Читать книгу: «Тревожная Балтика. Том 1»

Часть I

Глава первая

Ночную тишину городской улицы разорвал гул автомобильного двигателя. Не обращая внимания на красные сигналы светофора, бортовая машина спешно везла группу моряков-новобранцев в шинелях без погон и неуклюжих бескозырках. Водитель торопился доставить груз к месту назначения, надеясь быстрее попасть в казарму и продлить себе сон. Ежась от сырого пронизывающего ветра, ребята в безмолвном отчаянии цеплялись руками за спасительные лавки подпрыгивающего на ухабах грузовика.

Машина въехала в распахнувшиеся ворота КПП и остановилась. Перемахнув через борт кузова, парни топтались на асфальте, разминая затекшие ноги; перешептываясь, скользили взглядами по темным фасадам угрюмых казарменных зданий. Из кабины вышел щеголеватый лейтенант со строгим лицом, вежливо предложил следовать за ним. Через слабо освещенный коридор новобранцы попали в полутемный зал с рядами деревянных кресел и большим белым экраном на стене. Расположившись у блеклой лампочки, которая казалась одинокой в пустом, не просматриваемом помещении, по указанию офицера, поставили вещевые мешки. Затем лейтенант предложил им временно разместиться и подождать дежурных, которые явятся за ними.

Трехсуточная бестолковая толчея на сборном пункте, тяжелая ночь в вагоне поезда, помноженные на страх будущего, отнимали последние силы. Лейтенант поинтересовался, есть ли у кого вопросы, тем самым первым нарушив затянувшееся молчание. Никто не ответил. Все же один робко спросил, куда они попали и чем будут заниматься в дальнейшем. Внимательно выслушав, офицер дал понять, что вопрос ясен.

– Вам выпала большая честь, – начал он торжественно, но тут же понял неуместную высокопарность слов и улыбнулся, понизив голос, – служить на Краснознаменном Черноморском флоте, в военно-морской школе города Николаева. В течение полугода будете проходить здесь службу, изучать разные морские специальности.

Но это никого не затронуло, все устало молчали.

В тишине неожиданно раздался смелый голос:

– А спортом мы заниматься будем?

– Спортом? – замялся лейтенант. – Знаете, основное время мы уделяем специальным предметам. Да… у нас и нет условий для спортивных занятий. Хотя… строятся спортивные площадки. Есть даже ответственный по спортивной подготовке, но, честно говоря, я его работы не вижу.

Мальчишки недовольно загудели.

Вскоре пришли важные дежурные, стали зачитывать по спискам фамилии и уводить людей с собой. Одутловатый сонный старшина 2-й статьи с боцманской свистулькой на груди, напряженный от прочтения незнакомых фамилий, произнес: «Мирков». Вперед шагнул серьезный широкоплечий юноша, стал шестым возле старшины. Тот окинул всех усталым равнодушным взглядом и повел за собой.

С детства Александр Мирков был наслышан о солдатской жизни: ранние подъемы, тревоги, бесконечные занятия, муштра и, конечно, старшина, который выматывает душу от подъема до отбоя. Друзья, которые уже отслужили, на проводах похлопывали его по плечу и приговаривали:

«Старшина тебе будет и отец родной, и мать. И накормит, и поднимет, и в баню сводит, – и добавляли, хихикая: –Ты спишь, а он, нежно склонившись над тобой, беспокоится о твоем здоровье, думает, что пора бы и тебе подыматься». Они излучали радость, что уже отслужили, громко хохотали.

Вновь прибывшие миновали строевой плац и подошли к длинной двухэтажной казарме из красного кирпича. Заслышав шаги на ступеньках, наголо бритый дневальный со штык-ножом на ремне и красными от бессонницы глазами напрягся, подобрался, готовясь к встрече с ночными гостями.

Вступив на этаж, новобранцы сразу ощутили спертый запах набитого людьми помещения. Неприятный дух от потных ног и плохо постиранных носков под храп и сопение спящих людей властно стелился по всему пространству полумрака. Освещенный блеклым красным светом широкий тридцатиметровый проход разделял на две стороны бесчисленное множество двухъярусных железных коек.

Скопище бритых голов и пяток, повсюду торчащих из-под одеял, привело вошедших в состояние абсолютного обалдения. Действительность превзошла самые худшие ожидания. Вчерашние школьники с тоской осознали, что стали частицей этого смрадного бытия, этой многоликой и обезличенной подневольной воинской массы.

«Вот и закончилась беззаботная юность, – сумрачно подумал Александр, – когда можно было спать сколько хочешь. Ни подъема, ни отбоя, и никакого старшины… Теперь все по Уставу: ходить только строем, а приказ командира – закон для подчиненного».

Старшина приказал расположиться на свободных койках. По команде «Подъем» разрешил не вскакивать, предупредил, что для новичков будет отдельная команда. В дальнем углу увидел свободную койку, ткнул пальцем в Александра. Тот снял шинель и осторожно взобрался на второй ярус. Припал к жесткой подушке и провалился в долгожданное беспамятство.

На рассвете пробудился от истошного вопля:

– Рота, подъем!!

Отвечая скрипами коек и ударами о пол голых пяток, со всех сторон молниеносно посыпались полуголые курсанты. Спешно одеваясь, мчались на зарядку.

Притаившись, Александр удивился строгости порядка:

«Вот это да-а… вот это му-уштра…» И тут же заснул.

Чуть позже прозвучала громкая команда подниматься вновь прибывшим.

Новобранцы торопливо попрыгали вниз, спеша одеться, путались в одежде, терялись от снисходительного взгляда дежурного, который глазел на них, и оттого только больше робели. Странно усмехаясь, дежурный доложил им о плане мероприятий на сегодняшний день, объяснил, что пойдут в столовую, а по возвращении приступят к доработке «непришитого обмундирования».

Возвратившись из столовой, расселись на деревянных табуретах, высыпали из мешков выданное интендантской службой тряпье, вооружились иголками, нитками и приступили к работе. Трудность состояла в подшивке погон к толстому плечу шинели; корпели над швом, по несколько раз переделывали кривые строчки.

Все сосредоточенно сопели, и трудовое дыхание изредка прерывалось истошным визгом неудачника, которому игла глубоко вонзалась в большой палец. Из окон доносился ритмичный гул, рвущийся от ботинок курсантов, которые до изнеможения печатали шаг на плацу.

Мирков обратил внимание на грустного худощавого паренька, сидевшего неподалеку. Отложив шинель, тот удрученно качал головой, а потом достал из внутреннего кармана военный билет и начал внимательно рассматривать.

Медленно закрыл его и обиженно прошептал: «Ну зачем мне какое-то СПС, три-и года… – и совсем потускнел лицом. – Служил бы дома… поступил бы в университет, а тут какой-то Николаев…»

К Миркову подошел небольшой, упитанный старшина 2-й статьи, спросив фамилию, велел идти за ним. Старшина уселся поверх одеяла, а Александру предложил место на табурете. Из тумбочки достал «Журнал для записей» и поднял широкое добродушное лицо. Смущаясь перед незнакомцем, назвал свою фамилию – Грищенко – и добавил, что является командиром отделения, в которое того зачислили.

Все, что отвечал Александр, он заносил в графы журнала.

– Год рождения?

– Шестьдесят второй.

Это удивило старшину:

– А я с шестьдесят третьего… – покачал головой, выразив сочувствие. – Да-а… – чмокнул пухлыми губами, – тебе, конечно, не очень повезло… Откуда призван?

– Из Харьковской области.

– Так ты из Харьковской области? – удивился вновь, словно не ждал встретить земляка. – А я из Харькова, – расплылся командир в доброй ухмылке. – Значит, земе-ля… – хотел добавить что-то, но застыл в лукавой нерешительности. Хитро сверкнув глазами, украдкой полюбопытствовал, есть ли у Александра сгущенка или тушенка. Тот добродушно признался, что имеется банка сгущенки в мешке.

Без доли смущения старшина потребовал принести ее немедленно, что было и сделано. Перед отправкой, собирая нехитрый скарб, Саша положил банку сгущенного молока в надежде открыть где-нибудь в укромном уголке после очередного марш-броска. Но сейчас не смог устоять перед неожиданным знакомым, бескорыстно исполнив просьбу. Издав одобрительный возглас, старшина довольно сжал банку и засунул в карман штанов, после чего подвел Александра к койке возле окна:

– Вот здесь будешь спать, – с этими словами он еще раз внимательно осмотрел нового подчиненного.

Следующий день стал началом долгой череды изнурительных курсантских будней. Нормальная человеческая жизнь заменилась сумятицей и оболваненным казарменным существованием. Восприятие мира сузилось до примитивно простого желания по первому же крику напыщенного старшины броситься исполнять приказ. Обвал команд, построений, передвижений, бессмысленные навязанные действия превратили жизнь в бесконечное броуновское движение, где не только подчиненные, но даже младшие командиры не всегда понимали смысл того, что вынуждены были делать.

Многократно звучащий от подъема до отбоя резкий окрик доводил всех до исступления. Попав во власть кажущегося порядка, новобранцы стали полностью зависимы от младшего командира, который не желал, а может, просто не умел разговаривать нормальным языком. Лишь грубые окрики да площадная брань с полным отсутствием любой информации. Часто курсанты ловили себя на том, что, запуганные непомерной строгостью и сухими параграфами Устава, превращаются в дрессированных тварей, которые своим беспрекословным подчинением и униженным раболепием ублажают звериные инстинкты властного меньшинства.

Холодная жестокость обращения, бесчисленное количество взаимоисключающих требований немедленно исполнять бредовые указания – все рождало в душе острое неприятие и лютую ненависть. К чему офицеры были абсолютно безразличны, так это к проблемам времяпрепровождения подчиненных. Но и свободное время целиком зависело от настроения старшины, который иногда мог разрешить пятнадцатиминутный перерыв в конце дня.

Казалось бы, чем можно занять людей на вдоль и поперек исхоженном плацу?

Правильно – строевой подготовкой. Но не просто подготовкой, а до кровавого пота, до стертых подошв кирзовых ботинок и потери чувствительности ног. Час? Два? – Три!! Под дикий рев старшины курсанты часами трамбовали асфальт, ненавидя свою долю. Устав орать, старшина принимал решение сменить поле деятельности.

Подумывая о каскадах новых препятствий, он давал указание взбегать на второй этаж ротного помещения, заставляя по нескольку раз мчаться туда и обратно и всегда оставаясь недовольным их рвением.

Терзаясь чувством собственного бесправия, курсанты обессиленно плюхались на табуретки, не успевая прийти в себя, как тут же вздрагивали от окрика отца-командира:

«Рота-а… построение на средней палубе!» Начальствен ный бас стал сущим проклятием для расслабившихся на табуретках невольников. В ответ они только зло цедили сквозь зубы: «Оп-пя-ять начина-ается». Но вскакивали и тут же мчались на грозный зов, вытягивались по стойке смирно.

– Объясняю новую задачу! – гремел перед строем старшина, широко разевая пасть и наблюдая за полным повиновением подчиненных, держал паузу. – Отработка элементов дня!¹ – огласил он абсолютно идиотскую фразу, которую все не раз слышали. – Рот… а-а… к своим койкам, бегом ма-арш!..

Не успевали выполнить приказ, как он вновь заставлял занимать прежнее место, многократно повторяя команду бежать туда и обратно: «Рота-а-а, к своим койкам, бегом ма-арш!»

Пропитавшись потом, помещение превратилось в сплошной полигон бесконечных воспитательных действий, длящихся от подъема до отбоя.

«Отработка элементов дня» была ни чем иным, как заполнением дыр в распорядке дня, «солдатским дебилизмом», когда в полном смысле из ничего можно было сделать нечто, и это «нечто» раздувалось до таких размеров, что оставалось только гадать, кто научил командиров подобным дикостям.

Наивное мальчишеское понимание службы как преодоления реальных препятствий быстро разлетелось вдребезги, оказавшись среди запыленных стен с бесконечными рядами двухъярусных коек, напоминавших перилами тростниковые заросли. В беспределе беспорядка распорядок дня вовсе и не предусматривал занятий спортом, тем более что отсутствовал даже самый простой инвентарь.

Оторванные от бурной гражданской жизни, молодые парни оказались в совершенно диких условиях, где думать можно только по команде старшего и «согласно распорядку дня». Перед всеми была поставлена единственная задача: как можно меньше думать и не задавать никаких вопросов.

Мирков не помнил ни одной минуты, когда мог бы побыть в одиночестве. Не принадлежал самому себе: то он чувствовал в строю локоть соседа, то сопение тесно сидевших товарищей, то приглушенные недовольные голоса. Хо телось забиться в какой-нибудь укромный уголок и затаиться. Сумасшедший ритм жизни не позволял даже заводить знакомства, общение практически ограничивалось соседями по койкам. В этой скученной круговерти каждый был беспомощен перед мясорубкой армейской жизни.

Кажущийся порядок на самом деле представлял собою полную анархию и своеволие младших командиров, которые кроме распоряжений своего старшины были обязаны выполнять команды и требования еще шести вечно орущих старшин.

И когда казалось, что вот-вот наступит долгожданный отдых, эстафетная палочка переходила к другому желающему поразмяться командиру. И уже он привычно орал: «Рота-а-а!», что обязывало вскочить и слушать дальнейшие указания.

Все, что от них исходило, нельзя было назвать речью как таковой, скорее, криками, переходящими в дикий ор, именуемый «командирским голосом». Впервые столкнувшись с подобным явлением, курсанты дивились. Но если бы подобные звуки не существовали, то и не существовало бы того авторитета, которым, как заслонкой, прикрывались власть имущие. Это было чем-то таким же, что и оружие для солдата, умеющего защитить себя и других. И вовсе не важно, какой ты человек и что хорошего сделал в жизни, важно, какое у тебя горло. Мощностью голосовых связок оценивалась работа «товарищей-старшин», так как от этого зависели не только порядок и авторитет, но и получение знаков отличия, благодарностей и отпусков.

Больше всех докучал неуклюжий старшина 2-й статьи Забродский, человек с усталым лицом, открыто издевавшийся над подчиненными. Он словно радовался страданиям других людей, находя в этом прелесть. Деспотизм Забродского вмиг проявлялся, когда он обрушивал на беззащитных курсантов весь свой садистский арсенал. И тогда вокруг все кипело, превращая людей в бешеных собак со взмыленными спинами. В пылу страсти его крики были подобны звериному реву орангутанга. Врастая в пол, Забродский беспрестанно кричал, заставляя многократно повторять только что выполненное упражнение.

Словно иерихонская труба, обрушивал децибелы мощного баса на шеренги замеревших парней, приговаривая: «Вы – „душары“… и другого к вам отношения не будет!»

Его «душары» раскатывалось оглушительно гулко, выворачивая душу наизнанку. Любимое слово делил на двечасти: сжимающий сердце слог «ду!», рыком рвущийся из глотки, и тут же, вслед, змеиным шипением «ш-ш-ша-ары!», заставлявшим цепенеть ряды.

Служба распределялась на условные, неизвестно кем установленные периоды армейского существования со статусом, который определял сущность отношений старшего призыва к его обладателю. И первое, что открывалось новобранцам, – это то, что они пришли не пополнить большую семью, а принять тяжкий груз бремени, сброшенный другими. Во всем была какая-то огромная несправедливость, которую никто в мире не мог исправить.

Служба сопровождалась совершенно безобидными наименованиями, но чем больше отсчитывалось сроков, тем приятнее было их слышать и носить.

До присяги – «череп»…

Это запуганный нескладеха в одежде на вырост с наголо бритой головой, который обязан не рассуждая бро саться на каждый громкий окрик.

После присяги – «дух»…

«Дух» имеет право носить прическу «полубокс», терпеть все, что «любезно» навязывают ему старшие.

Полгода службы – «карась». Самый мерзкий срок и обидное прозвище.

Закончив учебное подразделение, можно было полагать, что наконец-то навсегда расстанешься с жестоким обращением, что вступаешь в новую жизнь взрослым и умудренным службой человеком. Но вместо казавшегося близкого освобождения курсанты встречали в местах службы еще более непримиримую враждебную среду. Вновь становились младшими и бесправными. Все грязные работы, приборки, унизительные поручения и перепоручения – всё падало на плечи презренных, унижаемых всеми «карасей».

Год службы – «борзый карась».

Почти что просто «карась», с той лишь разницей, что есть уже другие «караси», которые выполняют часть работ.

Полтора года службы – «полторашник».

Долгожданный срок, на котором заканчиваются запреты и унижения и начинается новая счастливая жизнь «подгодка», которому можно делать все что вздумается и как вздумается. Он повелевает и подчиняет, не гнушается физическим насилием и словесным унижением. Старший над презренными и ничтожными, а значит, требующий соблюдения установленного сверху порядка.

Два года службы – «подгодок».

Теперь можно не тратить силы и энергию на то, чтобы держать всех в подчинении; для этого есть старательный «полторашник». Как правило, «подгодок» совершенно ничем не интересуется в этой жизни; живет за счет других, весел, независим и никому ничем не обязан. Готовит фотоальбом и выходную форму одежды.

Два с половиной года службы – «годок».

Робкое почитание другими; возможность вторжения в любую, самую интимную область солдатского быта, готовность ни на йоту не допустить изменения того порядка и закона, который долго соблюдал, терпя муки и побои. Чист и свят перед всеми, все делает чужими руками. Теперь все скудные блага в первую очередь для него; перед ним трепещут и лебезят. Даже альбом выполнен нанятыми «карасями». Теперь он диктует свои правила в коллективе, он – «отец-закононоситель» этого закрытого сообщества.

Три года службы – «гражданский».

Это человек, который уже держится за ручку дембельского саквояжа. Оборачиваясь назад, он видит бесполезно потраченное время, ощущает ледяной холод, сковавший сердце. Три года службы заканчиваются, и ты остаешься ни с чем – беспомощный и сломленный, со страхом встречаешь вымечтанное «гражданское» будущее.

А пока – только начало, и в полном соответствии с существующими правилами измученные курсанты ждут спасительного вечера. Имея право на свободное время, после изматывающего маринования возвращаясь в роту, они на бегу срывают шинели, готовясь к другому элементу распорядка дня. Дожив до программы «Время» (единственного, что разрешалось), брали табуреты и усаживались по двое, устраивали паровозики по обе стороны большого прохода. Прижимались грудью к спине впереди сидящего и, обнимая соседа коленками, усталыми закрывающимися глазами смотрели под потолок, где был установлен телевизор.

Обыденный просмотр информационной программы превращался в обязательное мероприятие со всеми вытекающими отсюда условиями. Все напоминало тюремную обстановку, где любое неподчинение, малейшее отклонение от установленных правил пресекалось и жестоко каралось. Всем вменялось в обязанность молча смотреть на экран телевизора, и стоило отвести глаза в сторону, или пошептаться с товарищем, или просто склонить сонную голову на плечо впереди сидящего, как строгий старшина, призванный одергивать подчиненных, приказывал под яться и многократно издевательски командовал: «Сесть – встать, сесть – встать».

По окончании дня проводилась ежедневная поверка, и после личной гигиены и криков старшины, заставлявшего многократно выполнять подъем-отбой, курсанты наконец припадали к подушкам.

Радостью и разнообразием среди серых будней была возможность раз в неделю помыться в бане.

В назначенный день из расположения роты вышел взвод курсантов с банными принадлежностями в руках. Грищенко придирчиво осмотрел оживленных в предвкушении приятных минут парней и бодро поинтересовался, не забыл ли кто чего-либо.

По прибытии в баню, обнаружив, что она оказалась занятой, старшина распустил строй. Разбрелись по сторонам, пользуясь редкими минутами свободного времени, разбились на мелкие группы. Потянулся сигаретный дымок.

– Оцэ мы хлопци попалы… – посетовал Козлов, демонстрируя добродушную улыбку на круглом лице. – Я гадав, що тут однэ, а тут зовсим другэ, – вздохнул он печально.

– А что ты хотел? – отозвался Мирков. – Поначалу трудно, потом легче станет.

– А ты что, считаешь, что так и должно быть? – удивился Чунихин, выделяющийся худобой и ростом. – По-твоему, дальше будет лучше?..

– Да, – уверенно подтвердил Александр.

– Ну ты даешь… – изумился Чунихин, – да ты что, не видишь, какие вокруг люди? Здесь же ни одного умного мужика в старшинах, только прихлебатели и горлопаны – все, кто от службы увиливает. Ты, может, скажешь, что и служить хочешь?

– Да, хочу.

– А ты, Козлов?

– Я, – тот покраснел, глазами попросил у товарищей поддержки, смущенно улыбнулся. – Нэ знаю, мабуть, хочу.

– А ты? – поинтересовался у Курочкина.

– Я, – пожал тот плечами, держа улыбку интеллигентного простака, – хочу. Я даже в военное училище поступал.

– Что, хочешь быть вое-енным? – поразился Чунихин.

– Да.

– И ты хотел бы всю жизнь провести вот в этом, – он повел рукой, – бардаке? Я бы никогда добровольно не пошел в армию, если бы меня не призвали. Зачем же из за дураков жизнь себе портить? Дома их навалом, еще и здесь их терпеть. Ты посмотри, – обратился он к Александру, – что ни мичман, то бездельник. Все, кто не хочет работать, остаются в мичманах. Ни хрена не делают, а зарплата такая же, как на заводе, да еще и паек. Чем плохо? Пришел на службу, первую часть дня проходил, вторую – поспал, и домой. Хорошая пенсия в будущем, зарплата идет, одежда казенная. Двадцать пять лет отслужил, и можно на пенсию, а на заводе паши до шестидесяти лет. И для старшин тоже лучше здесь служить, потому что там «годковщина» до полутора лет, а здесь полгода отслужил, замена пришла, и ты уже сам себе хозяин, никто слова не скажет. Вот поэтому и стараются, рвут глотки, только бы их не отослали на корабли. Вот так. А ты говоришь – служить хочу. Где ты ее видел, нормальную службу?

Анатолий Чунихин

Виктор Страх

Весна 1983 года, г. Николаев

Мирошников, Грищенко, Семенихин

Александр сдержанно промолчал.

– Мне бы побыстрее срок оттарабанить, и-и… домо-ой… Дома всегда лучше, – не унимался Чунихин.

– Ничего: служба даром не проходит. Она воспитыва ет, делает другим человека, – не сдавался Мирков.

– Ой-ой! – улыбнулся Чунихин. – Воспитывает, закаляет. Что тут может воспитывать или закалять? Издевательства, унижения? Старшинам же заняться нечем, вот и развлекаются.

– Та правда, – перебил Козлов, – спортом нэ займаемся, ни чым нэ займаемся, та воно мэни и нэ надо, но все равно було б лучше, чем шагать по плацу или бигаты по роте. Цэ вжэ набрыдло.

– Да, тяжело, но нужно терпеть, – легко согласился Мирков, думая о чем-то своем, – перетерпим полгода, на кораблях другая жизнь начнется.

Неподалеку в одиночестве скучал Грищенко. Из всех старшин он выделялся обыкновением не драть горло, как Забродский, и не докучать подчиненным. Все больше молчал и был в стороне. Отличаясь мягкостью характера и голоса, Грищенко почти не «снимал стружку», лишь изредка показательно заходился в оре, как Забродский. Но даже тогда голос его звучал мягко и без ярости. Отработку «элементов дня» проводил вяло, будто исполнял неприятную обязаловку, тем и притягивал к себе подчиненных.

– Товарищ старшина 2-й статьи, а правду говорят, что вы служили на корабле? – неожиданно обратился к молчаливому Грищенко один из группы, привлекая к себе внимание командира.

Чуть поведя глазами, тот скромно поделился, что полгода нес службу на корабле. Все, любопытствуя, потянулись к нему, ждали чего-то интересного.

– Он мне говорил, – бормотал на ухо Александру Чунихин, – что работал на пивзаводе; хвастался, что пиво пил каждый день, – хихикнул по-детски. – Я, я… ему сегодня утром прыгнул на голову…

– А где лучше служить?

– Конечно, в части… На корабле одно железо: никуда не пойдешь… а тут простор; можешь идти куда хочешь, да и чайная есть. Там «годки» ходят как волки; «скворца» получаешь чуть не каждый день. Да одно бачкование² чего стоит.

Все были удивлены нормальной речью командира.

Невразумительное «скворец» иногда проскальзывало в старшинской речи. Не понимая значения этого слова, курсанты попросили растолковать.

– Вы не знаете, что такое «скворец»? – удивился тот и подозвал к себе ближнего. – Вот смотрите, – указательным пальцем очертил круг на груди матроса, – это «скворешня», – и ткнул пальцем в центр солнечного сплетения, – а это отверстие для «скворца»: сюда и бьют, чтоб синяков не было.

– А вы получали?

– Приходилось… – ответил смущенно.

– А за что дают «скворца»?

– За что дают? – пожал плечами. – Да ни за что, просто не так посмотрел; не сделал того, что приказали. Там бьют без разбора, для профилактики.

Слушали, но все казалось бредом из далекой нере альности.

– Какая у нас будет специальность?

– Со специальностью вам повезло, – ответил командир, будто давно ждал вопроса. – Жить и работать будете в каюте, всех вас будут называть корабельной интеллигенцией, потому что будете ходить с папкой и никому, кроме командира корабля и замполита, не положено знать, чем вы занимаетесь.

Курсанты загомонили, улыбаясь при мысли об отдельной каюте.

– Почему нас все время «духами» называют? – раздался сердитый голос. – Это же идиотизм! Спортом не занимаемся, ничем не занимаемся… А только одно: «отбой-подъем», «отбой-подъем».

– Почему? – удивленно повторил старшина и, немного подумав, пояснил: – Потому что из вас душу вытряхивают. А ваше безделье скоро закончится; после присяги начнется совершенно другая жизнь.

– И еще, – осмелел кто-то из группы. – Передайте Забродскому: если будет так выстебываться, то нарвется.

Старшина с улыбкой ответил, что никому ничего не собирается передавать.

– А ты что, хочешь побить его? Попробуй… Он хоть на вид и не силач, но заломить может любого, – добавил спокойно.

– Ничего, люди найдутся.

Из бани вышел дежурный, разрешил войти. Курсанты загомонили и бросились в баню.

Глава вторая

Отсутствие элементарных условий для отдыха еще больше осложняло службу. Красный уголок с двумя десятками столов и пестрой настенной агитацией имел статус закрытого музея с запретом на вход. Почему-то всем казалось, что он хранит какую-то тайну, влекомые любопытством курсанты изредка заглядывали в приоткрытую дверь, но отступали, напуганные тишиной.

Когда вечером упали на табуреты для короткого отдыха, Забродский, сидя на койке в шумном кругу друзей старшин, вдруг вспомнил о представителях дружественной республики. Оставив друзей, неторопливо зашагал поузкому проходу между койками, басовито выкрикнул:

– Мырза! Папиш! Репешку! – радуясь предстоящему представлению.

Услышав свои фамилии, те вздрогнули от неожиданного окрика. Обязанные подняться курсанты, бросая тревожные взгляды через густые ряды коек, вскочили и обреченно пошли на зов. Улыбаясь, они растерянно сближались, не понимая, чем привлекли интерес самого громовержца Забродского, удивленные, пугались до одурения. По правую руку от мешковатого Репешку стоял полноватый Мырза с торчащими стрижеными волосами, его молочно-белые щеки и лоб покрывали небольшие брусничные прыщики. По левую руку от Репешку шел самый мелкий из них, ростом с воробушка, молчун Папиш, лицо которого могло поместиться на ладони Забродского. Тихого застенчивого мальчика никто не видел недовольным или хмурым, не слышал, чтобы тот высказывался о творящихся вокруг безобразиях, – он все боль ше молчал или бурчал что-то невнятно себе под нос. А посредине шел всеми уважаемый, главный Илья Муромец – Репешку, с мешковатой, рыхлой фигурой, с втянутой в узкие плечи головой и выступающим вперед большим носом. Обычно лукавые глаза глядели на этот раз испуганно.

Забавляясь, Забродский похлопал по плечу в два раза меньшего Репешку, тем самым выражая доступность и высшую степень демократизма.

– Ты из какого района? – полюбопытствовал добродушно у оробевшего матроса.

У того было достаточно понимания разворачивающегося спектакля, но он никак не хотел менять сложившееся о себе как о несмышленом простаке мнение.

– Сорочинского… – настороженно поделился Репешку, млея перед грозой роты.

– А из какого села? – веселился старшина.

– Соро-о-ки… – растянул курсант голосом невинного младенца.

– Ну, видишь, как тебе повезло! – задорно проговорил старшина, при этом ладонью игриво шлепнул парня по плечу. – А служба как? – нетерпеливо ждал ответа.

Посылая прижмуренный хитрый взгляд по кругу, курсант добродушно прописклявил, вскинув брови: «Норма а-ально…»

– Я не сильно гоняю? – дружески положив руку на узкое плечо меньшего вдвое матроса, задушевно спросил старшина, тем самым изображая полную доверительность сторон.

– Не-е-ет, – легко поделился Репешку в протяжном стоне, бегая глазками и робея под тяжестью крепкой руки.

Все происходящее было сущим лицемерием. Лишь полчаса тому назад Забродский истязал группу построением и беготней по казарме (курсанты обязаны были уложиться за время горения спички); раздеванием до трусов с укладкой формы в аккуратный конверт и построением для проверки правильности ее укладки – и так два часа под незатихающие вопли неуемного крикуна. И сам же Репешку, проклиная самодура-старшину, затравленно метался вместе со всеми, мысленно посылая в адрес подлеца самые отборные ругательства.

– Ну а когда будет обещанное вино? – обратился ко всем командир.

– Когда пришлют, тогда и угостим, – за всех добродушно ответил Мырза.

– А не обманете своего дорогого старшину?

Присутствующие ответили вразнобой, что не обманут.

– Ну-у… – на долгом звуке Забродский подал мясистую ладонь Репешку, крепко сжал. – Тогда, если кто будет обижать тебя, сразу говори мне. Я буду лично разбираться. Понял?

Курсанта сильно перекривило, на что старшина звонко рассмеялся, величаво возвратил руку ему на плечо.

– Да, – Репешку вымученно улыбнулся, глядя по сторонам.

Ощущая на плечах пугающую тяжесть руки, он уже не сгибался, а даже расправил впалую грудь, гордясь, что собрал вокруг себя такое количество зрителей. Все смеялись над ним, а он тайно потешался над всеми.

Возле районного военкомата собралась большая группа людей: звучала приглушенная речь, слышались всхлипы и веселый гомон. Прижав к груди маленький баян, пожилой мужчина выводил старую, знакомую с детства солдатскую песню. Подхваченная орущей до хрипоты группой молодежи песня трогала сердца опечаленных парней.

– Ой, куда же ты, Ванек, – надрывались, никого не замечая.

Ой, куда ты?

Не ходил бы ты, Ванек,

Во солдаты…

Скучая на площади, ко всему этому Александр Мирков оставался равнодушным, отдавая себя и последние минуты гражданской жизни собравшимся родственникам. Он никак не походил на тех, кого можно было бы, в прямом и переносном смыслах, назвать безусыми юнцами; давно начал бриться, жил в общежитии химико-механического техникума, который закончил весной, и был достаточно самостоятельным парнем. Получив возможность доучиться, к двадцати с половиной годам он еще не знал, что такое кирзовые сапоги и портянки, и это обстоятельство, конечно, огорчало и задевало его самолюбие.

Случилось так, что его родители находились далеко, на Крайнем Севере, в приполярном молодом городе Новый Уренгой, поэтому выработанный десятилетиями обряд проводов на службу проходил без материнских слез и от цовского напутствия. Вместо родителей Александра провожали двоюродные сестры средних лет с мужьями, из опыта знавшими, что ждут его тяжкие испытания, о которых мальчик, возможно, и не догадывается. На добром Сашином лице не было грусти, а лишь только горячее желание выполнить то, к чему он долго готовился. С первого взгляда юноша с ранними залысинами на широком лбу, с большим носом на худощавом лице, в шапке-ушанке на голове и телогрейке был неприметен. Но выразительные глаза, спокойный нрав, а главное, тренированное тело привлекали внимание к знавшему себе цену удальцу.

Прерывая несмелый разговор окружения Александра, один из мужчин произнес слова напутствия, по-доброму пожелав держаться, так как поначалу будет тяжело, а полегчает после второй половины службы. К нему поспешил присоединиться другой, в кожаной фуражке на совершенно лысой голове. Протягивая руку, прибавил дурашливо:

– Давай, Шурик, – при этом крепко сжав ему руку, – служи, как я служил, – и лихо хлопнул парня по плечу.

Его жена, моложавая стройная блондинка, подала узенькую ладошку и нежно побеспокоилась:

– Ну, Сашенька, самого тебе хорошего: не болей, и чтобы, не дай бог, ничего с тобой не случилось, главное – здоровым вернуться домой.

Вместо слов другая сестра подарила ласковый поцелуй в щеку, ладонью стерла след помады.

На все Александр лишь мягко улыбался, душой благодарил за заботу, тепло и внимание.

Полное различных слухов армейское будущее его совершенно не пугало; фанатично веруя в свои силы и здравость ума, он расценивал службу как некую жизненную необходимость с возможностью проверить себя.

Новобранец вскинул на плечо рюкзак и, сопровождаемый взглядами провожающих, неторопливо зашагал к КПП военкомата. Остановившись у дверей, посмотрел на расстроенных родственников, ответил улыбкой и приветственным взмахом руки.

Закрытая территория больше походила на огромный гостиничный двор, где повсюду расхаживало множество разношерстно одетых парней. Они стояли группками, сидели, ходили, говорили, веселились, грустили, собирались и расходились – и все только для того, чтобы к вечеру здесь никого не осталось вовсе. Меряя все глазами, в одном из призывников Александр узнал знакомого, который, примкнув к группе, о чем-то беседовал. Саша положил руку ему на плечо, привлекая внимание.

– Привет, Женя, узнаешь? – улыбнулся он, не наде ясь на радость от встречи.

– Конечно, узнаю, – откликнулся тот приветливо, вспомнив Сашу. – Мы с тобой в «Антее» «качались», – и тут же полюбопытствовал, какая у того команда.

– Тридцать вторая.

– И у меня тридцать вторая, – приятно удивился такому совпадению Саша.

На вопрос, какой род войск скрывается под этой цифрой, Женя неуверенно предположил, что это, наверное, морская пехота. Такого расклада Александр никак не ждал, а потому, пожав плечами, сказал:

– Это хорошо… У меня как раз три прыжка с парашютом… да и дзюдо занимался немного.

Товарищу осталось только позавидовать и растянуть долгое:

– Э-э… Тебя возьмут обязательно…

Александр гордо вскинул голову, дивясь удаче. Вместе с мечтой о воздушном десанте, к которому готовился, серьезно занимаясь бегом, подтягиванием на перекладине, борьбой и прыгая с парашютом, перспектива службы в морской пехоте казалась пределом желаний. Боготворил солдат в голубых беретах. До боли всматриваясь в героев передачи «Служу Советскому Союзу», любовался крепкими парнями в беретах, бросающихся вниз с парашютом или лихо преодолевающих любые препятствия. Александр настолько жил этой мечтой, что в военкомате настоятельно просил определить его именно в эти войска, но по неизвестной ему причине просьбы остались без ответа. Он так надоел всем, что майор, запомнив его фамилию, в очередной раз приветствовал его в коридоре военкомата:

– А-а… Опять ты, Мирков?

– Так точно, товарищ майор, вы же говорили, чтобы я через две недели подошел. Товарищ майор, ну, пожалуйста, возьмите меня в десантники… я очень хочу. У меня уже и три прыжка есть…

– Мы с тобой так не договаривались. Я тебя на курсы парашютистов послал только потому, что ты уж больно сильно хотел, – офицер дружески пожал руку Александра. – Я же тебе говорил, что в десантники ты не попадешь.

– А почему? – обижался Саша. – Я же мечтаю об этом, почему меня не могут взять?

– От твоего желания ничего не зависит. Садись, – опустился рядом на стул. – Я давно за тобой наблюдаю, ты мне нравишься своей настырностью. И парень ты, видать, неплохой, характеристика у тебя на уровне. Мы определим тебя в хорошее место.

– Куда?

– Ну, пока я тебе этого сказать не могу. Когда попадешь, тогда и узнаешь.

– А что это за войска?

– Хорошие.

Майор уклонился от ответа, явно скрывал что-то.

– Какие? – не понимал Саша.

Но тот только успокаивал, забавлялся горячностью парня.

– Хорошие, хорошие… Получишь специальность, с которой можно в любых войсках служить, и в десантных тоже. Так что не переживай, – продолжал майор. – Ты, я вижу, парень не промах, нигде не пропадешь, и силенка у тебя есть, – пощупал его бицепсы, – и голова на месте. Таких бы побольше, а то либо пьяницы, либо служить не хотят. Поприсылают доходяг, а какие из них солдаты: ни на перекладине подтянуться, ни стрелять не умеют. Даже автомат в руках не удержат. Так что не бойся, служба у тебя будет хорошая…

– А я и не боюсь, – ответил парень упрямо.

– Еще и завидовать будут.

– А что, нельзя сказать, какая это специальность?

Майор тяжело вздохнул, виновато развел руками.

– Пока нельзя… Да, – он с улыбкой коснулся плеча, – узна-аешь все… Придет время, все узнаешь.

– Ну спасибо, товарищ майор, – сухо поблагодарил Саша, пряча обиду.

– Только вот что, Мирков, больше сюда не ходи, с тобой вопрос уже решен. Ты включен в специальный список.

Почему-то стало неловко от неожиданного расположе ния майора, и Александр лишь сдержанно улыбался…

– Морская пехота – тоже неплохо, – Саша вспомнил обещания майора.

– Дело в том, что я не знаю, куда нас возьмут, – неуверенно отозвался Женя и добавил: – У меня в военкомате сосед работает – капитан, он обещал устроить по знакомству. Вот поэтому я и думаю, что туда.

Его ладно сложенная фигура, подчеркнутая солдатским ремнем, узкая талия и вздыбленный чуб указывали на молодцеватость хозяина.

– Да, плохо, конечно, что не знаем точно. Так хочется попасть туда, где можно человеком стать, – заволновался Саша.

– Да уж. А то есть такие войска, где за всю службу оружия не видят. Ой, а если еще на три года попадем, то вообще мрак. Тут ходят два моряка, так от них все шарахаются. Не дай бог, конечно.

Лес непокрытых голов, спортивных шапок и ушанок разрезали две движущиеся рядом черные бескозырки, обладатели которых небрежной походкой, распахнув «души» и сдвинув на затылок головные уборы, из-под которых мочалками торчали чубы, важно дефилировали в толпе.

– Вот они в тридцать вторую набирают. Куда точно, не говорят, но три года нам обеспечено, – донесся за спинами парней обреченный голос.

– Не дай бог, если за нами, – мрачно выдавил Женя и предложил Саше пойти и послушать, о чем говорят вокруг. Возле моряков скопились люди, которые спешили по любопытствовать, на какой флот их забирают.

Услышав такое, матрос в бушлате лишь отмерил снисходительную улыбку.

– Вас не забирают, а призывают, – он остался доволен собой.

Но новобранцы все же попытались узнать насчет флота, и слово «Черноморский» вызвало бурное оживление большинства.

– Ничего, на Черноморский можно.

– Это близко.

– Только бы не на Северный – там холодно, – раздавались возгласы со всех сторон.

Женя повернулся к Саше и махнул рукой.

– Ах-х… моряком – так моряком. Буду служить на корабле, ходить в море… Там делать нечего, буду качаться. Наверняка есть спортзал. Закроюсь и буду целыми днями заниматься. А что еще на корабле делать?

– Вообще-то да, чем на корабле заниматься? – пожал плечами Саша. – Наверно, ничем. Это на большом корабле может что-то быть, а на малом… Я даже не могу представить, что там целый день можно делать.

– А где вы служите? – слышались голоса.

– Мы подводники, – с достоинством ответил матрос, озирая наивные лица.

– Это что, мы тоже будем подводниками?

Матрос пояснил, что неизвестно, там видно будет.

– А в морскую пехоту могут взять?

– Могут.

Парни оживились, увидев свое спасение в таком повороте дел.

– Так у нас еще есть шанс, – обрадованно отозвался Женя, но тут же посерьезнел. – Все так неопределенно…

– А правду говорят, что у подводников форма черная, а у тех, кто служит на корабле, – синяя?

На это моряки только улыбнулись, дивясь наивности молодняка. Пояснили, что у всех форма одинаковая.

Друзья, осмотревшись, присели на скамью у бетонного забора. Неподалеку разместились двое призывников, которые что-то возбужденно обсуждали. Потом один достал из рюкзака флакон дешевого одеколона, разлил по кружкам и, со словами «Дай бог, чтоб все было нормально» и «Да здравствует морская пехота!», они выпили со держимое.

Женя отвел взгляд и с сожалением проговорил:

– Конечно, морская пехота лучше, там хоть и гоняют, зато два года…

Соседа вскоре заметно развезло, и ему стало скучно. Решил побродить по территории и поприставать к окружающим. В конце концов добрался и до Саши, с пьяной дурью в глазах попытался сказать что-то связное, но ничего не выходило, кроме мата. Саша остался спокоен. Это не понравилось здоровому увальню, он шагнул вперед, грозясь броситься с кулаками. Пытаясь избежать неприятности, Саша произнес как можно мягче, с улыбкой:

– Ты что это?! – держал тонкую нить сопротивления. – Я тоже из 32-й команды!..

Что-то остановило пьяного здоровяка. Подумал, промычал рассудительно «А-а-а…», развернулся и побрел дальше.

В глубине плаца шло формирование команд. С трибуны офицеры-«покупатели» громко зачитывали списки, призывники выстраивались вдоль белой широкой линии, откликались на свои фамилии, после чего офицеры уводили их с собой.

К группе ожидавших своей очереди новобранцев подошел дежурный и сказал, чтобы 32-я строилась на плацу.

Увидел в стороне прислонившегося к забору пьяного, рывком недовольно потянул за плечо.

– Вставай!.. – дежурный был зол, но тот бессмысленно смотрел вниз. – Вставай!! – заорал напором, остервенело терзая куртку. – А то зашлю к черту на кулички, чтобы служба медом не казалась!

Парень вскинул осунувшееся лицо и дерзко отбился: «Не зашлете!», затем совершенно перестал реагировать на офицера. Тот грозно повторил свое требование, после чего пьяный зашевелился и поднялся. Шатаясь, побрел к своей группе.

Двое друзей прошли процедуру читки фамилий на плацу и в ожидании отправки лежали, развалясь, на больших нарах казармы.

Женя достал печенье и протянул Саше. Видя нерешительность, убедил взять побольше, так как у него было много.

– А я думал, что в связи со смертью Брежнева призыва не будет. У нас дома все говорили, что пока призыв на время отменен, – рассуждал Саша.

– И я тоже. Включаешь телевизор – целый день музыка; включаешь радио – то же самое: симфонии играют, жутко, будто вселенские похороны.

Саша согласился, добавив, что в первый день впечатление было таким, будто началась война.

– Ага… Я тоже вначале так подумал. А оказывается, Брежнев… Что ж теперь будет?

– Не знаю. Говорили, что запретили праздновать свадьбы, проводы, дни рождения. Видите ли, кругом траур, а они веселятся…

Страна скорбела о смерти престарелого Генерального секретаря, руководившего ею столь длительное время. Остановились заводы, фабрики, не работали учебные заведения – все по команде свыше чтили память Генерального секретаря. Одни терялись в догадках, другие же, кто понимал действительное положение дел, с облегчением вздыхали, говорили: «Давно пора… Туда ему и дорога…» Но никто еще не подозревал, что его смерть станет толчком к развалу когда-то мощного социалистического государства. И вовсе не думали, что после его кончины и смены еще двух правителей временщиков начнется сложный период экономических и политических преобразований.

В казарму вошел знакомый матрос. Собрал всех в колонну и вывел на темный двор. Открылись ворота, и на парней устремились беспокойные глаза родителей, которые выкрикивали имена своих чад, приветственно махали руками. Потом родственники подступили к ним и, воспользовавшись снисходительностью офицера, проводили сыновей под руку до самого вокзала, расположенного неподалеку.

На перроне, окружив героев, родители прижимали к себе детей, целуя, давали последние напутствия. Внимание всех привлекал нескладный ростом и видом румянощекий интеллигентный толстячок, сладко целовавший девушку прямо в губы. Он торопился запечатлеть на нежном девичь ем лице долгий сочный поцелуй, та же отвечала ему пылкой взаимностью. Любуясь, подобрав руки на животе, в стороне стояла мать и умилялась легкой шалости сына.

Наблюдая за этой сценой, Мирков поделился с Женей без особой радости:

– Да уж, повезло парню, а нас никто не провожает.

Услышав команду командира занять места в вагоне, призывники заторопились, шумно заполоняя свободные места купе. Веселая компания с заставленным едой столом вспомнила о присутствии в вагоне двух сопровождающих-моряков. Позвали их, те вежливо отказались, но вскоре, не устояв перед настойчивой просьбой, присоединились к гуляющим, став центром внимания.

– Товарищ матрос, а служить на флоте тяжело?

– Да как вам сказать. Кому как. Кому тяжело, а кому и легко.

– А вам?

– Мне легко. Полтора года тяжело, а потом легко.

– А почему тяжело служить до полутора? – удивились парни.

– Да потому, что ты до этого срока еще салага! В солдатах до года салага, а у моряков до полутора! – пояснил сосед-призывник.

– Ну и что, если молодой, – не унимался больше всех один из компании. – Почему, если молодой, так служить тяжело? В чем здесь трудность?!

– Да потому трудно, что существует «дедовщина», у моряков это называется «годковщиной». И что тебе, молодому, говорить будут, то ты исполнять обязан. Если не будешь подчиняться, могут и побить.

– А почему это я должен исполнять чьи-то дурацкие приказы и шестачить перед ними?! – держал ответ возмущенный парень.

– Ах, – безнадежно отмахнулся сосед, – ты вообще в этом деле теленок. На то она и служба…

– Тогда тебя никто любить не будет. А если старики тебя не залюбят, то тебе не жить. Правильно я говорю? – обратился к матросам другой новобранец.

– Да, правильно, – кивнул до того молчавший матрос, – «годки» определяют все, и как ты себя покажешь с самого начала службы, так твоя дальнейшая служба и сложится. Главное, дать понять, что ты не тряпка, и держаться своих. Если держаться вместе, то будет полегче.

Переживающие за будущее полюбопытствовали у матросов, как сделать, чтобы старики уважали и не издевались.

– Ну, что для этого надо… Главное – это, конечно, слушаться своего «годка» и ни в коем случае не перечить. Если он тебя будет уважать, то и остальные тоже будут уважать, – делился со спокойной улыбкой на устах бывалый матрос. – Вам, главное, до полутора лет дотянуть, а там время полетит и не заметите.

Этот разговор не внес в головы призывников ничего вразумительного. Поспешили полюбопытствовать, можно ли перешагнуть первые сроки и попасть сразу в те самые «годки». Матросы только улыбнулись, ответив отказом.

Завидуя морякам, парень откровенно предположил, что им просто повезло. Сдержанно выслушав, один из них спо койно открылся:

– Ну, как сказать, повезло. Всякого пришлось похлебать. И плохого, особенно по молодости, и хорошего. Но плохого было больше.

Севастополь встретил свежим и теплым морским бризом. Это казалось удивительным, ведь еще вчера мерзли от осенней сырости.

Нестройной колонной долго шли в гору. Неожиданно впереди возникли удивительные здания середины прошлого века с величественными арками и стройными рядами колонн. И площадь, и дорога, тянущаяся вверх, и странные дома, примостившиеся на склонах, – все поражало гармоничными линиями. Чем дальше продвигались молодые люди, тем больше память открывала места исторических событий конца восемнадцатого века, войны за Севастополь, и тем больше чувствовали они причастность к истории.

– Смотрите… Кому-то поставлен памятник… – заметил один из любопытствующих, обозревая разместившийся у дороги памятник, изображающий матроса в бескозырке.

– Да это же знаменитый Кошка, – дивился другой, пораженный открытием.

– Мужики, вы знаете, куда мы идем? – захлебнулся восторженный голос. – Тут же была война с турками!

Наконец добрались до железных ворот, украшенных блестящими якорями. Придя на плац, вновь прибывшие примкнули к такой же группе призывников, встретившей их бурей восторга.

К большому строю подошли два капитана 2-го ранга и гражданский в плаще. Офицер отдал команду прекратить разговоры и выровнять линию шеренги. После чего он предложил добровольно сдать колющие и режущие предметы, в том числе расчески с длинными острыми ручками, бросив их перед собой. Что и было сделано.

Прохаживаясь перед строем, второй офицер громко поинтересовался, есть ли желающие обучаться в мичманской школе? Два года учиться, потом три года служить мичманом. Предложил желающим выйти вперед.

Шестеро смельчаков сделали несколько шагов вперед, переговорили с офицером, и тот их увел.

– Спортсмены, имеющие не ниже первого разряда по академической гребле, есть?! Служба хорошая – в Севастополе! – гражданский ждал ответа.

Вышли несколько парней и проделали тот же путь.

Оставшийся офицер громко обратился к строю с приветственной речью:

– Вы прибыли на Черноморский флот проходить службу! Кого-то определят в часть; кого-то – на корабли. Многие будут учиться в морских школах, постигать различные морские специальности – это как судьба распорядится, то есть ваши командиры. Но, главное, куда бы вы ни попали, должны знать, что в первую очередь вы – моряки Черноморского флота и должны с честью нести это гордое звание. – Помолчав немного, офицер объявил: – А сейчас все в столовую!

Двое бесцельных суток пребывания на перевалочном пункте предельно наскучили всем. Каждый день к их группе подходил мичман, представлялся и долго водил по кабинетам. Призывников расспрашивали, что-то записывали, кого-то уводили, пополняя коллектив новенькими.

Поочередно входили в комнату, где расположился парикмахер, под радостные возгласы товарищей возвращались с совершенно лысыми головами. Умело делая свое дело, мужчина в белом халате за считанные минуты успевал «обработать» парня и отослать за другим.

Услужливый человек с готовностью встретил Миркова, предложил занять кресло у большого зеркала.

– Да-а… – посетовал, бросив взгляд на голову парня, – слабенький у вас волос. Хороший волос – это богатство, – он включил машинку, и Саша увидел, как в три движенияголова стала совершенно голой.

По указанию мичмана парни направились в соседнее здание, где их встретило сытое лицо довольного службой матроса. Он долго смотрел на всех со слащавой улыбкой, после чего неторопливо предложил всем снимать одежду и бросать в дальний угол, лениво указал рукой. Личные вещи следовало положить на табуретки и раздетыми отправляться в ту дверь. «Там помоетесь, а выйдете через другую дверь», – пояснил он и спросил, все ли поняли.

– Как раз пора уже помыться, – обрадованно отозвались голоса.

Полюбопытствовали об остававшейся здесь одежде. Матрос ответил, что она более не понадобится. Все зашумели, беспокоясь об отсутствии новой одежды.

– Это не ваша забота. Брать с собой ничего не надо. Мыло там есть.

– А полотенце?

– Полотенце вам не положено, – процедил высокомерно служивый.

– Почему? – раздались возмущенные голоса.

– Потому что не положено, – нажал он голосом крепче, демонстрируя силу власти. – Все. Раздевайтесь и идите мыться.

Полные надежды на долгожданную помывку, ребята прошли в холодную комнату с душевыми кабинками. Но все попытки поиска горячей воды ничем не увенчались, с силой била только холодная.

– Что они себе думают? – возмущались громко парни, прыгая под холодными брызгами.

– Неужели нельзя дать горячую?!

– Горячую давайте! Я не собираюсь из-за вас здоровья лишаться!

Но как ни старались новобранцы, громкие крики возмущения остались без ответа. Не выдержав, один подошел к двери и, барабаня кулаком, заорал, чтобы дали горячую воду. В ответ – молчание.

– Да что, они спят, что ли?! – негодовали парни.

– Куда они пропали?!

– Вот так помылись!..

Окончательно оставив мысль о помывке, все двинулись к выходу, но дверь оказалась заперта.

– Давайте выломаем ее к черту! Тут же околеть можно! – кричали голые парни. – Они, наверное, издеваются над нами?!

– Эй! Там!.. Заснули, что ли?! Тут же околеть можно! А ну давайте посильнее нажмем! Может, они услышат. Или там никого не-е-т?..

Ребята кричали, барабанили руками и ногами, надсаживали дверь плечом, но противная сторона молчала. Немногие, в том числе и Мирков, составили пассивную половину, которая молчала, сдержанно выжидая неминуемого разрешения.

– Да что они там – вымерли, что ли?..

– Вот так попа-а-али… Может, про нас забыли?

Странная ситуация усугублялась тем, что они могли оставаться в холодном кафельном мешке неопределенно долго, чего им, голым, естественно, не хотелось. Холодея, испуганно собрались у стены в ожидании благополучного исхода.

И когда, полные недобрых намерений, бросились на шум отворившейся двери, выкрикивая угрозы, увидели совершенно равнодушную, только что оторвавшуюся от подушки жирную физиономию матроса.

– Чего орете… – повысил он голос, – еще молодые, чтобы так разговаривать, «карасня». А то я могу и по другому.

– Да сколько можно ждать?! Подохли, что ли?! Издеваетесь над людьми!

– Сколько надо – столько и будете ждать. И полегче на поворотах, – матрос стал грозен до неприятного. – Кто это еще не понял? Теперь говорить буду я. Выходите вперед по коридору и там делайте все, что вам прикажут! Всем понятно? Идти по одному, друг за другом, до самого конца. Первый надевает трусы и идет дальше.

Поочередно все тупо напяливали на себя одежду, подгоняемые раздатчиками и следовавшими вслед обеспокоенными парнями. Обмундирование было новое и до того топорщилось и пыжилось на худых телах, что причиняло массу неудобств. Каждому полагалась груда различного тряпья, которая, громоздясь, выросла на руках пирамидой до самого подбородка. Надрывая руки мешавшей глядеть вперед одеждой, новобранцы слепо двигались короткими шажками.

С ботинками через плечо потный Мирков добрался до места, где оставил пачки лезвий. Наклонясь с большим трудом, он освободил руки от тяжести тряпок и подошел к табурету. Повсюду пошарил руками, но среди прочих мелких вещей обнаружил лишь половину. Хотел обратиться к хозяевам комнаты, но, взглянув на самодовольные рожи, понял, кто виноват. Те только ухмылялись, скрытно пере шептываясь, бросали властные взгляды на несчастного и других, заметивших пропажу. Осознание бесстыдного воровства оскорбило Александра, он хотел громко высказать свое недовольство людьми, таскающими вещи у своих же товарищей. Однако, осознав неравенство сил, отступил, вынужденный вернуться к оставленной на полу ноше.

Глава третья

Принятие присяги сулило перемены в курсантской рутине. В сущности, никто не знал, что затем грядет, но все вымученно ждали упорядоченности быта.

На вечерней поверке Забродский проинформировал строй о том, что завтра у всей части будет присяга.

– Поэтому… – подчеркнул он значительно, – сейчас все идут на свои места и не сидят, не кемарят, а готовятся к завтрашнему дню. Старшины подразделений проверят подготовку. Всем понятно? – Он вспомнил о своем приятеле Репешку; поискал на правом фланге, продолжил фамильярно: – Репешку, я к тебе лично, как к самому лучшему другу, обращаюсь. Знаешь, что завтра присяга?

Стоя за спинами, сутулый Репешку по-детски улыбнулся и так же по-доброму ответил, что знает.

– А что нужно делать, знаешь?

Курсант ответил тихо, так, что тот не услышал, попросил повторить.

– Точно? – настаивал старшина, ведя игру. Присутствующие улыбались с пониманием.

Сквозь мягкую улыбку матрос ответил утвердительно, после чего повел по сторонам хитроватыми глазами, с трудом удерживая стойку смирно.

Не стирая улыбку с нахмуренного лица, старшина сердито погрозил указательным пальцем:

– Ну, смо-отри… я проверю.

Забродский дал возможность строю разбрестись по проходам к койкам с плотно сдвинутыми друг к другу табуретами. Это было единственное место и возможность отдыха.

Соседи по проходу и койкам Гиревский и Мазанко нашли место на табуретах, а Мирков и Козлов удобно устроились на тумбочке и подоконнике.

– Оцэ аж нэ прывычно, – с такими словами Козлов повернул к Александру лобастую голову. – Увесь час бигалы, минуты нэ було, а тут врэмья скилько далы.

Занимаясь чисткой бляхи, Мирков ничего не ответил.

– Да, они гады, – недовольно поддержал Гиревский, двигая широкими скулами и подбородком. Он настороженно бросил взгляд вперед и по сторонам. – Старшины обязаны нам после ужина, до отбоя, предоставлять свободное время. Так нет же… Они скорее застрелятся, но такого не допустят, – Гиревский ненавидел казарму и ее порядки. – Они твердят о распорядке дня. А где он? Спроси, где можно хоть почитать его? Они тебе и не скажут, потому что его нет. А им и без него хорошо: делай с нами что хочешь.

– А что ты им тут докажешь… – хмуро ответил Мазанко, притягивая взгляды приятным румянцем. – Тут сплошной бардак, а не армия. Разве можно так издеваться над подчиненными? Офицерам до этого дела нет: месяц прошел, ни одного офицера не видели, а старшины просто издеваются над нами как хотят.

– Да-а… – безутешно выдохнул Козлов, – от врэмья до службы було. Я на ГАЗоне робыв, прэдсэдателя возыв. Домой його отвэзэшь, а сам дивчат насадышь, и на ричку, – он расцвел улыбкой. – А тут… однэ: подъем-отбой, подъем-отбой и ни жизни, ни службы.

– Ничего… – значительно заметил себе и другим Гиревский. – Весной закончим учебку, а там и на корабли. Вот тогда настоящая служба будет.

– Оцэ точно, – согласился Козлов, полный добродушия. – На корабле, мабудь, служба настоящая. Морэ; можэ, в якусь страну зайдемо, – был увлечен несбыточной романтической мечтой. – А тут, – тяжко вздохнул, – койки да оци старшины. А ты, Саня, хотив бы пожить в якой-нэбуть стране?

– Конечно, хотел бы, – отозвался Александр.

– А ты на якому флоти служиты хочешь?

– Конечно, на Черноморском.

– И я на Черноморском: и тэпло, и до дому близько, – сверкнул широкой улыбкой добродушного простака Козлов. Увидев командира, с опаской предупредил о приближении Грищенко.

Двигаясь хозяином, старшина задевал подчиненных вопросом «Работаете?», слыша веселые отклики, добавлялдовольный: «Давайте, чтоб завтра все блестело, как у кота яйца».

Тащась в тапочках по паркету, он загорелся улыбкой, беспокоясь, где это его молдаване. Произнес снисходительно:

– Точно, собрались в кучку и шепчутся где-нибудь, – окликнул: – Мырза, Папиш и Репешку!

Откуда-то из частых рядов коек возникло настороженное лицо Мырзы, который, улыбаясь, невинно поинтересовался:

– Чего, товарищ старшина 2-й статьи?

Держась на расстоянии, не тронулся с места.

– Чего, чего, – передразнил, маня рукой, Грищенко, – иди и узнаешь. Соскучился я за вами.

Матросик неохотно выполнил приглашение, приняв фамильярный жест. Заглядывая в глаза, старшина добродушно полюбопытствовал:

– А где Репешку?

– Не знаю, – ответил Мырза, полный смущения.

– Наверное, спит где-нибудь? Ну, тогда тебе придет ся за него постоять. Я давно уже не разминался, – и старшина величаво поднес три пальца к его уху.

Матрос сделал попытку освободиться, но командир приказал не двигаться:

– Смирно, я тебе сказал, – повторил он, улыбаясь.

Мырзе только и осталось безропотно принять несколько щелчков по уху, которые добивал всем довольный Грищенко, производя движение руки вверх.

– Ну все, товарищ старшина, хватит… – краснея, молил несчастный, но тот был непреклонен. Сполна утолив жажду власти, командир отпустил матроса с миром.

– Вот видишь, от нечего делать над людьми измывается, – высказался Гиревский.

Скучая, Грищенко побрел дальше.

– Якийсь старшина у нас нэ такый, – заметил Козлов. – Да, Саня? – он ждал, что ответит его близкий товарищ. – Ну правда ж, Саня?

Мирков равнодушно поделился, что старшины как старшины.

– Вместо того чтобы пример подавать, – обижался Козлов, – клоуна корчит. Ну правильно я кажу, Саня? – поднял широкие черные брови. – Нихто ничего не умеет ни шо-нибудь рассказать, ни шо-нибудь с нами провесты. Воны, кроме как кричать на нас, ничего не вмиють. Яки ж воны командыры? Воны ж для нас во всем прымер должны буты.

Гримасничая, Гиревский пожал плечами:

– Как-кой там пример… одни пьяницы. После отбоя закрываются в комнате и водку глушат.

Чувствуя опустошенность, Александр мечтал только поесть и хорошо выспаться. Эти два желания преследовали его от подъема и до отбоя. Загнанный солдатским бытом, за какой-то месяц он стал забывать свое лицо, которое поражало в зеркале худобой, большим носом и еще большими глазами. Прошел месяц, а писем от родителей не было. Все возможные причины неполучения писем были рассмотрены, но легче не становилось.

– Тебе письмо, – голос Курочкина показался просто родным.

Александр взял в руки пакет и обратил внимание на довольно странно заклеенный конверт. Поначалу он не придал этому значения, вскрыл и начал жадно читать долгожданные строчки, обрадовался приписке. Поспешно заглянул в глубь конверта, но ничего не обнаружил.

– Гм… родители написали, что положили десять руб лей, но почему-то их нет, – расстроенно поделился Саша с товарищем.

– Это старшины на почте трясут, – уверил Курочкин, присел рядом. – Просвечивают конверт и вытаскивают. Здесь у многих деньги пропали.

– Да… и конверт какой-то странный, мокрый какой-то.

– Это же они вскрыли. Деньги достали, а слюной приклеили.

Вдруг невесомое праздничное настроение нарушил крик Забродского. Когда он видел расслабленного матроса, мечтательно-беззаботно углубившегося в собственные мысли, ему становилось не по себе. Ничегонеделание подчиненных вызывало в нем тупую ярость.

Дико заорал, требуя немедленного построения.

– Считаю до пяти! Все стоят у своих коек! – выкрикнул он разъяренно, начиная счет с цифры «три».

Сто двадцать человек, толкая друг друга, бросились исполнять приказ. Но счет до пяти не позволил добежать и до половины. Наглая команда «Не успева-а-аем!..» означала «Мигом бежим на место» и заставляла повернуть назад.

От беспрекословного выполнения дурацких команд Забродский получал упоительное наслаждение, превращая всех втупое обозленное стадо.

Обреченные на повиновение Уставом и присягой, ребята немедленно реагировали на любой окрик, запруживая помещение запахом множества потных тел.

– Объясняю новую задачу! – громыхал мощный бас. – Построение с матрасами и простынями!.. Бего-о-ом… ма-аарш!

Все бросаются к койкам, сворачивают постели и бегут к выходу, но сталкиваются в узком проходе с себе подобными и стопорятся, создав сильную пробку. Поддаваясь задним, передние непроизвольно прут на койки, и все разъезжается, нарушая ряды. Парни падают, роняя свернутые матрасы.

Забродский продолжал громыхать кое-как выстроив шимся в шеренгу:

– Сначала доставляете на место матрас – строитесь на средней палубе! Затем – первую простынь, и тоже строитесь! И так до тех пор, пока не застелите всю постель.

На лицах исполнителей лежала тень тупой покорности.

Один, не сдержавшись, смело бросил:

– Это что, спецподготовка такая?

В ответ услышал лишь непримиримое:

– Не разговаривать!

И все вновь бросались бежать то к кровати, чтобы положить очередную постельную принадлежность, то на палубу, чтобы стать в строй, выслушать новые указания. Истерзанные двумя часами бестолкового бега, четверо соседей по койке наконец-то добрались до табуретов.

– Ну що цэ за служба… – жмурился Козлов. – Цэ ж нэ служба, а якась-то каторга. Правда, Саня?

Мирков молчал.

– Ничего-о… – зло отозвался Гиревский, – еще немного, и он у меня выпросит… Если один не смогу, то ребята помогут. Я тут с ребятами говорил, они тоже согласны.

– А что такое? – торопливо полюбопытствовал Мазанко, пытаясь понять суть сказанного.

– Да ничего: есть тут одно дельце, – ушел от объяснений товарищ. – Ребята имеют против него большой зуб, да и я сам, если захочу, с ним справлюсь.

– Что, бить собираешься? – удивился Мазанко и, сознавая полную нелепость затеи, протянул с иронией: – Ну ты дае-ешь…

– А что, – стоял на своем Гиревский, – он много на себя берет!

– Ну ты дае-ешь… – не прекращал дивиться Мазанко, глядя изумленно.

К разговору товарищей Мирков отнесся с совершен ным непониманием.

– Да ты что-о! – спохватился он наконец, не одобряя намерений Гиревского. – Придумал старшину бить.

Покорно выполняя все требования, Александр не видел иного выхода, как беспрекословно подчиняться силе, понимал, что, по сути, каждый является заложником своей судьбы.

– Да уж… Ну ты, Гиревский, и сказанул… – недоверчиво протянул Козлов, расплываясь в широкой улыбке.

– Ты будешь мне помогать? – сурово спросил Гиревский у одного, другого, но получил отказ. – Эх-х… – горько отмахнулся от них, представляя себя в роли дерзкого атамана, – слабаки. Вижу, среди вас ни одного смелого – все трусы.

– Какие же мы трусы? – не согласился Мирков. – Мы просто не видим в этом смысла.

После отбоя под крик «отбой-подъем» отдали десять минут перебежкам с койки на пол и обратно, после чего наконец-то наступило долгожданное время сна. Немного погодя в тишине мрака прозвучала негромкая фраза:

– Вот и день прошел…

В ответ из темных углов отозвались таким же тихим:

– Ну и черт с ним.

Забродский вскочил с койки, на которой сидел, и злобным криком поднял всех. Выбежав раздетыми на середину казармы, матросы строились в шеренги. Возмущенный старшина резко вскинулся и, собрав всю мощь своего голоса, рявкнул оглушительно:

– Вы что здесь?! В тюрьме?! Считаете каждый день и делаете дырочки в календариках? «Душары»!.. Да вы еще не знаете, что вас ждет на кораблях! Вешайтесь! Там вы будете вспоминать происходящее здесь как детский сон! Мне еще спасибо скажете за мою науку, если доживете! «Карасня»!.. «Душары»!.. – ругался он. – Я вам завтра сделаю!..

Но полусонные курсанты его не слушали, лишь тупо твердили про себя: «Быстрей… быстрей из этого заточения к вольной жизни…»

В действительности, как и обещал Грищенко, с принятием присяги жизнь стала значительно легче, наполнилась конкретным содержанием. Теперь не нужно было большую часть дня развлекать старшин, а, вновь став школьниками, курсанты сосредоточились на изучении неизвестного до того шифровального дела. Помогая в обучении, мичманы передавали знания и умение работать со специальной литературой и техникой. Ежедневные многочасовые сидения в классах в значительной мере притупили былую ненависть.

Будущая специальность обещала большие возможности.

Скорый приход Нового года притягивал привычной дома озабоченностью приготовления к празднику. Когда Александр узнал о готовящемся концерте, то не смог сдержать в себе порыв артиста, мигом предложил услуги матросу-организатору. Тот был известен как бывший студент театрального училища со способностями хохмача и неприятием всего армейского. Черствая бесчувственность быта довлела над Александром, и он не мог упустить возможности загореться в добром устремлении. Тем более, что следовал примеру своего отца, любителя художественной самодеятельности и поклонника народного юмора.

Оживив чувства, знакомые с детства, новогодняя ночь никого не могла оставить равнодушным. Сдвинув койки, образовали небольшое зрительское пространство, куда со всех углов устремились матросы, желающие поглазеть на выступление. Участники инструментального ансамбля подготавливали к работе музыкальные инструменты, а ответственный за концерт матрос суетился за последними приготовлениями, давал убедительные советы. Грищенко, вырядившись коробейником, ходил с подносом, подвешенным на веревке, предлагал товар.

– Трусы военно-морские, – зазывал он громогласно, – самая полезная вещь! «Караси» военно-морские! Не заменимые в курсантской жизни! – указывал на носки. – Мыльница военно-морская!

Подходили и, рассматривая товар, добродушно посмеивались над юмором преобразившегося старшины.

Основное внимание веселящихся зрителей приковывал известный балагур и баламут Соколов, в одном лице представляя и конферансье, и умелого пантомима. Удивляя множеством способностей, вызывал неудержимый хохот.

Затем пришел черед музыкального ансамбля, который порадовал исполнением бывших на слуху популярных песен.

За всем этим Мирков следил из соседней комнаты, откуда выходили артисты и куда поминутно врывался озабоченный Соколов. Саша услышал, как конферансье объявил его выход, и через минуту он стоял на импровизиро ванной сцене, ободренный множеством улыбок. Преодолев легкое волнение, громко объявил, что прочтет юмореску Павла Глазового «Вухатый хулиган».

 
Йдэ голодный лэв по стэжци,
Злющий аж кыпыть.
Раптом бачить на стэжини
П’яный заєць спыть.
Лэв узяв його за вуха,
До очей пиднис.
«Дэ ты знову налызявся,
Взяв бы тэбэ бис».
П’яный заєць стрэпэнувся,
Чмыхнув та сказав:
«Ша, старый, по морди хочешь?
Положи дэ взяв!»
 

Как того Александр и ждал, зал накрыл обвал оглушительного смеха. Обращал на себя внимание Забродский, который сидел напротив и, широко расставив ноги, делал наклоны в диком приступе хохота.

Под овации зрителей исполнил еще две юморески, что укрепило успех, – они также были приняты со смехом и восторгом ликования. Заключая выход, спел под гитару озорную песенку про кузнечика коленками назад. Своим выступлением поднял настроение сослуживцев, закрепив о себе мнение как об уважаемом человеке.

После концерта, когда вернулся к окну у койки, со всех сторон обступили горевшие улыбками друзья и, наперебой хлопая по плечу, забросали восторженными похвалами, приговаривая: «Молодец, Саня… Ну ты и ар ти-ист!» – они щедро дарили улыбки признания.

– Як ты цэ вмиешь… Я б николы так нэ змиг, – добродушно поделился Козлов, с доброй завистью глядя на друга.

В их направлении решительно шел Грищенко, но, увидев Миркова, окруженного людьми, отчего-то стушевался, остановился на полпути.

Все же приблизился и, робея, подал руку.

– Молодец, Мирков, – произнес с неуверенным взглядом. – А я и не знал, что ты у меня артист.

Это прозвучало неубедительно. Все, что вдруг произошло с Мирковым, для Грищенко стало самой настоящей неожиданностью. Он поступал как было принято, со всеми одинаково безразлично, но тут «дух», выделившийся из толпы, потребовал иного обхождения, чего Устав не предусматривал.

Грищенко понял неуместность своего дальнейшего присутствия и быстро удалился.

Провожая взглядами широкую спину командира, матросы помолчали.

– Ты видал… «А я и не знал, что ты у меня артист…» – иронично повторил слова командира Курочкин.

– Ты видал? – продолжил откровения Козлов. – Ему завидно, что ты делаешь такое, чего он не умеет. Ну молодец. Мы так смеялись, даже Забродский.

После всего Мирков будто пробудился, воспрянув духом. Завидев знаменитость, все улыбались и хвалили его, пожимая руку. Быть может, впервые за долгие месяцы службы он снова почувствовал себя человеком, заслужива ющим уважения.

Глава четвертая

Новый, 1983 год, по сути ничего не изменил в солдатской жизни. Надоевшие построения сменялись маршами, разводами, дежурствами и нарядами. По-настоящему недоедая и недосыпая, матросы постоянно испытывали два желания, которые были настолько сильны, что ни о чем другом ребята и не думали. Использовали любую возможность утолить голод, растаскивали в столовой хлеб в карманы; старались в свободное время хоть на минутку прикрыть глаза, забывшись в кратком сне. То, что родители присылали в посылках, мгновенно расхватывалось голодной оравой, матросы обязаны были делиться со старшинами. Те скромно принимали, а после отбоя, удалившись в комнату, устраивали себе ужин из солдатских подношений.

Румянощекий красавец, старшина 1-й статьи Кушнир достал из сумки конфету, опустил в рот.

– Вовка, – обратился он к Забродскому равнодушно, томимый усталостью и поздним временем суток, – ты слышал, что о тебе говорят? Они собираются набить тебе морду.

– Пусть только попробуют… – сурово отбился тот мужественным голосом; был мрачен, отчего лицо казалось потяжелевшим. – Я им тогда такое сделаю… А кто это говорил? – он ел конфету, развалясь на стуле.

– Сегодня кто-то за моей спиной сказал, предупреждали…

На что тот лишь снисходительно улыбнулся.

– Да я их в бараний рог скручу. «Душары»… Кто они такие, чтобы мне угрожать! – Немного подумав, обронил тяжело: – Да… Намного тяжелей стало, чем раньше было.

Пообтерлись, свободу, что ли, почувствовали? Нельзя с ними по-хорошему. Чуть слабинку дал, и сразу на шею садятся! Они, дураки, не понимают, что их дальше-то ждет! – уставился на Грищенко, который, приложив к грифу гитары толстые пальцы, неумело терзал струны. – Гриша, что ты с ними возишься? Да гаркни на них построже. Мужик ты или не мужик?

Тот кротко поднял добрые глаза:

– Да я, Вова, и не знаю, что с ними делать.

– Гриша, ты что, не понимаешь, что подводишь нас?

– Да я… – попытался оправдаться Грищенко.

– Ладно, – с улыбкой пресек Забродский, подтрунивая над товарищем, – работай над своим характером. И будь смелей! Запомни одно: боятся – значит, уважают. Понял?

– Понял, – ответил тот, пытаясь изобразить улыбку.

Желанного веселья не получалось, и оттого больше молчали, борясь с тяжестью ночи.

– Ты, Гриша, своим авторитетом дави. А ежели не получается, то сам знаешь – у тебя опыт уже есть…

– Да жалко этих сопляков. Они на кораблях свое получат, – заметил Грищенко, бравируя, но, вопреки желанию, не получил поддержку.

Только лишь старшины с кульками скрылись в комнате, как все пришло в движение. Матросы спустились с коек и доделывали то, что не успели до отбоя: подшивали подворотники, стирали носки и устремлялись в туалет.

Александр вспомнил о прихваченных из столовой кусочках хлеба и босиком прокрался к своей шинели. Немедля вернулся в койку. Откусывая, повел глаза в сторону и увидел уставившегося на него соседа Мазанко, который не сводил голодных глаз с хлеба.

– Будешь? – прошептал Александр.

– Буду, – тот принял кусок с охотой, ел, не поднимая головы с подушки.

Вспомнив о Курочкине, Мирков тихо спросил через ряд, хочет ли тот хлеба. Со второго яруса поднялась голова, и тот с благодарностью принял брошенный ему хлеб.

При появлении из комнаты старшин все пугливо метнулись к койкам.

Перед подъемом Мирков почувствовал, что у него поднялась температура. Знобило, но все же поспешил со всеми на зарядку. Как ни убеждал себя обратиться к Грищенко, но гордость не позволяла выступить против сложившегося в роте мнения, что люди, желающие попасть в санчасть, считаются настоящими дезертирами. Таких награждали всевозможными нелестными определениями и эпитетами. Не желая попасть в их число, томился в ложном порыве геройства; из последних сил держался до вечера. Но все же решился подойти к командиру и, борясь с болью, робко доложил о болезни.

Грищенко остался совершенно равнодушен, недоверчиво поднял брови и грубо пробурчал:

– Много вас тут желающих!.. А служить кто будет? – но, наблюдая нездоровый озноб подчиненного, снисходительно разрешил сходить в санчасть.

Мирков оделся и медленно побрел по направлению к серому зданию, и вдруг подумал, что забыл, когда в последний раз ходил один и вольным шагом.

Войдя в здание и приблизившись к двери комнаты, откуда выбежал взъерошенный матрос с хитрой улыбкой, Александр услышал, как женщина-врач возмущенно кричала вслед ему:

– Ничего я тебе не дам! Никакой справки! Ходят тут всякие, клянчат – лишь бы не служить!

Когда он вошел и хотел рассказать о своем состоянии, врач, пребывая под впечатлением от предыдущего посетителя, нехотя спросила:

– Что тебе надо?

– Я, кажется, заболел… У меня температура… – он чувствовал себя неловко в приступе озноба.

– Какая?

– Не знаю…

– Так откуда ты можешь знать, что у тебя температура?!

– Я чувствую.

– Много вас тут больных ходит, а служить никто не хочет! Прячутся в санчасти!

Подобного упрека Саша перенести не мог, вскричал:

– Да я правда больной!

Это как-то подействовало, женщина суетливо пошарила в ящике стола и протянула таблетки:

– Вот, на тебе… и иди. Ничего больше не дам, много вас таких, желающих поваляться в санчасти.

И, даже не измерив температуры, отправила его восвояси.

Ежась от озноба в шинели, под мокрым снегом. Саша побрел в казарму. Вскоре вместе со всеми он уже исполнял бестолковые команды, безысходно подчиняясь крикам старшины. Впервые смог расслабиться лишь после отбоя, растянувшись на койке и укрывшись одеялом. После выпитых таблеток изменений в лучшую сторону не произошло, а повторно обратиться к командиру Саша не мог. На уроке следующего дня Курочкин заметил болезненную бледность товарища, поинтересовался его самочувствием и удивился, что тот до сих пор не получил разрешения на госпитализацию.

– Ну и лю-ю-ди… Один не хочет отпускать, другой не хочет лечить, а человек страдает. Ну-у-у… поз-зо-ор… Это только у нас так может быть. Ты пойди к Грищенко сразу после урока и скажи: «Я болен, мне нужна помощь».

– Да он, наверное, думает, что я «шлангую», и поэтому не хочет отпускать.

– Да как это так, – возмущался Курочкин, – человек больной, а места ему в санчасти нет…

На это Саша ничего не ответил, но все же отважился сказать Грищенко, что чувствует себя совсем худо.

Тот хмуро выслушал и, кривясь, бросил недобро:

– Да сколько тебя можно отпускать! Я не разрешаю. Там лежат одни «шланги», которые служить не хотят!

– Но я же больной…

– Ты ведь ходил к врачу? – старшина не доверял и оттого сердито пыжился.

– Ходил.

– И что тебе сказали?

– Она мне ничего не сказала. Дала таблетки и выгнала.

– Ну тогда чего ты хочешь еще? Если врач говорит, что ничего нет, – значит, ничего нет. Надо служить, а не шкериться.

– А я служу.

И тут Саше сделалось так плохо, что старшина снизошел и хмуро разрешил отлучку, хотя и остался недоволен.

– И если ты не больной, – поспешил он предупредить вдогонку, – то сразу назад. Понял? А если больной, то тоже приди и доложи, а потом уже ложись в санчасть.

За столом сидела другая женщина-врач, измерила температуру – и уже через полчаса Мирков лежал на больничной койке. Ему ничего не хотелось: только забыться и спать, спать и спать… Тишина палаты, редкие негромкие разговоры были именно тем, чего он страстно желал, и оттого было хорошо и спокойно. Три раза в день ходил в столовую; с трудом поднимался, ел, принимал лекарство и вновь засыпал. Грипп протекал без осложнений, и уже через неделю сильный организм почти справился с недугом.

Как-то раз его внимание привлекла группа парней в тельняшках, которые собрались на соседней койке и вели горячий спор.

Один громко убеждал собеседников:

– Да Украина сама себя свободно прокормит! У нее все есть!

– Ага! Сидите на шее у России! – с иронией откликнулся другой, явно не согласный с этим утверждением.

Окружение поддерживало мнение обеих сторон, но отдавало предпочтение заступнику Украины.

Досталось и защитнику Белоруссии, где, по словам сторонника России, кроме картошки, ничего не было.

– А что Россия!.. – нападая, возразил белорус. – Большая, а толку нет. Москва вся в мусоре!

– На Украине все равно лучше жить, там и люди добрее. И мы сами себя кормим, – поддержали его выходцы с Украины.

Но их противник, шумевший больше всех, с этим был категорически не согласен, убежденно утверждал обратное.

Мирков был совершенно не согласен с ним и готов прийти на помощь оробевшему земляку.

– Да, у нее все есть, – размеренно произнес он. – Она и кузница, и житница, и здравница. – Слова прозвучали иронично, окружающие оценили сказанное. Украинец, вполоборота взглянув на Александра, остался доволен умным лицом доброхота.

– У нас все есть: и уголь, и зерно, и металл – да чего только нет, – продолжал горячо убеждать компанию украинец, бросив взгляд на матроса в койке, словно просил о помощи.

Вдруг за ними раздался злобный яростный крик, заста вил всех оглянуться.

– Гады вы все! Продали всё! – с надрывом вскричал матрос по ту сторону коек.

Не ждавшие подобного развития событий, спорщики уставились на него в недоумении, увидев совсем молодого парня, оскалившегося волком.

– На вас Прибалтика плюет! Литва не знает, куда от вас деться!! – бешено орал тот, удивлял дерзостью.

– Да что в вашей Литве есть?! Кроме рыбы и янтаря ничего ведь нет! – возразил кто-то нерешительно.

– У нас всё есть!! И полезные ископаемые! И хлеб! Вся Россия и Украина жрут наш хлеб, да еще и за границей покупают!! – не унимался матрос-литовец.

– Га-а-а! – дружно возмутилась группа, объединившись против него. – Да если хочешь знать, у Украины самые большие урожаи хлеба! Нужна ей какая-то Литва! Там и хлеба-то сажать негде!

Все оживились, готовые продолжать непримиримый спор с литовцем.

Убежденный в своей правоте, тот готов был перегрызть всех, подобно затравленному волчонку. Чувствуя себя в одиночестве, решил отступить.

– Стрелять вас всех надо!! Стрелять!! Мало вас перестреляли!! – полагая ненужной дальнейшую дискуссию, матрос ослаб и, обдавая противоположную сторону холодом безразличия, отвернулся и демонстративно спрятал голову под одеяло.

Его поведение никого не оставило равнодушным, присутствующие впервые в жизни столкнулись с такой открытой ненавистью к русской нации.

– Вот это да… самый настоящий фашист. Дай ему в руки автомат – всех перестрелял бы, – не удержался Александр. С ним молча согласились.

– А вы слышали, что в Прибалтике, если зайдешь в магазин и спросишь что-нибудь по-русски, то могут ничего и не дать. Говорят, что по-русски не понимают, и не подходи, а если по-украински спросишь, то ответят. Там украинцев лучше принимают, – подал голос кто-то из украинцев, уже совершенно не обращая внимания на дикого крикуна.