* * *

Свеча роняет воск,

Горит фитиль не ровно,

Ночь смотрит хладнокровно

На капли жарких слёз.

Но свечи коротки

И редко догорают.

Иль непогодь сырая,

Или взмах руки.

И мы под синевой

Сгорим, кто зло, кто броско,

Оставив запах воска.

И воздух восковой.