Читать книгу: «Джава»

Светлой памяти Яны Кандовой

Посвящается

Автор горячо благодарит журналиста Турала Турана (Азербайджан) за помощь и поддержку, и Джавида Кишиева (Азербайджан) за дизайн обложки.

Однажды в душный предгрозовой полдень я

забыл закрыть форточку, и ко мне залетела черная дыра…

– Я ваша погибшая цивилизация, – сказала она…

…– Я не гибель, а возможность…

…– Мне одиноко, – сказала она.

Андрей Вознесенский «О».

…И они увидали: вдали, над горой,

Он стоял средь клубящейся мглы,

Беззаветный Дохляк —

Неизвестный Герой,

На уступе отвесной скалы…

Льюис Кэрролл «Охота на Снарка»

ПРОЛОГ

– Ну, открывай ворота.

Под действием сервомоторов массивные створки трюма медленно распахнулись в пустоту. Автоматически отстрелились заправочные кабели, поочередно, все три. Будь в трюме воздух, вся эта процедура сопровождалась бы жутким скрипом, лязгом и грохотом. Но уже полчаса, как внутри трюма было то же, что и снаружи – вакуум, близкий к абсолютному, так что все произошло совершенно бесшумно. Без малейшего звука механические захваты, удерживающие десантный бот в трюмном чреве, разжались и отъехали в стороны.

– Ворота открыты. Давай, выводи свою арбу.

Коротко полыхнули огни вспомогательных двигателей – раз, другой – и стальная громада бота на удивление легко, но в то же время неторопливо, будто бы нехотя, поплыла вперед, покидая пределы планетолета. Через несколько минут оба они висели в Пространстве неподалеку друг от друга, словно некие фантастические, изготовленные из металла мать и порожденное ею дитя; и их не связывало ничего, хоть сколь-нибудь похожее на пуповину.

На экране наружного обзора он видел изображение десантного бота – тот напоминал короткий толстенький самолет с кургузыми крыльями. Картинка была четкой. На высоком белом хвостовом киле прекрасно виднелся трехцветный прямоугольник с узким полумесяцем и восьмиконечной звездой – флаг Родины. На кромках киля и крыльев алели габаритные огни. Смешно сказать, но они больше всего напоминали кончики сигарет, тлеющие во тьме.

– Отвалил, – прозвучало в наушниках.

– Скорректируйся.

На правом борту бота замелькали короткие яркие вспышки. Самолет-толстяк еще более отдалился от планетолета и теперь висел в Пространстве, накренившись, обратив к экрану срез кормы с широкими воронками дюз маршевого двигателя.

Не мигая, он смотрел на огромный экран. По одну сторону бота разверзлась бездна, звезд полна; с другой стороны виднелся сегмент черного круга – так выглядела ночная сторона юпитерианского спутника Ганимед, вблизи которого они и находились. Правее сегмента в Пространстве вырисовывался гигантский серп самого Юпитера. А ещё правее и где-то там, в кошмарной дали, горел ослепительно белый кружок Солнца. Маленький, чуть больше горошины.

– На стартовой позиции, – прозвучало в наушниках.

– Готовность? – спросил он.

– Полная.

– Тогда обратный отсчет, и— прошу.

Механически-бесстрастный голос компьютера начал:

– Десять… девять… восемь…

Он на секунду прикрыл глаза, открыл их и вновь уставился на экран. Десантный бот висел в бездне, окруженный крупными колыхающимися пузырями неиспользованного и стравленного топлива.

– …шесть, пять, четыре…

Он сильно подался вперед. Широкий пояс, прижимающий его к креслу, врезался в живот.

– три… два… один…

– Старт, – сказал он одними губами.

– Старт, – сказал компьютер миллисекундой позже.

Из дюз маршевого двигателя вырвалось пламя, принимая форму конуса. Алые габаритные огни на хвосте и крыльях помигали – в знак прощания – и погасли. Бот стал отдаляться в сторону черного сегмента. В наушниках послышался возбужденный возглас, чей-то смех, хрипловатый голос сказал: «Поехали!». Другой голос пошутил:

– Извини, что не взяли с собой.

– Ничего, – хмыкнул он. – Переживу.

– Не горюй, мы привезем тебе в подарок пару зелененьких человечков, – утешил тот же голос.

– Ладно, – сказал он сурово. – Не очень там резвитесь.

Бот отдалялся, быстро уменьшаясь в размерах. Сейчас ему предстояло выйти на радиус-орбиту вокруг Ганимеда, затем по суживающейся спирали приблизиться к его поверхности и совершить вертикальную посадку в намеченном районе. А потом, после выполнения исследовательской программы, бот должен был вертикально взлететь, выйти на орбиту Ганимеда и, проделав ряд необходимых маневров, вернуться в трюм корабля. Если все будет хорошо…

– Удачи вам, ребята, – сказал он. – Будьте постоянно на связи.

– Есть, – ответили ему. – Не скучай там.

– Удачи, – повторил он.

Удача была им всем крайне необходима. Но, как выяснилось очень скоро, она отвернулась от них, зараза…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ВЕЧЕР

…Наушники не передали звука удара. Зато хорошо был слышен пронзительный свист, с которым из разгерметизированного бота вырывался воздух. И были слышны яростные вопли и ругань его товарищей.

Он вцепился руками в пульт управления. Экран не показывал картину катастрофы: бот сейчас находился вне пределов видимости наружных телекамер. Но он словно воочию видел все – и развороченный десантный бот, и трех космонавтов в скафандрах, выброшенных в открытый Космос… Судя по голосам, все остались живы, но были совершенно беспомощны: он знал, что никто из них не надел реактивного ранца. Тесная кабина бота не позволяла этого.

Голоса смолкли. Мощная радиостанция десантного бота перестала существовать, а переговорные устройства скафандров были слишком слабы для связи с кораблем на таком расстоянии.

Он застыл, оценивая ситуацию. Итак, его друзья в данный момент болтались в космическом пространстве над Ганимедом, и воздуха в баллонах у каждого должно было хватить на двадцать четыре часа, ну, может, чуть больше. Остальные запасы воздуха безвозвратно погибли вместе с ботом. На экране бортового компьютера почти одновременно загорелись три зеленые точки, неумолимо отдаляющиеся друг от друга. Это автоматически заработали «маячки», встроенные в каждый скафандр. По этим «маячкам» вполне возможно запеленговать и найти каждого из космонавтов… а что дальше? Второго бота на планетолете не имелось. Космос – не океан, а планетолет, увы, не судно. Шлюпку не спустишь.

Что делать? Он прикрыл глаза и представил себе товарищей, разлетающихся по Космосу и бессильных что-либо сделать…

1

…Плакали-плакали сестрички-Гелиады по своему непутевому братцу Фаэтону… (а он, между прочим, тоже хорош – взял, сорванец, без спросу огненную колесницу отца своего, Гелиоса, да и погнал ее по небу; а потом испугался зодиакального Скорпиона, и кони понесли, и Фаэтон уже не в силах был управлять колесницей… и огонь чуть не опалил всю Землю… И тогда Зевс вынужден был метнуть молнии, и юноша погиб… А ведь он, можно сказать, был первым космонавтом! Разве нет?).

…плакали Гелиады, плакали… и их слезы падали в море и превращались в янтарь…

…а потом из этого янтаря сделали четки.

Щелк. Щелк. Щелк. Монотонное нескончаемое щелканье.

Джава сидел на большом камне, плоском, как стол, и слоистом, как разрезанный торт, шагах в десяти от полосы прибоя. Прибой мерно лизал серую полосу гладкого песка; вдоль всего берега тянулись длинные лохмы водорослей, выброшенных недавним штормом. Они высохли и стали похожи на седые мочала, в которых – если приглядеться – виднелись копошащиеся крабики. Неподалеку от камня розовела выброшенная кем-то кукла с задранными вверх руками и одной ногой. А вдалеке справа на полуострове возвышался Город. Столица. Мегаполис…

Заходящее солнце окрашивало громады небоскребов в темно-розовый цвет, а тени были голубыми. В небе над Городом, подобно роящейся мошкаре, двигалось множество маленьких черных точек; время от времени некоторые из них ярко вспыхивали под солнечными лучами. У аэротаксистов был час пик. А еще выше над Городом висела бледная горбушка луны, у которой не хватило терпения дождаться наступления ночи.

Шелестел прибой. С моря дул слабый ветерок, пахнущий солью и йодом.

Зерна четок скользили между пальцами, сухо щелкая друг о друга. Джава сидел на камне уже около часа, сидел почти не шевелясь, словно йог в состоянии медитации. Многие знавшие его люди считали эту привычку чудачеством. Ведь Джава вполне мог бы выбрать для короткого отдыха любую точку земного шара и довольно быстро оказаться там. В промежутке между обедом и ужином, например, он запросто мог бы посетить заповедники в Африке или на Новой Зеландии, лесной кемпинг в Канаде и высокогорную гималайскую турбазу… да где угодно он мог бы побывать, а к ужину вернуться домой. Но Джава предпочитал отъезжать километров на двадцать-тридцать от родного Города и так вот, издали, смотреть на него. Любоваться. Непременно с морского побережья. Непременно в одиночестве. И непременно вечером, на закате, когда жаркий суетный день медленно сдает вахту тихому прохладному вечеру. Просто сидеть и смотреть, ни о чем особенно не думая, и перебирать четки. При этом на душе у него бывало мирно и покойно, как бывает в раннем детстве перед отходом ко сну…

Посижу еще полчасика, лениво подумал Джава, и домой.

Тут какой-то неясный шум, внезапно возникший позади него, заставил его обернуться.

По пляжу шагали, загребая ногами песок, пятеро подростков, трое парнишек и две девчонки. Имевшаяся на них одежда представляла собой жуткое рванье, а кожа была сплошь покрыта так называемой «живой» татуировкой. Один из парнишек держал на плече дешевый портативный магнитофон в форме головы инопланетянина, с тремя попеременно мигающими глазами, парой усов-антенн и динамиками на месте ушей. Из динамиков доносилась музыка, напоминающая уханье и забивание свай в каменистое дно.

Они неторопливо, но целеустремленно шли к камню, на котором сидел Джава, и пристально смотрели на него. «Сорняки», – подумал Джава, и у него сжалось сердце от недоброго предчувствия. Этим словечком называли неприкаянных подростков с городских окраин, ведущих полукриминальный образ жизни; «сорняки» нигде не работали, не учились, предпочитая шляться по пляжам, танцевать, драться, одурманивать себя дешевыми синтетическими наркотиками; они занимались мелким воровством, а то и откровенно грабили одиноких зазевавшихся чужаков.

Один из парней пнул валяющуюся на песке куклу. Кукла взлетела в воздух и шлепнулась рядом с Джавой. Это был своего рода вызов. Но Джава продолжал сидеть как ни в чем не бывало. Он вновь смотрел на Город.

Они подошли и встали сбоку от камня полукругом. Джава неторопливо повернул голову. Юноши были неимоверно патлаты и, по последней моде, совершенно нечесаны; у девчонок же, напротив, головенки были выбриты до блеска.

Джава медленно обвел взглядом этих пятерых, выбрав самого старшего из них, посмотрел тому прямо в лицо, стараясь не выдавать своего волнения. То, что он втрое старше них, не давало абсолютно никаких преимуществ ни в моральном, ни в физическом плане. Стоило только показать, что боишься их – и пиши пропало.

Глаза самого старшего из юношей смотрели холодно и оценивающе. Узкая драная жилетка позволяла видеть кожу груди и рук, изрисованную несколькими свившимися в кольца зеленоватыми змеями, ритмично разевающими пасти. Музыка стала слышна более явственно. Это была модная у подростков танцевальная мелодия в стиле «психо-робо».

Первым молчание нарушил вожак.

– Дай закурить, – сказал он.

– Я не курю, – сухо ответил Джава.

Вожак зло улыбнулся.

– Да я не спрашиваю тебя, куришь ты или не куришь, – произнес он. – Я говорю – дай закурить.

Бритоголовые девицы захихикали.

– Нету, – коротко сказал Джава, продолжая смотреть на вожака.

В разговор вступил другой паренек – тот, что пинал ногой куклу. На щеках его пробивалась мягкая поросль, тату на его руках состояла из каких-то ползущих цепочками то ли муравьев, то ли жуков. В мочке правого уха у него болталась медная серьга, взгляд был пустой.

– Шамар есть? – лениво поинтересовался он. – А то нам на медок не хватает…

Про деньги спрашивает, понял Джава. Девицы вновь захихикали, разглядывая Джаву, как какую-то диковинную зверюшку. У одной из них, смахивающей на мальчишку-подростка, носовая перегородка была пробита небольшой заостренной костью. В кожу второй девчонки, пониже ростом и попышней формами, были вживлены мелкие бусины, составляющие спиралевидный узор. Видимо, в подростковую моду входила атрибутика примитивных племен. Тату представительниц прекрасного пола изображала хищные растения, медленно хлопающие своими зубчатыми «капканами».

Джава где-то слышал, что «медом» на подростковом жаргоне называется недорогой синтетический наркотик, который вдыхают.

– Слушайте, – миролюбиво заговорил он. – Я не ношу с собой денег. У меня только кредитная карточка, вам она зачем? Давайте разойдемся по-хорошему. Не будем портить друг другу прекрасный вечер.

– Заткнись, крыса, – вдруг сказал третий паренек-«сорняк», ловко подбросив в воздух магнитофон (его дружок с серьгой так же ловко поймал аппарат на лету; движения были отработаны до автоматизма). Грубиян был коренаст и очень мускулист, у него на плечах скалились и подмигивали синие черепа в пиратских треуголках, на голой груди расправил крылья мрачный фиолетовый орел.

– Что с ним чирикать, – продолжал коренастый, с ненавистью глядя на Джаву. – Почистить его, свинью…

Джава подобрался. «Сорняк» с орлом на груди шагнул вперед и властно протянул руку, намереваясь запустить пальцы в нагрудный карман чужой рубашки. Джава резким движением отбросил его руку и быстро соскочил с камня, уронив янтарные четки.

– Ах ты… – шипяще сказал коренастый и попытался растопыренной пятерней взять Джаву за лицо. Джава упруго шагнул вперед и обеими ладонями сильно оттолкнул парня.

Мгновенно все пришли в движение. Они набросились на него с трех сторон. Они были опасны, очень опасны – в воздухе мелькнула цепь, в руке у наглеца с орлом Джава заметил мешочек, набитый песком, а может быть, и дробью. Девицы, решив ни в чем не отставать от своих кавалеров, с визгом бросились в драку.

Поначалу он только оборонялся, уворачиваясь от ударов и отводя их. Он как-то всё ещё наивно надеялся, что подростки образумятся и прекратят драку, и следил лишь за тем, чтобы кто-нибудь из нападающих не зашел со спины. Однако очень скоро Джава понял, что бить его собрались всерьез, может быть, даже до смерти, и рассвирепел.

Вожака Джава коротко и мощно двинул в поддых, заставив выронить цепь, согнуться в три погибели и присесть на корточки. «Сорняк» с серьгой попытался ударить Джаву ногой в живот, но Джава сумел поймать его стопу, вывернуть и повалить любителя шамара на землю. Коренастый с орлом на груди, самый сволочной из всех этих сволочей, взмахнул тяжелым мешочком, но Джава увернулся и нанес орлоносцу сильный удар кулаком в лоб, ввергнув того в нокдаун. Тут соплюха с костью в носу пронзительно завизжала, попыталась схватить Джаву за волосы и лягнуть носком туфельки в пах. Ее пальцы соскользнули с прически под «ежик». Пусть скажут, что я не джентльмен, подумал Джава и вкатил девице оплеуху. Интересно, подумал он далее, сколько еще это будет продолжаться и чем, в конце концов, закончится?. Но тут оба этих вопроса получили сиюминутные ответы: Джаву сильно жахнули сзади по затылку чем-то твердым. Значит, кто-то вскочил на камень и подкрался сзади, мелькнуло у него в голове, наверное, вторая девчонка…. Это было последнее, о чем он успел подумать. После этого он провалился в пустоту и темноту, подобные космическим, отмечая угасающим сознанием удары, которые сыпались на него со всех сторон.

2

Он очнулся от острой боли в правой ноге. Открыв глаза, он понял (правда, не сразу), что лежит на земле, на правом боку; рядом стоял человек в форме полицейского и легонько постукивал носком ботинка по коленной чашечке Джавы.

– Перестань, – сердито прохрипел Джава и закашлялся. Он с трудом приподнялся на локтях, затем сел, упираясь ладонями в землю позади себя.

Полицейский перестал. Джава помотал головой. Избитое тело ныло, зверски болел затылок и саднила расквашенная губа, ноющая боль притаилась в паху. Джава быстро сориентировался – профессиональная привычка. Судя по положению солнца, он провалялся без сознания всего ничего, минут пять, не более. Вокруг было пустынно, нападающих, разумеется, и след простыл. Зато над Джавой возвышался полицейский, а справа, шагах в тридцати, стоял на растопыренных коленчатых ногах геликоптер аэропатрульной службы, похожий на полупрозрачную, сильно сжатую с боков рыбину. У раскрытой дверцы геликоптера был виден второй полицейский, о чем-то вполголоса переговаривающийся по рации.

Собравшись с силами, Джава начал медленно подниматься. Он ожидал, что стоящий рядом полицейский поможет, но тот и не собирался помогать – стоял и с какой-то ухмылкой глядел на пострадавшего. Ухмылка его Джаве не понравилась. Пришлось встать на ноги самостоятельно. Его тут же зашатало. Кружилась голова, немного подташнивало. Легкое сотрясение мозга, автоматически отметил он. Ощутимо болела нога, в которую стучался страж правопорядка. Джава неловко сел на камень, на котором так мирно сидел до драки, и принялся осторожно ощупывать затылок.

Полицейский подал, наконец, голос.

– Ну что, – сказал он дружеским вроде бы тоном. – Хулиганим, значит?

Джаве показалось, что он ослышался.

– Дерёмся? – продолжал полицейский тем же тоном. – За что побил этих детишек? Нехорошо, дядя, очень нехорошо. Протокол придется составлять… Или, может быть, не придется, мм?

Осторожно ощупывая голову, Джава исподлобья взглянул на полицейского. Тот был очень молод – года двадцать два-двадцать три, не больше – и довольно смазлив. Правильный прямой нос, ярко-красные сочные губы, черные щегольские усики над ними. И похожие на черные маслины глаза, глядящие с этакой ленивой наглецой. На голове – лихо заломленная набок пилотка, а на плечах рубашки с короткими рукавами красовались сержантские погоны.

Поскольку вопросы представителя власти были не только риторическими, то есть не требующими ответа, но и в достаточной степени издевательскими, Джава решил промолчать. Пока. Хотя бы из чувства собственного достоинства. И поскольку переломов, вывихов и прочих сколь-нибудь существенных повреждений организма, к счастью, не обнаружилось, сидящий на камне Джава принялся исследовать ущерб, нанесенный его имуществу. Ущерб оказался значительным: исчезла кредитная карточка, янтарные четки; с руки сняли браслет мобильной связи, а с пальца содрали перстень-часы, оставив на память глубокую ссадину. Успели-таки обчистить, подумал Джава, ай да молодежь, своего не упустит…. Именного медальона на шее тоже не было. Вот это совсем худо, подумал Джава, полиция примется выяснять личность, а на это уйдет какое-то время, и его поместят в какой-нибудь накопитель, как распоследнего бродяжку….

– А ты, случаем, не наркоман? – спросил вдруг полицейский и улыбнулся. Улыбка его также не понравилась Джаве. – Ну, чего молчишь? Кто ты такой вообще, а?

Терпение, конечно, вещь хорошая, но до определенного предела. Джава всегда с уважением относился к полиции, чтя ее нелегкий труд, однако явно пришла пора поставить этого зарвавшегося субчика на место.

– А вы, господин полицейский, – с трудом (мешала разбитая губа), но внятно произнес Джава, – ко всем незнакомым на «ты» обращаетесь, или только ко мне одному, а?

Взгляд полицейского из ленивого стал внимательным.

– Что? – спросил он, вроде бы не расслышав. – Что ты сказал?

– Не следует мне «тыкать», – не повышая голоса, сказал Джава. – Я с вами баранов не пас, сержант. И я старше вас вдвое. Ясно?

Взгляд сержанта из внимательного стал злым.

– Я тебе сейчас покажу, – придушенным голосом сказал он и придвинулся. Прямо перед собой Джава увидел форменные синие брюки и широкий пояс с подвешенным к нему профессиональным снаряжением – парой наручников, короткой толстой каучуковой дубинкой, капсулой с «летающей сетью», газовым пистолетом в пластиковой кобуре. – Умник нашелся… Устроил драку и еще права тут качает…

Джава поднял голову и взглянул полицейскому в лицо.

– Вы ошибаетесь, – твердо сказал он. – Никакой драки я не устраивал. – тут ему пришло в голову, что патруль, судя по упоминанию о «детишках», наверняка видел всю драку с воздуха. – К чему вся эта комедия, сержант? Вы же отлично знаете, что это на меня напали, целая шайка… и избили… Я только оборонялся.

Глаза сержанта стали очень злыми.

– Сейчас вот отволоку тебя в участок, – угрожающе сказал он, – и там посмотрим, кто из нас ошибается… А будешь много выступать…

Парень так и упивается данной ему властью и своим могуществом, подумал Джава, устало прикрывая глаза. Все равно препираться не следовало. В конце концов, разберутся рано или поздно, сказал он себе. Самообладание и выдержка. И того и другого у него всё ещё хватало.

Кто знает, к чему привел бы этот диалог, но тут справа послышались шаги. Джава и сержант невольно повернули головы. К ним подходил, закончив свои радиопереговоры, второй полицейский. Он был немолод, наверное, он приходился Джаве ровесником. На голове у него была офицерская фуражка. Лицо было гладко выбритым, глаза смотрели внимательно и спокойно. За несколько шагов до камня офицер нагнулся и ловко подобрал что-то с земли. Джава пригляделся. Это был его именной медальон, коему надлежало висеть на шее, но в пылу драки цепочку, видимо, порвали. Немолодой полицейский двумя пальцами сдавил медальон с боков (при этом на блестящей поверхности должны были появиться имя-фамилия-отчество владельца, его маленькая, но объемная фотография, отпечаток большого пальца, данные о росте, весе, цвете глаз, группе крови, генетическом коде). Немолодой полицейский мельком взглянул на «заговоривший» медальон, вчитался в него внимательнее. Подойдя ближе, офицер остановился, с интересом посмотрел на Джаву и спросил:

– Это вы Джаваншир Халилов?

– Да, я, – мрачно ответил Джава.

Офицер улыбнулся – самыми краешками губ.

– Вы т о т с а м ы й Джаваншир Халилов? – уточнил он.

– Тот самый, – мрачно подтвердил Джава.

Офицер взглянул на сержанта и кивком отозвал его в сторону. Они отошли и принялись вполголоса разговаривать. Джава краем глаза наблюдал за ними. До него долетали обрывки фраз: «…он». «Ну и что?». «…Национальный Герой республики…». «…да ты что? Этот бурундук?». «…тише ты! Ничего святого…». Сержант выглядел обескураженным. Офицер что-то втолковывал ему. Потом он сделал короткий жест рукой и вернулся к Джаве.

– Вам следует написать заявление, господин Халилов, – сказал офицер. – Перечислите все, что у вас отобрали. Делу будет дан ход…

– А! – Джава махнул рукой. – Ну их… По карточке они все равно ничего получить не смогут, и зачем ее только взяли?.. Четки, конечно, жалко – чистый янтарь ведь… был… но не поднимать же сыр-бор из-за четок! Смешно… Личный медальон уцелел… Не стоит, дорогой. И потом, я сам тоже виноват. Пусть это будет мне уроком. Спасибо вам, ребята, вовремя подоспели, а то бы они меня и вовсе прикончили.

Офицер слушал, кивая.

– Приятно обнаружить такую сознательность в гражданине, – заметил он. – От других такого нечасто дождешься. А все же вам не следует бывать в таких местах, господин Халилов. Видите, какая здесь публика.

– Понятно, – Джава с трудом встал. – Но очень люблю смотреть на наш Город вот так вот, издали. Ничего не поделаешь. До сих пор все обходилось.

– Понимаю, – офицер улыбнулся. Улыбка у него была открытая, не то что у его младшего коллеги. – Но впредь будьте, пожалуйста, осторожнее, – он протянул Джаве медальон с оборванной цепочкой и подчеркнуто уважительно отдал честь, поднеся пальцы к козырьку фуражки. Потом предложил: – Хотите, мы подбросим вас домой на «винте»?

Тут сержант отозвал своего напарника в сторону. Они с минуту о чем-то препирались, до Джавы долетел резкий возглас сержанта: «Знаешь, я тебе не такси!». «Но старший здесь я», – спокойно и внушительно сказал офицер. Молодой полицейский выглядел очень недовольным. Не хватало еще, чтобы они из-за меня перессорились, подумал Джава, а вслух сказал:

– Господа мужественные полицейские!

Они повернули к нему головы. Как бы не обиделись, с запоздалым раскаянием подумал Джава, могут подумать, что я над ними издеваюсь, особенно тот, молодой, а ведь это – слегка перефразированное обращение из старой киносказочки про Буратино. – Спасибо вам большое, но я и сам прекрасно доеду, – продолжал он. – Тут рядом монор ходит. Спасибо.

– А деньги? – напомнил офицер. – У вас же карточку стащили, – он шагнул ближе и, деликатно понизив голос, предложил: – Помочь?

– Не стоит, – Джава улыбнулся, как ему показалось, лучезарно, хотя со стороны его улыбка выглядела скорее вымученной. – Я же Национальный Герой как-никак. У меня право бесплатного проезда на городском транспорте. Пожизненное, причем. Спасибо.

– Медицинская помощь не нужна? – офицер быстро оглядел Джаву с ног до головы. Сержант все стоял в стороне, сердито пиная носком камешки.

– Нет, – Джава улыбнулся еще раз, уже более естественно. Офицер ему определенно нравился. – Сами знаете, старая гвардия не ржавеет…

– Это точно, – охотно поддержал его шутку офицер. – Тогда у меня к вам просьба, – он извлек из нагрудного кармана блокнот, ручку и протянул Джаве. – Автограф можно?

– С удовольствием, – морщась от боли в затылке, Джава привычно и ловко расписался в блокноте и, помедлив, спросил: – Как вас зовут? Я сделаю вам именной автограф.

Офицер назвал свое имя и свою фамилию. Джава быстренько приписал их рядом со своим росчерком и вернул блокнот владельцу. Удивительно, подумал он. Удивительно, что еще помнят. Лестно, что и говорить.

Офицер спрятал блокнот. Он еще раз отдал честь, глядя прямо в глаза Джаве, и вдруг протянул руку. Они обменялись крепким мужским рукопожатием – некогда очень известный, а ныне порядком подзабытый отставной пилот, исследователь Космоса, и обычный офицер воздушной полиции, слуга закона.

– Не сердитесь на моего напарника, – негромко попросил офицер. – Он принял вас за бродягу.

– О чем разговор! – с наигранной бодростью сказал Джава, у которого ощутимо болела коленная чашечка.

– Будьте осторожны, – посоветовал офицер. – И… всего тебе доброго, Герой.

– Спасибо, – ответил Джава вполне искренне. – И тебе всего. И ты береги себя.

Офицер кивнул и, развернувшись, зашагал к геликоптеру. Сержант, глядя в сторону, вяло козырнул, и направился следом за офицером. Джава смотрел, как полицейские размещаются в чреве плоской полупрозрачной «рыбы», пристегиваются ремнями, надевают белые пластиковые шлемы. Потом винты геликоптера начали вращаться, набирая обороты, и геликоптер дрогнул, оторвался от земли и, слегка опустив нос, взмыл вверх, складывая и убирая под брюхо коленчатые «ноги». Из прозрачной кабины кто-то прощально помахал рукой («офицер, наверное», – подумал Джава). Машина сделала вираж, вздымая облака пыли и устремляясь вверх с легким стрекотаньем. Джава проводил ее взглядом, ладонью прикрывая от пыли глаза.

3

Однако, пора и домой, подумал он, не так ли, Национальный Герой? Твоя сегодняшняя прогулка закончилась, скажем так, не совсем обычно. Хотя нет худа без добра – пусть тебя и поколотили одни, зато ты убедился, что тебя еще помнят другие…

До ближайшей станции монорельсовой дороги было около трех километров. Джава, прихрамывая, преодолел это расстояние в сгущающихся сумерках; начали давать знать о себе травмы, сгоряча показавшиеся ему незначительными. Снова влипнуть в историю, подобную случившейся, он не опасался: после такой драки с ограблением, да еще и визита патрульного «винта», вся местная шпана наверняка затаилась на некоторое время. Полицейские не жаловали «сорняков». Ну и ладно… Джава задрал ноющую голову и увидел рельс, вернее, желоб, висящий на десятиметровой высоте и опирающийся на редкие бетонные опоры. Станция располагалась на плоской платформе, на той же высоте. Держась за перила и стиснув зубы (так легче было терпеть боль), Джава вскарабкался туда по крутой железной лестнице. Уже совсем стемнело, вдали зажглись многочисленные огни Города – гигантская россыпь разновеликих светляков. Джава привалился к перилам ограждения. Ждать предстояло недолго, вагончики монора ходили с интервалом в десять минут. И вскоре вдали слева, на изгибе монорельсовой дороги, показался вагончик. Он был похож на гигантский утюг с прозрачной верхней половиной, неярко светившейся изнутри. Джава оторвался от перил и шагнул к краю платформы. «Утюг» подъехал и плавно затормозил. Дверца с легким шелестом отошла в сторону, и Джава шагнул внутрь.

В двадцатиместном салоне были заняты всего три кресла – в середине справа сидел плешивый старик с сердитым лицом, да на задних сиденьях расположилась воркующая влюбленная парочка. Старик покосился на вошедшего Джаву, задержав на нем взгляд дольше приличествующего. Н-да, ну и видок у меня, наверное, после побоища, самокритично подумал отставной пилот. Парочка не обратила на него никакого внимания; им вообще не было дела ни до чего на свете. Остановившись возле автокондуктора, Джава точным движением вставил свой индивидуальный медальон ребром в прорезь сбоку автомата. В медальоне имелась полоска из особого сплава, подтверждающая пожизненное право господина Халилова, Национального Героя Республики, на бесплатный проезд. Автомат щелкнул и зажег изумрудного цвета лампочку. Джава повалился на одно из свободных мест у окна. Дверь вагончика вернулась на место, он плавно тронулся. Водителей в монорах не было, они управлялись компьютерами.

Привалившись пылающим виском к прохладному стеклу, Джава смотрел на проплывающий внизу пейзаж; у него возникла иллюзия полета на небольшой высоте. «Дикая» зона побережья осталась позади, внизу поплыли огни пригорода. Как раз в это самое время вагончик, следуя изгибу монорельса, описал широкий плавный полукруг. И Джава увидел внизу гигантскую, лежащую на боку чашу антенны Дальней Космической Связи, а невдалеке от нее в тусклом свете редких фонарей виднелась маленькая человеческая фигурка. Кто-то, облаченный в длинный поблескивающий плащ, рылся в переполненных мусором баках.

Монор набирал скорость. Мысли Джавы вернулись к офицеру полиции. Надо же, помнит… Ну да, ровесник ведь. Да и что тут удивительного, в конце концов? Двадцать лет назад имена Джавы и трех его друзей были известны чуть ли не всему миру, а уж в этой стране они были известны каждому, от мала до велика. Тогда, двадцать лет назад… Импульсный планетолет «Насреддин Туси». Четверка отважных парней, уроженцев этой республики, решивших прославить родину своим неожиданным броском к Юпитеру… Был во всем этом элемент какого-то дерзкого вызова – доказать всему миру, супердержавам, в частности, что их страна – это не только нефть и газ, памятники старины, ковры и фрукты… И, несмотря на то, что экспедиция окончилась неудачей, более того, она завершилась трагически и на Землю вернулись не все – слава этих ребят была сравнима разве что со славой Юрия Гагарина. Президент страны удостоил их правительственных наград и звания Национального Героя, их любили и осыпали почестями, о них слагали песни, писали статьи и книги, снимали фильмы… А теперь? Джава невесело усмехнулся.

Монор подъезжал к Городу. Вагончик на остановках постепенно наполнялся людьми. На Джаву никто не обращал внимания.

Вскоре монор въехал в Город.

4

Когда Джава добрался до дому, было около одиннадцати часов вечера.

Обнесенный узорчатой стальной решеткой двухэтажный особняк, в котором жил отставной пилот, располагался на тихой зеленой улочке, по соседству с такими же особняками. В неярком свете уличных фонарей Джава подошел к воротам. В камень правой вереи¹ примерно на уровне груди было вмонтировано круглое матовое око Домашнего Стража. Джава поднял правую руку ладонью вперед и подождал несколько секунд; он ощутил на коже ладони знакомое покалывание – это невидимые глазу лучи идентифицировали его личность по папиллярному узору. Матовое око слегка засветилось, раздался мелодичный звон. Домашний Страж отворил ворота.

По вымощенной плитами дорожке Джава прошел ко входу в здание в форме куба со сглаженными гранями – мимо кустов по сторонам дорожки, мимо мерцающих в траве разноцветных светильников, мимо смутно белеющих в темноте цветов, под пение сверчков и комариный звон. Двери особняка приветливо распахнулись, внутри вспыхнул яркий свет. Посреди квадратного холла стоял тот, кто дистанционно распахнул двери дома для Национального Героя и зажег ему освещение.

– Добрый вечер, Джава, – послышался тихий голос.

– Добрый вечер, Голем, – устало отозвался отставной пилот, поднимаясь по ступенькам крыльца.

Голем был роботом с очень интересной судьбой. Он принадлежал к поколению МАРов, мобильных автономных роботов. Почти столетие назад МАРы были созданы одной из крупных европейских технических фирм в военных целях: они готовились для боевых действий в зонах возможных атомных ударов и предназначались для уничтожения живой силы и техники противника. Три закона роботехники, придуманные некогда блестящим ученым и писателем Айзеком Азимовым, в основе которых лежал принцип непричинения роботом вреда человеку, так и остались красивой и наивной мечтой. Повинуясь полученному заданию, любой из МАРов способен был взорвать вражеский танк, блиндаж, склад боеприпасов или жилой дом, и запросто мог застрелить, сжечь и зарезать любого человека, будь то солдат противника, старик, женщина или ребёнок. Впрочем, тот же самый МАР, напрочь лишённый инстинкта самосохранения, в любую минуту мог стать камикадзе, был бы приказ. Позднее, когда стало ясно, что эпоха войн невозвратно уходит в прошлое, зато на смену ей приходит эпоха техногенных и экологических катастроф, МАРов круто перепрофилировали. Они стали спасателями и ликвидаторами. Они заменили людей на самых опасных участках деятельности, и кто знает, сколько тысяч или даже миллионов человеческих жизней было сохранено благодаря роботам, которых первоначально задумали как убийц и разрушителей.

Потом настала эпоха Большой Космической Экспансии, и МАРов стали включать в составы межпланетных экспедиций и использовать на борту многочисленных планетолетов.

Робот, встречающий сейчас Джаву в холле, был одним из тех двух МАРов, которые участвовали в рейсе «Насреддина Туси» к Юпитеру; именно он тогда и уцелел. Несколько лет спустя после экспедиции Национальный Герой Джаваншир Халилов совершенно случайно узнал, что данного робота собираются списать в утиль по причине преклонного возраста, выработки ресурсов и изношенности частей и узлов; его ожидала мартеновская печь. Внезапно, сам не зная почему, Джава попросил тех, от кого это зависело, об услуге: пусть робота спишут, но не уничтожат, а подарят ему. Или продадут, как угодно. Те, от кого это зависело, удивились, но охотно пошли навстречу прославленному пилоту. Робот был доставлен ему прямо на дом, в специальном контейнере для перевозок, который какой-то шутник перевязал широкой голубой лентой. Это был подарок Герою. Позднее Джава не раз задавался вопросом – почему, собственно, он так поступил? Но так и не нашел однозначного и вообще вразумительного ответа. Просто ему так захотелось, и все тут. Что-то толкнуло его на этот поступок, что-то не поддающееся логике. Скорее всего, тут сыграл роль целый ряд причин. Основополагающей же причиной была, скорее всего, обычная сентиментальность (Джава не был лишен известной доли сентиментальности; говорят, ей подвержены в той или иной степени почти все космопроходцы, и это якобы является психологическим следствием их опасной профессии; какой-то остряк из числа журналистов даже назвал сентиментальность «профессиональным заболеванием астронавтов»). Впоследствии Джава в многочисленных своих интервью уверял, что просто не мог смириться с подобным фактом – чтобы робота, который был почти что полноправным членом легендарной экспедиции и делил с ним и его друзьями все трудности и опасности полета, будучи готовым в любой момент заменить людей, прикрыть их и даже пожертвовать собой ради них… короче говоря, он просто не мог-де допустить, чтобы такого добра молодца взяли да и отправили на переплавку, в геенну огненную для роботов; это было бы крайне несправедливо. Что ж, в этих высказываниях была известная доля истины. Джава заново перебрал и отладил все узлы, подновил корпус и оставил робота в своем доме. И нарек его Големом.²

– Как дела, Джава? – вежливо, даже заботливо спросил робот (модуляция его голосового аппарата позволяла придавать произносимым словам некоторые эмоциональные оттенки).

– Как всегда, Голем, – соврал Джава, украдкой потирая ноющее плечо.

Голем посторонился, пропуская хозяина, и двинулся следом.

Он имел внешность, присущую всем роботам класса МАР – то есть походил на невысокую, чуть ниже среднего человеческого роста шахматную фигуру «слон», которую дилетанты привыкли называть «офицером». Его металлический корпус окрашен был в светло-голубой цвет. В нижней, массивной его части были скрыты блоки питания и навигации, а также ходовой агрегат (передвигался Голем на гусеницах). Из середины роботова туловища в три стороны торчали толстые, но гибкие манипуляторы – «руки». На каплевидной голове располагались переговорное устройство и сенсорный блок – иными словами, рот, уши и глаза Голема. Они не были локализованы в каких-то определенных местах, а как бы опоясывали голову. Таким образом, у робота не было ни передней, ни задней, ни боковых сторон в обычном понимании этого слова, он напоминал какую-то фантастическую трехлучевую морскую звезду. Благодаря такой конструкции ему никогда и никуда не нужно было разворачиваться: Голем всегда оказывался лицом к собеседнику, с какой бы стороны тот ни подошел, и работа всегда оказывалась у Голема под руками, с какой бы стороны он к ней ни подступился. Манипуляторы робота оканчивались хитроумными захватами, имеющими, как говорят инженеры, восемь степеней свободы; в комплекте запасных частей имелись сменные насадки, которые Голем мог сам себе прилаживать и с помощью которых совершал операции чуть ли не ювелирные. Он вполне мог вдеть нитку в иголку, очистить яблоко от кожуры и даже сделать человеку внутривенную инъекцию. В доме Джавы Голем мыл и натирал полы, пылесосил комнаты, при мелком ремонте белил потолки и красил стены, умел приготовить несложные завтраки и ужины и подавать их, умел при случае обслужить гостей – в общем, выполнял всевозможные работы, целыми днями носясь как по окружающему особняк участку, так и по самому особняку (через дом сверху вниз проходил широкий спиральный пандус, позволяющий роботу перемещаться с этажа на этаж и из дома в подвал).

Отношения между Джавой и Големом были дружескими – настолько, насколько это возможно в отношениях между человеком и роботом. Джава никогда не обращался к Голему приказным или пренебрежительным тоном. Задания, даваемые им Голему, носили характер мягких просьб. Джава был неизменно вежлив и дружелюбен с машиной. Многие считали это бзиком или чудачеством – дескать, не все ли равно, как обращаться с роботом, это же не человек – но отставной пилот был равнодушен к пересудам.

– Голем, – сказал Джава, на ходу снимая с себя испачканные в драке рубашку и штаны, – будь добр, брось все это в утилизатор, – он передал скомканную одежду роботу. – И еще. Где-то минут через сорок подай ко мне в кабинет легкий ужин. Ну, бутерброд там, молоко…

– Будет сделано, – пообещал робот и ловко свернул в сторону. А Джава направился к лестнице, ведущей на второй этаж.

5

Горячий душ смыл с него и грязь, и пот, и подсохшую кровь, и усталость, и обиду. Растираясь жестким полотенцем, Джава критически осмотрел себя, обнаженного, в большом овальном зеркале ванной, подмечая синяки, гематомы и царапины (довольно-таки дешево отделался, подумалось ему, все-таки цепь и мешочек с песком – это не шуточки). Не считая «боевых ран»… Для своих сорока семи лет, из которых чистых восемь прошли в Космосе, он выглядел очень даже ничего. Вполне приличная мускулатура, и никаких жировых отложений… ну разве что чуточку на боках…Спасибо тренажерному залу. Седина в волосах и в усах… Морщинки типа «гусиных лапок» вокруг глаз… Глаза усталые и какие-то невеселые… Все это пустяки, в конце концов. Все хорошо! Джава озорно подмигнул самому себе, улыбнулся (из-за развороченной губы улыбка вышла неважной) и, привычно потерев ладонью овальное бронзовое пятно на правом плече (следы давнего лучевого удара), покинул ванную.

Разбитую губу он залепил биопластырем, синяки и шишки обработал специальной мазью – к утру все должно было зажить. Следующие десять минут Джава провел на специальном матраце-массажере (пять минут на спине и столько же на животе), постанывая сквозь зубы. Побитому телу было больно, но Джава знал, что, в конечном счете, это полезно.

Потом он накинул халат и прошел в свой кабинет.

Он не стал включать верхний свет, зажег лишь бра в углу и уселся в кресло за письменным столом, блаженно вытянув ноги.

Джаве часто ставили в упрек его излишнюю скромность, называя его аскетом; многие не понимали, как это Национальный Герой, который в состоянии позволить себе многое (заслужил ведь, заслужил!) – и вдруг обходится без роскошной мебели, ультрасовременной бытовой техники, модного экомобиля, шикарного жилища и прочих благ цивилизации. Джава в основном отмалчивался, предпочитая не отвечать на дурацкие, по его мнению, вопросы; но однажды он не сдержался и в интервью какому-то журналисту с Ти-Ви-Стерео сказал: «Знаете, слабый человек старается жить не хуже других; сильный человек старается жить лучше других; и только личность живет так, как считает нужным». И продолжал жить так, как и жил. В этом отношении общественное мнение или там «мнение света» для него не имело абсолютно никакого значения. Его высказывание одно время гуляло по страницам газет и журналов, мелькало в телепрограммах, его сочли весьма остроумным, а вскоре позабыли, как забыли множество подобных выражений до этого и забудут после.

Обстановка кабинета, как, впрочем, и всего дома, поражала спартанской простотой. Одна стена кабинета была полностью прозрачной и являлась, по сути, огромным окном, выходящим в сад. Стену напротив от пола и до потолка занимали полки, сколоченные из натурального дерева и заваленные книгами, альбомами, кассетами, дисками, кристаллами; на одной из полок примостился компактный, но очень мощный музыкальный центр (Джава предпочитал слушать музыку, нежели смотреть стереовидение, он не любил стереоТиВи и почти никогда не пользовался услугами многочисленных каналов; лучшие образцы мирового кино, спектакли, концерты, видовые фильмы имелись у него в кристаллозаписи, он мог просмотреть их в любую минуту, а стеревизионные шоу, ток-шоу, концерты, викторины и игры не жаловал, они казались ему скучными и примитивными, раздражали его; впрочем, в этом своем мнении Джава был далеко не одинок). На нижних полках размещалась приличная коллекция камней, которые пилот собрал на других планетах. Тут были камушки с Луны, Венеры и Марса, мелкие метеориты, куски скальных пород с астероидов, и пара камней с Меркурия, подаренных Джаве Ричардом Голдсмитом, побывавшим там недавно в составе австралийской экспедиции. Разумеется, все до единого камни предварительно прошли жесткую дезинфицирующую обработку, дабы не занести ненароком какую-нибудь неведомую внеземную заразу.

Третья стена была сплошь увешана фотографиями в металлических рамках – снимки лунной поверхности, поверхности Фобоса и Деймоса³, марсианские и венерианские пейзажи, изображения планетолетов, на которых Джава когда-то летал (с легкой руки одного из первых межпланетников их прозвали «каравеллами», и это название прижилось). Часть снимков были старинные, плоского типа, но большая часть представляла собой объемные голографические.

В углу кабинета стоял прозрачный высокий шкаф, в котором заключен был космический скафандр Джавы – не тот, в котором он летал к Юпитеру (тот находился в Государственном музее отечественной астронавтики), а более позднего периода. В полумраке скафандр походил на пухлого белого толстяка с круглой головой и черным лицом, сильно горбатого; иллюзию горба создавал ранец системы жизнеобеспечения, прикрепленный к спине, а черное лицо было, конечно же, противосолнечным фильтром-забралом, опущенным на переднюю часть шлема. И стояло у шкафа еще одно кресло, для возможных посетителей.

А на стене, к которой Джава сейчас сидел спиной, висел закрепленный саз⁴ – и не простой, а очень, очень знаменитый саз! – и фотографии. Какие фотографии!..

Джава откинул голову назад, осторожно коснулся стены ноющим затылком и прикрыл глаза. Он самолично размещал всю эту фотогалерею и наизусть помнил, как все расположено. Выше всех – объемный снимок «Насреддина Туси», стоящего на поверхности Луны; планетолет-каравеллу снимали издали, и это особенно подчеркивало его размеры и величественность. Под ним еще один исторический снимок: вот они, все четверо, национальный экипаж – обнявшиеся и прижавшиеся друг к другу, смотрят в объектив кто с улыбкой, кто со смехом, все такие взъерошенные, возбужденные… Снимок был сделан на лунном космодроме Колумб, у одноименного кратера, за два часа до того, как «Туси» стартовал к Юпитеру. А еще ниже прикреплены четыре отдельных стереофото, сделанных раньше, еще на Земле, во время предполетной подготовки. На них – только лица космонавтов крупным планом. С первого снимка глядит сам Джава; исподлобья глядит, мрачновато, упершись подбородком в широкий металлический ворот скафандра (а как еще можно глядеть сразу после тренировки на центрифуге, где тебя испытывали на десятикратную перегрузку?). Со второго фото смотрит блестящими черными глазами и улыбается во все тридцать два зуба Пярвиз Мирахмедов, со шлемофоном на голове. На третьем – Йавер Лютфалиев, взгляд у него мечтательный, устремленный куда-то поверх объектива, может быть, даже куда-то в соседнюю галактику, он почесывает щеку клювом никелированного геологического молотка. А на четвертом объемном снимке запечатлен Ринат Садриев: смотрит прямо на фотографа, взгляд внимательный, легкая ироническая усмешка, и он держит у лица, как обычно держат бокал с вином, блестящий медицинский скальпель… И все такие молодые! По иронии судьбы инициалы имен и фамилий членов национального экипажа совпадали с инициалами легендарных «Битлов». Правда, ни сами члены, ни устроители и руководители полета не заметили этого курьеза, на это обратил внимание какой-то дотошный журналист перед самым началом экспедиции, и пошло-поехало!.. И даже старт каравеллы с лунного космодрома Колумб, принадлежащего, кстати, британцам, проходил под фонограмму битловской песни «Через Вселенную». Английские друзья настаивали, пришлось им уступить…

Правый нижний угол последнего, четвертого портрета пересекала черная траурная полоса. Не вернулся домой Ринат, не вернулся, друг, остался там, в Космосе, и никому неведомо, где его могила и есть ли она вообще… А легендарный саз, изготовленный из грушевого дерева, с длинным тонким грифом, бесцветными струнами и корпусом, похожим на половинку огромного каштана, – двадцать лет назад он принадлежал Йаверу Лютфиярову и звучал в Космосе, и вот уже целых девятнадцать лет висит на стене Джавиного кабинета, ибо Йавер теперь не сыграет на этом сазе, да и ни на чем больше он, наверное, не сыграет уже, бедняга…

Джава повозил затылком по прохладной стене, унимая боль. Локоть к локтю, кирпич к стене, вспомнил он вдруг стихи старинного барда.⁵ Мы стояли слишком гордо – мы платим втройне… за тех, кто шел с нами, за тех, кто нас ждал… За тех, кто никогда не простит нам…

Дверь кабинета скользнула в сторону, скрываясь в стене, и въехал Голем, держа в двух манипуляторах небольшой поднос с ужином. Он приблизился к столу и осторожно поставил на него поднос.

– Спасибо, – поблагодарил отставной пилот.

– Не стоит благодарности, Джава, – отозвался робот. – Что-нибудь еще нужно?

– Нет, больше ничего. Иди, дружок, отдыхай.

Не разворачиваясь (ведь у него не было ни переда, ни зада), Голем выкатился из кабинета. Дверь сомкнулась за ним. Теперь робот всю ночь простоит где-нибудь в углу вестибюля или будет медленно блуждать по комнатам или по саду, оберегая дом и покой хозяина дома, и размышлять о чем-то своем, недоступном пониманию человека, или, может, вообще ни о чем не размышлять…

Лично Джаву нисколько не раздражало то обстоятельство, что ночью по дому свободно разгуливает робот. Наоборот, он чувствовал себя спокойнее – совсем, как на борту каравеллы, когда ты спишь, всецело доверившись несущим вахту друзьям или автоматам. Наверное, такое свойственно лишь межпланетникам. Бывавшие у Джавы в гостях женщины боялись Голема буквально до судорог, а некоторые из них требовали, чтобы Джава убрал его из дому, хотя бы на время. Но Национальный Герой был непреклонен, и Голем оставался – чего нельзя было сказать о женщинах. Джава не мог завести даже домашних животных. Собаки и кошки, которых он приводил в дом, не могли ужиться с Големом…

Кстати, робот прекрасно оберегал жилище от непрошеных гостей. Журналистов, праздношатающихся, коммивояжеров и любителей автографов (пока таковые были) Голем вежливо, но твердо не впускал даже в сад. В дом беспрепятственно могли войти – разумеется, после идентификации Стражем – лишь сам Джава, двое его детей и Национальный Герой Пярвиз Мирахмедов, друг и соучастник легендарного полета (остальные друзья, будь они живы или в состоянии, тоже пользовались бы такой привилегией, их данные хранились в памяти робота). Всем прочим Голем решительно давал от ворот поворот, оставаясь, впрочем, достаточно вежливым и корректным. Лишь однажды ему пришлось применить силу – той ночью, когда в дом проникли грабители. Особняк, как и прочие подобные дома, надежно охранялся автоматической сигнализацией, район часто патрулировался полицейскими, да и то больше для порядка, ибо преступления такого рода происходили не очень-то часто, а если и происходили, то не в таких районах. Но факт тот, что два юных наркомана в поисках денег для очередной дозы проникли в дом Джавы, пользуясь отсутствием хозяина; каким-то непостижимым образом им удалось перехитрить ультрасовременную систему защиты здания. Воришки забрались на второй этаж и принялись было потрошить кабинет, но тут их настиг Голем.

Он схватил обоих преступников за руки своими манипуляторами и удерживал так несколько часов, пока не наступило утро и Джава не вернулся домой. Многочасовые усилия воришек освободиться ни к чему не привели – к угрозам Голем был невосприимчив и равнодушен, а к ударам, которыми осыпали его задержанные, и вовсе нечувствителен. Незадачливые правонарушители отбили себе кулаки и ноги, колотя по стальному корпусу робота…

Позднее Джава спросил: «Голем, а ты смог бы лишить их жизни?» (ему не хотелось произносить слова «убить»). «Да», – просто ответил робот. И добавил: «Но если бы мне приказали». «Кто, кто приказал?». «Ты, Джава. Я потому и не вызывал полицию – думал, будет такой приказ». «А если бы такой приказ дал кто-нибудь другой? Я имею в виду, из тех, кому ты обязан подчиняться». Голем несколько секунд помолчал, совсем как человек, взвешивающий свой ответ. «Тоже да, – ответил он наконец. – Но твои приказания, Джава, для меня важнее». «Почему?». «Я постоянно нахожусь в твоем доме. Я обязан охранять дом, заботиться о нем и о тебе. Кроме того, мне известно: ты воспрепятствовал моему демонтажу. Если бы не ты, меня бы уже не существовало. Поэтому твои приказы для меня более значительны, чем приказы других». Джава призадумался тогда. Его поразила логика робота. Можно ли было назвать это чувством благодарности со стороны машины? И не значило ли это, что автомат, полностью лишенный инстинкта самосохранения, вдруг начал в какой-то мере ценить собственное существование? Надо же – он продержал двоих субчиков до самого утра в своих тисках и не вызвал полицейских, хотя мог бы сделать это по рации, и терпеливо ждал хозяина, и все потому, что ожидал от него, в том числе, и такого приказания: свернуть незадачливым ворам шеи, как цыплятам… А чего еще ждать от машины, пусть даже и такой совершенной?

6

Оставшись один, отставной пилот взял с подноса бутерброд с сыром, откусил от него, отхлебнул молока из высокого стакана Свободной рукой он развернул к себе мерцающий шар Ока, связанного с Домашним Секретарем, и задействовал блок личной информации. Нажатием клавиши Джава вызвал на экран Ока все видеовизиты, поступившие за время его отсутствия.

Экран засветился. На нем возникла весьма симпатичная мордашка девчонки лет двенадцати.

– Привет, па! – весело сказала она. – Тебя нет, ну я оставляю запись… У меня все хорошо. Сидней – чудесный город. Мы тут ездим на всякие экскурсии… Знаешь, у вас там лето, а тут, в Австралии, – зима, интересно, правда? Пап, я тут хочу купить одного медвежонка коала, если можно, вышли мне денег, ладно? Ну, тысячу, или, еще лучше, две… я тут еще кое-что возьму… – и девочка лучезарно улыбнулась. – Пока, пап! Целую! – она чмокнула губами и исчезла.

Джава откусил от бутерброда еще раз и снова хлебнул молока. На экране возник паренек лет пятнадцати, серьезный, солидный или, вернее сказать, старающийся выглядеть солидным. Его сын.

– Здравствуй, отец, – степенно сказал паренек. – Я из Стокгольма. Каникулы. Заодно снимаю фильм – ну, своей камерой… Вышли мне пять тысяч, тут нужно для одного дела, очень прошу. Буду ждать. Пока, отец! – и сын лучезарно улыбнулся, но не искренне и открыто, как его сестренка, а как-то искусственно. И тоже исчез.

– Мммм, – сказал Джава с набитым ртом. Это означало примерно следующее: я очень люблю вас, ребятки, и, конечно, вышлю денег, мне не жалко, но почему бы вам не потревожить по этому поводу вашу мамочку? (разумеется, эта тирада была обращена к себе самому, детям он такого не сказал бы никогда). Потом он вспомнил нрав своей бывшей супруги и криво усмехнулся, не переставая жевать. Что ты! В ее понимании покупка живого медвежонка, пусть даже и коала, – это блажь и пустая трата денег. Можно подумать, она сама никогда не была маленькой… Да и сыну она нужную сумму в конце концов даст, но предварительно вымотает душу допросом – что, да зачем, да для кого. А ведь у юноши могут быть свои, чисто юношеские дела, не поддающиеся законам логики взрослых. Так что детишки рассудили здраво и решили потревожить-таки папочку, минуя бдительную мамочку…

На экране появилась миловидная девушка с прической «марси». Приветливо улыбнувшись, она сказала:

– Добрый вечер! Завтра ожидается хорошая погода, без осадков. Облачность нулевая. Ветер слабый, до умеренного. Температура воздуха на полуострове – плюс тридцать два-тридцать четыре градуса по Цельсию, в городе – тридцать-тридцать один градус тепла. Температура воды на пляжах…

Джава терпеливо дослушал прогноз погоды, который ежевечерне поступал к Домашнему Секретарю.

Девицу на экране сменил улыбчивый мужчина с красивым и умным лицом и аккуратной бородкой:

– Джава, дорогой, не забыл, надеюсь, что завтра тебе предстоит встреча с учащимися нашего Интерната? (Джава комическим жестом схватился за голову). Ребята очень ждут этой встречи. Итак, завтра в одиннадцать ноль-ноль. Не прощаюсь, – он приветственно поднял ладонь и исчез. Вслед за ним возник астролог, который каждый вечер сообщал отставному пилоту индивидуальный астрологический прогноз на следующий день.

– Добрый вечер, Джаваншир, – сказал он, таращась с экрана сквозь большие (по последней моде) шестиугольные очки. – Приветствую вас. Завтрашний день, особенно вторая его половина, будет насыщен всевозможными приключениями, но наиболее важные из них произойдут в конце дня. Возможны гости, которых вы не ожидаете. Возможно также, что вам придется встать перед ответственным выбором, и принятие решения потребует от вас напряжения всех душевных сил. Помните об этом. Спокойной ночи! – и астролог пропал.

Джава хмыкнул, доедая бутерброд. Иногда прогнозы сбывались, чаще всего – нет. Во вчерашнем прогнозе, например, не было ничего такого, что предвещало бы сегодняшнюю драку.

Больше видеовизитов не было. Так, подумал Джава, завтра – встреча с детьми в интернате… И – выслать денег собственным детям. Он предпочитал держать такие вещи в памяти, а не записывать их в электронном блокноте или еще где. Записи подобного рода – это первый шаг к склерозу, считал он.

Отставной пилот покинул кабинет (свет автоматически погас за его спиной) и прошел в спальню. Скидывая халат, он подошел к фонору и на несколько секунд замер, раздумывая, под какой звуковой фон ему спать этой ночью. В сегодняшней программе фонора имелось два варианта: плеск морского прибоя и шум дождя. Поразмышляв, Джава решил, что плеск прибоя даже во сне вызовет у него неприятные ассоциации – в связи с сегодняшней потасовкой на берегу – и выбрал шум дождя. Под этот тихий, монотонный шелест он и уснул.

Под самое утро Джаве приснился странный сон.

Будто бы он, облаченный в скафандр, висит в открытом космическом пространстве, вокруг – звезды, звезды, звезды… и планеты, и туманности… И какая-то колоссальнейшая, бесконечно длинная человеческая рука, тянущаяся к нему откуда-то из глубин Вселенной, с огромной, как Юпитер, ладонью и гигантскими растопыренными пальцами. На всю Вселенную играет духовой оркестр – весело играет, празднично, исполняя незнакомый, но очень красивый вальс. Из-за этой музыки едва слышен гром оваций, многочисленные выкрики «Браво! Браво!», нескончаемые аплодисменты… Спиралевидные галактики крутятся, как колеса, хвостатые кометы брызжут во все стороны, подобно фейерверку… А сам Джава, находящийся посреди всего этого великолепия, смеется, ну просто хохочет во все горло, как никогда не смеялся наяву; но все же при виде огромной надвигающейся руки чувствует в груди леденящий жуткий страх – и все равно хохочет, не в силах остановиться… Такой вот дурацкий сон.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
СУЕТА

…И перепаханная бороздами ледяная пустыня Ганимеда, проплывающая внизу…

…и колоссальный, вдесятеро больше Земли, бурый шар Юпитера, освещенный на три четверти, исполосованный аммиачными облаками, – слева…

…и два маленьких тусклых серпа Каллисто и Европы…

…и звезды…

…и горошина-солнце —

все это он мог бы видеть на многочисленных экранах внешнего обзора.

Но он не глядел на них. Наморщив лоб и ожесточенно двигая ртом (была у него такая вазомоторика, проявляющаяся в экстремальных ситуациях), Джава неотрывно смотрел на дисплей Большого Бортового Компьютера. Там виднелось схематическое изображение Ганимеда и три ползущие вокруг него зеленые точки. Точки были его друзьями – вернее, сигналами их маяков. Живы ли они были, или уже нет – этого Джава знать не мог.

Импульсный двигатель планетолета бездействовал: «Насреддин Туси» шел сейчас в окологанимедовом пространстве посредством тяги обычных химических ракет, укрепленных по бокам корабля на вынесенных далеко в стороны кронштейнах. Не отрывая взгляда от дисплея, Джава управлял ракетами, при этом его руки безошибочно находили на пульте управления нужные кнопки, клавиши и тумблеры; благодаря маневрированию расстояние между «каравеллой» и одной из зеленых точек постепенно сокращалось.

Точка на дисплее все приближалась и приближалась. Кто это – Йавер, Пярвиз или Ринат – определить было невозможно. Хотя… он ведь уже в радиусе действия индивидуального переговорного устройства, не так ли? Джава нашел на пульте нужный тумблер и вышел на связь с повисшим в Пространстве человеком. Из динамика над пультом послышался шелест, потрескивание помех, и вдруг чей-то голос сказал, плаксиво растягивая:

– Душа-а-а…

Джава застыл.

– Душа-а… – повторил голос. – Душа… замёрзла. Замё-ерзла…

Джава озадаченно почесал подбородок. Кто бы это ни был, Ринат, Йавер или Пярвиз, ни у одного из этих парней, поработавших в Космосе, просто не могло быть такого голоса – плаксивого, давящегося, как у обиженного пятилетнего ребенка. Тем временем голос заканючил, без остановки повторяя одну и ту же фразу: «Душа замёрзла, душа замёрзла, душа замёрзла…». Что это ещё за шутки, подумал Джава холодея. Но интуиция подсказывала ему: шутками тут и не пахнет.

Внезапно раздался мелодичный звук, похожий на позвякивание множества колокольчиков – сигнал получения сообщения с Земли. Джава повернул лицо ко второму дисплею, читая бегущие по нему строки. Сразу же после аварии десантного бота он радировал о случившемся в ЦУП⁶и приступил к спасательной операции. Спустя полтора часа с Земли пришло распоряжение, подписанное руководителем полета; Джаванширу Халилову, оставшемуся на борту «Насреддина Туси», приказывали заняться тем, чем он, собственно, уже занимался – «приложить все усилия и сделать всё возможное для спасения остальных членов экипажа». Ценное указание, что и говорить… Далее сообщалось, что, по данным ЦУПа, ни одна из «каравелл», находящихся поблизости (а самая ближайшая из них находилась сейчас в Поясе Астероидов), не успеет прийти на выручку. Таким образом, в руках Джаваншира Халилова оказались жизни трех его товарищей, и из отпущенных им двадцати четырех часов два уже истекли…

А сейчас на темном дисплее с мелодичным позвякиванием выстраивались белые строки очередного пришедшего с Земли послания. Голос в динамике безостановочно канючил, и всё о замерзшей душе. Джава убавил звук. Неужели, подумал он, втайне надеясь на чудо, неужели нашелся какой-нибудь корабль, способный своевременно прийти на помощь?

Но смысл послания был таков, что Джава непроизвольно сделал резкое движение и взмыл над креслом, остановленный ремнем.

Вначале сообщалось о том, что руководитель полета отстранён от должности «в связи с резким ухудшением здоровья» и что руководство перешло к его заместителю. А далее следовал приказ: «Немедленно свернуть все спасательные работы и направить «Туси» к Земле.

У Джавы вырвался гневный возглас. Но ему хватило нескольких секунд, чтобы овладеть собой. Заместитель руководителя слыл патологическим трусом и перестраховщиком, но такого Джава даже от него не ожидал. Под едва слышные стенания о душе, которая замёрзла, межпланетник задумался, двигая ртом. Глубоко задумался. Джава имел репутацию дисциплинированного человека, но здесь случай выдался особый. Приказ был просто бесчеловечен. Бросить на произвол судьбы троих людей, ожидавших спасения?! И это при том, что их можно спасти; трудно, но возможно. И первого из них можно спасти практически сейчас… И вдруг – такой приказ! Джава стиснул кулаки. Что делать? Имелось два выхода: подчиниться приказу, бросить своих друзей, беспомощно болтающихся на орбите Ганимеда, и взять курс на Землю; либо же не подчиниться приказу и продолжать спасательную операцию. Третьего не дано. Терциум нон датур,⁷так сказать. В первом случае Джаваншир Халилов сохранял за собой репутацию дисциплинированного межпланетника, но вряд ли он смог бы спокойно спать всю свою оставшуюся жизнь, хотя у него и имелся бы весомый аргумент в свое оправдание – приказ – и было бы, по крайней мере, на кого свалить ответственность. Во втором случае… о, Джава отчетливо представлял себе, какой вой поднимет этот трус и подлец заместитель; вырисовывалась вполне реальная возможность получения дисциплинарного взыскания, потеря места, «черный список» и прочие прелести… разумеется, будет трибунал, очень может быть даже, что Джаву и оправдают, но это все будет потом, потом… а сейчас?..

Но друзья, друзья могут быть спасены!

Джава скрипнул зубами.

– Хейван!⁸– бросил он; ясно, кто при этом имелся в виду.

И он принял окончательное решение.

Его пальцы забегали по клавиатуре, набирая текст ответа: «Последнее распоряжение руководства выполнять не намерен. Продолжаю спасательную операцию. О результатах сообщу дополнительно».

Нажатием клавиши Джава отправил послание (радиоволны должны были дойти до Земли только через тридцать пять минут) и вновь глянул на дисплей Большого Компьютера. Между «Насреддином Туси» и ближайшей зеленой точкой, моловшей непонятную чушь, расстояние сократилось до тысячи километров – ничтожное, по космическим меркам, расстояние. Можно было приступать к спасению.

Внизу (если, конечно, для Пространства применимы понятия «верх» и «низ») был Ганимед, юпитерианская луна. От ближайшей планеты, Юпитера, Джаву отделял миллион километров. А от родной Земли – шестьсот тридцать миллионов километров.

Джава был единственным человеком на «каравелле».

Позади его кресла в рубке неподвижно стоял трехрукий робот – МАР, который в будущем получит имя Голем.

– Готовь скутер, – коротко велел роботу Джава, отстегнул пояс и взмыл над креслом. Цепляясь за стены и специальные поручни, он направился в сторону шлюза – облачаться в скафандр, предназначенный для открытого космического пространства.

1

Утро.

Подъем, краткая, но интенсивная зарядка, душ, бритье, завтрак. На сей раз завтрак Джава готовил и подавал себе сам, не прибегая к помощи Голема. В 8.45 Джава включил блок внешней связи, поговорил с директором интерната и пообещал быть ровно в одиннадцать. В 9.00 он связался с Национальным Банком и перевел две тысячи глобов в Сидней и пять тысяч в Стокгольм. После этого отставной пилот извлек из встроенного платяного шкафа свой мундир и критически оглядел его. «Пожалуй, не мешало бы его прогладить», – подумал он. И, хотя в распоряжении Джавы находилась масса бытовых автоматов, он, тем не менее, решил сделать всё сам. Пусть старомодно; но эта неистребимая привычка сохранилась у него (как, впрочем, и у большинства межпланетников его поколения) еще с курсантских времен. И Джава принялся за дело, орудуя ультрасовременным утюгом, который по ходу действия сварливым тоном подавал те или иные советы, непосредственно связанные с процессом глажки. Время от времени, правда, утюг прерывал свои нотации, чтобы поиграть несложную мелодию или рассказать короткий анекдот. Джава морщился, но слушал. Он мог бы и отключить речевой блок, но не стал этого делать. Пусть утюг, в конце концов, выговорится, жалко, что ли?

Светящееся табло настенных часов показывало четверть одиннадцатого, когда Джава стоял перед большим зеркалом в полном парадном облачении и придирчиво, по-военному, разглядывал себя. Мундир, рубашка и галстук были идеально отутюжены, о «стрелки» на брюках можно было порезаться, а форменные ботинки по блеску своему вполне могли бы конкурировать с зеркалом, в которое он сейчас гляделся. Точным движением Джава водрузил на голову пилотку и слегка сдвинул ее набок. Вот так, на правую бровь. Бравый межпланетник… На левом рукаве был нашит шеврон со стилизованным изображением кометы (знак пилота дальнего космоплавания), на правом рукаве красовался небольшой государственный флажок в три цвета. На плечах лежали погоны Старшего Навигатора. Над сердцем нашит был оранжевый прямоугольник, на котором белыми буквами написаны были имя и фамилия Национального Героя. Что еще? Ах да, значки и ордена… Джава слегка поморщился. Он не любил регалий, но деваться было некуда, придется надеть. Ни один выход на публику не обходится без этого, а тут, тем более, дети.

(Джава с большим удовольствием надел бы, по случаю жары, летнюю парадную форму, там к брюкам и ботинкам полагалась легкая рубашка небесно-голубого цвета с короткими рукавами и отложным воротником, но директор интерната упросил его облачиться именно в полный парадный мундир; директор был по-своему прав: пришедший на встречу знаменитый межпланетник должен вызывать восхищение уже одним своим видом, прежде чем примется поражать детвору удивительными рассказами, а летняя форма выглядела куда менее эффектно).

Еще десять минут ушло на прикрепление всевозможных нагрудных знаков, извлеченных из особой коробочки. Раньше Джаве довольно часто приходилось так наряжаться для встреч, лекций, интервью и телесъемок, постепенно это стало происходить все реже и реже. Ладно, с мундиром все о’кей, а вот как обстоит дело, так сказать, с органикой?

С органикой тоже все было в порядке. Под целительным воздействием биопластыря разбитая губа за ночь зажила полностью, никаких следов вчерашней потасовки видно не было. Джава вдруг подумал, что он похож на облаченного в форму пожилого испанца или мексиканца, полковника или генерала какой-нибудь хунты (Джава плохо помнил значение слова «хунта», оно стало архаизмом, но представлял себе что-то военное и непременно латиноамериканское).

Все, можно ехать. Джава положил в карман брюк кредитную карточку одного из крупнейших международных банков (взамен украденной вчера), прихватил пенал с заранее отложенными камешками с других планет и по блоку внешней связи заказал такси. Собственно, в подземном гараже особняка стоял личный гелиомобиль, принадлежащий Джаве, а в раздвижном ангаре на крыше покоился его личный двухместный геликоптер; отставной пилот регулярно и добросовестно ухаживал за своей техникой, но пользовался ею крайне редко, предпочитая городской общественный транспорт и такси. Еще одно чудачество знаменитости, периодически дающее пищу для журналистов. Нет, Джава, похоже, и впрямь был соткан из сплошных чудачеств, как написала о нем одна дамочка…

Спустившись в холл, Национальный Герой поздоровался с Големом. Тот драил пол, выложенный мозаичной плиткой. Состоялся следующий диалог: «Я ухожу, Голем, буду не раньше трех часов дня». «Хорошо, Джава. Какие будут распоряжения?». «На твое усмотрение, Голем. Что сочтёшь нужным. Если хочешь, можешь почитать». «Хорошо». Голем действительно любил читать – и материалы, хранящиеся в памяти компа, и даже старинные книги на самую разнообразную тематику, осторожно и аккуратно перелистывая страницы. Зачем роботу класса МАР нужно было читать, тем более художественную литературу, и рассматривать альбомы с репродукциями картин, Джава не знал, но Голему, разумеется, не препятствовал. Раз читает, значит, это ему нужно. Сам скажет, если захочет. А вдруг робот постепенно очеловечивается? Джава невольно улыбнулся. Чтение превращает робота в человека… Узнай об этом факте кибернетисты, они валом повалили бы сюда – наблюдать за Големом, тестировать, разбирать на составные части… Но Джава никому об этом не говорил, обедняя тем самым мировую роботехнику.

В ожидании такси отставной пилот сел на один из массивных кожаных диванов в углу холла. Здесь было темновато и прохладно, не то что на улице, где уже разгорался жаркий день. Восточная стена холла была прозрачной, однако сейчас ее закрывали жалюзи. Разрезанный на множество тонких параллельных полосок солнечный свет падал на небольшую, но со вкусом подобранную коллекцию папоротников в западном углу холла, придавая растениям сказочный вид. Джава машинально взглянул в противоположный угол – туда, где в специальном боксе-фитотроне, смахивающем на длинный закрытый аквариум, рос голубой лишайник с Марса. Внутри бокса автоматически поддерживался режим, соответствующий марсианскому климату: низкая температура, разреженный воздух, слабое освещение. Лишайник с Красной Планеты выглядел довольно неэстетично, он больше всего походил на большую навозную кучу неестественного бледно-голубого цвета; но примерно раз в два земных года на этой куче распускались изумительные цветы – бордовые с оранжевой каемкой, сидящие на высоких тонких стеблях, которые, строго говоря, и цветами-то не были, а были какими-то там особыми спороносящими сумками… Потому-то лишайник с Марса и стал модным украшением многих земных жилищ и учреждений. А для Джавы голубой лишайник был напоминанием о Марсе.

С улицы донесся сигнал клаксона. Отставной пилот встал и быстрым шагом вышел из дома.

Это оказался роботакс, и Джава, шагая по плитам дорожки, порадовался такому везению. Живой водитель обязательно завязал бы беседу (таксисты в Городе, как известно, народ общительный, словоохотливый и любопытный), а Джаве сейчас хотелось бы помолчать. В ближайшее несколько часов его и так будут засыпать вопросами, успевай только отвечать. Отмалчиваться в такси Джава не любил, но и через силу поддерживать разговор, пусть даже и дружелюбный, ему тоже не улыбалось. Транспорт, управляемый компьютером, в данной ситуации был просто подарком судьбы.

Джава вышел из ворот особняка. Роботакс – полупрозрачная полусфера, этакая черепаха, раскрашенная «под зебру», – ожидал его на улице, приглашающе распахнув дверцу. Щурясь от солнца, Джава влез внутрь (дверца тут же сама собой задвинулась). Работающий кондиционер стал наполнять салон прохладой. Солнечный свет смягчался тонированными стеклами. Джава склонился над пультом управления и потыкал пальцем в кнопки, набирая нужный индекс. Компьютер мгновенно просчитал кратчайший маршрут и также мгновенно высветил на табло сумму оплаты за проезд. Джава извлек из кармана кредитную карточку и небрежно, почти не глядя, вставил ее ребром в щель на пульте. Автомат едва слышно пискнул, принимая оплату, и такси тронулось с места.

– Музыку желаете? – спросил компьютер приятным женским голосом. – Эстрада, классика, фолк?

– Нет, спасибо, – коротко отказался Джава. Он откинулся на спинку сиденья и сложил руки на груди.

Такси выехало с тихой улочки на оживленную улицу и влилось в поток движения на одной из главных городских магистралей.

Машина двигалась по широкой серой полосе в ряду таких же, как и она сама, роботаксов и такси с водителями-людьми, электрокаров, экомобилей и гелиомобилей, микроавтобусов, автобусов и омнибусов, легковых и грузовых машин самых разных марок, форм, габаритов и расцветок. Иногда виднелись и устаревшие модели автомобилей с двигателем внутреннего сгорания. Роботакс шел ровным, постоянным ходом, аккуратно притормаживая на красный свет светофоров и плавно трогаясь с места на зеленый. Время от времени черно-белая «черепаха» совершала маневр, обгоняя какую-нибудь впереди идущую машину. Джава слегка задремал, уткнув подбородок в грудь, и очнулся лишь тогда, когда роботакс затормозил, и голос (почему-то уже мужской) объявил:

– Мы приехали.

Джава поморгал и выглянул в окно. Да, действительно приехали.

– Спасибо, – сказал голос.

– И вам спасибо, – машинально буркнул отставной пилот, хотя вполне мог бы и не отвечать. Но постоянное общение с Големом, что ни говори, наложило отпечаток на характер его отношений с машинами.

Он выбрался наружу, и дверца такси хлопнула у него за спиной. Мерно загудев, «черепаха» укатила.