Читать книгу: «Майк Науменко. Бегство из зоопарка»

Name: Майк Науменко. Бегство из зоопарка
Author: Александр Кушнир
ISBN: 978-5-370-05382-5

Шрифт:

Настоящий материал произведен иностранными агентами либо касается деятельности иностранных агентов: Бориса Гребенщикова, Андрея Макаревича, Артемия Троицкого, Натальи Барановой, Михаила Козырева, «Голоса Америки».

Памяти Бориса Мазина

Днем у тебя есть всё —
Всё, ради чего стоит жить:
Дело, друзья, иногда даже деньги
И вино, и с кем его пить,

Ведь ты – звезда рок-н-ролла
(По крайней мере, так говорят),
И мальчики в грязном и душном кафе
Счастливы встретить твой взгляд
И пожать твою руку.

Но ночью…
Ночью ты опять один.
Эй, звезда рок-н-ролла!
Что сможешь ты отдать за то, чтоб заснуть?
Что сможешь ты отдать, чтоб себя обмануть?
Эй, звезда рок-н-ролла!

Но новый день принесет покой,
И вечером будет игра.
Новый день, все те же старые лица —
Как вся эта игра стара!

Но ты – звезда рок-н-ролла,
И вот ты включил аппарат…
И ты снова поешь все тот же старый блюз —
Ты играешь, ты счастлив, ты рад.
Но ночью… Ночью ты опять один.
Эй, звезда рок-н-ролла!
И ты не помнишь, как звать ту, что спит рядом.
Не помнишь – и ладно, да и помнить не надо —
Ты – звезда рок-н-ролла!

Но кто тебя слышит? Десяток людей.
Кто тебя знает? Никто.
Им плевать на то, что ты им отдаешь, —
Им важней успеть забрать пальто,
Когда ты кончишь петь.

И ночью ты будешь опять один.
Эй, звезда рок-н-ролла!
Попробуй заснуть, но никак не спится.
Эй, звезда рок-н-ролла!
И если завтра проснешься – попробуй влюбиться,
Как звезда рок-н-ролла!

МАЙК НАУМЕНКО

Объяснительная записка
(вместо предисловия)

Сначала все было просто и понятно. Как только я завершил работу над книгой «Кормильцев. Космос как воспоминание», у меня появилась возможность зарыться в свою коллекцию пластинок шестидесятых годов. И уже осенью 2017 года я по уши погрузился в написание книги «Поколение Вудстока: герои, маргиналы, аутсайдеры». Название было немного фейковым, поскольку настоящая идея крылась в подзаголовке: «100 маргинальных альбомов золотой эпохи рока».

Всему виной, конечно, любопытство. Мне было дико интересно копаться в виниловых завалах, общаться с пластиночными дилерами и коллекционерами со всей страны. Речь шла о той безбашенной эпохе, когда музыканты тоннами жрали амфетамин и не слишком рефлексировали на предмет собственного творчества. Находившиеся на пике формы Моррисон, Джоплин и Хендрикс вовсю жгли на концертах, а «Ангелы Ада» еще не убили дух шестидесятых на рок-фестивале в Альтамонте.

За полгода мною была отобрана сотня редчайших пластинок кислотного фолка, шикарной психоделии, гаражной музыки и раннего панка. Параллельно я написал несколько эссе про незамутненных певиц вроде Карен Далтон или безумную группу The Holy Modal Rounders. Я конструировал необычную книгу и видел многообещающий свет в конце тоннеля – ни критика, ни комплименты не имели в тот момент никакого значения. В лесу под Киевом были подготовлены новые главы о барде-наркомане Тиме Бакли, гениальной самоучке-стоматологе Линде Перхакс и недооцененном рок-составе Liverpool Scene.

Тексты писались быстро, легко и от руки – в тетрадку с неровными полями. Казалось, что торопиться некуда, и ничто не предвещало каких-либо катаклизмов и метаморфоз. В досуговом режиме мы с друзьями сходили на фильм Кирилла Серебренникова «Лето», который понравился своей теплотой по отношению ко времени и его героям. А вскоре гастрольные тропы занесли меня в заповедную Гжель, где на выставке местного художника и рок-активиста Юры Гаранина я увидел несколько экспонатов, взорвавших мне мозг.

Дело в том, что в середине восьмидесятых Гаранин организовывал квартирники Гребенщикова, Макаревича и Науменко, лишая гжельскую молодежь затянувшейся невинности. Следствием этих экспериментов оказались подаренные культуртрегеру картины с наивной живописью Гребенщикова, магнитоальбомы «Зоопарка» и знаменитые черные очки вокалиста – их Наташа Науменко передала Юре в день похорон Майка.

Венцом коллекции оказалось письмо лидера «Зоопарка» Андрею Макаревичу, которое было отдано Гаранину с указанием «передать лично в руки» идеологу «Машины времени». Но… не случилось. Честно говоря, я слегка ошалел от таких нежданных богатств. Особенно мне приглянулась изготовленная Юрой фарфоровая статуэтка Майка, играющего на гитаре. Я пытался, но не смог удержаться от соблазна и попросил художника сделать мне копию. Без суеты, когда будет время.

Вскоре на знаменитой киевской барахолке мне попался виниловый диск «LV». Сольный альбом Майка был в идеальном состоянии, но стоил, сука, нереально дорого. Похоже, хозяева понимали, что охотник до подобных красот когда-нибудь найдется. Как назло, на соседней полке красовался «концертник» психоделической группы Pearls Before Swine – еще одних героев будущей книги про «поколение Вудстока».

Сказать, что альбом команды Тома Раппа представлял собой «значительную ценность,» – значит, не сказать ничего. Как назло, денег в тот момент хватало только на один из дисков, о чем я и сообщил продавцу – впрочем, без особой надежды.

Но тут случилось «чудо № 1». Ушлый торгаш с пропитым лицом улыбнулся и значимо сообщил, что «вырос на моих книгах». И готов отдать диск Науменко в обмен на биографию Сергея Курёхина «Безумная механика русского рока», которую в Киеве раздобыть невозможно.

Вечером того же дня, цинично конфисковав собственную книгу у родственников, я стал счастливым обладателем обеих пластинок. Дело было – это важно – 26 августа 2018 года, накануне годовщины смерти Майка Науменко. На следующий день я вернулся в Москву, где друзья поинтересовались, не собираюсь ли я делать в соцсетях какой-нибудь пост про Майка. О приобретенном в Киеве альбоме «LV» они знать не могли, поэтому совпадение выглядело просто мистическим. «А почему именно Майк?» – недоуменно спросил я. «Ну как же? – удивленные моей дремучестью, ответили боевые товарищи. – Сегодня же день его памяти!»

С некоторым опозданием я опубликовал в интернете концертное видео «Пригородного блюза», сыгранного Науменко вместе с Гребенщиковым на юбилейном фестивале Ленинградского рок-клуба. Вдруг я понял, что это выступление происходило в марте 1991 года, за пять месяцев до смерти музыканта. Глубокой ночью, держа в руках пахнущую сыростью и неизвестной жизнью пластинку «LV», я задумался: а видел ли сам Майк этот альбом?

Виниловый диск был издан в 1991 году фирмой «ЭРИО» – одним из первых независимых лейблов, посягнувших на монополию фирмы «Мелодия». «ЭРИО» создавали мои старые приятели: бизнесмен и музыкант Василий Лавров, художник Кирилл Кувырдин, журналистка Оля Немцова. Затем жизнь разбросала их по всему свету: Лавров затерялся где-то под Парижем, Немцова уехала из Москвы, а Кувырдин живет в Сан-Франциско, но легко вычисляется в интернете. В ответ на мой вопрос о дате выпуска пластинки Кирилл, сославшись на амнезию, перебросил меня на Немцову.

Блестящий журналист и один из промоутеров фестиваля «Рок-акустика’90», Оля Немцова уже давно обитает в Питере под фамилией Мартисова. Я написал ей письмо с вопросом, помнит ли она дату выпуска диска и держал ли Майк его в руках. В конце приписав, что мне это надо не «корысти ради», а исключительно для понимания «непреходящих ценностей» современной культуры.

Оля оперативно ответила, что альбом «LV» был выпущен при жизни Науменко.

«Я подписывала с Майком договор, – вспоминала она. – Он меня еще борщом кормил… Смешно – когда первый раз встречались – спросил: „Как я вас узнаю?“ Я ответила, что я-то его узнаю точно. Встречались на „сквозняке“ – станции метро „Маяковская“. Он был ласков, скромен и очень удивлен тому, что нашлась фонограмма… А нашлась-то она случайно, где-то в архивах у звукорежиссера Леши Вишни».

Не без волнения прочитав эти короткие мемуары, я ощутил, насколько туманна для меня история «Зоопарка» и его предводителя. Не говоря уже о том, что подаренный Сашей Липницким документальный фильм о Науменко я даже не удосужился посмотреть. Бля, и что же мне с этим богатством теперь делать, если в самом разгаре работа над другой книгой?

Затем по ночам мне начал сниться Майк. Всевозможные сцены из жизни и стоп-кадры, по которым я его помню. Это было уже не смешно.

Как феерично он выступал на «советском Вудстоке» в Подольске осенью 1987 года. Степень его алкогольного помутнения была незаметна, а сам концерт в Зеленом театре напоминал выход в открытый космос – без скафандров, но с электрогитарами. Неудивительно, что все карманные деньги я спустил тогда на фотки «Зоопарка», продававшиеся за кулисами. А примерно через год вырезал из молодежного журнала «Парус» концертный снимок Майка, который затем долго возил по разным странам – как один из экспонатов выставки подпольной рок-прессы 80-х годов.

Или другой сон. О том, как Науменко в ноябре 1988 года появляется в гримерке буквально за несколько минут до выхода на сцену переполненных «Лужников» – в рамках концерта памяти Саши Башлачёва. Помню, что лидера «Зоопарка» пошатывало, и он не без труда держался за дверь. Затем, глядя на притихших музыкантов, медленно произнес: «Мастерство артиста заключается не в том, чтобы не забывать слова. А в том, чтобы не опаздывать на собственный концерт… и не наблюдать выступление своей группы из зала».

Сны стали повторяться, жить так оказалось невозможно, и я придумал новый способ, как изгнать духов. На следующий день перешел в атаку – отключил телефон и обложился книжками про Майка. Просто так, из любопытства. Повторное чтение мемуаров дало неожиданные результаты. Если избегать резких оценок, скажу, что московские критики были не всегда в теме и часто барахтались на мелководье, постоянно жалуясь, что «в головах у свидетелей остались только самые отрывочные воспоминания». Ох, забудем скорее…

Питерские авторы создавали глубокие и эмоционально безупречные тексты. Все строчки о Майке читались органично и крайне драйвово. Наш герой словно мчался на коне – from here to eternity. Эти воспоминания, написанные земляками Науменко, выглядели пронзительными и искренними. Но в них совершенно отсутствовал географический объем, и порой они казались наглухо местечковыми.

Все выглядело так, словно и не было у Майка ни сенсационного дебюта в Москве, ни подпольной акустики в Свердловске, ни сюрреалистического турне по Дальнему Востоку. Не говоря уже о ментовском «винте» в Киеве или о трагическом последнем концерте в Белоруссии. Как будто все тридцать шесть лет своей жизни музыкант Науменко просидел безвылазно в Питере на жопе ровно. Никуда не ездил, нигде не играл и ни с кем за пределами Ленинграда не общался.

Я смутно догадывался, что это, наверное, не идеологическая позиция. Скорее всего, причины в бытовой лени и герметичном образе жизни, как будто за пределами Санкт-Петербурга никакой цивилизации не существует. Наверное, я бы все это делал по-другому….

Затем произошло «чудо № 2». Откуда-то из сумрака джаз-клуба Алексея Козлова материализовался Юра Гаранин с фарфоровой статуэткой Майка в руках, от которой невозможно было отвести взгляд. В некоторой панике от такого стечения обстоятельств я еще раз попытался отвлечь судьбу и спрятал фигурку – глубоко в ящик антикварного шкафа. Но небеса оказались настойчивее.

Через несколько дней я встретился с андеграундным продюсером Олегом Ковригой, который за четверть века выпустил множество альбомов Науменко. Он принес мне несколько редких дисков «Зоопарка», а заодно рассказал о подпольном сейшне Майка и Цоя, который организовывал у себя дома в Москве зимой 1985 года. Затем мы позвонили боевому товарищу Олега по музыкальному издательству «Отделение „ВЫХОД“» – коллекционеру архивных записей и аудиореставратору Евгению Гапееву. Женька сразу начал сетовать на то, что ему до сих пор не удается найти множество незаписанных Майком композиций, которые исполнялись на концертах: «Час Быка», «120 минут», «Блюз Вооруженных сил стран Варшавского договора», «Специальные дамы» и что-то еще.

«К примеру, гитарист Наиль Кадыров помнит несколько куплетов из песни со словами „здесь нас никто не любит, а только обижает“, – рассказывал Гапеев. – Некоторое время барабанщик „Зоопарка“ Валера Кирилов ходил в футболке с такой надписью. Они исполняли этот рок-н-ролл в каких-то сибирских или уральских городах, но записей я так и не нашел».

Белых пятен становилось все больше. Они меня явно затягивали, и я никак не мог себе признаться, что книгу про «Вудсток» придется отложить. Стало очевидным, что моими мыслями целиком и полностью завладел Михаил Васильевич Науменко со своими «Старыми ранами». Отпираться и обманывать самого себя больше не имело никакого смысла. Я достал из антикварного шкафа фарфоровую статуэтку Майка – и поставил ее на рабочий стол.

Часть I
Период неоформленной мифологии
(1972–1979)

Странные объекты между светом

Про рок-н-ролл не буду говорить,
Юнцы занялись сдуру этим делом —
Недюжинным, коварным, жадным, смелым,
Но про героев лучше позабыть.

Майк Науменко «Письмо другу о музыке»

Мартовским вечером 1975 года в Ленинграде было по-зимнему морозно. Но внутри клуба книголюбов «Эврика», затерянного среди университетских общежитий у станции метро «Парк Победы», плыло жаркое «лето любви». Как-то здесь выступил c подпольным концертом Владимир Высоцкий, а теперь, в рамках лекции «Пути развития современной музыки», культуролог Владимир Фейертаг вывел на сцену молодых артистов и певцов «городского фольклора».

У входа в театральный зал, где обычно репетировала пресная художественная самодеятельность, кучковалась стайка «посвященных» меломанов. Среди них находился 19-летний студент Инженерно-строительного института Миша Науменко. Он жил рядом на Варшавской улице, пришел одним из первых и занял место ближе к сцене. Свет погас, и мероприятие началось.

«Как вы, наверное, знаете, рок-музыка возникла не в Калуге», – откашлявшись, начал лекцию Фейертаг. Проиллюстрировать эту мысль был призван молодой фолк-ансамбль «Акварели», выступавший неполным составом. На гитаре играл Юрий Берендюков, на скрипке – Николай Марков.

В центре сцены с громоздкой виолончелью сидел сын авиаконструктора и внук известного океанолога Сева Гаккель. Сосредоточенно глядя в одну точку, он исполнял фолк-композиции из боевого репертуара Нила Янга и Пола Саймона. Отраженный от стен и низкого потолка звук приобретал настолько выразительный характер, что зрители забывали о путях развития современной музыки, – атональный шквал в исполнении длинноволосого Гаккеля обращал мероприятие из просветительского в психоделическое.

Следующим выступал юный Саша Ляпин из группы «Ну, погоди!». В платочке, повязанном вокруг шеи, он постоянно выпячивал челюсть, странно шевелил губами и лихо заполнял стоном электрогитары окружающее пространство. Возбужденный Фейертаг метался по залу и восклицал: «Смотрите, смотрите! Это наш ленинградский Джими Хендрикс!»

Затем на сцену вышло студенческое трио под названием «Аквариум». По слухам, они исполняли акустику в духе Вудстока, что звучало тогда в СССР как лютый авангард. Первым появился симпатичный басист по прозвищу Фан и сразу демонстративно повернулся к залу спиной. За ним вышел интеллигентный флейтист Дюша в белой рубашке, жабо, тонких круглых очках и с длинными волосами до плеч.

Третьего музыканта звали Борис Гребенщиков. Миша Науменко вспомнил, что видел его в своей английской спецшколе, куда изобретатель «Аквариума» заходил меняться пластинками с местным киномехаником. Там на почве обсуждения альбомов Jefferson Airplane и состоялось шапочное знакомство, о котором Науменко и Гребенщиков вскоре успешно позабыли.

Рок-фотограф Андрей «Вилли» Усов вспоминал, что на концерте в «Эврике» Борис был, что называется, в образе. Он пел и подыгрывал себе на губной гармошке и двенадцатиструнной гитаре. Из дров фабрики имени Луначарского он извлекал блюзовые аккорды и незаметно полуулыбался этим небесным звукам. Казалось, ему было все равно, сколько человек его слушает. Дух молодого Гребенщикова словно парил над аудиторией – и было отчетливо видно, кто здесь «главный артист».

«В середине одной из композиций на сцену выскочил безымянный барабанщик, – рассказывал впоследствии Сева Гаккель. – Он сел за ударную установку, очень эффектно вступил и после окончания песни так же загадочно исчез. Больше я его никогда не видел и почему-то решил, что так и было задумано».

К моменту исполнения «Блюза свиньи в ушах» неизбежное шипенье в колонках внезапно прекратилось, и до Миши Науменко донеслись слова: «Вы слышите меня, в ушах у вас свинья; / Вы не поймете, для чего пою вам это я».

На этой звонкой декларации дебют «Аквариума» в «Эврике» закончился. Другие события того вечера уже не имели никакого значения.

Оказавшись снаружи, Науменко некоторое время потоптался у входа, вспоминая «странные объекты между светом и звуком». Очарованный услышанным, он был уверен, что непременно туда вернется, только пока не представлял, когда именно. Теперь ему хотелось не просто наблюдать происходящее из зала, а стоять на сцене вместе со своей рок-группой. Через несколько дней студент ЛИСИ Михаил Науменко пошел в деканат и написал заявление об отчислении по собственному желанию.

Будущая звезда рок-н-ролла Майк Науменко родился 18 апреля 1955 года. Он был петербуржцем в четвертом поколении. Его отец, Василий Григорьевич, трудился преподавателем инженерно-строительного института, а мать, Галина Флорентьевна, закончив учебу в ЛИСИ, работала в дирекции библиотеки имени Салтыкова-Щедрина.

Подробных сведений о молодости его родителей не сохранилось. Говорят, что родственники отца были родом из Украины. Родители мамы – наполовину немцы и выделялись обстоятельным подходом к жизни. Дедушка, Флорентий Флорентьевич Брейтигам, по слухам, был склонен к чудачествам. Утверждают, что он даже писал научную работу о зверушке с названием «пипа суринамская».

Бабушка, Надежда Ивановна, происходила из семьи потомственных петербуржцев. Майк иногда привирал друзьям, что она – «смолянка», хотя Надежда Брейтигам училась не в Смольном, а в одном гуманитарном институте. Бабушка свободно говорила по-французски, была обучена манерам, обладала острым чувством юмора и крепко дружила с внуком.

Когда началась Великая Отечественная война, 23-летний Василий Науменко сразу же пошел воевать на Ленинградский фронт. Часть продуктового пайка и редкие посылки от украинских родственников он отправлял будущей жене. Похоже, именно таким образом семья Брейтигам смогла пережить блокаду.

Сама Галина с лета 1941-го по весну 1942 года служила в штабе оборонно-строительных работ на станции Дибуны, а затем продолжила учебу Моздоке, Ереване, Ессентуках и, наконец, Барнауле, куда институт был эвакуирован из Ленинграда. Там она снова встретилась с Василием Науменко. Провожая девушку по занесенным снегом улицам города, будущий доцент Инженерно-строительного института негромко читал ей стихи собственного сочинения: «Вот опять со мною рядом ты сидишь / И с улыбкой тихой в шутку говоришь: / „Ты – теперь мой пленник, пленник навсегда / Будем вместе ехать долгие года“».

Перед таким напором чувств робкая девушка-библиотекарь устоять не смогла, и ее сердце поддалось. После войны молодые люди вернулись в Ленинград, в 1946-м сыграли свадьбу, а через год в семье Василия и Галины Науменко родилась дочь Татьяна. Еще через восемь лет у них появился второй ребенок – сын Миша.

Поскольку дед его был немцем, а отец – украинцем, о себе Миша говорил, что он – наполовину хохол, на четверть немец и на четверть русский.

Родные вспоминают, что в детстве Науменко обожал читать энциклопедии и словари, неплохо разбирался в марках автомобилей, но особенно сильно увлекался самолетами. В школьные годы он собрал коллекцию книг об авиации и в течение многих лет покупал пластмассовые модели для сборки. В комнате Миши Науменко хранилось множество общих тетрадей с эскизами самолетов в сопровождении летно-технических характеристик всех моделей. На направляющий вопрос отца: «А может, ты собираешься в будущем стать военным летчиком?» – сын, не задумываясь, отвечал: «Ни в коем случае!» Уже тогда у него наблюдалось традиционное предпочтение изящной формы грубому содержанию. Армию и приказы он не любил с детства.

В семилетнем возрасте Мише довелось посетить Вьетнам, где его отец в должности горного инженера помогал братскому народу строить мосты. Добравшись на поезде до Ханоя, внук написал любимой бабушке: «Сегодня, 1 мая, мы были на центральной площади и видели живого Хо Ши Мина…. На площадь мы приехали на „москвиче“. А вчера видели хороший концерт на открытом воздухе…. Мне больше всего понравилось, как барабанщик бил в барабан».

Вернувшись в Ленинград, Науменко-младший еще долгое время восторженно вспоминал об аристократической жизни «белых» людей, которым прислуживали вьетнамцы. Он любил забираться на заброшенный чердак родительской дачи, где хранились экзотические предметы, привезенные отцом из загранкомандировки.

В четвертом классе Михаил переходит в английскую спецшколу № 207, которая находилась на Невском проспекте, рядом с кинотеатром «Колизей». Это было престижное учебное заведение, куда принимались (через жесткое собеседование) «сливки» из близлежащих школ, преимущественно – дети ленинградской послевоенной интеллигенции. Уровень преподавания был крайне высоким – к примеру, приятели Науменко с гордостью рассказывали, что все ученики из их класса поступили позднее в высшие учебные заведения.

В школе за Мишей закрепляется прозвище Майк – так его назвала учительница английского языка Лидия Михайловна Возняк. Это обращение прилипло к нему намертво буквально с первого дня учебы. Одноклассники вспоминают, что новенький ученик оккупировал последнюю парту, где уроки напролет рисовал эскизы гоночных автомобилей, военных самолетов, хоккеистов и гитаристов. Делал он это в красивых эстонских тетрадках «с железными пружинками» – купленных на деньги, сэкономленные на школьных завтраках.

«Майк был прирожденным дизайнером, – рассказывал мне его школьный приятель Саша Самородницкий. – Причем он не увлекался пейзажами, картинками животных или изображением красивых девушек. Его интересовала исключительно униформа».

Параллельно занятиям в школе Науменко записался в кружок технического дизайна во Дворце пионеров, где собирал пресловутые модели самолетов. Его друзья уверяют, что Мише нравилась «красота процесса»: склеивать из пластика объекты, которые гипотетически могли подниматься в воздух. Вскоре он вместе с приятелем Димой Преображенским собрал макет военного самолета, который восхищенные учителя вывесили в качестве основного экспоната отчетной выставки.

В паузах между уроками и занятиями во Дворце пионеров Майк совершал познавательный обход близлежащих кинотеатров: «Колизей», «Титан», «Аврора», «Октябрь», «Знание» и «Родина». Его любимыми фильмами были «Искатели приключений», «Большой приз», а также документальная лента «Небо над головой», в которой демонстрировались французские линкоры, авианосцы и морские регулировщики. Эти фильмы Науменко пересматривал несколько раз, не переставая восхищаться красотой «загнивающего капитализма».

Неудивительно, что в школе Майк блистал именно на уроках английского языка и русской литературы. В частности, написал серьезное сочинение на тему «Мой любимый литературный герой», посвященное Шерлоку Холмсу. Незадолго до этого Василий Григорьевич приобрел за макулатурные талоны дефицитный восьмитомник сэра Артура Конан Дойла, и впечатленный школьник выплеснул на бумагу поток эмоций и размышлений о знаменитом сыщике. Удивленная советская учительница сухо прокомментировала выбор мальчика пространным монологом из серии «вырастешь – поймешь».

«Однажды мы чуть не сорвали урок литературы, – признавался Самородницкий спустя много лет. – Наша преподавательница инспирировала диспут на тему „Сильвио – положительный персонаж или нет?“. Это был пятый класс, обсуждение повести Пушкина „Выстрел“. Мы чуть ли не с пеной у рта отстаивали перед всем классом, что Сильвио был настоящим героем. Также Майку очень нравился Печорин, и мы с ним проштудировали вдоль и поперек „Княжну Мэри“ из „Героя нашего времени“».

Несмотря на мелкие инциденты, казалось, что у любознательного ученика все в школе идет по восходящей. Так было до тех пор, пока в седьмом классе в его жизнь не ворвался рок-н-ролл. Здесь скорости стали повыше, а высоту полета спрогнозировать было совершенно невозможно.

«Моя сестра Таня тоже училась в английской школе, – объяснял Майк впоследствии. – У нее с приятелями проходили вечеринки, на которых они слушали Билла Хейли и Чабби Чеккера. Мне тогда было восемь лет…. И когда я впервые услышал The Beatles, то решил, что они поют по-французски. Но мне очень понравилось. Через какое-то время просто слушать надоело и захотелось узнать что-то о самих музыкантах».

В квартире на улице Жуковского Майк начал собирать компании одноклассников. Когда школьники рассаживались по периметру комнаты, он поднимал крышку проигрывателя «Аккорд», ставил маленькую черную пластинку и дрожащей рукой опускал иголку на диск. На розовом «яблоке» советского миньона было написано: «Когда мне 64» (Дж. Леннон, П. Маккартни). Слово «Битлз» там было стыдливо опущено, но при первых же аккордах завороженные школьники забывались. Песни недосягаемой ливерпульской четверки переслушивали, обсуждая каждое слово и домысливая подробности личной жизни музыкантов. В этих разговорах про ирреальный для СССР мир западного рок-н-ролла таились магия, волшебство и надежда.

Школа жизни

The Beatles украли у меня сына.
Г. Ф. Науменко

После того как Надежда Ивановна подарила внуку дефицитный прибалтийский магнитофон «Айдас», Майк начал собирать собственную фонотеку. Он увлеченно оформлял коробки с бобинами, превращая их посредством акварели и фломастеров в произведениях декоративного искусства. Этот процесс нельзя было назвать статичным коллекционированием – с любимыми песнями хотелось жить, обменивать их на катушки другой музыки и увлеченно обсуждать с друзьями мистические комбинации звуков. Миша Науменко так и поступал.

«Я помню, что каждая новая пластинка The Beatles давал нам больше, чем школа за год», – утверждал Майк.

«Первые тексты The Beatles были настолько примитивны, что у Майка возникла идея блочного сочинительства, – рассказывал Саша Самородницкий. – Еще в школе у него была попытка перекомпоновать куплеты и придумать на их основе новые хиты. Он начал всех этой идеей доставать, и все новости с утра касались исключительно различных версий монтажа».

Не чурался Науменко и композиций на русском языке. К примеру, однажды он принес в школу вырезанный из газеты текст песни «Королева красоты» и предложил одноклассникам выучить слова этого твиста наизусть.

К восьмому классу начинающий меломан целиком заполнил свою первую рок-н-ролльную тетрадь – с подробнейшим описанием истории западных рок-групп и их дискографиями. Старшая сестра активно помогала Мише искать информацию: в польских и болгарских журналах, английской коммунистической газете Morning Star, а также на обложках фирменных пластинок.

Друзья вспоминают, что уже в те годы Таня Науменко оказывала на Майка существенное влияние. Она была образцом интеллектуальной рафинированности и слыла источником осведомленности брата в сфере современной культуры. Сестра сформировала его вкус и увлекла романтикой «Трех товарищей» Эриха Марии Ремарка. Дружеские и любовные отношения, описанные в романе, затем повлияют на жизнь самого Майка. Сестра опекала его в мелочах, вручную, шаг за шагом, корректируя впоследствии даже имидж брата. Например, могла связать ему свитер по последней моде или сшить сумку для пластинок к обмену.

Вечерами Науменко-младший сидел, прижав ухо к прибалтийскому радиоприемнику. Неведомый сегодня сакральный процесс, – прорываясь сквозь шум советских глушилок, слушать песни Боба Дилана, Джона Леннона и Леонарда Коэна.

Помимо тетрадок с рисунками, Майк завел целую картотеку с названиями групп, альбомов, сменами составов и так далее. Еще недавно у него хранились принесенные с работы мамой библиотечные карточки с техническими характеристиками самолетов. Теперь их место в ящиках стола заняли рок-музыканты – со своими мифами, историями и придуманными биографиями.

«Все свободное время Майк читал книги, – вспоминал Самородницкий. – Вернувшись после летних каникул, он с гордостью заявил, что „одолел“ всего Тургенева. Кроме того, великолепно знал английский и шлифовал его по текстам любимых рок-групп. Как известно, в их лирике было много диалектизмов, и для Майка это оказалось отличной практикой на будущее».

Вскоре юный рок-интеллектуал на глазах у родственников принялся выпиливать из гладильной доски гитару. Наблюдая такое рвение, бабушка убедила родителей в необходимости покупки настоящего музыкального инструмента. В день рождения Михаил получил в подарок первую акустическую шестиструнку. Теперь ему открылся смысл жизни, и сутками напролет он стал учиться играть на гитаре.

Сначала ничего не выходило. Науменко не знал нотной грамоты, но категорически отказывался идти в музыкальную школу, считая это делом ненужным и даже вредным. Долгое время было принято считать, что Майк освоил первые аккорды с помощью друзей из музыкальной школы. Мне удалось отыскать его одноклассника Дмитрия Калашника, который категорически опроверг эту версию. Он рассказал о том, что в старших классах подарил своему приятелю выцветшие фотографии с нотами нескольких песен The Beatles. Там же были и рисунки знаменитых The Beatles Chord Charts, иллюстрировавших аппликатуры гитарных аккордов.

Несложно догадаться, что контрастность едва позволяла эти рисунки рассмотреть. Это были пятые копии фотографий очень плохого качества – кажется, из молодежного польского журнала. Разобрать, что там изображено, можно было только при помощи увеличительного стекла и настольной лампы. Но будущий поэт и музыкант упорно старался опознавать и брать эти удивительные в своей простоте аккорды.

Майк крутил эти темные объекты влево и вправо, подносил близко к глазам – до тех пор, пока не идентифицировал «наскальную графику» на «слепых» фотоснимках. В этом была его настоящая, а не навязанная школой и родителями жизнь.

«Я учился играть по нотам The Beatles, – комментировал Майк этот процесс. – Потом заинтересовался музыкой в целом и начал ходить в филармонию. Но понимать что-то стал после того, как проштудировал „Элементарную теорию музыки“. Впрочем, для рок-н-ролла это оказалось совершенно бесполезным».

После того как Науменко разучил основные аккорды, остальное перестало его интересовать – включая уроки, сон и еду. Такие перемены в поведении не могли остаться незамеченными в семье. Он здорово рассорился с отцом – ветераном Великой Отечественной войны, который в ярости расколотил гитару и заставил сына написать расписку: «Я обещаю больше никогда не слушать The Beatles!»

Правда, для Василия Григорьевича эта победа оказалась пирровой. Как признавались институтские и школьные друзья Миши, «его папа долгое время вообще не врубался, кого именно он родил». Дело кончилось тем, что Науменко-младший ушел во внутреннюю эмиграцию, надолго запершись в своей комнате и ни с кем не разговаривая.

Даже Надежда Ивановна не всегда понимала, что происходит в душе ее любимого внука. Несмотря на то, что они часто слушали рок-оперу Jesus Christ Superstar и Миша с энтузиазмом переводил тексты, у бабушки был предел терпимости. Когда за стенкой особенно громко заиграл Pink Floyd, альбом Ummagumma, Надежда Ивановна заглянула в комнату и озабоченно спросила: «Миша, а у тебя магнитофон, случайно, не сломался?»

Беда не приходит одна. Вскоре Михаила Науменко исключили из комсомола. С этой организацией у шестнадцатилетнего ученика возникли чисто эстетические разногласия. Он прогуливал комсомольские собрания, во время уроков играл в карты, а на школьных вечеринках начал пить сухое вино. После этого в семье Науменко случались «разборы полетов», иногда, впрочем, весьма своеобразные.

«Прошла весна, настало лето, спасибо партии за это!» – ответил однажды юный художник на вопрос матери об инциденте с комсомольской ячейкой. В этот момент в коридор вышел завернутый в халат отец и завершил частушку искрометной импровизацией: «И я восторженно кричу – Леониду Ильичу!»

Не без удивления наблюдая такое согласие, Галина Флорентьевна удалилась, тревожно бормоча себе что-то под нос.

Как только Миша окончил школу, семья переехала из центра Ленинграда в Московский район, на улицу Варшавскую. Тем же летом он поступил в Инженерно-строительный институт, но это был распространенный компромисс. Уже много лет отец Василий Григорьевич читал там курс лекций по геологии, а сестра Таня училась на архитектурном. В итоге семнадцатилетний поклонник The Beatles нехотя сдал вступительные экзамены на строительный факультет. На лекции ходил по инерции – чтобы не расстраивать родителей, которые, по их признанию, хотели видеть в нем «шагающего вперед советского юношу с высшим образованием».

Впрочем, терпения у Майка хватило до первой летней сессии. В мае 1973 года в дружной семье Науменко произошла почти детективная история: относительно дисциплинированный студент внезапно исчез из дома. Он вдруг понял, что категорически не желает сдавать совершенно неинтересные ему экзамены и зачеты.

К этому побегу Майк готовился еще с момента получения паспорта. Деньги на проезд и питание он раздобыл, продав институтским приятелям свою «золотую коллекцию» магнитофонных записей The Beatles. После чего купил билет на поезд – естественно, в один конец.

Начались отчаянные поиски беглеца. Странным образом ни Саша Самородницкий, ни Дима Калашник не знали о дерзких планах своего приятеля. Пропажу обнаружили через несколько дней в Киеве, куда он добирался поездом с пересадкой в Москве. Примечательно, что за компанию с ним рванул одноклассник, но у того быстро сдали нервы, и с середины дороги он вернулся.

В Киеве Майк остановился у знакомых второкурсников в общежитии политехнического института. По одной из версий, там он подружился с балагуром по имени Гена Найстетер, который развлекал студентов смешными перепевками битловских песен. Например, на мотив You Never Give Me Your Money он исполнял местный хит «Ти не даэшь менi грошей».

Вернувшись через месяц в Ленинград, Майк не стал ничего объяснять родителям. Он похудел, оброс, начал курить «Беломор» и замкнулся в себе. Было очевидно, что после того, как Науменко-младший прошел начальный курс «взрослой жизни», учеба в ЛИСИ показалась ему чем-то архаичным и ненужным.

«После вояжа в Киев стало заметно, что Мишу тяготит институт, но при этом его также беспокоит перспектива службы в армии, – вспоминала Галина Флорентьевна. – В его поведении стали прослеживаться какая-то неудовлетворенность, подавленность и надлом. Мы решили обратиться к психиатру, записались в институт имени Бехтерева, к хорошему и внимательному специалисту. Вывод профессора был категоричен: „Нужно дать Мише отдохнуть годик от учебы. Армия ему категорически противопоказана“».

Майк вышел от врача совершенно счастливым человеком. Теперь он был защищен от военкомата справкой о наличии маниакально-депрессивного психоза. И с поздней осени 1973 года его жизнь перетекла в неведомое и прекрасное в своей непредсказуемости русло.

Майк взял академический отпуск и решил плыть по течению: общаться с друзьями, слушать пластинки, писать рассказы и налегать на чтение книг. Особенно сильное влияние на него оказала повесть Ричарда Баха «Чайка по имени Джонатан Ливингстон», перевод которой был опубликован в журнале «Иностранная литература». Будущий рок-музыкант восторженно делился впечатлениями от этой притчи с друзьями, среди которых была молодая художница Таня Качалина. В ее уютной квартирке, расположенной в Апраксином переулке, часто собиралась богема: читали стихи, играли на фортепиано и на гитаре, рисовали. Литературно-музыкальный салон незаметно превратился в «Апраксин дворец», а саму Татьяну закономерно стали называть не Качалиной, а Апраксиной.

«Дома у Апраксиной было приятно именно посидеть, – вспоминал звукорежиссер „Аквариума“ Марат Айрапетян. – Полутьма, картины и доски на стенах, общение без воплей, гостеприимные хозяева, атмосфера любви – что, впрочем, приводило к неожиданным перетасовкам, казалось бы, давно устоявшихся пар. Все это выглядело как странная, но затягивающая берлога – тем более что хозяева не шлялись по „Сайгонам“ и другим местам. На память мне остался мой портрет кисти Татьяны, на котором я выгляжу намного лучше, чем в жизни».

Одним из энергетических центров этой тусовки постепенно становился Миша Науменко.

«Как-то осенью 1974 года Майк уткнулся в листок бумаги, лежавший перед ним на низком столике, и начал задумчиво заполнять его словами, – рассказывала позднее Татьяна Апраксина. – Углубившись в это занятие, он все больше изолировался от компании, отмахиваясь от замечаний и шуток в свой адрес. Через некоторое время призвал всех к тишине и объявил с преувеличенной серьезностью: „Я вот тут написал песню… про нас всех… если хотите, я могу“. Он попросил гитару, поискал тональность, добавил своему голосу побольше гнусавости и в излюбленной „дилановской“ манере, тягуче и монотонно „проныл“ не очень складные, но зато очень искренние, как и все, что делал Майк, дифирамбы».

Первоначально композиция называлась «Апраксин блюз», а позднее – «Посвящение Татьяне»: «Над морем плывет тихий блюз, очень нежный. / Все печали забыты, все прекрасно, как прежде… / Нарисуй мне картинку и раскрась ее ярко. / Нарисуй мне, что я убежал / Убежал, убежал из зоопарка».

Зубы Родиона

Нам надо было обязательно провести черту между нами и этим скучным миром.
Борис Гребенщиков

Никто не мог знать, что вскоре жизнь Майка потечет в другом направлении. После возвращения из «академа» он познакомился в институте с чрезвычайно колоритной фигурой по прозвищу Родион. Это знакомство стало для Науменко точкой бифуркации.

Настоящее имя хранителя сакральных знаний было Толик Заверняев. Еще в старших классах он полюбил «Преступление и наказание» и получил прозвище Родион за внешнее сходство с артистом Георгием Тараторкиным из одноименного фильма. Толик-Родион поражал воображение сверстников цитированием на память огромных фрагментов из умных книг, и в частности из полного собрания сочинений Ленина.

«Добросовестно я учился совсем недолго, – уверял меня впоследствии Родион. – Начиная со второго семестра я стал прогуливать почти все лекции – с легкой руки Майка, естественно. К примеру, на экзамене по физике мы увидели нашего профессора второй раз… Короче, после встречи с Науменко моя жизнь поменялась. Он познакомил меня с Таней Апраксиной, со школьными друзьями и приятелями-меломанами. У нас даже появились пластинки, купленные вскладчину: Марк Болан, Лу Рид, Дэвид Боуи. Но денег всегда было мало, поэтому и дисков у нас оказалось немного».

Часто беседы «интеллектуалов от рок-н-ролла» затягивались до поздней ночи. И тогда Родион, чтобы не ехать домой на другой конец города, оставался ночевать у Майка. Следующий день мог выглядеть так: скажем, Родион, проснувшись, обнаруживал себя на тигриной шкуре, привезенной Василием Григорьевичем из вьетнамской командировки. Пока студент выравнивал дыхание после встречи с клыкастой пастью, Майк успевал изжарить черный хлеб на завтрак. Затем друзья принимали дозу западной музыки и направлялись, к примеру, в гости к Тане Апраксиной.

«Иногда я думал о каких-то серьезных вещах, но говорить об этом мне не хотелось, – признавался позднее Майк. – В восемнадцать лет я понял, в чем смысл жизни. Как сейчас помню, приходил мимо Апраксина двора, и… просто озарение какое-то наступило. Вдруг шмыкнуло – и я понял. И никому никогда я про это не скажу».

Еще со школы Науменко мечтал создать собственную рок-группу и назвать ее Rains – он предполагал исполнять ритм-энд-блюз на английском языке. Родион вспоминал, что в институте Майк таскал с собой тетрадку с сочиненными текстами, из которых в памяти задержались Му Birthday Song, Rain и Maserati Baby – своеобразное посвящение Марку Болану. Начинающая рок-звезда воображал свои концерты размахом не ниже, чем у Т. Rex, полностью игнорируя идейно-финансовую сторону процесса.

Дни текли в тесном общении. Когда Галина Флорентьевна и Василий Григорьевич уходили на службу, друзья сбегали с лекций и ехали домой, на Варшавскую. Там Майк тестировал на друге новые песни, сопровождая их упрощенным гитарным аккомпанементом. По воспоминаниям Апраксиной, «часто между Родионом и Майком происходили абсурдистские „аристократические“ беседы, в которых они церемонно обращались друг к другу исключительно на „вы“ и с должной степенью высокопарности. Для Родиона это было естественной нормой, а Майк смаковал остроту подконтрольности стилю».

Как-то маме пришлось выслушать «концерт» сына, доносившийся из его комнаты. Не дождавшись финала, Галина Флорентьевна вошла и с непроницаемым лицом заявила: «Сынок, запомни, у тебя нет никакого вокала! Одно лишь нахало!» Многие годы она критиковала вокальную манеру Майка, но однажды смирилась, приняв, что бороться бесполезно.

«Я твердила Мише прописные истины о том, что нельзя быть свободным от чувства долга, от семьи и от общества, – сожалела впоследствии Галина Науменко. – Но разве мог он тогда все это воспринять? Господи, до чего же плохо мы с отцом понимали своего сына!»

Со временем Науменко-младший нарастил надежную броню от критики родных – в виде первых песен и внушительной коллекции магнитофонных, любовно оформленных катушек.

«В институте мы слушали не только рок, но и массу другой музыки, – уверял меня Родион. – К примеру, на день рождения Майк подарил мне две пластинки: „Пер Гюнт“ Грига и „Петрушку“ Стравинского. То есть академическую музыку мы тоже слушали, но в основном – барочную, лютневую, а также несколько произведений Вивальди. Нашим любимым композитором был Стравинский, особенно – „Весна священная“. Еще нам нравилась „Глория“ Вивальди – как культурологический продукт совершенно иной эпохи».

Параллельно так называемой учебе Родион успел подружиться с компанией музыкантов из группы «Аквариум». Они часто тусовались на факультете прикладной математики или мигрировали по неизменному маршруту: Михайловский замок – кафе «Аббатская дорога» – «Сайгон». В легендарном кафе на углу Владимирского и Невского проспектов стояли итальянские кофеварочные автоматы, и кофе из них был лучшим в Ленинграде. Каждый вечер у входа в «Сайгон» собиралась вся музыкально-хипповая общественность: от Володи Рекшана из группы «Санкт-Петербург» и джазового пианиста Сергея Курёхина до битломана Коли Васина и фотографа Андрея «Вилли» Усова.

«Наша жизнь была структурирована городом, – пояснял спустя сорок лет Анатолий „Родион“ Заверняев. – Кафе „Сайгон“ было главной коммуникацией Невского проспекта, и центральные улицы играли важную роль в наших прогулках и планах. Белые ночи и так далее… Когда мы „пили всю ночь, гуляли всю ночь до утра“, то гуляли не по Купчино. К примеру, у Гребенщикова с крыши дома открывался изумительный по красоте вид на Казанский собор. Это был действительно образ жизни, который Майка очень сильно подпитывал».

Надо признаться, что даже в «аквариумовской» тусовке Родион слыл личностью экстравагантной. В частности, он везде ходил в шлепанцах на босу ногу и одним из первых начал проводить рискованные опыты над собственной психикой. К примеру, в магазине бытовых товаров покупался латвийский пятновыводитель Sopals, который на сленге назывался «банка». «Банкой» смачивался носовой платок, и Родион самозабвенно вдыхал пары. Всего тринадцать копеек обеспечивали счастливые галлюцинации, которые Толик-Родион активно комментировал и даже воспроизводил вслух – от громкого крика чаек до шума морского прибоя.

«Банка» считалась если не аналогом калифорнийского ЛСД, то как минимум его достойным психотропным предчувствием. В поисках нового опыта молодые авангардисты пошли «тропой Родиона», и вскоре у группы «Аквариум» возник романтический блюз: «Будь для меня, как „банка“, замени мне косяк. / Мне будет с тобою сладко, мне будет с тобою ништяк».

После покупки очередной партии Sopals товарищ Заверняев заявился в «Сайгон», выкрасив зубы в красно-черный цвет. Он таинственно поведал друзьям, что планирует нанести визит в военкомат и во всеуслышание объявить себя пацифистом. На деле – чтобы не идти служить в армию. И пока приятели отговаривали его добровольно взаимодействовать с властями, впечатленный Гребенщиков сочинил балладу «Зубы Родиона», вошедшую затем в доисторический магнитоальбом «Таинство брака».

Наконец «пионер отечественной психонавтики» созрел для конструктивного жеста – познакомить Майка с музыкантами «Аквариума». Науменко из Гребенщикова уже кое-что слышал – например, веселую стилизацию под поэта Некрасова:

Вчерашний день, в часу седьмом
Из «Лакомки» я вышел.
На центре явно был облом —
Звук фака там был слышен.
В «Сайгоне» были хиппари,
Фарцы тянули виски.
И музе я сказал: «Смотри!
Вон там сдаются диски»».

Любопытно, что, с точки зрения Бориса Борисовича, их первая встреча с Майком случилась дома у художника Михаила Зархи, студента Мухинского училища, родители которого уехали куда-то на лето.

«Однажды Родион привел с собой невысокого человека, – рассказывал вокалист „Аквариума“. – Мы все были до беспамятства пьяны, и нам было очень весело. Ну, вот еще один человек пришел – раз Родион привел, значит, хороший человек… Мы познакомились с Майком и нашли друг в друге родственные души – в смысле знания английского языка и любви к современной музыке на этом языке».

В свою очередь, Родион-Анатолий Заверняев предлагает другую версию знакомства. Он уверен, что Науменко с Гребенщиковым впервые пересеклись в чебуречной, расположенной по соседству с Инженерно-строительным институтом.

«В тот день мы пили сладкий портвейн и ели вкусные чебуреки, – утверждает Родион. – Но вокруг было много шумных студентов, и, судя по всему, мои приятели друг друга совершенно не запомнили. И если Майк, возможно, еще смутно помнил имя, то Гребенщиков точно все позабыл».

В этой «комедии положений» я склонен придерживаться третьей версии – авторства виолончелиста Севы Гаккеля, который к тому времени уже несколько месяцев играл в «Аквариуме». Он считал, что знакомство аквариумной тусовки с Науменко состоялось во время массового выезда на нудистский пляж.

«Майка я увидел в июне 1975 года, когда мы поехали купаться на остров Сент-Джорджа, – утверждал Гаккель. – Это райское местечко находится на побережье Финского залива, недалеко от Сестрорецкого курорта. Мы двинулись туда большой компанией – вместе с Борей, Фаном и несколькими девушками. С нами были и Майк с Родионом. Сидя в электричке, мы естественным образом все друг с другом познакомились».

Знакомство, судя по воспоминаниям, вышло знатным. Всю дорогу молодые люди пели в тамбуре песни The Beatles. По прибытии на место дислокации происходили традиционные обряды: купание нагишом, распитие сухого вина, дикие танцы у костра и торжественное принятие Майка в Орден острова Сент-Джорджа. Такими были «земляничные поляны» в ленинградском преломлении музыкантов «Аквариума» и их друзей.

В тот волшебный вечер кто-то по приколу представил «ударником „Землян“» бас-гитариста Фана, который славился еще и тем, что крайне ловко умел шить джинсы. Общих тем у Майка с Михаилом «Фаном» Файнштейном оказалось столько, что они никак не могли наговориться. Затем вместе читали стихи, написанные сооснователем «Аквариума» Анатолием «Джорджем» Гуницким (в честь которого и был назван остров Сент-Джорджа), и передавали друг другу измятые листы с поэмой Гребенщикова «В объятиях джинсни».

«В то время Остров принадлежал другой вселенной, – резюмировал Гребенщиков. – Я помню, как мы переходили речку, становились на колени и целовали землю в качестве обряда допущения на Остров. Что казалось нам глубоко религиозным и правильным, поскольку это была неприкосновенная земля, явно принадлежащая другому измерению».

Возвратившись в Ленинград, Майк серьезно озадачился, а тут еще Родион притащил магнитофонные альбомы «Искушение святого Аквариума» и «Притчи графа Диффузора», на которых Гребенщиков с Гуницким изящно выстраивали архитектуру своих безответственно абсурдистских произведений.

Последней каплей стала машинописная стилизация Бориса под детективы Агаты Кристи, начинавшаяся со строк: «Отель „Континенталь“ был полон блядьми под самую завязку…»

От таких красивых слов у Майка моментально улучшилось настроение. Столкнувшись с этой свободой, он решил снова и как можно скорее бросить институт. Позднее Науменко вспоминал, как после двух академических отпусков отчетливо понял, что первый же дом, построенный по его проекту, очень скоро рухнет. Уже несколько лет молодой музыкант жил в мире, где для ЛИСИ совсем не оставалось места. Казалось, что город Ленинград, в котором работали его родители, и Ленинград, в котором писал свои первые песни Майк, были разными городами.

«Очевидно, что с годами человек меняется, – считала Галина Флорентьевна. – Но то, как со временем изменился наш сын, даже вообразить было невозможно. Как будто до восемнадцати лет мы знали одного человека, а после встретили другого. В нем изменилось все: характер, увлечения, взгляды, занятия… Мы приложили все усилия, чтобы удержать его в институте, но Миша настойчиво и, с нашей точки зрения, излишне упрямо и последовательно шел по намеченному пути».

Важно отметить, что на уход Майка из профессии в немалой степени повлиял пример его сестры. Отработав по распределению в ГИПРОГОРе (Государственный институт проектирования городов), Таня Науменко резко сменила вектор своих увлечений, переключившись на переводческую деятельность.

«Сестра Майка проработала три года по распределению и больше не стала заниматься архитектурой, – рассказывал мне Саша Самородницкий. – Я выдержал муки погружения в специальность и пошел дальше, а Таня меня всю жизнь подкалывала: „Саша, ну тебе это не надоело?“ Получается, что мысль о бесполезности углубления в какую-то официальную профессию в брата заложила именно она. Возможно, Таня это сделала неосознанно, но именно по ее примеру Майк бросил институт».

Неудивительно, что стены ЛИСИ скоро оставил и Анатолий Заверняев, испытавший после освобождения от обучения глубокий духовный подъем и избравший по рекомендации Севы Гаккеля карьеру грузчика в университетском издательстве.

«Примечательно, что учеба и Родион были частями совершенно разных вселенных, – объяснял мне впоследствии режиссер „Аквариума“ Марат Айрапетян. – Приятель Майка уверенно разыгрывал образ городского сумасшедшего и держался за него довольно долго. Практически ни в чем не участвуя и ехидно комментируя происходящее со стороны, он ухитрялся присутствовать везде – будь то репетиция „Аквариума“, поход в „Кинематограф“ или пьянка у Сергея Курёхина».

Подводя итоги этого периода, заметим, что творческая карьера хранителя сакрально-меломанского знания развивалась следующим образом: бригадир сторожей – эмигрант, танцор, опытный эзотерик, театральный актер, эксперт-интеллектуал широкого профиля.

«Искусство – это только побочный продукт нашей жизни, – подвел итоги своих мистических озарений Родион в финале нашего интервью. – Человек творит себя, а произведения искусства – это всего лишь побочный продукт».

Пески Петербурга

Человеческому вкусу нет никакого объяснения.
Леонард Коэн

К середине 70-х годов Майк становится одной из ключевых фигур культурной столицы нашей страны, в которой рок-н-ролл был объявлен несуществующим изнутри и враждебным снаружи явлением:

кафе «Сайгон», первые сейшены, «Эврика», спекуляция виниловыми дисками и прочие запрещенные действия, за которые по неосторожности можно было оказаться за решеткой. По инерции встречаясь с бывшими одноклассниками, Науменко открыто посмеивался над их стремлением получить диплом о высшем образовании – как будто это гарантировало пригодность в жизни. Они отвечали взаимностью, считая рок-музыку нелепым увлечением, и грозили трезвым взрослением с последующим разочарованием.

Спустя много лет мне было интересно пообщаться с однокашниками Майка, которые когда-то единогласно осудили его решение бросить институт. Они категорически не верили в артистические перспективы Науменко, на что тот неизменно парировал: «Самый худший среди нас – гораздо лучше, чем самый лучший среди вас». Товарищи не на шутку обижались, но возразить – кроме идеологических штампов – было нечем.

«После школы Майк поступил в Инженерно-строительный институт, потому что был хорошистом и послушным мальчиком из профессорской семьи, – считает Дима Калашник. – Такая тогда была традиция – идти учиться дальше. Но Миша быстро бросил учебу, так как, в отличие от нас, активно искал себя. Он свалил из института и ушел туда, где его что-то звало. И в тот момент он перестал быть Мишей Науменко, а реально стал Майком».

Примерно с 1975 года ничего, кроме рок-музыки, у Науменко не осталось. Он занялся самообразованием и убрал из жизни все лишнее и второстепенное. Как пела позднее группа «Гражданская оборона» – «убил в себе государство».

Вокруг жил большой советский город: несчастные серые лица штурмовали общественный транспорт, огромные портреты Брежнева скрывали фасады панельных домов, первомайские демонстрации отвлекали внимание показным торжеством, а повсеместные очереди за дефицитом напоминали о трудном выживании. Тем временем Майк придумал себе волшебный мир и в нем органично расположился – здесь старый еженедельник Melody Maker значил больше, чем родительская правда или программа «Время».

Отошли времена, когда Науменко, удобно устроившись после институтских лекций на подоконнике, просто «снимал» песни западных групп, чтоб сыграть в любом качестве, когда представится случай.

«Это был просто анекдот, когда году в 75-м или в 73-м я первый раз вышел на сцену, кажется, в Ленинградском финансово-экономическом институте, – признавался впоследствии Майк. – Мы сыграли Child in Time, и мне доверили бас-гитару. Чуть не побили нас тогда».

После близкого знакомства с сочинениями Гребенщикова Науменко убрал на антресоль тетрадку с английскими текстами и принялся писать по-русски. Никаких стилистических ориентиров у него не было, и поэтому первая попытка – песня «Ждать и верить?» так и не была обнародована. Майк признавался, что эта композиция ему никогда не нравилась, и неудивительно – его лирика в тот пробный период пестрила совсем уж незамысловатыми рифмами, чудом сохранившимися в памяти друзей. Скажем: «Записал себе я Заппу, тут же вдруг скончался папа…» – впору устыдиться, что и было сделано.

К двадцатому дню рождения Майк наконец-то определился со своими музыкальными пристрастиями. Он нащупал принципиально новые веяния в творчестве артистов, которые экспериментировали с «читкой» и пытались исполнять некую предтечу рэпа: Марк Болан, ранний Боб Дилан и особенно Лу Рид. Майку очень нравились композиции, в которых рок-поэты не пели (в классическом смысле), а буквально выплевывали слова – резко, нагло и агрессивно. Под их влиянием Науменко отошел от музыкального наследия The Beatles и начал делать зарисовки на двух-трех аккордах. И этого минимализма ему вполне хватало.

Вскоре Майк сочинил песню под названием «Жизнь в зоопарке». Несмотря на некоторую наивность, Науменко ее нежно любил и называл «подарком самому себе». Спустя несколько лет он станет изредка исполнять ее на квартирных концертах: «Минула еще одна бессонная ночь. / Дым ест глаза, и кофе кипит в кофеварке. / Сегодня я понял, что вся моя прошлая жизнь / Была вовсе не жизнь, а жизнь в зоопарке».

Развивая мотив «бегства из зоопарка», Майк все более отдалялся от родителей – с их предписанной работой по будням и дачным огородом по выходным дням. Он старался поменьше находиться дома, чтобы не слышать упреков в тунеядстве и не тратить силы на оправдания. Из такого житейского сора молодой поэт черпал темы для первых песен на русском языке: «Буги для всех детей», «Этюд 18» и «Дождь (вторую неделю)»: «А радио шепчет странные слова / О том, что солнце над городом, о том, что жара. / И диктор, должно быть, сошел с ума, / Но это даже хорошо: он стал таким же, как и я».

Так получилось, что эти песни, в которых Майк безоглядно рифмовал слова «кровь» и «любовь», никогда прилюдно не исполнялись. Правда, сами тексты чудом сохранились. Написанные аккуратным почерком, они сопровождались графическими изображениями и уверенным значком копирайта – как, к примеру, на разворотах дефицитных виниловых альбомов западных рок-звезд. В некоторых песнях Майк помечал свою лирику – «зоопарковая музыка», в других – как «rainsongs». В этом сюжете не было мифотворчества или модной концептуальности, даже попытки вписать себя в историю культуры. Жил на ощупь, пел интуитивно. В поисках «своей формулы» изредка выступал с группами второго эшелона, вспоминать о которых впоследствии не любил.

Важно заметить, что своим новым русскоязычным репертуаром Майк ни с кем из знакомых не делился: ни с Родионом, ни с Гребенщиковым, ни с Таней Науменко. Видимо, не было необходимой уверенности в собственных силах. А может, знал, что время «музыки зоопарка» еще не пришло.

В ту доисторическую эпоху русского рока репетиции «Аквариума» проходили недалеко от станции метро «Парк Победы», в вышеупомянутом клубе «Эврика». Там же состоялись первые театральные эксперименты студии Эрика Горошевского, в которых, помимо Гребенщикова и его приятелей, принимали участие будущие музыканты Crazy Music Orchestra и «Поп-механики» Володя Болучевский, Александр «Фагот» Александров, Володя Диканский и Сергей Курёхин.

Театральные опыты Горошевского тесно пересекались с идеями и поисками «раннего» «Аквариума». Еще в начале семидесятых Джордж Гуницкий сочинил несколько абсурдистских пьес, которые импровизированно игрались прямо на ступенях Михайловского замка. По легенде, именно там эту веселую компанию подобрал Эрик Горошевский, предложив сотрудничество и начав ставить на поток всевозможные перфомансы.

«Эта студия была сложным явлением, – рассказывал мне в 2010 году драматург и поэт Аркадий Драгомощенко. – Потому что Горошевский был человеком с совершенно пагубной одержимостью театром! Он учился у Товстоногова и постоянно кипел идеями. Больше всего на свете Горошевский любил репетировать, а не выпускать спектакли. Тем не менее Эрик обладал удивительным свойством привлекать к себе молодежь и вести ее за собой. В каком-то смысле это была секта».

Майку такого рода карнавальная культура была не слишком близка, но он не без интереса наблюдал, как высокохудожественно сходят с ума в «Эврике» его новые приятели. По замыслу Горошевского, музыканты «Аквариума» должны были выступать на сцене, читать монологи и петь.

Джордж Гуницкий числился теперь в должности не только актера, но и основного драматурга, своего рода заведующего литературной частью. Несколько его пьес сопровождались музыкой Гребенщикова, часть композиций писали друзья и знакомые. Через несколько лет Науменко сочинит для студии Горошевского ряд своих наиболее знаменитых «песен протеста». Но вспоминать об этом Майк почему-то не любил, комментируя эти ностальгические события крайне редко и обтекаемо.

По воспоминаниям музыкантов, после репетиций у Горошевского они часто заходили в гости к Науменко, жившему рядом, на Варшавской улице. Просто «попить чайку» – это цитата, пусть такой и останется. Невзирая на присутствие родственников, друзья подолгу оккупировали кухню, разговаривая обо всем на свете – от Jefferson Airplane и Jefferson Starship до Лу Рида и Леонарда Коэна.

«Майк был хилым романтиком, – вспоминал Гребенщиков. – И как у всякого романтика, у него было сильно развито чувство собственного достоинства. И необходимость набираться знаний, которыми он может компенсировать свою хилость и романтизм. Эти знания он находил в области литературы и музыки».

Тогда Майк особенно близко сошелся с Фаном и Севой Гаккелем. Даже неформально Науменко предпочитал называть Фана Михаилом, а Гаккеля – Всеволодом. Может быть, из уважения к именам, данным им предками – у Фана и Гаккеля были свои семейные истории и традиции.

«Мой дед по материнской линии Всеволод Молькентин был капитаном Семеновского полка, – рассказывал Всеволод Яковлевич Гаккель. – По классическому сценарию он отступил с Белой армией и в итоге оказался в Париже. Моя бабушка тогда осталась в Петербурге с тремя детьми. И только после смерти Сталина дед смог передать ей несколько писем через родственников в Эстонии. Он умер в 1958 году, так и не увидев семью. Свидетельство о его смерти было нашей семейной тайной».

Отец Файнштейна в Белой армии не воевал, а скромно служил капитаном первого ранга. Но его непутевый сын выбрал карьеру не морского офицера, а окончил инженерно-экономический институт.

В «Аквариуме» Фан начал играть в 1973 году, случайно познакомившись с Гребенщиковым у выхода из метро. Говорят, что они узнали друг друга мнемоническим путем – по фирменным пластинкам Джона Мэйолла и The Moody Blues, которые сжимали в руках. Получив от Бориса предложение помузицировать, Михаил тут же согласился. В итоге он оказался самым опытным участником будущего «Аквариума», поскольку уже успел поиграть в малоизвестной группе «Фракция психоделии».

Подружившись с Майком, Фан полюбил обсуждать с ним свежие диски и ревниво сравнивать собственные домашние коллекции.

«Я тогда собирал машинки, а Майк – самолетики. И про самолетики он знал абсолютно все, – уверял басист „Аквариума“. – Мы выходили на улицу, и Майк говорил: „Вот полетел МиГ-21!“ А я говорил: „Вот поехала Toyota!“ И мы получали огромное удовольствие от того, что обладаем такими бесполезными знаниями».

Но вскоре их неупорядоченная жизнь приобрела более выраженную цель. На горизонте замаячили летние рок-фестивали в Прибалтике, на которые музыканты «Аквариума» имели неизменную привычку добираться автостопом.

«Мы ездили часто, – утверждал Гребенщиков в интервью для этой книги. – Как только удавалось, как только дорога становилась проходимой, потому что зимой было сложно ездить автостопом. И мы мотались при каждом удобном случае, когда было время: весь „Аквариум“, и Родион, и Майк».

Все эти веселые странствия начались с того, что однажды друзья двинули на неделю английского кино в Таллин и вернулись оттуда исполненными впечатлений. Там они впервые увидели легендарный мультфильм Yellow Submarine – как известно, с битлами в главных мультипликационных ролях.

«В этой фантастической поездке участвовали Борис, Фан, Родион и я, – вспоминал Марат Айрапетян. – У Коли Васина была сломана нога, и он не поехал… До самого последнего момента мы не были уверены, что там покажут именно The Beatles, поскольку в программе кинофестиваля было заявлено три мультфильма, никак не анонсированных. Два из них быстро промчались, и наконец это случилось… Первый сеанс был просто чудом, второй – неземным наслаждением… Мы бы проторчали в Таллине всю неделю, но на четвертом сеансе неожиданно объявился переводчик, пытавшийся переводить не только речь, но и тексты песен, – и от отвращения мы уехали».

Тем не менее путешествия в Прибалтику музыкантам понравились. Эстонию, Латвию и Литву они воспринимали как часть западного мира, в котором все было не так, как в Ленинграде. Там по радио иногда передавали рок-музыку, а телевизионные антенны ловили музыкальные передачи из Финляндии. В Таллине, Вильянди и Лиепае порой случались фестивали на открытом воздухе, которые наблюдали многие сотни зрителей.

Услыхав об этом, Майк в августе 1975 года впервые решился поехать в Прибалтику. Для него, знавшего и читавшего Керуака, это путешествие в жанре hitchhike стало еще одной попыткой бегства из условного зоопарка. Не колеблясь, он сунул в холщовую сумку зубную щетку, свитер и направился ловить попутку в сторону Пскова.

«Дня через три, когда мы добрались до вожделенной Лиепаи, выяснилось, что никакого фестиваля не будет, – описывал эту поездку в книге „Аквариум как способ ухода за теннисным кортом“ Сева Гаккель. – На месте стрелки, на лужайке у почтамта, мы встретили Майка и Родиона. Майк собирался ехать дальше, в Калининград, а мы с Фаном и Родионом отправились домой».

К сожалению, нам не удалось реконструировать все маршруты Майка того лета. Есть вероятность, что, вкусив сладостный дух приключений, 20-летний Науменко отправился в глубь страны. Он бороздил версту за верстой в поисках не существовавших в природе рок-фестивалей. По одной из версий, после Калининграда случились Киев и Львов. И, судя по всему, никаких «земляничных полян» Майк там не обнаружил.

Вернувшись в Питер и проводив Фана в армию, Науменко начал готовиться к новому воображаемому прибалтийскому туру.

«У Майка были свои кодексы, которые он старался свято соблюдать, – рассказывала мне впоследствии Татьяна Апраксина. – „Стопщик“ должен был иметь при себе самое надежное: никаких смен одежды; из гигиенических принадлежностей разрешалась только зубная щетка. Зато обязательным, на случай непогоды, считался большой кусок пленки, которую Майк называл пластикатом. Это слово застряло в нем из папиного лексикона – по крайней мере, так мне казалось».

В это время по городу распространились слухи, что ленинградские ансамбли «Орнамент», «Аргонавты» и «Савояры» приглашены на следующий год выступать в Лиепаю. Также там планировались рижский «Менуэт» и местная группа Neptuns. И Майка со страшной силой потянуло на новые приключения.

«В середине семидесятых наш круг людей интересовался жизнью немножко больше, чем эта жизнь нам давала, – философствовал на тему миграции в Прибалтику флейтист „Аквариума“ Дюша Романов. – Неприкаянность формировала сознание людей, и мы ездили из города в город, путешествовали автостопом. Люди двигались, спешили познать как можно больше и как можно быстрее… И это было высочайшего уровня общение между людьми».

Похожая навигация двигала и Майком Науменко. Осенью 1975 года он познакомился с юным музыкантом Сашей Теребениным, который играл в группе Yellow Snow, делившей репетиционную базу с легендарными «Россиянами» Жоры Ордановского.

«Майк круто разбирался в музыке, и на этой почве мы приятельствовали, – рассказывал спустя годы Александр Теребенин. – Мне было семнадцать лет, я часто не ночевал дома и находился в беспризорном хипповом состоянии. После какого-то сейшна я остался ночевать на Варшавской, а утром Науменко предложил: „Слушай, а поехали со мной «стопом» на фестиваль?“ У меня было рубля три в кармане, и я согласился. Поехали вчетвером: я, Майк, Гребенщиков и его будущая жена Наташа Козловская».

Так, летом 1976 года Науменко снова отправился в Прибалтику – с эфемерной надеждой посетить «советский Вудсток». В свое время его очень впечатлил рассказ Фана о поездке на таллинский фестиваль, где «Аквариум» вдруг сыграл несколько акустических композиций. Еще там выступала московская группа «Машина времени», которая исполняла психоделический гимн «Туманные поля». По словам басиста «Аквариума», это была «тяжелая мистика».

После некоторых раздумий Майк решил ехать в Лиепаю без гитары. «Если вдруг получится выступить, найдем инструменты на месте», – логично заявил Науменко.

На двух грузовиках вся компания доехала до Пскова, а затем разделилась. Борис с Натальей остановились в гостинице, а Науменко с Теребениным отправились в Псково-Печерский монастырь, во дворе которого устроились на ночлег в стоге сена.

На следующий день пилигримы добрались до Лиепаи. Денег на входные билеты не было, но с помощью знакомых им удалось проникнуть на заповедную территорию фестиваля.

Глазам Майка открылась нереальная для Ленинграда картина. Перед деревянной сценой на залитой солнцем лужайке собралась пара сотен длинноволосых парней, и конферансье и неуместно объявлял артистов; представить такое в остальном СССР было просто невозможно.

По воспоминаниям Теребенина, большинство музыкантов играли что-то на родное и роком на фестивале не пахло и в помине. Через несколько часов, стрельнув у местных хиппи немного травы, путешественники отбыли в сторону Таллина, где их ждали Борис с Натальей.

У Гребенщикова в те дни было приподнятое настроение. Во-первых, он только что сочинил убойный рок-номер «Дорога 21», посвященный автостопу по маршруту Ленинград – Таллин. Майк уловил в нем явные отголоски Route 66 и Highway 61 Revisited, хотя новая песня ему очень понравилась.

Во-вторых, идеологу «Аквариума» удалось в квартирных условиях записать новый магнитофонный альбом «С той стороны зеркального стекла». Сидя у Ратушной площади, напротив здания с вывеской «Таллинфильм», Майк прослушал на переносном кассетнике «Романтика-304» все композиции. Особенно сильно его впечатлили «Блюз НТР», «Незнакомка» и шизофренический «Блюз свиньи в ушах», который он помнил еще по концерту в «Эврике».

Несмотря на черновой кассетный звук, Науменко обратил внимание, что все песни записаны без фортепиано, флейты и баса. Виолончель Гаккеля звучала только в одной композиции, все остальное – акустическая гитара, губная гармошка и вокал Гребенщикова. Такой минимализм объяснялся просто: флейтист Дюша тогда полностью растворился в театре Горошевского, записать виолончель не получилось технически, а Файнштейн должен был вернуться из армии только осенью.

«А вы не планируете искать для „Аквариума“ нового басиста?» – спросил Майк. Ответ Бориса его поразил: «Искать мы никого не планируем, а подождем, когда Фан вернется из армии. Мы просто будем его ждать».

Поиски стиля

Уметь хорошо лажать – это большое искусство.
Журнал «Рокси», 1978 год

По возвращении из Таллина музыкальная общественность замерла в ожидании широко анонсируемой свадьбы Бориса Гребенщикова и Наташи Козловской. Мероприятие было запланировано на осень 1976 года – ни много ни мало в ресторане «Астория» на Большой Морской. Вернувшийся из армии Фан раздобыл гору аппаратуры и даже новую барабанную установку с фирменным «железом».

Ночь накануне торжества прошла в невиданных приготовлениях. Под покровом темноты в зал вносили самодельные порталы, мониторы, микрофонные стойки, а также микшерный пульт и дискотечную «цветомузыку» – исключительный дефицит советской эпохи! Размашистая церемония бракосочетания перетекла в дионисийские вакханалии, завершившиеся джемом с участием музыкантов «Аквариума» и «Машины времени». По слухам, у кого-то в архивах даже сохранилась запись A Wedding Jam Live at Astoria, во время которого были сыграны все излюбленные вещи из репертуара The Beatles, The Rolling Stones и The Animals. He знаю, меня там не было, но так говорят.

Позднее Теребенин отдалился от Майка, увлекшись тяжелыми наркотиками. Примерно тогда же некоторые музыканты из коллективов «Мифы» и «Большой железный колокол» угодили в тюрьму за употребление марихуаны и более серьезных препаратов. К счастью, в те годы наркотики в Ленинграде еще были не слишком распространены, зато рок-н-ролльная жизнь бурлила все шире и осмысленнее.

Первым сигналом перемен стали акции, посвященные музыкантам The Beatles. Самый ранний из таких концертов случился в кафе «Кристалл» 9 октября 1976 года – в день рождения Джона Леннона.

«Праздники The Beatles обычно проводились у меня дома, поскольку мы нигде не могли арендовать зал, – объяснял Коля Васин. – Но потом кто-то сказал, что в буфете кафе „Кристалл“ по вечерам крутят битлов. Я поехал, договорился с директором – как обычно, столько-то рублей сверху, – и дело было сделано».

В том эпохальном концерте участвовали группы «Аквариум», «Машина времени», «Союз любителей музыки рок», фолк-певица Ольга Першина и Юрий Степанов из «Мифов». По воспоминаниям музыкантов, Гребенщиков с друзьями пели Don’t Let Me Down, лидер «Союза любителей музыки рок» Володя Козлов блестяще исполнил Imagine, а Андрей Макаревич продемонстрировал свой новый хит «День рождения».

Неизвестно, был ли Майк на концерте в кафе «Кристалл». Но буквально через несколько недель оказался на Ржевке – в знаменитой квартире устроителя этого сейшна и главного ленинградского битломана Коли Васина. «Извольте рухнуть в клевость!» – приветствовал хозяин и пригласил Майка ознакомиться со сборником Юры Ильченко «Дождь», записанным у Коли дома. Потом – концертник The Beatles at the Hollywood Bowl. А на десерт Васин похвастался сольным альбомом Джона Леннона с автографом, полученным по почте прямо из Нью-Йорка – назло всем предрассудкам и законам железного занавеса.

В ответ Науменко робко предложил «послушать его занудство».

«Майк приехал ко мне с очень маленькой катушкой, не помню, какие на ней были композиции, – рассказывал Васин. – В колонках забренчала акустическая гитара, сквозь нее пробивался невнятный голос. Когда песня закончилась, я поставил магнитофон на паузу. Майк, немножко испуганный этой паузой, смотрел на меня выжидающе. „Ну как?“ – c надеждой спросил он. И я ему по-честному заявил: „Мне не очень нравится твой голос“. А Миша благородно ответил: „Мне он тоже не очень нравится“. Этот момент я хорошо запомнил. Понял сразу, что это мой человек. Он не такой ранимый, как Боб, например, или Макаревич. Простой мужик и честный».

25 февраля следующего, 1977 года Майк уже выступал на концерте, организованном Васиным ко дню рождения Джорджа Харрисона. Сменив на сцене музыкантов «Аквариума» в белых одеждах, Науменко предложил весьма неожиданное прочтение знаменитых битловских песен.

«Я прекрасно помню в исполнении Майка композицию Drive Му Саг (лат.), – улыбается Марат Айрапетян. – Науменко изменил ее до неузнаваемости и неожиданно ухитрился спеть в заунывном стиле city gospel. И получилось просто чудесно».

После этого концерта Майк сблизился с Колей Васиным. Часто заезжал к нему на Ржевку, и они вместе отправлялись гулять по близлежащим окрестностям.

«Мы ездили в Приютино, дворянскую усадьбу, находившуюся в трех километрах от Ржевки, в сторону Всеволожска, – вспоминал Васин в одном из интервью. – Там бывал Пушкин, собирались питерские художники-аристократы. Мы с Майком приезжали, садились к воде, расстилали скатерть-самобранку. Выпьем по две рюмки – и в воду. Поплаваем – и снова к столу. Заканчивали, как правило, под вечер, когда уже на маршрутке в город не вернешься, и ловили попутные машины. Так мы просто дружили и стяжали Дух Святой».

В этот беззаботный период Майк начал активно приятельствовать с упомянутым уже звукорежиссером «Аквариума» Маратом Айрапетяном. Как-то раз Науменко пригласил его домой, написав свой адрес на ноге Марата зеленым фломастером. Произошло это прямо в вагоне метро, в разгар рабочего дня.

Айрапетяну было интересно общаться с эрудитом Науменко. Майк обрушивал на приятеля водопады информации, почерпнутой со страниц свежих англоязычных рок-изданий. Марат парировал размышлениями о романах Кастанеды и Толкина, которые ухитрялся доставать в оригинальных изданиях. Науменко тогда часто погружался в лирику Леонарда Коэна, Марка Болана и Боба Дилана, уходил в резонансное «юбилейное» интервью Джона Леннона еженедельнику New Musical Express, укрывался прозой Ричарда Баха и Джека Керуака.

«Майк полюбил Керуака, которого мы читали в оригинале, – рассказывала позднее Татьяна Апраксина. – Он был для Майка первым автором, открывшим приемлемый для него способ отношений с материей веры и религии (второй – Ричард Бах). Игры Керуака с дзенской терминологией были, по мнению Майка, способом еще раз показать, что верить можно только в саму жизнь. Такую, какая она есть. В ее реальность, за или сверх которой ничего не существует. И глупо предполагать обратное. Всякие религиозные умонастроения Науменко считал жульничеством и дурным тоном – и немедленно прерывал любого, кто пытался с ним об этом говорить».

Наконец-то Марат с Майком перешли от нескончаемых разговоров и возлияний к направленным действиям. Воспользовавшись дачным отсутствием родителей, друзья превратили семейную квартиру в экспериментальную звуковую лабораторию. Поперек комнаты натянули бельевую веревку и приспособили к ней два микрофона: для голоса и для гитары. Здесь же, на обеденном столе, громоздились микшерный пульт и катушечный магнитофон «Маяк-203».

«До сих пор у меня перед глазами стоит картинка, как Майк заунывным голосом поет Baby, You Can Drive My Car, – вспоминает Айрапетян. – Ранние песни у него были совершенно нестандартные – под акустическую гитару, с незамысловатой мелодией и чудовищными текстами. Иными словами, какой-то сырой бард-рок. Скорее всего, эти записи никуда не попали, просто Мише очень хотелось чувствовать себя „музыкантом“».

А вдруг на этих ранних бобинах записано то, что затем составит неочевидную славу русского рока?! Или – почему нет?! – Марату с Майком удалось именно тогда за писать вещь с названием «Седьмая глава»: «И утром я встану первый, приготовлю кофе и торт, / Поставлю T. Rex, и тебя разбудит бодрый мажорный аккорд. / И, выпив свой кофе, ты куда-то уйдешь, махнув мне на прощанье рукой, / А я отмою с паркета кровь и обрету свой душевный покой».

Параллельно попыткам записывать песни Науменко обрастал проектами, в которых ему приходилось выступать в роли сессионного музыканта. К примеру, несколько месяцев он играл в «Союзе любителей музыки рок» на танцах в Уткиной Заводи – до тех пор, пока у него, по официальной версии, не украли бас-гитару.

«В семидесятых у меня было множество рок-групп, но все они оказались неинтересными, – признавался Майк в одном из интервью. – Мы играли всякое фуфло и западные дела. Первая приличная группа – это „Союз любителей музыки рок“. Но с дисциплиной там было очень строго. Начальник Володя Козлов никому ничего не разрешал делать своего. А играл он исключительно то, что было нужно ему. Поэтому вскоре я оттуда ушел».

Тогда же Науменко сошелся с рок-фотографом Андреем «Вилли» Усовым, – случилось это довольно стихийно.

«Майка я впервые услышал в Михайловском замке, – вспоминал Вилли. – Очень часто летом мы отправлялись на ступени замка со стороны Летнего сада и бросали там тарелки фрисби, а параллельно распивали грузинское вино – стоило оно тогда какие-то копейки. И как-то раз там появился Майк со своей раздолбанной гитарой. Он тогда был худеньким, скромненьким, в пиджачке и с галстуком».

Вскоре Науменко принял участие в музыкальном проекте Усова с аполитичным названием «Ассоциация скорбящих по летнему отдыху». Летом этот же проект назывался: «Ассоциация скорбящих по зимнему отдыху». За два года – 77-й и 78-й – Усов и Майк сыграли несколько концертов с джазовым барабанщиком-виртуозом Женей Губерманом. Майк пилил на электрогитаре, Губерман отвечал за упругий ритм, а Вилли пел, – представьте себе, если можете, в таком исполнении Mother’s Little Helper из репертуара The Rolling Stones.

Именно здесь начались поиски имиджа – как полагается, с подражания. Майк подкрашивал глаза, как Дэвид Боуи, и выходил на дощатые сцены советских домов культуры в женской блузке с бархатным ошейником и приколотой к нему сверкающей брошью.

«Однажды Майк рассказал мне, что Дженис Джоплин выпивает за концерт бутылку виски, – вспоминал Саша Самородницкий. – Смотрю, как-то раз Науменко выходит на сцену и так небрежно ставит на рояль пустую бутылку. Слово „шоу“ я впервые услышал именно от Майка, который просветил меня о том, что Марк Болан „делает шоу“, и объяснил, чем именно „шоу“ отличается от концерта. Время от времени он дарил мне какие-то фотографии и пленки. Майк мечтал о шоу, но для этого, разумеется, у него не было ни денег, ни возможностей. Но я теперь понимал, откуда стали появляться эта подкраска глаз, бутылки и настройки гитары перед концертом».

Несмотря на первые удачные опыты, живых выступлений у Майка было по-прежнему немного. А концертных записей или студийных альбомов и вовсе не было.

«Несколько раз я пытался сделать сольник, – объяснял Науменко. – Записываться дома на магнитофон – несерьезно, получается очень плохо. А договориться о записи на студии оказалось чрезвычайно сложно».

Майк отрепетировал несколько песен, которые не спешил никому показывать. Отчасти стеснялся, отчасти потому что находилось множество других тем для общения. Из новых композиций он больше других гордился стебным номером «Трах в твоих глазах», который позже превратился в «(С)трах в твоих глазах». Похожая метаморфоза случилась и с песней «Если ты хочешь», где дерзкая строчка «ты можешь переспать со мной» остыла до «ты можешь спать рядом со мной», сохраняя двусмысленность без лишнего напряжения.

Погруженные в контекст свидетели утверждают, что эта композиция была написана под влиянием первой взрослой драмы. Юная особа по кличке Бэби, в которую Майк был безответно влюблен, не согласилась нарушить платонический характер их отношений. В ответ на настойчивые ухаживания она окончательно перестала с ним видеться и в последующие годы тщательно дистанцировалась от любых упоминаний про «ленинградского Марка Болана».

Науменко переживал этот внутренний кризис тяжело – пока не набросал черновой вариант текста новой песни. Как всегда в таких случаях – вдруг, почти случайно.

«Как-то раз я по привычке открываю Melody Maker и вижу название The Lies In Your Eyes, такое вот на английском языке у группы The Sweet, – рассказывал Науменко на одном из концертов. – Я подумал: „Черт, хорошее название, надо написать что-нибудь подобное… Я никогда не слышал эту вещь в оригинале. Ну, что может быть в глазах? Естественно, страх… Так все и получилось“».

Родившуюся параллельно со «Страхом…» новую композицию Науменко впервые исполнил на квартире у Тани Апраксиной.

«Премьера песни „Ода ванной комнате“ прошла в домашней обстановке, – вспоминает Апраксина. – Из недомашних, правда, в этот раз присутствовала некто Ниночка – особ весьма далекая от музыкальных или интеллектуальных интересов. Тем большее впечатление на нее произвела эта песня. Ниночка практически прослезилась, когда по ее просьбе Майк спел „Ванную комнату“ в третий раз. Во-первых, это было наконец-то „по-нашему, по-русски!“. Во-вторых, все чувства в этой песне были ей знакомы и понятны. Этой своей первой любви она не изменила никогда. Она не стала поклонницей Майка – только этой песни, которую просила исполнить всякий раз, как с Майком сталкивалась».

Тем временем Майк начал сочинять рассказы. В некоторых из них повествование ведется от лица утомленной славой рок-звезды, что для СССР было покруче любой научной фантастики:

«Вообще я ужасно устал. Год выдался чертовски напряженным: сначала гастроли по Австралии вместе с „Керосиновым контактом“, долгая, выматывающая все нервы работа над очередной долгоиграющей пластинкой, затем ряд не очень удачных концертов здесь, в Ленинграде, с новой ни к черту не годной группой. Опять гастроли, но уже по Украине и Белоруссии, дрянные гостиницы, душные залы, мерзкие автобусы, потом работа в студии и опять гастроли. О репетициях я уже не говорю».

Согласно древней мудрости в пересказе Бориса Гребенщикова, «если чего-то хотеть – не сознательно, а всем существом, – то это сбывается». Фантазии Науменко начали обретать реальные очертания после очередной встречи Майка с Борисом осенью 1977 года.

«Как студент университета, я попал на военные сборы куда-то под Кандалакшу, – рассказывал лидер „Аквариума“. – Сборы эти стали для меня крайне душеспасительны, потому что на целый месяц я оказался выключен из привычного круговорота событий. Все свободное время я проводил с гитарой, пытаясь написать песню, которая была бы понятна не только моим близким приятелям, но и просто людям. Вернувшись со сборов, я немедленно позвонил Майку. Через два часа мы с ним встретились – где-то в поле, среди бетонных труб, – чтобы обсудить планы на жизнь».

Первым делом они показали друг другу новые песни. Науменко сыграл «Балладу о Кроки» и «Седьмую главу», Гребенщиков – «Если кончится дождь» и «Всадник между небом и землей». В тот вечер между «партизанами рока» прошел такой сильный разряд тока, что прямо в автобусе на обратном пути Борис помог Майку дописать «Похмельный блюз» и вышеупомянутую композицию «Если ты хочешь», созданную под впечатлением от The Rolling Stones.

Гребенщиков и Науменко жили тогда в Московском районе, в пешей доступности друг от друга. Один – на Алтайской улице, а другой – на Варшавской. Они часто встречались у метро «Парк Победы» и ехали в центр – создавать среду обитания и подталкивать ход истории. Это было крайне непросто – в отсутствие инфраструктуры стартовать ленинградскому рок-н-роллу приходилось на пустынном месте.

Планы первопроходцев были просты – писать и исполнять рок на русском языке. «У нас с Майком не было ни малейших сомнений, – вспоминал Гребенщиков, – что, если мы сможем своей музыкой передать красоту настоящего рок-н-ролла, жизнь в этой стране изменится».

Очаги новой жизни зарождались в разных местах города. Во-первых, Борис Гребенщиков, Коля Васин и Юра Ильченко создали первый в истории русский рок-фанзин под называнием «Рокси». На тонких машинописных страницах ими изнутри обозревалась ленинградская неофициальная музыкальная жизнь, и одним из приглашенных пишущих авторов стал Майк. Тираж этого самодельного журнала был крохотный, но объединяющий эффект оказался колоссальный. Писать всем членам редакции приходилось самим. К примеру, в первом номере «Рокси» Гребенщиков отметился культурологической статьей «О врубе», Васин скрупулезно исследовал феномен «Машины времени», а Науменко написал эмоциональный некролог Марку Болану, трагически разбившемуся на автомобиле осенью 1977 года.

Во-вторых, на квартире Севы Гаккеля начались репетиции нового проекта, получившего симпатичное название «Вокально-инструментальная группировка имени Чака Берри». Он состоял из музыкантов «Аквариума» и участников других питерских групп и специализировался на исполнении танцевальных хитов вроде Sweet Little Sixteen и Blue Suede Shoes. Майк выступал здесь то гитаристом, то вокалистом, отходя от простого рок-н-ролла в фирменный глэм-рок. Тогда Майк искал собственный путь – иногда на ощупь.

«Я исполняю обязанности рок-н-ролльной шлюхи, – полушутливо заявлял он на страницах „Рокси“. – Играю где придется, с кем придется и что придется».

Свой первый концерт «Вокально-инструментальная группировка имени Чака Берри» сыграла в декабре 1977 года – в одной из лекционных аудиторий ЛИСИ. Приближался Новый год, и вместо очередной дискотеки молодые архитекторы решили пригласить к себе «настоящий вокально-инструментальный ансамбль».

По объему выпитого «Советское Шампанское» соперничало с «Жигулевским» пивом.

Строители светлого будущего все усерднее дрыгались под Jailhouse Rock. На пике праздника «Аквариум» храбро исполнил авторские композиции «Мозговые рыбаки» и «Мужской блюз», а Майк в сопровождении Гребенщикова, Гаккеля, Фана и Жени Губермана выдал медитативную версию Drive Му Саг, несколько рок-н-роллов Чака Берри и заводной стандарт Roll Over Beethoven.

Как вспоминал позднее один из зрителей, «это был плохо сбалансированный, но поразительно живой бардачный рок-н-ролльный оркестр, который играл музыку как бы по наитию». Апофеозом концерта в ЛИСИ стала «драка гитарами» в The Jean Genie Дэвида Боуи, после которой стоявшие на сцене музыканты, по воспоминаниям очевидцев, «соединили наконец свои вокалы в жутком рефрене».

«Музыкально все это, конечно, выглядело не очень, – резюмировал впоследствии Марат Айрапетян. – Все-таки рок-н-ролл требует для себя отменной техники, которой у Майка еще не было. Но визуально все смотрелось замечательно: раскрашенные рожи и, главное, хаотичные движения. В то время в СССР все музыканты еще стояли на сцене как вкопанные. А тут – шум, беготня и скачки на одной ноге в стиле Чака Берри. Не знаю, где они это увидели, но скопировали все довольно точно».

Между Вудстоком и Смольным

Записи, сделанные в семидесятых, по праву принадлежат не музыковедению, но этнографии, ибо являются документом существования иной формы жизни. Другими словами, их можно изучать, но нельзя слушать.
Борис Гребенщиков

Еще одно феерическое выступление «Вокально-инструментальной группировки имени Чака Берри» состоялось в апреле 1978 года на факультете прикладной математики Ленинградского университета, где еще совсем недавно учился Гребенщиков. Того, что там случилось, я не видел, но Науменко называл это позднее «актом перфектного раздолбайства».

«Борис и Майк смотрелись вызывающе, – писал об этом мероприятии „Рокси“. – Последний пребывал в образе андрогина: общий экстерьер плюс накрашенные глаза в сочетании с синей психоделической робой придавали Майку несомненный шарм. А Гребенщиков, наоборот, был силен и огромен, и были у него рваные джинсы и желтые носки, что давало повод думать о возвращении незабвенных 67–69-го годов».

Студенты-слушатели оцепенели в растерянности, поскольку прямо на их глазах происходило преображение социализма в желанный коммунизм. На пике антисоветского торжества в аудиторию заглянул ректор и грустно поинтересовался у орущих рокеров: «Извините, а я вам не мешаю?»

После того как «Аквариум» поперли из университета, Гребенщиков и Науменко решили собственными силами провести фестиваль акустического рока. Он состоялся уже в мае 1978 года на набережной Невы, буквально в трехстах метрах от Смольного собора, здания факультета прикладной математики и университетской общаги.

По воспоминаниям музыкантов и гостей фестиваля, путь туда напоминал лабиринт Минотавра: доехать на редком городском автобусе до эфемерной остановки «По требованию», пробраться сквозь путаницу дворов и строек, преодолеть неосвещенный тоннель – и наконец оказаться на лужайке у излучины Невы.

В этом свежеосвященном месте небольшими, весьма живописными группами дефилировали вальяжные хиппи, неформальные художники и музыканты, а также любопытствующие иностранные студенты. У воды несколько человек играли во фрисби, а между ними носились брошенные на произвол судьбы лохматые дети. Организаторы почитывали Melody Maker, лениво покуривали и поглядывали внутрь самих себя…

Ближе к полудню на волшебной поляне собралось около полусотни человек. Сева Гаккель и его друзья разъезжали на странных немецких велосипедах, а «сумасшедший бриллиант» Валера Черкасов из университетской рок-группы ZA исполнял под гитару «стихи о советском паспорте». Во всем этом сквозил абсурдизм пьес присутствовавшего здесь Джорджа Гуницкого. Казалось, что через несколько лет после фестиваля в Вудстоке прогрессивные ленинградские хиппи решились на собственный «праздник цветов».

Первой на «главную сцену» вышла группа «Ассоциация скорбящих по зимнему отдыху». Фотограф Андрей «Вилли» Усов был в шляпе, с самодельной гитарой и с загадочной траурной повязкой поверх розовой ковбойки. Он твердо знал, что этот концерт у его ансамбля будет последним. По его истовым убеждениям, все великие коллективы должны были быстро собраться, сыграть несколько концертов и тут же распасться. Поэтому Вилли пел и играл с легким сердцем: его музыкальная миссия на Земле была выполнена.

Затем появился «Аквариум», который исполнил что-то из репертуара Боба Дилана и Grateful Dead, беспроигрышный «Блюз НТР» и новую композицию про летающую тарелку. Перед тем как начать играть, Гребенщиков внезапно спросил у Майка: «Посмотри, не летит еще?» Майк задрал голову к небу, повертел ею туда-сюда и задумчиво ответил: «Не, пока не видать». Вокалист «Аквариума» взял первый аккорд и уверенным голосом заявил: «Я думаю, скоро уже прилетит». И все вокруг понимающе закивали.

«Боб тогда выдавал новые песни обоймами, и у „Аквариума“ репертуар был достаточно обширный, – вспоминал в интервью для книги Гаккель. – Что-то типа „Блюз простого человека“, „Блюз во имя ночи“, „Блюз со счастливым концом“ и, конечно, „Танец“, „Замок“, „Дорога 21“, „Апокриф“, „Уйдешь своим путем“. На перкуссии у нас играл Майкл Кордюков».

Последним номером программы шел Майк – в сопровождении музыкантов «Аквариума» и Марата Айрапетяна – на первобытном звуке. У ног музыкантов сидела вся центровая тусовка – начиная от Родиона и упомянутого Джорджа Гуницкого до Севы Гаккеля и его новой девушки Людмилы Шурыгиной. Узок был круг этих революционеров, но Гребенщиков торжественным голосом сообщил, что по результатам опроса, проведенного журналом «Рокси», господин Науменко с песней Drive My Car занял первое место в псевдоофициальном конкурсе аранжировщиков города Ленинграда.

«Не первое, а всего лишь третье, Борис», – хмуро поправил его Майк.

Потом наступил долгожданный момент первого выступления будущего создателя группы «Зоопарк». До этого многие воспринимали Науменко исключительно как сессионного музыканта «Группировки имени Чака Берри» или «Союза любителей музыки рок». Как написано выше, он никому и никогда не показывал своих песен. Это случилось именно здесь.

Науменко резко взмахнул носом, прикрыл глаза и с мнимой небрежностью ударил по струнам. Затем издал какой-то сатанинский рык и выдал сильнейшее выступление – с текстами про плотские утехи и «трах-трах-трах в твоих глазах». Прямо среди бела дня щуплый Майк пел о том, о чем многие боялись и подумать: «И, если хочешь, ты можешь спать рядом со мной…» Неудивительно, что на фоне расслабленного «Аквариума» это выступление стало для присутствующих мощной культурной встряской. Милое артистическое хулиганство, к которому был склонен менестрель, ему явно шло. От последствий было не отбиться.

«Звездой вечера оказался Майк – он был крут и сорвал с неподготовленной публики бешеные аплодисменты, – писал летом 1978 года журнал „Рокси“. – Предрекаем ему большую дорогу и светлое на ней будущее».

Когда Науменко закончил петь, перед зрителями возник не в меру трезвый Валера Черкасов, исполнивший «Марсианскую оперу», которая заканчивалась словами: «Я хочу догнать машину времени, / Я хочу создать собственную группу под названием „Марсиане“, если вам понравится. / А если не понравится, то можно и без названия».

Это был красивый и в меру логичный финал.

«Науменко много рассказывал мне об этом фестивале и был просто счастлив, впервые почувствовав, что к нему готовы относиться серьезно, – рассказывала мне Татьяна Апраксина. – Там он исполнил страшно замедленную версию Drive My Car, которой всегда гордился. И потом о нем действительно написали в „Рокси“». И Майк получил свою фотографию, портрет, в который влюбился на многие годы – потому что на нем он был абсолютно не похож на себя, абсолютно неузнаваем, но зато: «какой я здесь хорошенький!».

Через пару недель Майк и Борис решили записать совместный альбом. Долгое время они хвастались друг перед другом новыми песнями и теперь поняли, что пришло время свои сочинения зафиксировать для возможной вечности.

«Мы с Борей тогда много шлялись по городу, ничего не делали и валяли дурака, – признавался Майк. – Гребенщиков недавно женился, у него Наташа лежала в роддоме, и делать было совершенно нечего. И стукнуло тогда нам: вот хорошо бы записать акустический альбом, сидя прямо на улице у стены, а вокруг чтобы люди ходили туда-обратно. И чтобы был стереозвук. И как-то раз Боря предложил: „Давай запишем альбом: половина твоих вещей, половина моих“. За Смольным университетом есть садик, а рядом общежитие, где жила и подрабатывала дворником наша знакомая. Мы просто провели от розетки в ее комнате сетевой шнур на улицу и прямо на полянке все и записали».

Это было то самое место, где проходил только что описанный «ленинградский Вудсток». В общем, альбом «Все братья – сестры» явился дебютом Майка в звукозаписи и одновременно стал последним «любительским» опусом Гребенщикова, в активе которого уже значились такие концептуальные работы, как «Искушение святого Аквариума», «Притчи графа Диффузора» и «С той стороны зеркального стекла».

Рожденным в эпоху позднесоветской империи необходимо напомнить, что в ту пору ни у одной местной рок-группы не существовало канонически оформленных альбомов. По Питеру стихийно гуляли самопальные сборники Юры Ильченко, концертники Андрея Макаревича, а также контрабандно записанные на фирме «Мелодия» религиозные притчи Юрия Морозова.

«В семидесятые годы мыслей об альбомах у нас не было, – утверждал основатель группы „Санкт-Петербург“ Владимир Рекшан. – Происходило это потому, что у рок-музыкантов не было никакой возможности записываться. В промежутке между 70-м и 74-м годами у нас оказались незафиксированными как минимум три концертные программы».

Летом 1978 года Майк Науменко и Борис Гребенщиков замахнулись на прицельную запись – с продуманной драматургией, дизайном и аскетичными аранжировками. Друзей не смущало отсутствие элементарных технических условий. Их согревала мысль философа Леонтьева о том, что «страстная идея всегда ищет выразительную форму». Эту форму они счастливым способом придумали.

Воплощение формы, по воспоминаниям Марата Айрапетяна, происходило следующим образом. В центре поляны, под небом голубым, в самой гуще одуванчиков стоял табурет, к которому был прикреплен массивный микрофон. От обычных микрофонов он отличался тем, что был «двойным» и в него можно было петь с обеих сторон. Ответственный за эту инновацию Марат осуществлял запись прямо «с воздуха» – на катушечный магнитофон «Маяк-203». Удлинители к нему были протянуты через форточку квартиры, в которой жила приятельница музыкантов Ольга Аксёнова.

Периодически Марату приходилось бороться с естественными помехами: накрапывал дождь, лаяли собаки, останавливались поболтать любопытные прохожие. Вся звукорежиссура осуществлялась, по признанию Гребенщикова, «на уровне здравого смысла», который подсказывал, в какое место поставить микрофон, чтобы он наиболее полно снимал звук. Состав инструментов был аскетичен: две акустические гитары, гармошка и перкуссия, украденная Фаном из ближайшего студенческого общежития.

Большинство композиций имело стандартную блюзовую структуру и тексты, написанные под влиянием Боба Дилана. Американский фолк-бард предложил миру чудесный хаос, который подлежал немедленному переводу на русский язык. Как писали тогда рок-критики, «фактически это было какое-то новое состояние мира, озвученное в слове». Вопрос авторства здесь уходил в тень – зато появились канон и новые песни, которые, как оказалось, сохранили свежесть и через несколько десятилетий.

Перейдем к конкретике. У Майка присутствие «диланизмов» было заметно в песне «Женщина» («Ты лицо в городских воротах») – фрагментарном переводе дилановской Sad Eyed Lady of the Lowlands, а у Гребенщикова – в композициях «Дорога 21», «Сталь», «Укравший дождь» и «Почему не падает небо».

«Мы с Майком слушали Дилана и думали: „Он описывает какие-то вещи, которые нам хорошо известны“, – признавался мне в 1995 году Гребенщиков. – Затем брался какой-нибудь крючок – например, ключевая строчка, – и все это перенасыщалось нашей реальностью, радикально противоположной тому, о чем поет Дилан. Он пел про свой Нью-Йорк, про свою жизнь, а мы пели про свой Петербург. Возможно, суть построения песен была такой же, но все остальное – это как прогноз погоды там и здесь».

Малоизвестная деталь: чуть ли не половина песен, исполненных Науменко на этом альбоме, была создана им в течение одного дня. Речь идет о композициях «Ода ванной комнате», «Седьмая глава» и «Баллада о Кроки», рождение которых ознаменовало, по признанию певца, «окончание гадкой летней депрессии». С высокой степенью точности время их создания можно датировать августом предыдущего, 1977 года.

Теперь надо сказать несколько слов о драматургии альбома. Она состояла в том, что артисты чередовались между собой – сохраняя тонус свой и слушателей. Записывались с одного-двух дублей, чтобы не терять свежести музыкальной подачи. Науменко подпевал Гребенщикову на «Блюзе простого человека» и вставлял реплики в песне «Дочь». Борис подыгрывал Майку на гитаре и гармошке в композициях «Прощай, детка!», «Седьмая глава», «Баллада о Кроки» и «Звезда рок-н-ролла».

Науменко позднее признавался, что песня «Звезда рок-н-ролла» была написана им незадолго до этой сессии, после ночной беседы с другом, имя которого он категорически не желал раскрывать.

«Мы сидели на кухне, и он привел мне цитату Леннона, – рассказывал Майк приятелям. – Смысл высказывания был в том, что, когда ты играешь на сцене, вокруг очень много людей, которые любят тебя или не любят. Но ночью ты всегда остаешься один… И вот эта песня посвящается этому музыканту».

После того как была записана «Звезда рок-н-ролла», Марат зафиксировал на пленку композицию «Дочь», посвященную рождению у Бориса и Наташи дочери Алисы. Запись состоялась в сопровождении хора пьяных друзей на следующий день после знаменательного события и датируется 13 июня 1978 года.

«Атмосфера записи „Все братья – сестры“ неотделима от того лета, когда она была сделана, – вспоминал Фан. – Никакого напряжения, мы радовались жизни и расслабленно музицировали».

В отличие от ранних опусов «Аквариума», это было не надуманное абсурдистское творчество, а реальные песни, которые можно было исполнять на концертах без каких-либо студийных ухищрений. Борису и Майку удалось не только сохранить в звукозаписи дух рок-н-ролльных первоисточников, но и адекватным образом перенести его на русскую почву. В известной степени это была декларация независимого мышления – и она удалась.

В аннотации к альбому было написано, что он посвящается Акустической Дочери (Алисе) и Великому Белому Чуду. Под «белым чудом» подразумевался Боб Дилан, знаменитый бутлег которого назывался Great White Wonder и был нежно любим обоими поэтами. А кроме того, на фотографии, украшавшей обратную сторону магнитоальбома, Гребенщиков держит в руках томик стихов Дилана, купленный им по случаю в магазине «Академкнига» на Литейном проспекте в Ленинграде.

«Это был знак, – гордо заявлял Гребенщиков. – Нам необходимо было обозначить фарватер. Майк склонялся к классическим рок-н-роллам, мне же по нраву была музыка более романтическая или психоделическая…. Но это не мешало нам признавать, что главный поэт современности – это Боб Дилан».

Фотосессию музыканты провели уже после завершения записи с помощью Андрея «Вилли» Усова. Лицевая сторона обложки готовилась фундаментально и снималась на Каменном острове, рядом с домом переводчика Андрея Фалалеева. Так случилось, что у потомственного дзен-буддиста и блестящего знатока английского языка, вскоре эмигрировавшего в Калифорнию, сохранилась антикварная фигурка Будды. Судя по всему, это была одна из тех многочисленных статуэток, которые исчезли из буддийского храма на Приморском бульваре после того, как здание было подвергнуто большевистскому поруганию, а «главного» Будду озверевшие атеисты разломали на куски и сбросили в Неву.

По замыслу музыкантов, статуэтка должна была символизировать идеал духовного развития и неявным образом обыгрывать название альбома. Типа – пропаганда и прикол одновременно.

«Съемки производились вечером, на закате, – вспоминал Усов. – Как рождалась идея, видно на пленке: Будда, папиросы „Беломорканал“, окурки под ногами… У Майка лоб уходил куда-то вдаль, в прямой пробор, и в результате получалась очень нефотогеничная горка с большим акцентом на нос. Случайно у меня оказалась кепка, в которой я ездил на рыбалку. Я надел ее на голову Майку, и теперь его крупный нос был поддержан „клювом“ кепки, и лицо сразу начало „работать“».

После того как были отсняты кадры для второй стороны бобины (Борис и Майк, стоящие на фоне арки), трудолюбивый Усов напечатал полтора десятка обложек, и альбом пошел в народ. Он представлял собой 150-метровую катушку, записанную на девятой скорости, естественно – в монорежиме.

Как первые альбомы The Beatles и Боба Дилана.

В Ленинграде этот мезозойский артефакт распространялся контрафактным образом. К примеру, «Аквариум» выступал в одном институте, и Гребенщиков объявлял в микрофон: «Кстати, недавно мы с Майком записали альбом „Все братья – сестры“. Кто хочет приобрести его, может подойти после концерта».

Выглядело все это достаточно дерзко, поскольку слово «приобрести» фактически означало «купить». Желающим Борис оставлял номер телефона, а затем продавал альбом в оригинальном оформлении – по цене восемь рублей за катушку.

«Помню, за все время я продал три или четыре копии», – признавался Гребенщиков.

Что же касается Майка, то высокие соображения не позволяли ему торговать своими сочинениями – оригинальную бобину он давал переписать или дарил в каноническом оформлении.

С учетом экземпляров, подаренных родственникам и друзьям, оригинальный тираж исторического опуса «Все братья – сестры» не превышал нескольких десятков катушек. Бедноватый звук, техническая сложность копирования – такова судьба первого в Ленинграде магнитофонного рок-альбома.

«Конечно, качество записи „Все братья – сестры“ было устрашающим, – говорил Майк. – Но это были хорошие времена».

Бесплатный фрагмент закончился.