Читать книгу: «Стихи и песни (сборник)»

© Городницкий А.М., 2016

© ООО «Издательство «Яуза», 2016

© ООО «Издательство «Якорь», 2016

© ООО «Издательство «Эксмо», 2016

Атланты держат небо (1958–1969)

Снег (песня)

 
Тихо по веткам шуршит снегопад,
Сучья трещат на огне.
В эти часы, когда все еще спят,
Что вспоминается мне?
Неба далекого просинь,
Давние письма домой…
В царстве чахоточных сосен
Быстро сменяется осень
Долгой полярной зимой.
 

 
Снег, снег, снег, снег,
Снег над палаткой кружится.
Вот и кончается наш краткий ночлег.
Снег, снег, снег, снег
Тихо на тундру ложится,
По берегам замерзающих рек
Снег, снег, снег.
 

 
Над Петроградской твоей стороной
Вьется веселый снежок,
Вспыхнет в ресницах звездой озорной,
Ляжет пушинкой у ног.
Тронул задумчивый иней
Кос твоих светлую прядь,
И над бульварами Линий
По-ленинградскому синий
Вечер спустился опять.
 

 
Снег, снег, снег, снег,
Снег за окошком кружится.
Он не коснется твоих сомкнутых век.
Снег, снег, снег, снег…
Что тебе, милая, снится?
Над тишиной замерзающих рек
Снег, снег, снег.
 

 
Долго ли сердце твое сберегу? —
Ветер поет на пути.
Через туманы, мороз и пургу
Мне до тебя не дойти.
 

 
Вспомни же, если взгрустнется,
Наших стоянок огни.
Вплавь и пешком – как придется, —
Песня к тебе доберется
Даже в нелетные дни.
 

 
Снег, снег, снег, снег,
Снег над тайгою кружится.
Вьюга заносит следы наших саней.
Снег, снег, снег, снег…
Пусть тебе нынче приснится
Залитый солнцем вокзальный перрон
Завтрашних дней.
 

1958, Ленинград

Песня полярных летчиков (песня)

 
Кожаные куртки, брошенные в угол,
Тряпкой занавешенное низкое окно.
Бродит за ангарами северная вьюга,
В маленькой гостинице пусто и темно.
 

 
Командир со штурманом мотив припомнят старый,
Голову рукою подопрет второй пилот,
Подтянувши струны старенькой гитары,
Следом бортмеханик им тихо подпоет.
 

 
Эту песню грустную позабыть пора нам, —
Наглухо моторы и сердца зачехлены.
Снова тянет с берега снегом и туманом,
Снова ночь нелетная даже для луны.
 

 
Лысые романтики, воздушные бродяги,
Наша жизнь – мальчишеские вечные года.
Прочь тоску гоните вы, выпитые фляги,
Ты, метеослужба, нам счастья нагадай!
 

 
Солнце незакатное и теплый ветер с веста,
И штурвал послушный в стосковавшихся руках…
Ждите нас, не встреченные школьницы-невесты,
В маленьких асфальтовых южных городках!
 

1959, Туруханск

Песня болотных геологов (песня)

 
А женам надоели расставания,
Их личики морщинками идут.
Короткие вокзальные свидания
Когда-нибудь в могилу их сведут.
А я иду, доверчивый влюбленный,
Подальше от сервантов и корыт,
И, как всегда, болот огонь зеленый
Мне говорит, что путь открыт.
 

 
А женам надоели годовщины
И частых провожаний маета.
Подстриженные «бобриком» мужчины
Уводят их туда, где суета.
А я иду, обманом закаленный,
Брезентом от случайностей прикрыт,
И, как всегда, болот огонь зеленый
Мне говорит, что путь открыт.
 

 
Шагаем мы сквозь лиственное пламя,
Нас песнями приветствует страна.
Взрастают под чужими именами
Посеянные нами семена.
А я иду, совсем не утомленный,
Лет двадцати, не более, на вид,
И, как всегда, болот огонь зеленый
Мне говорит, что путь открыт.
 

1959

Деревянные города (песня)

 
Укрыта льдом зеленая вода,
Летят на юг, перекликаясь, птицы.
А я иду по деревянным городам,
Где мостовые скрипят, как половицы.
 

 
Над крышами картофельный дымок,
Висят на окнах синие метели.
Здесь для меня дрова, нарубленные впрок,
Здесь для меня постелены постели.
 

 
Шумят кругом дремучие леса,
И стали мне докучливы и странны
Моих товарищей нездешних голоса,
Их городов асфальтовые страны.
 

 
В тех странах в октябре – еще весна,
Плывет цветов замысловатый запах,
Но мне ни разу не привидится во снах
Туманный Запад, неверный дальний Запад.
 

 
Никто меня не вспоминает там,
Моей вдове совсем другое снится…
А я иду по деревянным городам,
Где мостовые скрипят, как половицы.
 

1959

Про Дядьку

Памяти моего неродного дяди А. П. Серегина

 
Полковник на снимок: «Дайте-ка!
Давно – не узнаешь с ходу».
Выходит, он помнит дядьку
По тридцать давнему году.
Выходит, он помнит ясно,
А тетка, видно, забыла —
Шлем со звездою красной
Среди тряпья сохранила.
А я вспоминаю Киев
И запах печеного хлеба,
Две сильных руки мужские,
Меня поднявшие в небо.
Я день вспоминаю жаркий,
Загаром согретые лица.
А он, говорят, служака,
А он, говорят, тупица.
Казарменным запахом жестким
Был он насквозь пронизан —
От стен, беленых известкой,
От тухлой капусты снизу.
Такие шли на аресты,
Не вздрагивали при стоне.
А дядька погиб под Брестом
С пустым наганом в ладони.
Узлами корней скрутило
Поляну, где умирал он.
В отдельных своих квартирах
Спиваются генералы.
Сокурсники, сополчане,
Хранители ротных фактов —
Пускай бы они молчали
До скорых своих инфарктов!
 

1959

Принцесса береника (песня)

Лидии Карасиной

 
У леса не черника,
А мох растет.
Принцесса Береника
На Охте живет.
Покрыты там обочины
Быльем-травой.
Мы очень озабочены
Ее судьбой.
 
 
В двухкомнатной квартире
Живет она,
К автобусу «четыре»
Идет одна,
И каблучок резиновый —
Весь след ее,
Плывет дымок бензиновый —
И нет ее.
 
 
А путь без песен труден нам,
Как ни скрывай.
На улице полуденной
Звенит трамвай.
И я к своей указанной
Судьбе привык,
И нету в мире сказок —
И Береник.
 

1960

За белым металлом (песня)

Памяти геолога Станислава Погребицкого, погибшего в 1960 году на реке Северной

 
В промозглой мгле – ледоход, ледолом.
По мерзлой земле мы идем за теплом:
За белым металлом, за синим углем,
За синим углем да за длинным рублем.
 
 
И карт не мусолить, и ночи без сна.
По нашей буссоли приходит весна.
И каша без соли пуста и постна,
И наша совесть – чиста и честна.
 
 
Ровесник плывет рыбакам в невода,
Ровесника гонит под камни вода.
А письма идут неизвестно куда,
А в доме, где ждут, неуместна беда.
 
 
И если тебе не пишу я с пути,
Не слишком, родная, об этом грусти:
На кой тебе черт получать от меня
Обманные вести вчерашнего дня?
 
 
В промозглой мгле – ледоход, ледолом.
По мерзлой земле мы идем за теплом:
За белым металлом, за синим углем,
За синим углем – не за длинным рублем!
 

1960, река Северная, Туруханский край

Перекаты (песня)

Памяти геолога Станислава Погребицкого, погибшего в 1960 году на реке Северной

 
Всё перекаты да перекаты —
Послать бы их по адресу!
На это место уж нету карты, —
Плыву вперед по абрису.
 

 
А где-то бабы живут на свете,
Друзья сидят за водкою…
Владеют камни, владеет ветер
Моей дырявой лодкою.
 

 
К большой реке я наутро выйду,
Наутро лето кончится,
И подавать я не должен виду,
Что умирать не хочется.
 

 
И если есть там с тобою кто-то, —
Не стоит долго мучиться:
Люблю тебя я до поворота,
А дальше – как получится.
 

 
Всё перекаты да перекаты —
Послать бы их по адресу!
На это место уж нету карты, —
Плыву вперед по абрису.
 

1960, Ленинград

На материк (песня)

 
От злой тоски не матерись, —
Сегодня ты без спирта пьян:
На материк, на материк
Идет последний караван.
 

 
Опять пурга, опять зима
Придет, метелями звеня.
Уйти в бега, сойти с ума
Теперь уж поздно для меня.
 

 
Здесь невеселые дела,
Здесь дышат горы горячо,
А память давняя легла
Зеленой тушью на плечо.
 

 
Я до весны, до корабля
Не доживу когда-нибудь.
Не пухом будет мне земля,
А камнем ляжет мне на грудь.
 

 
От злой тоски не матерись, —
Сегодня ты без спирта пьян:
На материк, на материк
Ушел последний караван.
 

1960, Ленинград

В Уэльсе (песня)

 
В Уэльсе теплые дожди
По крышам шелестят.
Подруга, ты меня не жди,
Я не вернусь назад.
Стакан зажат в моей руке,
Изломан песней рот, —
Мы в придорожном кабачке
Встречаем Новый год.
 

 
Мой нос багров, я пить здоров,
И ты меня не тронь.
Под бубна рев по связке дров
Пустился в пляс огонь.
Мы собрались здесь налегке,
Без горя и забот,
Мы в придорожном кабачке
Встречаем Новый год.
 

 
Кругом туманные поля,
Шумят кругом друзья.
Моя ячменная земля,
С тобою счастлив я!
Стакан зажат в моей руке,
Изломан песней рот, —
Мы в придорожном кабачке
Встречаем Новый год.
 

1961

Брусника (песня)

 
Ты мне письмо прислать рискни-ка,
Хоть это все, конечно, зря.
Над поздней ягодой брусникой
Горит холодная заря.
 

 
Опять река несет туманы,
Опять в тепло уходит зверь.
Ах, наши давние обманы,
Вы стали правдою теперь.
 

 
Меня ты век любить смогла бы,
И мне бы век любить еще,
Но держит осень красной лапой
Меня за мокрое плечо.
 

 
И под гусиным долгим криком,
Листвою ржавою соря,
Над поздней ягодой брусникой
Горит холодная заря.
 

1962, Игарка

Ах, не ревнуй (песня)

 
Ах, не ревнуй меня к девке зеленой,
А ты ревнуй меня к воде соленой.
Ах, не ревнуй меня к вдове дебелой,
А ты ревнуй меня к пене белой.
Закачает вода, завертит,
Все изменит в моей судьбе,
Зацелует вода до смерти,
Не отпустит меня к тебе.
 

 
Ах, не ревнуй меня к ласке дочерней,
А ты ревнуй меня к звезде вечерней.
Ах, не ревнуй меня к соседке Райке,
А ты ревнуй меня к серой чайке.
Только чайка крылом поманит —
И уйду от любви твоей,
Пусть сегодня она обманет —
Завтра снова поверю ей.
 

 
Ах, не ревнуй меня к глазам лукавым,
А ты ревнуй меня к придонным травам.
Ах, не ревнуй меня к груди налитой,
А ты ревнуй меня к песне забытой.
Мне бы вовсе ее не слушать,
Как услышу – дышать невмочь,
Снова песня источит душу
И из дома погонит прочь.
 

 
Ах, не ревнуй меня к девке зеленой,
А ты ревнуй меня к воде соленой.
Ах, не ревнуй меня к вдове дебелой,
А ты ревнуй меня к пене белой.
Закачает вода, завертит,
Все изменит в моей судьбе,
Зацелует вода до смерти,
Не отпустит меня к тебе.
 

1962, парусник «Крузенштерн»

Чистые пруды (песня)

Анне Наль

 
Все, что будет со мной, знаю я наперед,
Не ищу я себе провожатых.
А на Чистых прудах лебедь белый плывет,
Отвлекая вагоновожатых.
 

 
На бульварных скамейках галдит малышня,
На бульварных скамейках – разлуки.
Ты забудь про меня, ты забудь про меня,
Не заламывай тонкие руки.
 

 
Я смеюсь пузырем на осеннем дожде,
Надо мной – городское движенье.
Все круги по воде, все круги по воде
Разгоняют мое отраженье.
 

 
Все, чем стал я на этой земле знаменит, —
Темень губ твоих, горестно сжатых…
А на Чистых прудах лед коньками звенит,
Отвлекая вагоновожатых.
 

1962, река Сухариха, Туруханский край

Осенняя песня (песня)

 
И снова закаты мглисты,
И пахнет сырой золой,
Ковры-самолеты листьев
Над синей скользят землей.
И низко туманы влажные
Плывут вослед, —
Ведь вовсе не так уж важно,
Что крыльев нет.
 

 
Сигналит гусь утомленный,
Словно такси во мгле,
Звезды огонек зеленый
Дрожит на его крыле.
И низко туманы влажные
Плывут вослед, —
Ведь вовсе не так уж важно,
Что крыльев нет.
 

 
И если усну теперь я, —
Не твой я уже, не твой:
Усталое пенье перьев
Я слышу над головой.
И низко туманы влажные
Плывут вослед, —
Ведь вовсе не так уж важно,
Что крыльев нет.
 

1962

Английский канал (песня)

Анне Наль

 
Над Английским каналом огни,
Над Английским каналом туманы.
Ах, зачем до тебя всё считаю я дни, —
Наши встречи редки и обманны.
 

 
Снова чайка кружится, трубя,
Над негромкой вечерней волною.
Ах, зачем, ах, зачем так люблю я тебя,
Когда нет тебя рядом со мною?
 

 
Цвет на серый меняет вода,
И становятся звезды на место.
Ах, зачем ты судьбой одинокой горда —
Не жена, не вдова, не невеста?
 

 
А над Английским каналом огни,
Над Английским каналом туманы.
Ах, зачем мы с тобой в целом мире одни,
Ах, зачем мы с тобой постоянны?
 

1962

Черный хлеб (песня)

Михаилу Иванову

 
Я, таежной глушью заверченный,
От метелей совсем ослеп.
Недоверчиво, недоверчиво
Я гляжу на черный хлеб.
 
 
От его от высохшей корочки
Нескупая дрожит ладонь.
Разжигает огонь костерчики,
Поджигает пожар огонь.
 
 
Ты кусок в роток не тяни, браток,
Ты сперва погляди вокруг:
Может тот кусок для тебя сберег
И не съел голодный друг.
 
 
Ты на части хлеб аккуратно режь:
Человек – что в ночи овраг.
Может тот кусок, что ты сам не съешь,
Съест и станет сильным враг.
 
 
Снова путь неясен нам с вечера,
Снова утром буран свиреп.
Недоверчиво, недоверчиво
Я гляжу на черный хлеб.
 

1962

Пиратская (песня)

 
Пират, забудь о стороне родной,
Когда сигнал «К атаке!» донесется.
Поскрипывают мачты над волной,
На пенных гребнях вспыхивает солнце.
Земная неизвестна нам тоска
Под флагом со скрещенными костями,
И никогда мы не умрем, пока
Качаются светила над снастями!
Дрожите, лиссабонские купцы,
Свои жиры студеные трясите,
 
 
Дрожите, королевские дворцы
И скаредное лондонское Сити, —
На шумный праздник пушек и клинка
Мы явимся незваными гостями,
И никогда мы не умрем, пока
Качаются светила над снастями!
 
 
Вьет вымпела попутный ветерок.
Назло врагам живем мы, не старея.
И если в ясный солнечный денек
В последний раз запляшем мы на рее, —
Мы вас во сне ухватим за бока,
Мы к вам придем недобрыми вестями,
И никогда мы не умрем, пока
Качаются светила над снастями!
 

1962, парусник «Крузенштерн», Северная Атлантика

Слова

 
Слова подчас взрываются не сразу.
Нам долго их опасность невдомек.
Чуть тлеет посреди забытой фразы
Безвредный синеватый огонек.
Но боевая взведена пружина
Под ворохом позднейших голосов.
Стучат неслышно и неудержимо
Колесики невидимых часов.
Мы позабудем их в веселом гаме
Сверкающих и торопливых дней.
И вдруг земля качнется под ногами:
Чем дольше срок завода, тем сильней
Ударит взрыв и помутится разум,
Бессильная сомкнет ладони злость.
Слова, что брошены, взрываются не сразу,
А сколько их еще не взорвалось!
 

1962

Акулы

 
Минуя зыби медленные глыбы,
В движенье обтекаемо-легки,
Акулы, фантастические рыбы,
Изогнутые стелют плавники.
Глубинных армий боевые птицы,
Рожденные для будущих побед,
Как в давний век могли они явиться
На свой подводный желтоватый свет?
…Еще Земля – пустыня, а не клумба,
Еще не верят, что она кругла.
Идут за каравеллами Колумба
Акульи реактивные тела.
Они обходят их по борту справа,
От скорости вибрируя слегка.
Стоцветием дюралевого сплава
Стремительные светятся бока.
Идут акулы, пеною одеты,
Подобия подводного ферзя,
Гряденьем термоядерной ракеты
Беспечным современникам грозя;
Еретикам нечесаным утеха,
Молитвам христианским вопреки.
И с палубы глядят на них без смеха
Охочие до смеха моряки.
 

1962

Прощание с городом (песня)

 
Мне разлука с тобой знакома.
Как у времени ни проси,
Он горит у подъезда дома —
Неуютный огонь такси,
Чемодан мой несут родные,
И зеленый огонь погас.
И плывут твои мостовые,
Может, нынче в последний раз.
 
 
Мне не ждать у твоих вокзалов,
Не стоять на твоих мостах.
Видно, времени было мало
Мне прижиться в этих местах.
Как приехавший, как впервые,
Отвести не могу я глаз.
И плывут твои мостовые,
Может, нынче в последний раз.
 
 
Не вернуть уходящих суток
Ненадежной шумихой встреч,
Четких улиц твоих рисунок
От распада не уберечь.
Восстановят ли их живые,
Вспоминая погибших нас?..
И плывут твои мостовые,
Может, нынче в последний раз.
 

1962

Атланты (песня)

 
Когда на сердце тяжесть
И холодно в груди,
К ступеням Эрмитажа
Ты в сумерки приди,
Где без питья и хлеба,
Забытые в веках,
Атланты держат небо
На каменных руках.
 
 
Держать его, махину —
Не мед со стороны.
Напряжены их спины,
Колени сведены.
Их тяжкая работа
Важней иных работ:
Из них ослабни кто-то —
И небо упадет.
 
 
Во тьме заплачут вдовы,
Повыгорят поля,
И встанет гриб лиловый,
И кончится Земля.
А небо год от года
Все давит тяжелей,
Дрожит оно от гуда
Ракетных кораблей.
 
 
Стоят они, ребята,
Точеные тела, —
Поставлены когда-то,
А смена не пришла.
Их свет дневной не радует,
Им ночью не до сна.
Их красоту снарядами
Уродует война.
 
 
Стоят они, навеки
Уперши лбы в беду,
Не боги – человеки,
Привычные к труду.
И жить еще надежде
До той поры, пока
Атланты небо держат
На каменных руках.
 

1963, парусник «Крузенштерн», Северная Атлантика

Паруса «Крузенштерна» (песня)

 
Расправлены вымпелы гордо.
Не жди меня скоро, жена, —
Опять закипает у борта
Крутого посола волна.
Под северным солнцем неверным,
Под южных небес синевой —
Всегда паруса «Крузенштерна»
Шумят над моей головой.
 
 
И дома порою ночною,
Лишь только раскрою окно,
Опять на ветру надо мною
Тугое поет полотно.
И тесны домашние стены,
И душен домашний покой,
Когда паруса «Крузенштерна»
Шумят над моей головой.
 
 
Пусть чаек слепящие вспышки
Горят надо мной в вышине,
Мальчишки, мальчишки, мальчишки
Пусть вечно завидуют мне.
И старость отступит, наверно, —
Не властна она надо мной,
Когда паруса «Крузенштерна»
Шумят над моей головой.
 

1963, парусник «Крузенштерн»

В океане зима (песня)

 
Протекают трюма,
Льдом покрыта корма,
Третьи сутки ни солнца, ни звезд.
В океане зима, в океане зима —
Мокрый снег да скрипучий норд-ост.
 
 
Не сидеть мне сегодня
В домашнем тепле
И не мять мне ногами траву.
Так ходи за меня по веселой земле,
Так смотри за меня на Москву.
 
 
Там потоки людей
В торопливой ходьбе,
Там машины в четыре ряда.
Пусть там все, что угодно приснится тебе, —
Пусть тебе не приснится вода…
 
 
Всё шторма да шторма.
Ты ведь знаешь сама,
Что дождаться меня нелегко.
В океане зима, в океане зима,
И до лета еще далеко.
 

1963, парусник «Крузенштерн», Северная Атлантика

За тех, кто на земле (песня)

 
Бушует ливень проливной,
Шумит волна во мгле.
Давайте выпьем в эту ночь
За тех, кто на земле.
Дымится разведенный спирт
В химическом стекле.
Мы будем пить за тех, кто спит
Сегодня на земле.
 
 
За тех, кому стучит в окно
Серебряный восход,
За тех, кто нас давным-давно,
Наверное, не ждет.
И пусть начальство не скрипит,
Что мы навеселе, —
Мы будем пить за тех, кто спит
Сегодня на земле.
 
 
Чтоб был веселым их досуг
Вдали от водных ям,
Чтоб никогда не знать разлук
Их завтрашним мужьям.
Не место для земных обид
У нас на корабле, —
Мы будем пить за тех, кто спит
Сегодня на земле.
 

1963, парусник «Крузенштерн», Северная Атлантика

«В канадской старой цитадели / Разглядываем дотемна…»

 
В канадской старой цитадели
Разглядываем дотемна
Значки полков, не бывших в деле,
Оружие и ордена.
А у ворот, как неживые,
В медвежьих шапках хороши,
Презрительные часовые
Уперли в землю палаши.
Здесь полковым оркестрам рады
Розовощекие задиры.
Как здесь торжественны парады!
Как здесь воинственны мундиры!
Грохочут, салютуя, пушки
С не знавших приступов стены.
Все кажется: война – игрушки
В стране не видевшей войны.
 

1963

Над Канадой (песня)

 
Над Канадой, над Канадой
Солнце низкое садится.
Мне уснуть давно бы надо, —
Отчего же мне не спится?
Над Канадой небо сине,
Меж берез дожди косые…
Хоть похоже на Россию,
Только все же – не Россия.
 
 
Нам усталость шепчет: «Грейся», —
И любовь заводит шашни.
Дразнит нас снежок апрельский,
Манит нас уют домашний.
Мне снежок – как не весенний,
Дом чужой – не новоселье:
Хоть похоже на веселье,
Только все же – не веселье.
 
 
У тебя сегодня слякоть,
В лужах солнечные пятна.
Не спеши любовь оплакать,
Подожди меня обратно.
Над Канадой небо сине,
Меж берез дожди косые…
Хоть похоже на Россию,
Только все же – не Россия!
 

1963, Галифакс

Финская граница (песня)

 
Над рекой Сестрой, над границею,
Заскрипит сосна на ветру,
И перо обронившей птицею
Электричка уронит искру.
Мне бы видеть сны распрекрасные,
По звенящей лыжне бежать, —
Отчего ж стою понапрасну я
Возле бывшего рубежа?
 
 
Время всхолило дачи около,
Мир по-новому поделя:
Были Оллила да Куоккала —
Нынче наша кругом земля.
Ветер зимний здесь ноет тоненько, —
Что ни песенка, то навет.
Наши стриженые покойники
Заселили ее навек.
 
 
Не тобою, друг, было плачено,
Ты в чужую беду не лезь.
Небольшая кровь здесь потрачена,
А большая – совсем не здесь.
Понапрасну ее мы отдали
В позабывшейся той зиме,
А большая кровь – в реке Одере,
А большая кровь – в Колыме.
 
 
И чего вспоминаю ради я
Про чужой разоренный дом?
Мы Финляндию у Финляндии
Всю когда-нибудь отберем…
Над рекой Сестрой ветка клонится,
Заметает метель пути.
Ах, бессонница, ты, бессонница,
Отпусти меня, отпусти!
 

1963

Не женитесь, поэты (песня)

 
Позабыты недочитанные книжки,
Над прудами шумное веселье —
Это бродят беззаботные мальчишки
По аллеям парковым весенним.
Им смеется солнышко в зените,
Дразнят их далекие рассветы…
Не женитесь, не женитесь, не женитесь,
Не женитесь, поэты!
 
 
Ненадолго хватит вашего терпенья.
Черный снег над головами кружит.
Затерялись затупившиеся перья
Между бабьих ленточек и кружев.
Не нашел княжны упрямый витязь,
Для стрельбы готовы пистолеты…
Не женитесь, не женитесь, не женитесь,
Не женитесь, поэты!
 
 
Зимний вечер над Святыми над Горами,
Зимний вечер, пасмурный и мглистый.
И грустит портрет в тяжелой раме,
И зевают сонные туристы.
Ткет метель серебряные нити,
В белый пух надгробия одеты…
Не женитесь, не женитесь, не женитесь,
Не женитесь, поэты!
 

1963

Полночное солнце (песня)

 
Твое окно рассветным светом полно,
Вчерашних туч ушел далекий фронт.
А в Заполярье солнце всходит в полночь,
На полчаса зайдя за горизонт.
 
 
И ты звенишь в асфальты каблучками,
Спеша продолжить свой свободный труд.
А в Заполярье зацветает камень
И птицы перелетные орут.
 
 
И будет все, как мы с тобой хотели,
И будет день твой полон синевой.
А в Заполярье мокрые метели,
И замерзает в валенках конвой.
 
 
И ты меня, наверное, не вспомнишь, —
Меня теперь и помнить не резон,
А в Заполярье солнце всходит в полночь,
На полчаса зайдя за горизонт.
 

1963

Перелетные ангелы (песня)

Памяти жертв сталинских репрессий

 
Нам ночами июльскими не спать на сене,
Не крутить нам по комнатам сладкий дым папирос.
Перелетные ангелы летят на север,
И их нежные крылья обжигает мороз.
 
 
Опускаются ангелы на крыши зданий,
И на храмах покинутых ночуют они,
А наутро снимаются в полет свой дальний,
Потому что коротки весенние дни.
 
 
И когда ветры теплые в лицо подуют
И от лени последней ты свой выронишь лом,
Это значит – навек твою башку седую
Осенит избавление лебединым крылом.
 
 
Вы не плачьте, братишечки, по давним семьям,
Вы не врите, братишечки, про утраченный юг, —
Перелетные ангелы летят на Север,
И тяжелые крылья над тундрой поют.
 

1964

Как грустна осенняя вода (песня)

 
Как грустна осенняя вода,
Как печальны пристани пустые!
Вновь сентябрь на наши города
Невода кидает золотые.
 
 
И, еще спеша и суетясь,
Все равно – смешно нам или горько,
Трепыхаясь в лиственных сетях,
Мы плывем за временем вдогонку.
 
 
Ни надежд не будет, ни любви
За его последнею границей.
Ах, поймай меня, останови,
Прикажи ему остановиться!
 
 
Только ты смеешься, как всегда.
Только ты отдергиваешь руки.
Надо мной осенняя вода
Начинает песню о разлуке.
 
 
Как грустна осенняя вода,
Как печальны пристани пустые!
Вновь сентябрь на наши города
Невода кидает золотые.
 

1964

Петровские войны

 
А чем была она, Россия,
Тем ярославским мужикам,
Что шли на недруга босые,
В пищальный ствол забив жакан,
Теснили турка, гнали шведа,
В походах пухли от пшена?
Кто мог бы внятно нам поведать,
Чем для него была она?
А чем была она, Россия,
Страна рабов, страна господ,
Когда из их последней силы
Она цедила кровь и пот,
На дыбу вздергивала круто,
На мертвых не держала зла,
Цветы победного салюта
Над их могилами несла?
В ее полях зимой и летом
Кричит над ними воронье.
Но если б думали об этом, —
Совсем бы не было ее.
 

1965

Геркулесовы столбы (песня)

 
У Геркулесовых столбов лежит моя дорога,
У Геркулесовых столбов, где плавал Одиссей.
Меня оплакать не спеши, ты подожди немного,
И черных платьев не носи, и частых слез не сей.
 
 
Еще под парусом тугим в чужих морях не спим мы,
Еще к тебе я доберусь, не знаю сам, когда.
У Геркулесовых столбов дельфины греют спины
И между двух материков огни несут суда.
 
 
Еще над черной глубиной морочит нас тревога
Вдали от царства твоего, от царства губ и рук.
Пускай пока моя родня тебя не судит строго,
Пускай на стенке повисит мой запыленный лук.
 
 
У Геркулесовых столбов лежит моя дорога.
Пусть южный ветер до утра в твою стучится дверь.
Ты не спеши меня забыть, ты подожди немного, —
И вина сладкие не пей, и женихам не верь!
 

1965, парусник «Крузенштерн»

Испанская граница (песня)

Овадию Савичу

 
У испанской границы пахнет боем быков —
Взбаламученной пылью и запекшейся кровью.
У испанской границы не найдешь земляков,
Кроме тех, что легли здесь – серый крест в изголовье.
 
 
Каталонские лавры над бойцами шумят,
Где-то плачут над ними магаданские ели.
Спят комбриги полегших понапрасну бригад,
Трубачи озорные постареть не успели.
 
 
Эй, ребята, вставайте! – нынче время не спать.
На седые шинели пришивайте петлицы.
Вы бригаду под знамя соберите опять
У испанской границы, у испанской границы!
 
 
Но молчат комиссары в той земле ледяной,
Им в завьюженной тундре солнце жаркое снится.
И колымские ветры все поют надо мной
У испанской границы, у испанской границы.
 

1965, парусник «Крузенштерн», Гибралтар

«Цареубийцы из домов приличных…»

 
Цареубийцы из домов приличных,
Интеллигенты с белыми руками,
О ваших судьбах юношеских личных
Молчат архивы за семью замками.
Над вашими портретами не плачем:
Как мало вы похожи на живых.
Как холодно от ваших шей цыплячьих,
От ваших взглядов – светлых, ножевых.
Летать во сне и слушать Баха робко,
На лето ездить к тетушке в Херсон,
Мальчишеским пушистым подбородком
С намыленной петлей играть в серсо.
Ни поцелуя, ни письма любовного
Единой страстью сердце сожжено.
И плакали. И поднимали бомбу,
Как сеятель, кидающий зерно.
 

1965

Моряк, покрепче вяжи узлы (песня)

 
Моряк, покрепче вяжи узлы —
Беда идет по пятам.
Вода и ветер сегодня злы,
И зол, как черт, капитан.
Пусть волны вслед разевают рты,
Пусть стонет парус тугой —
О них навек позабудешь ты,
Когда придем мы домой.
 
 
Не верь подруге, а верь в вино,
Не жди от женщин добра:
Сегодня помнить им не дано
О том, что было вчера.
За длинный стол посади друзей
И песню громко запой, —
Еще от зависти лопнуть ей,
Когда придем мы домой.
 
 
Не плачь, моряк, о чужой земле,
Скользящей мимо бортов.
Пускай ладони твои в смоле,
Без пятен сердце зато.
Лицо закутай в холодный дым,
Водой соленой умой,
И снова станешь ты молодым,
Когда придем мы домой.
 
 
Покрепче, парень, вяжи узлы —
Беда идет по пятам.
Вода и ветер сегодня злы,
И зол, как черт, капитан.
И нет отсюда пути назад,
Как нет следа за кормой.
Никто не сможет тебе сказать,
Когда придем мы домой!
 
 
Сам черт не сможет тебе сказать,
Когда придем мы домой!
 

1965, парусник «Крузенштерн», Гибралтар

Цирк шапито (песня)

 
Вы не верьте наветам тоски,
Задушите в душе шепоток.
Между серых домов городских
Открывается цирк шапито.
 
 
Там оркестры и цокот подков,
Электричества солнечный свет.
По карманам хоть горсть медяков
Постарайтесь набрать на билет.
 
 
Тот билет – как билет на перрон,
Что вам стоит не выпить сто грамм?
Мимо окон зеленый фургон
Сонный ослик везет по утрам.
 
 
И окликнет вас ласково мать,
И сгоревшее встанет жилье,
И подарит вам детство опять
Полотняное небо свое.
 
 
Позабывшие облик земли,
Нафталином засыпьте пальто, —
На окраине, в рыжей пыли
Открывается цирк шапито.
 

1966

Песня подводников (песня)

К антивоенному спектаклю студенческого театра Московского авиационного института

 
На что нам дети, на что нам фермы?
Земные радости не про нас.
Все, чем на свете живем теперь мы, —
Немного воздуха – и приказ.
Мы вышли в море служить народу,
Да нету что-то вокруг людей.
Подводная лодка уходит в воду —
Ищи ее неизвестно где.
 
 
Здесь трудно жирным, здесь тощим проще,
Здесь даже в зиму стоит жара,
И нету поля, и нету рощи,
И нет ни вечера, ни утра.
Над нами, как над упавшим камнем,
Круги расходятся по воде.
Подводная лодка в глубины канет —
Ищи ее неизвестно где.
 
 
Нам солнце на день дают в награде,
И спирта злого ожог во рту.
Наживы ради снимают бляди
Усталость нашу в ночном порту.
Одну на всех нам делить невзгоду,
Одной нам рапорт сдавать беде.
Подводная лодка уходит в воду —
Ищи ее неизвестно где.
 
 
В одну одежду мы все одеты,
Не помним ни матери, ни жены.
Мы обтекаемы, как ракеты,
И, как ракеты, устремлены.
Ну кто там хочет спасти природу
И детский смех, и весенний день?
Подводная лодка уходит в воду —
Ищи ее неизвестно где.
 

1966

Освенцим (песня)

 
Над проселками листья – как дорожные знаки,
К югу тянутся птицы, и хлеб недожат.
И лежат под камнями москали и поляки,
А евреи – так вовсе нигде не лежат.
 
 
А евреи по небу серым облачком реют.
Их могил не отыщешь, кусая губу:
Ведь евреи мудрее, ведь евреи хитрее, —
Ближе к Богу пролезли в дымовую трубу.
 
 
И ни камня, ни песни от жидов не осталось,
Только ботиков детских игрушечный ряд.
Что бы с ними ни сталось, не испытывай жалость,
Ты послушай-ка лучше, что про них говорят.
 
 
А над шляхами листья – как дорожные знаки,
К югу тянутся птицы, и хлеб недожат.
И лежат под камнями москали и поляки,
А евреи – так вовсе нигде не лежат.
 

1966, Польша

По Освенциму ветер гуляет (песня)

 
По Освенциму ветер гуляет,
И ромашки растут меж печей,
И экскурсия нас ожидает,
Москвичей, москвичей, москвичей.
Вам покажут сожженные кости, —
Сколько хочешь на пепел глазей.
Приезжайте, пожалуйста, в гости
В тот музей, в тот музей, в тот музей.
 
 
Разбирайтесь по двое, по трое —
Каждый день, каждый час, каждый час.
Кто из вас лагеря эти строит,
Кто из вас, кто из вас, кто из вас?
Лучше мне докатиться до вышки,
В землю лечь, в землю лечь, в землю лечь,
Чем однажды подбросить дровишки
В эту печь, в эту печь, в эту печь.
 
 
Где музеи такие же встанут?
Ни намека о том, ни слезы, —
На бескрайних степях Казахстана
Или в желтой долине Янцзы?
По Освенциму ветер гуляет,
И ромашки растут меж печей…
Кто нам скажет, что нас ожидает,
Москвичей, москвичей, москвичей?
 

1966, Освенцим

Треблинка (песня)

 
Треблинка, Треблинка,
Чужая земля.
Тропинкой неблизкой
Устало пыля,
Всхожу я, бледнея,
На тот поворот,
Где дымом развеян
Мой бедный народ.
 
 
Порою ночною
Все снится мне сон:
Дрожит подо мною
Товарный вагон,
И тонко, как дети,
Кричат поезда,
И желтая светит
На небе звезда…
 
 
Недолго иль длинно
На свете мне жить, —
Треблинка, Треблинка,
Я твой пассажир.
Вожусь с пустяками,
Но все до поры:
Я камень, я камень
На склоне горы.
 
 
Плечом прижимаюсь
К сожженным плечам,
Чтоб в марте и в мае
Не спать палачам,
Чтоб помнили каты —
Не выигран бой:
Я камень, я камень
Над их головой.
 
 
О память, воскресни, —
Не кончился бой:
Я песня, я песня
Над их головой.
 

1966, Варшава

Элегия

Евгению Клячкину

 
Сентябрь сколачивает стаи,
И первый лист звенит у ног.
Извечна истина простая:
Свободен – значит, одинок.
 
 
Мечтая о свободе годы,
Не замечаем мы того,
Что нашей собственной свободы
Боимся более всего.
 
 
И на растерянные лица
(Куда нам жизни деть свои?)
Крылом спасительным ложится
Власть государства и семьи.
 
 
В углу за снятою иконой
Вся в паутине пустота.
Свободен – значит, вне закона.
Как эта истина проста!
 
 
Входная дверь гремит, как выстрел,
В моем пустеющем дому.
Так жить нам вместе, словно листьям,
А падать вниз по одному.
 

1967

Владимиру

1. Галилей (песня)

 
Отрекись, Галилей, отрекись
От науки ради науки!
Нечем взять художнику кисть,
Если каты отрубят руки,
Нечем гладить бокал с вином
И подруги бедро крутое.
А заслугу признать виной
Для тебя ничего не стоит.
 
 
Пусть потомки тебя бранят
За невинную эту подлость, —
Тяжелей не видеть закат,
Чем под актом поставить подпись,
Тяжелей не слышать реки,
Чем испачкать в пыли колено.
Отрекись, Галилей, отрекись, —
Что изменится во Вселенной?
 
 
Ах, поэты и мудрецы,
Мы моральный несем убыток
В час, когда святые отцы
Волокут нас к станкам для пыток.
Отрекись глупцам вопреки, —
Кто из умных тебя осудит?
Отрекись, Галилей, отрекись,
Нам от этого легче будет.
 

2. Антигалилей (песня)

 
Ну, кто в наши дни поет? —
Ведь воздух от гари душен.
И рвут мне железом рот,
Окурками тычут в душу.
Ломает меня палач
На страх остальному люду.
И мне говорят: «Заплачь!»
А я говорю: «Не буду!»
 
 
Пихнут меня в общий строй,
Оденут меня солдатом,
Навесят медаль – герой! —
Покроют броней и матом.
Мне водку дают, как чай,
Чтоб храбрым я был повсюду.
И мне говорят: «Стреляй!»
А я говорю: «Не буду!»
 
 
А мне говорят: «Ну что ж,
Свою назови нам цену.
Объявим, что ты хорош.
Поставим тебя на сцену».
Врачуют меня врачи,
Кроят из меня Иуду.
И мне говорят: «Молчи!»
А я говорю: «Не буду!»
 

1967

Монолог маршала (песня)

 
Я – маршал, посылающий на бой
Своих ушастых стриженых мальчишек.
Идут сейчас веселою гурьбой,
А завтра станут памятников тише.
В огонь полки гоню перед собой
Я – маршал, посылающий на бой.
 
 
Я славою отмечен с давних пор,
Уже воспеты все мои деянья.
Но снится мне зазубренный топор,
И красное мне снится одеянье,
И обелисков каменная твердь.
Я – маршал, посылающий на смерть.
 
 
Пока в гостях бахвалится жена,
Один бреду я по своим хоромам,
И звякают негромко ордена
Неугомонным звоном похоронным,
И заглушить его мне не суметь.
Я – маршал, посылающий на смерть.
 
 
Не знающему робости в боях,
Немало раз пришлось мне нюхать порох.
Но странный я испытываю страх
В пустых соборах и на школьных сборах.
И объяснить его мне не суметь.
Я – маршал, посылающий на смерть.
 
 
И победить его мне не суметь.
Я – маршал, посылающий на смерть.
И мне не крикнуть совести: «Не сметь!»
Я – маршал, посылающий на смерть.
 

1967, Ленинград

Любовница Блока

Л. А. Андреевой-Дельмас

 
Без дерева высохшей веткой,
При солнечном свете страшна,
В салопе, затертом и ветхом
Бредет тротуаром она.
Плывет привиденье дневное
По улицам мимо ворот,
И шепот ползет за спиною:
Любовница Блока идет.
 
 
В могиле своей одинокой
Лежит он – чужой и ничей.
Ни прибыли нету, ни прока
От тех позабытых ночей.
С болонкою лысой и старой,
Из года бессмертная в год,
Пугая влюбленные пары,
Любовница Блока идет.
 
 
Летит над землею горбатой
Военных угроз дребедень.
Наш век беспокойный двадцатый
Клонится к закату, как день.
Разгул революций неистов,
Ракеты уходят в полет.
Под звонкое кваканье твиста
Любовница Блока идет.
 
 
Идет через воду людскую,
Идет по любимым гробам,
И серые губы тоскуют
По мертвым и чистым губам.
И, новых грехов отпущенье
Даруя другим наперед,
Навстречу земному вращенью
Любовница Блока идет.
 

1968

Друзья и враги (песня)

К спектаклю по повести Владимира Войновича «Два товарища»

 
Наших пыльных дворов мечтатели,
Вспоминаю вас я,
По игре в футбол – неприятели
И по партам – друзья.
Но не знаю я тем не менее,
От каких же шагов
Начинается разделение
На друзей и врагов.
 
 
Все мальчишками были близки мы —
По плечу и на «ты».
Под гранитными обелисками
Догорают цветы…
Что же ты, мое поколение,
Не сносило голов?
Опоздало ты с разделением
На друзей и врагов!
 
 
А зелененький шарик крутится,
Молодым не до сна
А на улице вновь распутицу
Затевает весна.
Обнажают реки весенние
Рубежи берегов.
Начинается разделение
На друзей и врагов.
 

1968

Поэты

 
Лежат поэты на холмах пустынных,
И непонятно, в чем же корень зла,
Что в поединке уцелел Мартынов,
И что судьба Дантеса сберегла?
 
 
Что, сколько раз ни приходилось биться,
Как ни была рука его тверда,
Не смог поэт ни разу стать убийцей,
И оставался жертвою всегда?
 
 
Неясно, почему? Не потому ли,
Что был им непривычен пистолет?
Но бил со смехом Пушкин пулю в пулю,
Туза навскидку пробивал корнет.
 
 
Причина здесь не в шансах перевеса, —
Была вперед предрешена беда:
Когда бы Пушкин застрелил Дантеса,
Как жить ему и как писать тогда?
 

1969

Сентябрь

 
Так зажигают в доме свет,
Придя под утро, рано,
Когда забрезживший рассвет
Сентябрь вставляет в раму,
И остается за плечом
Полет автомобильный,
И желтым комнатным лучом
Бокал наполнен пыльный.
Так зажигают в доме свет,
Когда в саду снаружи
Рябины тоненький скелет
Ненастьем обнаружен.
С плаща в передней натекло,
И глина на ботинках.
Ложится осень на стекло
Переводной картинкой.
Так зажигают в доме свет,
Придя домой с работы.
И знаешь: никого здесь нет,
А все же ждешь кого-то.
И канет в черное стекло
Все то, что сердце кружит.
И вновь покажется: светло
Внутри, а не снаружи.
 

1969

Новелле Матвеевой (песня)

 
А над Москвою небо невесомое,
В снегу деревья с головы до пят,
И у Ваганькова трамваи сонные,
Как лошади усталые, стоят.
 
 
Встречаемый сварливою соседкою,
Вхожу к тебе, досаду затая.
Мне не гнездом покажется, а клеткою
Несолнечная комната твоя.
 
 
А ты поешь беспомощно и тоненько,
И, в мире проживающий ином,
Я с твоего пытаюсь подоконника
Дельфинию увидеть за окном.
 
 
Слова, как листья, яркие и ломкие,
Кружатся, опадая с высоты,
А за окном твоим заводы громкие
И тихие могильные кресты.
 
 
Но суеты постылой переулочной
Идешь ты мимо, царственно слепа.
Далекий путь твой до ближайшей булочной
Таинственен, как горная тропа.
 
 
И музыкою полно воскресение,
И голуби ворчат над головой,
И поездов ночных ручьи весенние
Струятся вдоль платформы Беговой.
 
 
А над Москвою небо невесомое,
В снегу деревья с головы до пят,
И у Ваганькова трамваи сонные,
Как лошади усталые, стоят.
 

1969

Переделкино (песня)

Лидии Либединской

 
Позабудьте свои городские привычки, —
В шуме улиц капель не слышна.
Отложите дела – и скорей к электричке:
В Переделкино входит весна.
Там зеленые воды в канавах проснулись,
Снег последний к оврагам приник.
На фанерных дощечках названия улиц —
Как заглавия давние книг.
 
 
Здесь, тропинкой бредя, задеваешь щекою
Паутины беззвучную нить.
И лежит Пастернак над закатным покоем,
И веселая церковь звонит.
А в безлюдных садах и на улицах мглистых
Над дыханием влажной земли
Молча жгут сторожа прошлогодние листья —
Миновавшей весны корабли.
 
 
И на даче пустой, где не хочешь, а пей-ка
Непонятные горькие сны,
Заскрипит в темноте под ногами ступенька,
И Светлов подмигнет со стены.
И поверить нельзя невозможности Бога
В ранний час, когда верба красна.
И на заячьих лапках, как в сердце – тревога,
В Переделкино входит весна.
 

1969

«Две женщины, два дома, две судьбы…»

 
Две женщины, два дома, две судьбы,
Два дела, незаконченные оба.
Твержу себе, что не должно так быть,
И знаю сам, что будет так до гроба.
Две совести. Одна – лишает сна,
Другая: «Брось, один такой ты разве?»
Две истины, и только боль одна,
Одна на это все многообразье.
Как ненавистны мне в минуты встреч
Моих друзей уверенные лица!
Я каждый вечер, перед тем как лечь,
Твержу себе, что завтра все решится.
И, мукой безысходною томясь,
Перед бедой, на злую радость прочим,
Хватаю воздух ртом, как пленный князь,
К двум согнутым березам приторочен.
 

1969

Жена французского посла (1970–1976)

Остров Гваделупа (песня)

Игорю Белоусову

 
Такие, брат, дела… Такие, брат, дела —
Давно уже вокруг смеются над тобою.
Горька и весела, пора твоя прошла,
И партию сдавать пора уже без боя.
На палубе ночной постой и помолчи.
Мечтать за сорок лет – по меньшей мере, глупо.
Над темною водой огни горят в ночи —
Там встретит поутру нас остров Гваделупа.
 
 
Пусть годы с головы дерут за прядью прядь,
Пусть грустно от того, что без толку влюбляться, —
Не страшно потерять уменье удивлять,
Страшнее – потерять уменье удивляться.
И, возвратясь в края обыденной земли,
Обыденной любви, обыденного супа,
Страшнее – позабыть, что где-то есть вдали
Наветренный пролив и остров Гваделупа.
 
 
Так пусть же даст нам Бог, за все грехи грозя,
До самой смерти быть солидными не слишком,
Чтоб взрослым было нам завидовать нельзя,
Чтоб можно было нам завидовать мальчишкам.
И будут сниться сны нам в комнатной пыли
Последние года, отмеренные скупо,
И будут миновать ночные корабли
Наветренный пролив и остров Гваделупа.
 

1970, научно-исследовательское судно «Дмитрий Менделеев»

Новодевичий монастырь (песня)

 
Снова рябь на воде и сентябрь на дворе.
Я брожу в Новодевичьем монастыре,
Где невесты-березы, склоняясь ко рву,
Словно девичьи слезы роняют листву.
Здесь все те, кто был признан в народе, лежат.
Здесь меж смертью и жизнью проходит межа.
И кричит одинокая птица, кружа,
И влюбленных гоняют с могил сторожа.
 
 
У нарядных могил обихоженный вид, —
Здесь и тот, кто убил, рядом с тем, кто убит.
Им легко в этом месте – ведь тот и другой
Жизни отдали вместе идее одной.
Дым плывет, невесом. Тишина, тишина…
Осеняет их сон кружевная стена.
И металлом на мраморе их имена,
Чтобы знала, кого потеряла, страна.
 
 
А в полях под Москвой, а в полях под Орлом,
Порыжевшей травой, через лес напролом,
Вдоль освоенных трасс на реке Колыме,
Ходит ветер, пространство готовя к зиме.
Зарастают окопы колючим кустом.
Не поймешь, кто закопан на месте пустом:
Без имен их земля спеленала, темна,
И не знает, кого потеряла, страна.
 
 
Я люблю по холодной осенней поре
Побродить в Новодевичьем монастыре.
День приходит, лилов, и уходит назад,
Тусклый свет куполов повернув на закат…
Не хочу под плитой именною лежать, —
Мне б водою речной за стеною бежать,
Мне б песчинкою лечь в монастырь, что вместил
Территорию тех безымянных могил.
 

1970, научно-исследовательское судно «Дмитрий Менделеев», Северная Атлантика

Донской монастырь (песня)

 
А в Донском монастыре
Зимнее убранство.
Спит в Донском монастыре
Русское дворянство.
Взяв метели под уздцы,
За стеной, как близнецы,
Встали новостройки.
Снятся графам их дворцы,
А графиням – бубенцы
Забубенной тройки.
 
 
А в Донском монастыре
Время птичьих странствий.
Спит в Донском монастыре
Русское дворянство.
Дремлют, шуму вопреки,
И близки, и далеки
От грачиных криков,
Камергеры-старики,
Кавалеры-моряки
И поэт Языков.
 
 
Ах, усопший век баллад,
Век гусарской чести!
Дамы пиковые спят
С Германнами вместе.
Под бессонною Москвой,
Под зеленою травой
Спит – и нас не судит
Век, что век закончил свой
Без войны без мировой,
Без вселенских сует.
 
 
Листопад в монастыре.
Вот и осень, – здравствуй.
Спит в Донском монастыре
Русское дворянство.
Век двадцатый на дворе,
Теплый дождик в сентябре,
Лист летит в пространство…
А в Донском монастыре
Сладко спится на заре
Русскому дворянству.
 

1970, научно-исследовательское судно «Дмитрий Менделеев», Северная Атлантика

Ночная вахта

 
Ночная вахта в теплом океане.
Дрожь палубы, звон колокола ранний,
Апрельских звезд летящие тела,
И темнота таинственная рубки,
И штурмана светящиеся руки
Над золотой поверхностью стола.
 
 
Ночная вахта в теплом океане.
Немыслимая дальность расстояний,
Благословенье Южного Креста,
Тяжелых рей мерцающие ноки.
Мы здесь, как космонавты, одиноки, —
Созвездия вокруг и пустота.
 
 
Как этот миг торжественен и странен!
Там, на Земле, трамвай грохочет ранний,
Бесчинствует весенняя капель,
А нас качает, как младенца в ванне,
Ночная вахта в теплом океане —
Соленая и сладкая купель.
 
 
Напарник мой, в каюте крепко спит он.
Весь воздух электричеством пропитан,
Звезду от капли отличить нельзя.
Стою на грани двух стихий великих,
И волн фосфоресцирующих блики
Мне опаляют зеленью глаза.
 
 
Неблагодарный отпрыск мирозданья,
Давно уж атеизму отдал дань я,
То верой, то неверием горя,
Но вот молчу, испуганно и строго,
И верю в Бога, и не верю в Бога
У этого большого алтаря.
 
 
Да, я недолго видеть это буду,
И за десятки тысяч миль отсюда
Песчинкой лягу неизвестно где.
Но будет жить поверившая в чудо
Душа моя бессмертная, покуда
Горит огонь на небе и в воде.
 

1970, научно-исследовательское судно «Дмитрий Менделеев», Северная Атлантика

Атлантида (песня)

 
Атлантических волн паутина
И страницы прочитанных книг.
Под водою лежит Атлантида —
Голубого огня материк.
А над ней – пароходы и ветер,
Стаи рыб проплывают над ней…
Разве сказки нужны только детям?
Сказки взрослым гораздо нужней.
 
 
Не найти и за тысячу лет нам —
Объясняют ученые мне —
Ту страну, что пропала бесследно
В океанской ночной глубине.
Мы напрасно прожектором светим
В этом царстве подводных теней.
Разве сказки нужны только детям?
Сказки взрослым гораздо нужней.
 
 
Век двадцатый, войною палимый, —
Смерть прикинется теплым дождем…
Кто нам скажет, откуда пришли мы?
Кто нам скажет, куда мы уйдем?
Кто сегодня нам сможет ответить,
Сколько жить нам столетий и дней?..
Разве сказки нужны только детям?
Сказки взрослым гораздо нужней.
 
 
И хотя я скажу себе тихо:
«Не бывало ее никогда»,
Если спросят: «Была Атлантида?» —
Я отвечу уверенно: «Да!»
Пусть поверят историям этим.
Атлантида – ведь дело не в ней…
Разве сказки нужны только детям?
Сказки взрослым гораздо нужней.
 

1970, научно-исследовательское судно «Дмитрий Менделеев»

Остров горе

 
Ах, черная Африка, остров Горе,
Стена каземата на острой горе,
Обрыв, оборвавшийся в море!
Знакомого слова чужой оборот,
Как будто на местный язык перевод
Привычного русского «горе».
 
 
Ах, черная Африка, остров Горе!
Остатки фортов, продавцы сигарет,
Акаций стремительный ливень!
Акулы, приучены давней игрой,
Где черное мясо и красная кровь
Дежурят в зеленом заливе.
 
 
Здесь ящериц шорох и шорох песка,
Молчание скал и прибоя оскал,
Звенящая галька на пляже.
Здесь годы и годы, не ради идей,
Со скал этих в воду бросали людей,
Уже непригодных к продаже.
 
 
Иду по песку мимо дома рабов,
Прибрежных базальтов – обветренных лбов,
Заросшего тиной причала.
Века за веками у этих ворот
Бортами о камень стучал галиот,
И все повторялось сначала.
 
 
Ах, черная Африка, остров Горе!
В колодки одни, а другие – в гарем,
Но каждый умрет неизвестным.
Удары плетей, оборвавшийся крик,
И древняя песня «Прощай, материк!»
На чьем-то наречии местном.
 
 
Прощай, – не прижмется к губам горячо
Подруги моей смоляное плечо
Ах, черная Африка, остров Горе!
Ржавеющих пушек немое каре
Над синим огнем океана.
 
 
Мотором стуча, пароходный баркас
Везет нас на берег, доступный для нас,
Но в горле – непрошеным комом
Останется остров, – песок и вода,
Который нам не был знаком никогда,
Но кажется странно знакомым.
 

1970, научно-исследовательское судно «Дмитрий Менделеев»

Жена французского посла (песня)

 
Мне не Тани снятся и не Гали,
Не поля родные, не леса, —
В Сенегале, братцы, в Сенегале
Я такие видел чудеса!
Ох, не слабы, братцы, ох, не слабы
Плеск волны, мерцание весла,
Крокодилы, пальмы, баобабы
И жена французского посла.
 
 
Хоть французский я не понимаю
И она по-русски – ни фига,
Но как высока грудь ее нагая,
Как нага высокая нога!
Не нужны теперь другие бабы —
Всю мне душу Африка свела:
Крокодилы, пальмы, баобабы
И жена французского посла.
 
 
Дорогие братья и сестрицы,
Что такое сделалось со мной?
Все мне сон один и тот же снится,
Широкоэкранный и цветной.
И в жару, и в стужу, и в ненастье
Все сжигает он меня дотла, —
В нем постель, распахнутая настежь,
И жена французского посла!
 

1970, научно-исследовательское судно «Дмитрий Менделеев»

Гамлет

 
Любезный принц, корабль вас ждет внизу —
Знакомиться спешите с мирозданьем.
Вам нет причин на камни лить слезу,
Считая путешествие изгнаньем.
Любезный принц, поэт и режиссер,
Вы победили власть и раболепство, —
Уже бродячие актеры сор
Из Датского выносят королевства.
Вас предали? Неужто в первый раз?
Вам в душу окровавленную лезут?
Оставьте меч, ведь есть слова у вас —
Они куда острее, чем железо.
Я вас, мой принц, предостеречь хочу
От торопливой ярости и злобы:
Ведь даже вам, мой друг, не по плечу
Единоборство с миром узколобых.
Оставьте же постылый серый Зунд,
Где все вам горло перегрызть готовы.
Скорей, мой мальчик, – ваш корабль внизу
Натягивает звонкие швартовы!
Но принц от ожидания устал:
Зло для него – лишь венценосный Каин.
Под дымным сводом сталь звенит о сталь,
И яд с клинка тяжелого стекает.
Еще уму не узаконен суд.
И к катафалку, как это ни странно,
Идеалиста мертвого несут,
Как короля, четыре капитана.
 

1970

Овидий

 
На гневных цезарей в обиде,
Спеши, мечтательный Овидий,
На край империи, в леса,
Где, телом вспыхивая длинным,
Крадется жадно по долинам
Дунайской осени лиса.
 
 
Не упрекай богов, Овидий,
За одиночество при виде
Равнин, от родины вдали.
Скажи спасибо: в древнем мире
Еще не знают о Сибири
И Понт Эвксинский – край земли.
 
 
Что может лучше быть, Овидий,
Чем, на высокий берег выйдя,
Где нет патрицианских вилл,
Сидеть над водами Дуная
И ждать строку, как ждет Даная
Прикосновения любви?
 
 
Твое ль занятие, Овидий,
Твердить властям: неправы вы-де,
Подставив грудь под град камней.
Поэты, что вам ход историй?
Для вас не место Капитолий,
Вам ссылка дальняя родней.
 
 
Где родина твоя, Овидий,
Как говорилось в римском МИДе —
«Огонь и воздух и вода»?
Толп варваров не бойся злобных,
Поскольку варвары способны
Разрушить только города.
 
 
Что проку в городе, в котором
Речами обесчещен форум?
Лишь в ссылке дышится легко.
Не властны над тобою судьи,
Покуда в глиняном сосуде
Дымится козье молоко.
 
 
Но, лет грядущих не предвидя,
Глядит с надеждою Овидий
На гор коричневую твердь,
Не славя солнечное утро
И цезарей, по-римски мудрых,
Что ссылкой заменили смерть.
 

1971

«В мои последние года / Разлуки не переживаю…»

 
В мои последние года
Разлуки не переживаю:
Взлетаю, еду, уплываю.
Куда? – Мне все равно куда.
Как радостен любой отъезд,
Когда в затылок дышит старость.
Так мало мне людей осталось!
Так мало мне осталось мест!
И я спешу, скорей, скорей!
Я становлюсь здоров и весел
Над строем самолетных кресел,
Над ржавой сталью якорей.
Из года в год быстрее кружит
Меня вращение Земли.
Мои друзья с другими дружат,
Подруги семьи завели.
Но не о том теперь заботы, —
Мне жизнь, как в юности, легка,
Пока суда и самолеты
Способны двигаться, пока,
В душе рождая постоянство,
Даруя радость или боль,
Гудит за окнами пространство —
Моя последняя любовь.
 

1971, Крым

Дуэль (песня)

 
За дачную округу
Поскачем весело,
За Гатчину и Лугу,
В далекое село,
Там головы льняные
Склоняя у огня,
Друзья мои хмельные
Скучают без меня.
 
 
Там чаша с жженкой спелой
Задышит, горяча,
Там в баньке потемнелой
Затеплится свеча,
И ляжет – снится, что ли? —
Снимая грусть-тоску,
Рука крестьянки Оли
На жесткую щеку.
 
 
Спешим же в ночь и вьюгу,
Пока не рассвело,
За Гатчину и Лугу,
В далекое село.
Сгорая, гаснут свечки
В час утренних теней.
Возница к Черной речке
Поворотил коней.
 
 
Сбежим не от испуга —
Противнику назло,
За Гатчину и Лугу,
В далекое село!..
Там, головы льняные
Склоняя у огня,
Друзья мои хмельные
Скучают без меня.
 

1971

Воздухоплавательный парк (песня)

 
Куда, петербургские жители,
Толпою веселой бежите вы?
Какое вас гонит событие
В предместье за чахлый лесок?
Там зонтики белою пеною,
Мальчишки и люди степенные,
Звенят палашами военные,
Оркестр играет вальсок.
 
 
Ах, летчик отчаянный Уточкин,
Шоферские вам не идут очки.
Ну что за нелепые шуточки —
Скользить по воздушной струе?
И так ли уж вам обязательно,
Чтоб вставшие к празднику затемно,
Глазели на вас обыватели,
Роняя свои канотье?
 
 
Коляскам тесно у обочины.
Взволнованы и озабочены,
Толпятся купцы и рабочие,
И каждый без памяти рад
Увидеть, как в небе над городом,
В пространстве, наполненном холодом,
Под звуки нестройного хора дам
Нелепый парит аппарат.
 
 
Он так неуклюж и беспомощен!
Как парусник, ветром влеком еще,
Опору в пространстве винтом ища,
Несется он над головой.
Такая забава не кстати ли?
За отпрысков радуйтесь, матери,
Поскольку весьма занимателен
Сей праздничный трюк цирковой.
 
 
Куда, петербургские жители,
Толпою веселой бежите вы?
Не стелют свой след истребители
У века на самой заре,
Свод неба пустынен и свеж еще,
Достигнут лишь первый рубеж еще…
Не завтра ли бомбоубежище
Отроют у вас во дворе?
 

1971

Романс Чарноты (песня)

К спектаклю по пьесе М. А. Булгакова «Бег»

 
Как медь умела петь
В монастыре далече!
Ах, как пылала медь,
Обняв крутые плечи!
Звенели трензеля,
Летели кони споро
От белых стен Кремля
До белых скал Босфора.
 
 
Зачем во цвете лет,
Познавший толк в уставе,
Не в тот пошел я цвет,
На масть не ту поставил?
Могил полны поля,
Витает синий порох
От белых стен Кремля
До белых скал Босфора.
 
 
Не лучше ли с ЧеКой
Мне было бы спознаться,
К родной земле щекой
В последний раз прижаться,
Стать звоном ковыля
Среди степного сора
Меж белых стен Кремля
И белых скал Босфора?..
 

1971

Херсонес

 
Предощущение беды
У белых башен Херсонеса,
По морю крейсер стелет дым,
Клубится темная завеса.
 
 
Театр пуст. У алтаря
Трава. Необитаем форум.
Вольнолюбивым разговорам
Там впредь не раздаваться зря.
 
 
Творцы гражданственных идей,
Строители и стеклодувы,
Сумели удержать Орду вы
Со всею мудростью своей?
 
 
Крепка у города стена,
Устроены жилища умно,
Но улицы его без шума,
Его сосуды без вина.
 
 
Здесь похоронена культура,
И, словно памятник над ней,
Военных серых кораблей
Поджарая архитектура.
 

1971

«Родившись на Васильевском давно…»

 
Родившись на Васильевском давно,
Его считаю центром Ленинграда,
Но дом мой уничтожила блокада,
На этом месте – здание кино.
Потом на Мойке жил я, в стороне
Мерцал Исакий в золотой обновке,
Как разнились убогость обстановки
И золото, горевшее в окне.
Но возникали новые места,
И было обживаться тяжело мне
На мутной Пряжке, в пушкинской Коломне,
У старого Калинкина моста.
Так, центробежной силою гоним,
Все дальше я перемещался, робок,
За кладбище, за поле, в серый дым
Пятиэтажных купчинских коробок.
А время незаметное ушло
В моих часах, и сумерки пробило,
Мне город мой родной теперь чужбина,
Отечество мне – Царское Село.
Об этом вспоминаю всякий раз,
К вокзалу торопясь ночным трамваем,
Не мы с годами город покидаем,
А он с годами покидает нас.
 

1971

Аэропорты девятнадцатого века (песня)

 
Когда закрыт аэропорт,
Мне в шумном зале вспоминается иное:
Во сне летя во весь опор,
Негромко лошади вздыхают за стеною,
Поля окрестные мокры,
На сто губерний ни огня, ни человека…
Ах, постоялые дворы,
Аэропорты девятнадцатого века!
 
 
Сидеть нам вместе до утра, —
Давайте с вами познакомимся получше.
Из града славного Петра
Куда, скажите, вы торопитесь, поручик?
В края обвалов и жары,
Под брань начальства и под выстрелы абрека.
Ах, постоялые дворы,
Аэропорты девятнадцатого века!
 
 
Куда ни ехать, ни идти,
В любом столетии, в любое время года
Разъединяют нас пути,
Объединяет нас лихая непогода.
О, как к друг другу мы добры,
Когда бесчинствует распутица на реках!..
Ах, постоялые дворы,
Аэропорты девятнадцатого века!
 
 
Какая общность в этом есть?
Какие зыбкие нас связывают нити?
Привычно чокаются здесь
Поэт с фельдъегерем – гонимый и гонитель.
Оставим споры до поры,
Вино заздравное – печали лучший лекарь.
Ах, постоялые дворы,
Аэропорты девятнадцатого века!
 
 
Пора прощаться нам, друзья, —
Окошко низкое в рассветной позолоте.
Неся нас в разные края,
Рванутся тройки, словно лайнеры на взлете.
Похмелье карточной игры,
Тоска дорожная да будочник-калека…
Ах, постоялые дворы,
Аэропорты девятнадцатого века!
 

1971

Соловки (песня)

 
Осуждаем вас, монахи, осуждаем, —
Не воюйте вы, монахи, с государем!
Государь у нас – помазанник Божий,
Никогда он быть неправым не может.
 
 
Не губите вы обитель, монахи,
В броневые не рядитесь рубахи,
На чело не надвигайте шеломы, —
Крестным знаменьем укроем чело мы.
 
 
Соловки – невелика крепостица,
Вам молиться бы пока да поститься,
Бить поклоны Богородице-Деве, —
Что шумите вы в железе и гневе?
 
 
Не суда ли там плывут? Не сюда ли?
Не воюйте вы, монахи, с государем!
На заутрене отстойте последней, —
Отслужить вам не придется обедни.
 
 
Ветром южным паруса задышали,
Рати дружные блестят бердышами,
Бою выучены царские люди —
Никому из вас пощады не будет!
 
 
Плаха алым залита и поката.
Море Белое красно от заката.
Шелка алого рубаха у ката,
И рукав ее по локоть закатан.
 
 
Шелка алого рубаха у ката,
И рукав ее по локоть закатан.
Враз поднимется топор, враз ударит…
Не воюйте вы, монахи, с государем!
 

1972

«Пройдя полдневный перевал…»

 
Пройдя полдневный перевал,
Сумел заметить я не сразу,
Что всё, о чем бы ни писал,
Случается, как по заказу.
Не знаю, есть ли в мире Бог,
Но что-то есть, и это «что-то» —
Предощущенье поворота
Еще не пройденных дорог.
Иные улыбнутся, – пусть,
Меня же время научило,
Что если без причины грусть, —
Недалека ее причина.
Не в силах замолить грехи,
Ведомый чувством странной боли,
Порой боюсь писать стихи,
И все ж пишу помимо воли.
Так с поднятою головою
В лесном бревенчатом дому
Перед бедой собака воет,
Сама не зная, почему.
 

1972

Песня строителей петровского флота (песня)

К кинофильму о Петре I

 
Мы – народ артельный,
Дружим с топором.
В роще корабельной
Сосны подберем.
Православный, глянь-ка
С берега, народ,
Погляди, как Ванька
По морю плывет.
 
 
Осенюсь с зарею
Знаменьем Христа,
Высмолю смолою
Крепкие борта.
Православный, глянь-ка
С берега, народ,
Погляди, как Ванька
По морю плывет.
 
 
Девку с голой грудью
Я изображу.
Медную орудью
Туго заряжу.
Ты, мортира, грянь-ка
Над пучиной вод,
Расскажи, как Ванька
По морю плывет.
 
 
Тешилась над нами
Барская лоза,
Били нас кнутами,
Брали в железа.
Ты, боярин, глянь-ка
От своих ворот,
Как холоп твой Ванька
По морю плывет.
 
 
Море – наша сила,
Море – наша жисть.
Веселись, Россия, —
Швеция, держись!
Иноземный, глянь-ка
С берега, народ, —
Мимо русский Ванька
По морю плывет!
 

1972

Остров Вайгач (песня)

 
О доме не горюй, о женщинах не плачь
И песню позабытую не пой.
Мы встретимся с тобой на острове Вайгач
Меж старою и Новою Землей.
 
 
Здесь в час, когда в полет уходят летуны
И стелются упряжки по земле,
Я медную руду копаю для страны,
Чтоб жили все в уюте и тепле.
 
 
То звезды надо мной, то солнца красный мяч,
И жизнь моя как остров коротка.
Мы встретимся с тобой на острове Вайгач,
Где виден материк издалека.
 
 
Забудь про полосу удач и неудач
И письма бесполезные не шли.
Мы встретимся с тобой на острове Вайгач,
Где держит непогода корабли.
 
 
О доме не горюй, о женщинах не плачь
И песню позабытую не пой.
Мы встретимся с тобой на острове Вайгач
Меж старою и Новою Землей.
 

1972, остров Вайгач

Тени тундры (песня)

 
Во мхах и травах тундры, где подспудно
Уходят лета быстрые секунды,
Где валуны – как каменные тумбы,
Где с непривычки нелегко идти,
Тень облака, плывущего над тундрой,
Тень птицы, пролетающей над тундрой,
И тень оленя, что бежит по тундре,
Перегоняют пешего в пути.
 
 
И если как-то раз, проснувшись утром,
Забыв на час о зеркале и пудре,
Ты попросила б рассказать о тундре
И лист бумаги белой я нашел, —
Тень облака, плывущего над тундрой,
Тень птицы, пролетающей над тундрой,
И тень оленя, что бежит по тундре,
Изобразил бы я карандашом.
 
 
Потом, покончив с этим трудным делом,
Оставив место для ромашек белым,
Весь прочий лист закрасил бы я смело
Зеленой краской, радостной для глаз.
А после, выбрав кисточку потоньше
И осторожно краску взяв на кончик,
Я синим бы раскрасил колокольчик
И этим бы закончил свой рассказ.
 
 
Я повторять готов, живущий трудно,
Что мир устроен празднично и мудро.
Да, мир устроен празднично и мудро,
Пока могу я видеть каждый день
Тень облака, плывущего над тундрой,
Тень птицы, пролетающей над тундрой,
И тень оленя, что бежит по тундре,
А рядом с ними – собственную тень.
 

1972, остров Вайгач

Остров Тыртов

 
Ночная стоянка у острова Тыртов,
На якоре, в бухточке, льдами затертой,
Безветрие, белая ночь.
Ни плеска, ни шороха, ни дуновенья.
Часам не подвластное, длится мгновенье,
Которое не превозмочь.
Ночная стоянка у острова. Берег,
И небо, которое выдумал Рерих,
Горящее желтым огнем.
И черная четкость очерченных линий,
И пар изо рта, и на палубе иней,
И стол, и бумага на нем.
Ночная стоянка у острова Тыртов,
И вяжущий вкус разведенного спирта,
И лампа, и медленный лед.
Молчание Карского моря, и память,
Как в белую ночь в нее падать и падать, —
Падением начат полет.
Стоянка у острова. Мир под руками,
И дух, обращенный то в чайку, то в камень,
Века соблазняющий нас.
И все так морозно, и звонко, и чисто,
Что что-то должно непременно случиться,
Немедленно, тут же, сейчас.
 

1972, Северный Ледовитый океан

Моряки ледокольного флота (песня)

Экипажу ледокола «Капитан Белоусов»

 
Не зовут нас к себе города,
Не рисует портреты художник.
Тяжелы мы, как наши суда,
И, как наши суда, мы надежны.
И в шторма, и в полярную ночь
Не кончается наша работа:
Мы любому готовы помочь,
Моряки ледокольного флота.
 
 
Не для нас поцелуи подруг
И березы на ласковой суше,
Отдыхать нам душой недосуг —
Всё чужие спасаем мы души.
Невозможно, хоть век проживи,
Встретить девушек в наших широтах,
Оттого-то не знают любви
Моряки ледокольного флота.
 
 
Но когда закипает у рта
Ледяная студеная ванна
И трещат, как орехи, борта
На зеленых зубах океана, —
В этот день невеселый и час
Никому умирать неохота, —
И тогда вспоминают про нас,
Моряков ледокольного флота.
 
 
По полям многолетнего льда,
Где рассветы туманные мглисты,
На буксирах ведем мы суда,
Словно в связке в горах альпинисты.
И обратно уходим – туда,
Где сигналит о помощи кто-то,
Постоянные пахари льда,
Моряки ледокольного флота.
 

1972, море Лаптевых

На восток (песня)

В. Смилге

 
Словно вороны, чайки каркают
На пороге злой зимы.
За Печорою – море Карское,
После – устье Колымы.
Мне бы кружечку в руки пенную
Да тараньки тонкий бок…
А птицы все – на юг, а люди все – на юг,
Мы одни лишь – на восток.
Льдина встречная глухо стукнется
За железною стеной.
Острова кругом, как преступники,
Цепью скованы одной.
Лучше с Машкою влез бы в сено я,
Подобрав побольше стог…
А птицы все – на юг, а люди все – на юг,
Мы одни лишь – на восток.
 
 
Ох, и дурни мы, ох, и лапти мы,
И куда же это мы?
Море Карское, море Лаптевых,
После – устье Колымы.
Не давайте мне всю вселенную,
Дайте солнца на часок.
А птицы все – на юг, а люди все – на юг,
Мы одни лишь – на восток.
 

1972, Восточно-Сибирское море

Бухта Наталья (песня)

 
В распадках крутых непротаявший лед —
Зимы отпечатки.
Над бухтой Наталии рыбозавод
У края Камчатки.
Как рыбы, плывут косяки облаков,
Над бухтой клубятся.
Четыреста женщин – и нет мужиков:
Откуда им взяться?
 
 
И жаркие зыблются сны до утра
Над бабьей печалью,
Что где-то с добычей идут сейнера
На бухту Наталью.
На склонах во мхах, как огни маяков,
Костры задымятся…
Ведь нету в поселке своих мужиков —
Откуда им взяться?
 
 
По судну волна океанская бьет
Сильнее свинчатки.
Над бухтой Наталии рыбозавод
У края Камчатки.
Там гор в океан золотые края
Уходят, не тая.
Прощай, дорогая подруга моя,
Наталья, Наталья!
 

1972

«Кому-то родина и здесь…»

 
Кому-то родина и здесь,
Где дерево расти не может,
Где и олени обезножат В пути.
Должно быть, что-то есть
Для глаза местного и уха
В холодной, плоской и пустой
Земле, бесплодной, как старуха.
Не отвергай ее, постой.
Быть может, попросту, мой друг,
Хозяев угощая чаем,
Чего-то мы не замечаем,
Что очевидно всем вокруг.
 

1972

Российский бунт

 
В России бунты пахнут черноземом,
Крестьянским потом, запахом вожжей.
Прислушайся, и загудит над домом
Глухой набат мужицких мятежей.
Серпы и косы заблестят на солнце, —
Дай выпрямиться только от сохи!
С пальбой и визгом конница несется,
И красные танцуют петухи.
Вставай, мужик, помазанник на царство!
Рассчитываться с барами пора!
Жги города! – И гибнет государство,
Как роща от лихого топора.
Трещат пожары, рушатся стропила,
Братоубийцу проклинает мать.
Свести бы лишь под корень то, что было!
На то, что будет, трижды наплевать!
И под ярмо опять, чтоб после снова
Извергнуться железом и огнем:
Кто сверху ни поставлен – бей любого, —
Хоть пару лет авось передохнем!
 

1972

Почему расстались (песня)

 
Сильный и бессильный,
Винный и безвинный,
Словно в кинофильме
«Восемь с половиной»,
Забываю вещи,
Забываю даты —
Вспоминаю женщин,
Что любил когда-то.
 
 
Вспоминаю нежность
Их объятий сонных
В городах заснеженных,
В горницах тесовых.
В теплую Японию
Улетали стаи…
Помню все – не помню,
Почему расстались.
 
 
Вспоминаю зримо
Декораций тени,
Бледную от грима
Девочку на сцене,
Балаган запойный
Песенных ристалищ.
Помню все – не помню,
Почему расстались.
 
 
Тех домов обои,
Где под воскресенье
Я от ссор с собою
Находил спасенье.
Засыпали поздно,
Поздно просыпались.
Помню все – не помню,
Почему расстались.
 
 
Странно, очень странно
Мы с любимой жили:
Как чужие страны,
Комнаты чужие.
Обстановку комнат
Помню до детали,
Помню все – не помню,
Почему расстались.
 
 
Век устроен строго:
Счастье до утра лишь.
Ты меня в дорогу
Снова собираешь.
Не печалься, полно,
Видишь – снег растаял…
Одного не вспомню —
Почему расстались.
 

1972, остров Вайгач

Вспоминая Фейхтвангера (песня)

 
По-весеннему солнышко греет
На вокзалах больших городов.
Из Германии едут евреи
В середине тридцатых годов.
Поезд звонко и весело мчится
По стране безмятежной и чистой,
В воды доброго старого Рейна
Смотрят путники благоговейно.
 
 
Соплеменники, кто помудрее,
Удивляются шумно: «Куда вы?
Процветали извечно евреи
Под защитой разумной державы.
Ах, старинная кельнская площадь!
Ах, саксонские светлые рощи!
Без земли мы не можем немецкой, —
Нам в иных государствах – не место!»
 
 
Жизнь людская – билет в лотерее,
Предсказанья – не стоят трудов.
Из Германии едут евреи
В середине тридцатых годов.
От Германии, родины милой,
Покидая родные могилы,
Уезжают евреи в печали.
Их друзья – пожимают плечами.
 

1973

Пролив Сангар (песня)

Анне Наль

 
Бьет волна – за ударом удар.
Чайки крик одинокий несется.
Мы уходим проливом Сангар
За Страну Восходящего Солнца.
Всходит солнце – зеленый кружок,
Берег узкий на западе тает.
…А у нас на Фонтанке снежок,
А у нас на Арбате светает…
 
 
За кормою кружится вода.
В эту воду, как в память, глядим мы.
И любимые мной города
Превращаются в город единый.
Тихий смех позабывшийся твой
Снова слышу, как слышал когда-то,
Белой ночью над темной Невой,
Темной ночью над белым Арбатом.
 
 
Бьет волна – за ударом удар.
Чайки крик одинокий несется.
Мы уходим проливом Сангар
За Страну Восходящего Солнца.
И в часы, когда ветер ночной
Нас уносит по волнам горбатым,
Все мне снится мой город родной,
Где встречаются Невский с Арбатом.
 

1973, научно-исследовательское судно «Дмитрий Менделеев», Тихий океан

«В переулки старого Арбата…»

 
В переулки старого Арбата
Забредя, как в воду по колени,
Высятся дома-акселераты
Над домами прежних поколений.
 
 
Не толпою дружною, а порознь,
Монументами без пьедестала,
Поднялась их негустая поросль
Из стекла, бетона и металла.
 
 
Сквозь завесу дождика и ветра
Из окна их вижу каждый день я,
Идеал скупого геометра,
Современных стилей порожденье.
 
 
Всё стоят они при ярком свете,
Неподвижны в уличном потоке,
Словно наши выросшие дети,
Равнодушны к нам и одиноки.
 

1973

Арбатские старушки (песня)

 
Ах, как у времени нашего норов суров!
Дня не пройдет, чтоб какой-нибудь дом не разрушить.
Скоро не будет арбатских зеленых дворов,
Скоро не будет арбатских веселых старушек.
 
 
Ах, как стремительно мы убегаем вперед, —
Что нам теперь деревянных домишек обломки?
Что доживает, само постепенно умрет.
То, что само не умрет, доломают потомки.
 
 
Годы уходят, состаримся скоро и мы, —
Смена идет нам, асфальтом на смену брусчатке, —
Дети скрипящей и снежной арбатской зимы,
Дети исчезнувшей ныне Собачьей площадки.
 
 
Буду некстати теперь вспоминать перед сном
Солнечный мир тишины переулков, в которых
Не уважают газету и свой гастроном
И уважают соседей, собак и актеров.
 
 
Будет глаза мои радовать липовый цвет,
Будут кругом улыбаться забытые лица.
Нет разрушенья в помине, и времени нет,
Да и войны никакой, говорят, не случится.
 
 
Ах, как у времени норов сегодня суров!
Дня не пройдет, чтобы что-нибудь в нас не разрушить.
Скоро не будет арбатских зеленых дворов,
Скоро не будет арбатских веселых старушек.
 

1974

«Не так уж трудно дом переменить…»

 
Не так уж трудно дом переменить —
Нам в молодости кажется, и жадно
Мы ждем, когда спасительную нить
Вручит очередная Ариадна.
И, радостно переступив порог,
Спешим без сожалений и оглядки
По лабиринту жизненных дорог,
Свои жилища руша, как палатки.
За окнами меняется пейзаж —
Сегодня море, послезавтра горы.
Забудешь ты друзей своих и город,
Но прошлое, кому его отдашь?
Билет на поезд, авиабилет.
Людские связи, словно струны, рвутся,
И ничего на целом свете нет
Страшнее невозможности вернуться.
Меняются созвездия огней,
Проносятся окрестные деревни,
И скорости противятся деревья,
Калеча сухожилия корней.
 

1974

Кратер Узон

 
Узона марсианские цвета,
Где булькают таинственные глины,
Где неподвижен свет, и тени длинны,
И чаша неба алым налита.
Косяк гусей, прижившихся в тепле,
Стараюсь ненароком не спугнуть я.
Здесь киноварь рождается во мгле,
Кровавя почву смертоносной ртутью.
Земли новорожденной вид суров:
Здесь пузыри вскипают неустанно
И гейзеры взлетают, как фонтаны,
Над спинами коричневых китов.
Здесь понимаешь: сроки коротки
И ненадежна наша твердь земная,
Где словно льды плывут материки
И рушатся, друг друга подминая.
И мы живем подобием игры,
Ведя подсчет минутным нашим славам,
На тоненькой пластиночке коры,
Над медленно клубящимся расплавом.
 

1974, Камчатка

Дворы-колодцы

 
Дворы-колодцы детства моего,
Я вижу их из года в год все ближе.
На них ложился отблеск солнца рыжий,
Над ними выли голоса тревог.
 
 
Слетал в них сверху нежный пух зимы,
Осколки били проходящим градом.
Здесь жили кошки, голуби и мы —
Болезненные дети Ленинграда.
 
 
Нас век делил на мертвых и живых.
В сугробах у ворот лежала Мойка,
И не было отходов пищевых
В углу двора, где быть должна помойка.
 
 
Но март звенел капелью дождевой,
Дымилась у камней земля сырая.
Мы прорастали бледною травой
Меж лабиринтов дровяных сараев.
 
 
И плесень зацветала на стене,
И облака всходили желтой пеной,
И патефон в распахнутом окне
Хрипел словами песни довоенной.
 
 
Дворы-колодцы, давнее жилье
Мне в вас теперь до старости глядеться,
Чтобы увидеть собственное детство —
Былое отражение свое.
 

1974

Годовщина прорыва блокады

 
Мне эта дата всех иных
Важнее годовщин,
Поминки всех моих родных —
И женщин, и мужчин.
 
 
Там снова тлеет, как больной,
Коптилки фитилек,
И репродуктор жестяной
Отсчитывает срок.
 
 
Я становлюсь, как в давний год,
К дневному шуму глух,
Когда из булочной плывет
Парного хлеба дух.
 
 
Сказать не смею ничего
Про эти времена.
Нет мира детства моего, —
Тогда была война.
 

1974

День Победы

 
Подобье черно-белого экрана
Скупая ленинградская природа.
По улице проходят ветераны,
Становится их меньше год от года.
 
 
Сияет медь. Открыты окна в доме.
По мостовой идут они, едины,
И сверху мне видны, как на ладони,
Их ордена и сгорбленные спины.
 
 
С годами все трудней их марш короткий,
И слезы неожиданные душат
От их нетвердой старческой походки,
От песен их, что разрывают душу.
 
 
И взвода не набрать им в каждой роте.
Пусть снято затемненье в Ленинграде, —
Они одни пожизненно – на фронте,
Они одни пожизненно – в осаде.
 
 
И в мае, раз в году, по крайней мере,
Приходится им снова, как когда-то,
Подсчитывать растущие потери,
Держаться до последнего солдата.
 

1974

Царское Село (песня)

 
Давай поедем в Царское Село,
Где птичьих новоселий переклички.
Нам в прошлое попасть не тяжело, —
Всего лишь полчаса на электричке.
Там статуи, почувствовав тепло,
Очнулись вновь в любовном давнем бреде.
Давай поедем в Царское Село,
Давай поедем!
 
 
Не крашенные за зиму дворцы,
Не стриженные за зиму деревья.
Какие мы с тобою молодцы,
Что бросили ненужные кочевья!
В каком краю тебе бы ни везло,
Без детства своего ты всюду беден, —
Давай поедем в Царское Село,
Давай поедем!
 
 
В зеленом и нетающем дыму
От дел своих сегодняшних проснуться,
К утраченному миру своему
Руками осторожно прикоснуться…
Ну, кто сказал: воспоминанья – зло? —
Оставим эти глупости соседям!
Давай поедем в Царское Село,
Давай поедем!
 
 
Орут грачи веселые вокруг,
И станет неожиданно понятно,
Что кончился недолгой жизни круг
И время поворачивать обратно:
Увидеть льда зеркальное стекло
И небо над ветвями цвета меди, —
Давай поедем в Царское Село,
Давай поедем!
 

1974, научно-исследовательское судно «Дмитрий Менделеев», Тихий океан

Памятник в Пятигорске (песня)

 
Продает фотограф снимки,
О горах толкует гид.
На Эльбрус, не видный в дымке,
Молча Лермонтов глядит.
Зеленеют склонов кручи,
Уходя под облака.
Как посмели вы, поручик,
Не доехать до полка?
 
 
Бронза греется на солнце.
Спят равнины зыбким сном.
Стриж стремительный несется
Над пехотным галуном.
Долг вам воинский поручен, —
Проскакав полтыщи верст,
Как посмели вы, поручик,
Повернуть на Пятигорск?
 
 
Пикники и пьянки в гроте,
Женщин томные глаза…
Ваше место – в вашей роте,
Где военная гроза.
Там от дыма небо серо,
Скачут всадники, звеня.
Недостойно офицера
Уклоняться от огня.
 
 
Ах, оставьте скуку тыла
И картежную игру!
Зря зовет вас друг Мартынов
Завтра в гости ввечеру.
На курорте вы не житель, —
В деле было бы верней.
Прикажите, прикажите
Поутру седлать коней!
 

1974

Ессентуки (песня)

 
Пока сухая осень
Стоит в Ессентуках,
Деревья гнезда носят
На согнутых руках
И лист в оконной раме
В стекло стучится, пьян,
И в парке вечерами
Танцуют под баян.
 
 
Пока сухая осень
Не кончилась, пока
Серебряная проседь
На склоне Машука,
Где вкус соленой влаги
За век не стал новей,
И листья, словно флаги,
Приспущены с ветвей, —
 
 
Спешите ж, отдыхая,
Болтать о пустяках, —
Пока пора сухая
Стоит в Ессентуках.
Потом дожди зарядят,
Объявится река,
Воды седые пряди
Распустят облака.
 
 
Пока же стук каштана
Не слышен за плечом,
И даже думать странно,
Что мир наш обречен.
И, звезд сжигая свечи,
Торжественен и строг,
Горит прощальный вечер,
Как праздничный пирог.
 

1974

Сидней

 
По улицам вечернего Сиднея
Река машин струится и над нею
Огни реклам разбрызгивают свет,
И я любуюсь, человек прохожий,
На рыжеватых женщин с бледной кожей,
На ноги их, которым равных нет.
Кинотеатры, клубы, кегельбаны,
Призывно бьют буддисты в барабаны,
Стараясь души слабые увлечь,
Мясные лавки, праздник для утробы,
Металлом стен мерцают небоскребы,
Внезапен звук, разноязыка речь.
Играют в гольф на стриженых площадках,
Катаются на маленьких лошадках;
Раскинув необъятные поля,
Меж городов, не знавших затемнений,
Лежит, как в кружевах, в прибойной пене
Спокойная и сытая земля.
Вдали от континентов беспокойных,
Горящих в революциях и войнах,
От тонущих и рушащихся стран,
Под парусами гор, одетых снегом,
Она зеленым Ноевым ковчегом
Плывет из океана в океан.
Как будто вовсе нет войны на свете,
Нарядны парки, и нарядны дети,
Найдешь здесь все, чего бы ни спросил,
Как далеко от звезд чужого неба
До мерзлой пайки карточного хлеба,
До пискаревских горестных могил.
Австралия, тепла и мира остров,
Среди твоей толпы, цветной и пестрой,
Не отыщу того, кого люблю,
Я – космонавт, туманами одета,
Покинутая ждет меня планета,
И время возвращаться к кораблю.
 

1974

Новая Зеландия (песня)

Джуди Холловей

 
Не повышает настроения
Лесистых склонов красота.
У нас теперь капель весенняя,
А здесь осенние цвета.
Веселый марш играет радио,
Вода запела под винтом.
Прощай же, Новая Зеландия,
Прощай же, город Веллингтон.
 
 
Здесь мной не пахано, не сеяно,
Не для меня тепла вода.
В краю, где солнце светит с севера,
Не знать мне женщин никогда.
Грущу сейчас чего же ради я
И вспоминаю не о том?..
Прощай же, Новая Зеландия,
Прощай же, город Веллингтон.
 
 
В московском утреннем автобусе,
От берегов твоих вдали,
Я вспомню вдруг, что есть на глобусе
Полоска узкая земли.
Не потерять того, что найдено
На берегу твоем крутом.
Прощай же, Новая Зеландия,
Прощай же, город Веллингтон.
 

1974, Веллингтон Александру Кушнеру

«Шалея от отчаянного страха…»

 
Шалея от отчаянного страха,
Непримиримой правдою горя,
Юродивый на шее рвал рубаху
И обличал на площади царя.
В стране, живущей среди войн и сыска,
Где кто берет на горло, тот и нов,
Так родилась в поэзии российской
Преславная плеяда крикунов.
Но слуховое впечатленье ложно.
Поэзия не факел, а свеча,
И слишком долго верить невозможно
Поэтам, поучающим, крича.
Извечно время – слушатель великий.
Столетие проходит или два,
И в памяти людской стихают крики
И оживают тихие слова.
 

1974

Декабристы

 
Над площадью Сенатской серебристой
Морозное дыхание зимы,
Любовь и совесть наша – декабристы,
О вас все чаще вспоминаем мы.
О чем мечтать, за что вам было биться?
Вам подарили железа оков
Горячечные речи якобинцев,
Глухие стоны ваших мужиков.
Мальчишки, вас тревожили гитары,
Вы бредили стихами до зари,
Полковник Пестель был из самых старых,
А Пестелю от силы тридцать три.
Но, жизнь свою отдавшие задаром,
Свободу объявившие на час,
Вы шли на смерть, расчетливым жандармам
И на допросах лгать не научась.
Остановитесь, вот вино и карты,
Все подвиги и жертвы ваши зря,
Трудней, чем целый мир от Бонапарта,
Освободить Россию от царя.
 

1975

Остров Маккуори

 
В пространстве ледяном
Огонь мерцает в море, —
Взгляни же перед сном
На остров Маккуори,
Плывущий из сегодня во вчера.
Сейчас там дождь и мрак,
Туссок двуостролистый,
И синезвездный флаг,
И двадцать австралийцев,
Исследующих сушу и ветра.
 
 
Ты слышишь трубный звук, —
Слоны трубят в тумане,
Зовя своих подруг.
Их водоросли манят
В холодные подводные леса.
Литые их тела
Покрыты горькой пылью,
И вторит им скала,
Где пахнущая гнилью
Прибойная вскипает полоса.
 
 
Густеет темнота.
Мне не вернуть теперь их, —
Безлюдные места,
Где падает на берег
Тяжеловесный занавес дождя.
Там утром над водой,
Настоянной, как вина,
Над пеною седой
Беседуют пингвины,
Руками по-одесски разводя.
 
 
Покинут материк,
Текут морские мили.
Покажется на миг,
Что нету и в помине
Земли той, где родился ты и рос, —
На острове крутом
Твои остались корни,
Где быстрый, как «Фантом»,
Пикирует поморник,
И над гнездом танцует альбатрос.
 
 
Смотри же на залив,
Где дышит Антарктида.
Так, ужас затаив,
В преддверии Аида
Цеплялись греки глазом за края
Покинутой земли,
И с середины Стикса
Назад, пока могли,
Смотрели, зубы стиснув:
Недобрая, а все-таки своя.
 
 
Очерчен контур гор
Путем неярким Млечным,
И остров, как линкор,
Уходит курсом встречным, —
Был близок он и сразу стал далек.
Там мечется трава
В прибойном гулком плеске,
И все – лишь острова,
Короткие отрезки,
Как ты, как я, как наших жизней срок.
 

1976

Тихий океан (песня)

 
Лист последний на окне
С тонкой ветки сброшен.
Утро летное вполне,
А в глазах туман.
Не дари, прощаясь, мне
Ни цветов, ни брошек, —
Подари мне на прощанье
Тихий океан.
 
 
Там волна стирает камень,
Закипая в пене,
Там сырую соль комками
Смахивают с губ,
Там внизу под облаками
Шторм гудит осенний,
Там стоит над облаками
Остров Итуруп.
 
 
И когда зальет вода
Круглое окошко
И покатится тайфун,
Тучи теребя,
Я ревущий океан
Полюблю немножко
И немножко научусь
Понимать тебя.
 
 
Будет осень зажигать
Медленное пламя
На крутом и на горячем
Краешке земли.
Ах, зачем боимся мы
Так своих желаний,
От штормов за остров прячась,
Словно корабли?
 
 
Не спеши переживать,
Милый мой, хороший,
Что вина не наливать
Нам в один стакан.
Не дари, прощаясь, мне
Ни цветов, ни брошек, —
Подари мне на прощанье
Тихий океан.
 

1976

«Доверяя себя кораблю…»

 
Доверяя себя кораблю,
На чужую любуясь природу,
Только плоскую сушу люблю,
Только серую финскую воду.
И ни явь, ни цветное кино,
У меня не сумеют отнять их,
Потому что изжить не дано
Неизменности детских понятий.
Потому что, еще не видна
За поющей трубой водостока,
Начинается площадь с окна,
Начинается улица с Блока.
И пролет разводного моста
Возвращает нас в прошлое снова,
И до смерти любить нам места,
Где впервые увидено слово.
 

1976

Острова в океане (песня)

 
И вблизи, и вдали – всё вода да вода.
Плыть в широтах любых нам, вздыхая о ком-то.
Ах, питомцы Земли, как мы рады, когда
На локаторе вспыхнет мерцающий контур!
Над крутыми волнами в ненастные дни,
И в тропический штиль, и в полярном тумане
Нас своими огнями всё манят они,
Острова в океане, острова в океане.
 
 
К ночи сменится ветер, наступит прилив.
Мы вернемся на судно для вахт и авралов,
Пару сломанных веток с собой прихватив
И стеклянный рисунок погибших кораллов.
И забудем мы их, как случайный музей,
Как цветное кино на вчерашнем экране, —
Те места, где своих мы теряем друзей, —
Острова в океане, острова в океане.
 
 
А за бортом темно. Только россыпь огней
На далеких хребтах, проплывающих мимо.
Так ведется давно – с незапамятных дней.
И останется так до скончания мира.
Не спеши же мне вдруг говорить про любовь, —
Между нами нельзя сократить расстояний,
Потому что, мой друг, мы ведь тоже с тобой
Острова в океане, острова в океане.
 

1976, научно-исследовательское судно «Дмитрий Менделеев», Тихий океан

Меж Москвой и Ленинградом (1977–1983)

Петербург

 
Кем вписан он в гранит и мох,
Рисунок улиц ленинградских,
На перепутье двух эпох,
Бессмысленных и азиатских?
Насильно Русь привел сюда
Разочарованный в Востоке
Самодержавный государь,
Сентиментальный и жестокий.
Здесь, первый выплавив металл,
Одев гранитом бастионы,
Он об Италии мечтал,
О звонкой славе Альбиона.
Не зря судьба переплела
Над хмурой невскою протокой
Соборов римских купола,
Лепное золото барокко.
И меж аллей, где тишина
Порхает легкокрылым Фебом,
Античных статуй белизна
Сливается с полночным небом.
Прости же, Англия, прости
И ты, Италия седая!
Не там Владимир нас крестил —
Был прав безумный Чаадаев.
Но, утомленные Москвой,
Купив билет на поезд скорый,
С какой-то странною тоской
Мы приезжаем в этот город.
И там, где скользкие торцы
Одела влажная завеса,
В молчанье смотрим на дворцы,
Как скиф на храмы Херсонеса.
Шумит Москва, Четвертый Рим,
Грядущей Азии мессия,
А Петербург – неповторим,
Как Европейская Россия.
 

1977

Время потерь

 
Неприкрытая хлопает дверь,
Под деревьями мечутся тени.
Вслед за возрастом приобретений
Начинается возраст потерь.
Начинается время потерь.
Выбирай себе ношу полегче.
Перед тем, как подставить ей плечи,
Восемь раз ее прежде измерь.
Ненадежна истлевшая нить
Отношений, которыми жили.
Дети выросли, стали чужими.
Новых поздно уже заводить.
Начинается время потерь,
Время неизлечимых болезней.
Во влюбленных девчонок не верь, —
Для тебя это будет полезней.
Начинается время потерь,
Старых истин и старых понятий.
Опасайся нечаянных пятен:
Не успеешь свести их теперь.
 

1977

Утки летят с Итурупа

 
Черт окаянный загнал нас сюда.
Небо краями закрыла вода.
Пляшут, как пьяные, в бухте суда
Однообразно и тупо.
Пляшет пространство за круглым окном.
В рубке бесстрастно стучит метроном.
Южною трассой – звено за звеном —
Утки летят с Итурупа.
 
 
Мир однократен, как тени в углу.
Кратер на кратер, скала на скалу,
Камень истратив себе в похвалу,
Бог понаставил не скупо.
Видишь, циклона растет полоса.
Осень со склона стирает леса.
Что предрекло нам два этих часа?
Утки летят с Итурупа.
 
 
Серые тучи и облака мех.
Полон горючим, как танкер, стармех.
С помощью ручек уйти от помех
Пробует радиогруппа.
Иней морозный, вершины в снегу,
Враг неопознанный на берегу.
Поздно – тебя удержать не могу.
Утки летят с Итурупа.
 
 
Прянула стая и скрылась во мгле.
Капли, не тая, дрожат на стекле.
Тесно нам станет теперь на Земле.
Выпьем, – надеяться глупо.
Вряд ли надеждой тебя удивлю.
Якорь не держит – беда кораблю,
Голосом тем же не скажешь «Люблю», —
Утки летят с Итурупа.
 
 
Молодость наша летит над тобой,
Крыльями машет над бездной рябой.
Траурным маршем гремит нам отбой
Ветра неистовый рупор.
Празднуем тризну – уходит тепло,
Губы капризной улыбкой свело.
Кончено – время мое истекло:
Утки летят с Итурупа.
 

1977

Меж Москвой и Ленинградом (песня)

 
Меж Москвой и Ленинградом
Над осенним желтым чадом
Провода летят в окне.
Меж Москвой и Ленинградом
Мой сосед, сидящий рядом,
Улыбается во сне.
Взлет, падение и снова
Взлет, паденье – и опять
Мне судьба велит сурово
Всё сначала начинать.
 
 
Меж Москвой и Ленинградом
Я смотрю спокойным взглядом
Вслед несущимся полям.
Все события и люди,
Всё, что было, всё, что будет,
Поделилось пополам.
Меж Москвой и Ленинградом
Шесть часов – тебе награда,
В кресло сядь и не дыши.
И снует игла экспресса,
Сшить стараясь ниткой рельса
Две разрозненных души.
 
 
Меж Москвой и Ленинградом
Теплый дождь сменился градом,
Лист родился и опал.
Повторяют ту же пьесу
Под колесами экспресса
Ксилофоны черных шпал.
Белит ветер снегопадом
Темь оконного стекла.
Меж Москвой и Ленинградом —
Вот и жизнь моя прошла…
 

1977

Предательство (песня)

 
Предательство, предательство,
Предательство, предательство —
Души незаживающий ожог.
Рыдать устал, рыдать устал,
Рыдать устал, рыдать устал,
Рыдать устал над мертвыми рожок.
Зовет за тридевять земель
Трубы серебряная трель,
И лошади несутся по стерне.
Но что тебе святая цель,
Когда пробитая шинель
От выстрела дымится на спине?
 
 
Вина твоя, вина твоя,
Что надвое, что надвое
Судьбу твою сломали, ротозей,
Жена твоя, жена твоя,
Жена твоя, жена твоя,
Жена твоя и лучший из друзей.
А все вокруг – как будто «за»,
И смотрят ласково в глаза,
И громко воздают тебе хвалу,
А ты – добыча для ворон,
И дом твой пуст и разорен,
И гривенник пылится на полу.
 
 
Учитесь вы, учитесь вы,
Учитесь вы, учитесь вы,
Учитесь вы друзьям не доверять.
Мучительно? – Мучительно!
Мучительно? – Мучительно. —
Мучительнее после их терять.
И в горло нож вонзает Брут,
А под Тезеем берег крут,
И хочется довериться врагу!
Земля в закате и в дыму —
Я умираю потому,
Что жить без этой веры не могу.
 
 
Предательство, предательство,
Предательство, предательство —
Души незаживающий ожог.
Рыдать устал, рыдать устал,
Рыдать устал, рыдать устал,
Рыдать устал над мертвыми рожок.
Зовет за тридевять земель
Трубы серебряная трель,
И лошади несутся по стерне.
Но что тебе святая цель,
Когда пробитая шинель
От выстрела дымится на спине!
 

1977

След в океане

 
В ночи Венера надо мной
Горит, как дальнее окошко.
Смотрю назад, где за кормой
Кружится водяная крошка.
Там пенный след вскипает, крут,
На дне бездонного колодца,
А через несколько минут
Волна волной перечеркнется.
С водою сдвинется вода,
Сотрет затейливый рисунок, —
Как будто вовсе никогда
Ее не вспарывало судно.
Ученые немало лет
Гадают за закрытой дверью,
Как обнаружить этот след,
Чтоб лодку выследить, как зверя.
Среди безбрежной синевы
Их ожидают неудачи,
Поскольку нет следа, увы,
И нет решения задачи.
И ты, плывущий меж светил,
Недолог на своей орбите,
Как этот путь, что прочертил
По небосводу истребитель,
Как облаков холодный дым,
Что завивается, как вата,
Как струйка пенная воды,
Что называется «кильватер».
События недолгих лет
Мелькнут, как лента на экране,
И ты пройдешь, как этот след
В невозмутимом океане.
 

1977

Понта-Дельгада (песня)

 
В городе Понта-Дельгада
Нет магазинов роскошных,
Гор синеватые глыбы
Тают в окрестном тумане.
В городе Понта-Дельгада
Девочка смотрит в окошко, —
Красной огромною рыбой
Солнце плывет в океане.
 
 
В городе Понта-Дельгада,
Там, где сегодня пишу я,
Плющ донжуаном зеленым
Одолевает балконы.
Трели выводит цикада,
Улицы лезут по склонам,
Явственен в уличном шуме
Цокот медлительный конный.
 
 
Спят под лесами вулканы,
Как беспокойные дети.
Подняли жесткие канны
Красные свечи соцветий.
Ах, это все существует
Вот уже восемь столетий —
Юбки метут мостовую,
Трогает жалюзи ветер.
 
 
Если опять я устану
От ежедневной погони,
Сон мне приснится знакомый —
Ночи короткой награда:
Хлопают черные ставни,
Цокают звонкие кони
В городе Понта-Дельгада,
В городе Понта-Дельгада.
 

1977, научно-исследовательское судно «Академик Курчатов», Атлантический океан

Петр Третий («Немецкий принц, доставленный в Россию…»)

 
Немецкий принц, доставленный в Россию,
Где груб народ, напитки и закуски,
В солдатики играл, читал Расина,
И не учился говорить по-русски.
Все делавший без толку и некстати,
Казался слабоумным он и хилым.
В своем дворце убогом в Петерштадте,
В алькове под тяжелым балдахином,
Он пробуждался, страхами измучен,
И слушал, как часы негромко били,
И озирался на окно, где тучи
На родину неторопливо плыли.
Холодный ветер приносил с востока
Рассветных красок розовые перья.
Вздыхая о Германии далекой,
Дежурный офицер дремал за дверью.
Болезненный, худой, одутловатый,
Под барабаны, что играли зорю,
Принц одевался, плечики из ваты
Топорщились на набивном камзоле.
И в зеркало балтийской светлой ночью
Смотрелся над шандалом трехсвечевым.
Мечтал ли он, голштинец худосочный,
Об облике ужасном Пугачева?
 

1977

Батюшков

 
Не пошли, Господь, грозу мне
Тридцать лет прожить в тоске,
Словно Батюшков безумный,
Поселившийся в Москве.
 
 
Объявлять при всем народе,
Не страшась уже, как встарь,
Что убийца Нессельроде,
Что преступник – государь.
 
 
Стать обидчивым, как дети,
Принимать под ветхий кров
Италийский синий ветер,
Лед Аландских островов.
 
 
Тридцать лет не знать ни строчки,
Позабыть про календарь,
И кричать в одной сорочке:
«Я и сам на Пинде царь!»
 
 
И сидеть часами тихо,
Подойти боясь к окну,
И скончаться вдруг от тифа,
Как в Гражданскую войну.
 

1977

Матюшкин

 
Вольховский, первый ученик,
Князь Горчаков и гений Пушкин…
Всех дальновиднее из них
Был мореплаватель Матюшкин,
Что, поручив себя волнам,
Сумел познать все страны света,
И жаль, что он известен нам
Лишь как лицейский друг поэта.
Не дал он (не его вина)
Законов мудрых для державы,
За стол багряного сукна
Не приглашал его Державин,
Но вне покинутой земли
Такие видел он пейзажи,
Каких представить не могли
Ни Горчаков, ни Пушкин даже.
Жил долго этот человек
И много видел, слава Богу,
Поскольку в свой жестокий век
Всему он предпочел дорогу.
И, к новым нас зовя местам,
От всех сомнений панацея,
Зеленый бронзовый секстан
Пылится в комнатах Лицея.
 

1977

«Физически нельзя / Быть в курсе всех событий…»

 
Физически нельзя
Быть в курсе всех событий.
Как Батюшков сказал —
Талант нелюбопытен.
 
 
Он прочим – не чета.
Рождающему слово
Не надо все читать, —
Возьмите хоть Крылова.
 
 
Не могут наших дум
Постигнуть иноверцы.
Ученость сушит ум,
Рассеяние – сердце.
 
 
Иных времен тоска,
Морей нездешних бури, —
Себя не отыскать
В чужой литературе.
 
 
Все ведать – нужды нет
Тому, кто сердцем точен:
Действительный поэт
Всегда сосредоточен.
 

1977

Два Гоголя

 
Два Гоголя соседствуют в Москве.
Один над облаками дымной гари
Стоит победоносно на бульваре,
И план романов новых в голове.
Другой неподалеку за углом,
Набросив шаль старушечью на плечи,
Сутулится, душою искалечен,
Больною птицей прячась под крылом.
Переселен он с площади за дом,
Где в тяжких муках уходил от мира,
И гость столицы, пробегая мимо,
Его заметит, видимо, с трудом.
Два Гоголя соседствуют в Москве,
Похожи и как будто не похожи.
От одного – мороз дерет по коже,
Другой – сияет бронзой в синеве.
Толпой народ выходит из кино,
А эти две несхожие скульптуры —
Два облика одной литературы,
Которым вместе слиться не дано.
 

1977

Пасынки России

 
…Глаз разрез восточный узкий,
Тонкий локон на виске.
Хан Темир, посланник русский,
Переводит Монтескье.
От полей вдали ледовых
Обласкал его Людовик,
Но, читая Монтескье,
Он вздыхает о Москве.
 
 
…Громко всхрапывают кони,
Дым костра и звон оков.
Жизнь и честь свою полковник
Отдает за мужиков.
Что ему до их лишений?
На его немецкой шее,
Любопытных веселя,
Пляшет русская петля.
 
 
…Зодчий Карл Иваныч Росси,
И художник Левитан,
Как ответить, если спросят,
Кто вы были меж славян?
Кто вы, пасынки России,
Неродные имена,
Что и кровь свою, и силы
Отдавали ей сполна?
Тюрки, немцы или греки?
Из каких вы родом стран?
Имена теряют реки,
Образуя океан.
 

1977

Карамзин

 
Вот доска вниманью граждан:
Много лет и много зим
В этом доме двухэтажном
Жил писатель Карамзин.
Отказавшийся от славы
Для упорного труда,
Изучал он жизнь державы
В стародавние года.
Крест мерцает на мундире.
Не придумать, хоть умри,
Чтобы жили в общем мире
Хлебопашцы и цари.
Но покуда были силы,
В размышлениях о том,
Он историю России
Составлял за томом том.
Время дни на нитку нижет.
Над виском седеет прядь.
Чем века подходят ближе,
Тем трудней о них писать.
Шесть томов, потом двенадцать…
«Все, – сказал он, – не могу».
Били пушки на Сенатской.
Кровь чернела на снегу.
Терся нищий возле дома,
Словно что-то потерял.
Для тринадцатого тома
Начинался матерьял.
 

1977

Старый Пушкин

 
И Пушкин, возможно, состарившись, стал бы таким,
Как Тютчев и Вяземский, или приятель Языков.
Всплывала бы к небу поэм величавых музыка,
Как царских салютов торжественный медленный дым.
И Пушкин, возможно, писал бы с течением дней
О славе державы, о тени великой Петровой, —
Наставник наследника, гордость народа и трона,
В короне российской один из ценнейших камней.
Спокойно и мудро он жил бы, не зная тревог.
Настал бы конец многолетней и горькой опале.
И люди при встрече шептали бы имя его,
И, кланяясь в пояс, поспешно бы шапки снимали,
Когда оставляя карету свою у крыльца,
По роскоши выезда первым сановникам равен,
Ступал он степенно под светлые своды дворца,
С ключом камергера, мерцая звездой, как Державин.
Царем и придворными был бы обласкан поэт.
Его вольнодумство с годами бы тихо угасло.
Писалась бы проза. Стихи бы сходили на нет,
Как пламя лампады, в которой кончается масло.
А мы вспоминаем крылатку над хмурой Невой,
Мальчишеский профиль, решетку Лицейского сада,
А старого Пушкина с грузной седой головой
Представить не можем; да этого нам и не надо.
 

1978

Могила декабристов

 
Над ними нет ни камня, ни креста,
Могила их – весь остров Декабристов,
Где новую сооружают пристань,
Преображая топкие места.
А за моим окном который год
Горит прожектор возле обелиска.
Там далеко от снов моих и близко
Их облик неопознанный живет.
То меркнет он, то светится опять.
Запомнятся мне, видимо, до смерти
Чугун решетки, шпаги рукоять
И цепи на гранитном постаменте.
И где б теперь я ни был, все равно
В потустороннем сумеречном дыме
Я вижу заснеженное окно
И церковь, вознесенную над ними,
Где в синеве заоблачных высот
Сияет шпиль, хлопочут птичьи стаи
И ангел крест над городом несет,
Не ведая, куда его поставить.
 

1978

Кюхельбекер

 
Когда б я вздумал сеять хлеб
И поучать других при этом,
Я был бы, видимо, нелеп,
Как Кюхельбекер с пистолетом.
Ах, эти ночи над Невой
И к рифме сладкое влеченье,
Азарт атаки штыковой
И безысходность заточенья!
Превозмогая боль и страх,
Сырой овчиной руки грея,
В чужом тулупе, в кандалах,
Был так похож он на еврея,
Когда оброс и исхудал,
Что Пушкин в темном помещенье
Его при встрече не узнал
И отвернулся с отвращеньем.
Судьба сказала: «Выбирай!»
И поменял любовник пылкий
Прибалтики цветущий край
На тяготы Сибирской ссылки,
Чтобы среди чужих степей,
Свой быт уподобляя плачу,
Былых оплакивать друзей
И Якубовича в придачу.
Когда, касаясь сложных тем,
Я обращаюсь к прошлым летам,
О нем я думаю, затем
Что стал он истинным поэтом.
Что, жизнь окончив на щите,
Душою по-немецки странен,
Он принял смерть – как россиянин:
В глуши, в неволе, в нищете.
 

1978

Веневитинов

 
Рожденный посреди созвездий
С талантом редким и умом,
Был Веневитинов с письмом
В столице схвачен по приезде.
«Как ведал жизнь! Как жил он мало!»,
Когда, бестрепетно легка,
Его на гибель обрекала
Любимой женщины рука.
Недолго длилось заключенье —
Дней пять от силы или шесть,
Но, видимо, причина есть
Тому, что впрок не шло леченье,
Что умер он от странной боли,
Которой и названья нет…
Поэт не может жить в неволе,
А кто живет, тот не поэт.
 

1978

Ах, зачем вы убили Александра Второго (песня)

 
Ах, зачем вы убили Александра Второго?
Пали снежные крылья на булыжник багровый.
В полном трауре свита спешит к изголовью.
Кровь народа открыта государевой кровью.
 
 
Ненавистники знати, вы хотели того ли?
Не сумели понять вы Народа и Воли.
Он в подобной заботе нуждался едва ли, —
Вас и на эшафоте мужики проклинали.
 
 
Бросьте браунинг ржавый, было б знать до поры вам:
Не разрушить державы неожиданным взрывом.
Может снег этот сонный лишь медленно таять.
Не спешите же, Соня, метальщиков ставить.
 
 
Как пошло, так и вышло: неустройства и войны,
пулеметные вышки и крики конвойных,
Туча черная пыли над колонной суровой…
Ах, зачем вы убили Александра Второго?
 

1978

Города

 
Великие когда-то города
Не вспоминают о своем величье.
Владимиру не воротить обличья,
Которое разрушила Орда.
Ростов Великий вовсе не велик —
Собор да полустершиеся плиты.
И Новгород, когда-то знаменитый,
Совсем не тот, что знали мы из книг.
Не сетует на Зевса Херсонес,
В чужом краю покинутый ребенок,
И Самарканд, песками погребенный,
Давно уже не чудо из чудес.
Великие когда-то города
Не помышляют об ушедшей славе.
Молчат колокола в Переяславле,
Над Суздалем восходит лебеда.
Они меж новых городов и сел —
Как наши одноклассники-ребята,
Что были в школе первыми когда-то,
А жизнь у них не вышла. Вот и все.
 

1978

«Любимцы и избранники народа…»

 
Любимцы и избранники народа,
Мне чужда ваша пылкая природа
И пламень ваших дерзостных речей.
Не впрок вам государственные дачи,
В семейной жизни вам не знать удачи,
Поскольку общий – стало быть – ничей.
За вами города лежат во прахе,
И вы летите, заломив папахи,
Стараясь бомбой сделать каждый стих.
В довольстве ваш народ или во страхе —
Равно трибуны временны и плахи,
И сходство есть в архитектуре их.
Взгляните – пьедесталы ваши пусты,
На новые нахмуренные бюсты
Переливают прежних статуй медь.
Гремит война, а толпы все несметны.
Строители и пахари бессмертны, —
Бессмертен тот, чья незаметна смерть.
В чести вы, но придет пора иная.
На стол вы карты мечете, не зная,
Что ставка – жизнь в копеечной игре.
А за окном клубится запах хлеба,
Закатом осень поджигает небо,
И звонкий лист блуждает во дворе.
Недолго утешаться вам речами,
Бьет кровь над опустевшими плечами, —
Палач, рубаху новую готовь!
Пускай нас минет пуще всех печалей
И рабский гнев, и рабская любовь!
 

1978

Гамлет (песня)

Владимиру Высоцкому в роли Гамлета

 
Нищета по всей земле
И тщета, —
Почему при короле
Нет шута?
В небе птиц кружится стая,
Но вакансия пустая
В штате датского двора,
Как вчера.
 
 
Шут бы Гамлета отвлек,
Рассмешил, —
Тот бы браться за клинок
Не спешил,
Не лежал бы Гамлет в яме,
А смеялся бы с друзьями,
И забыли бы про тень
В тот же день.
 
 
Окрик стражника во мгле,
Звон щита…
Почему при короле нет шута?
Меж камней ржавеют латы,
Спотыкаются солдаты
И качаются вдали
Корабли.
 
 
Был король совсем иной
Старый Лир,
Что себя своей землей
Обделил:
В полновластии, в беде ли
Был король он в самом деле, —
Шут и вечером, и днем
Был при нем.
 
 
…Каркнул ворон на скале:
Власть не та, —
Почему при короле
Нет шута?
В стороне, где нету смеха,
Только крик разносит эхо,
Только лязганье мечей
Палачей.
 
 
Нищета по всей земле
И тщета, —
Почему при короле
Нет шута?
Нищета по всей земле
И тщета…
 

1978

Блудный сын. Якопо Пальма Младший

 
Не увязать причин и следствий,
Не став голодным и босым.
Еще отцовское наследство
Проматывает блудный сын.
Еще сидит меж женщин грубых,
Чья кожа юная свежа,
Одну из них целуя в губы,
Другую – за руку держа.
Сияет день во всей округе.
Не оскудел вином сосуд,
И виноград лиловый слуги
На серебре ему несут.
Играет кровь в румяном теле,
Зовут далекие места.
Еще его не одолели
Раскаянье и нищета.
Он юн и глуп еще, и все же
Он интересен мне таким,
Пока грехов любовных ложе
Его возносит словно дым,
Пока он не припал, увечен,
К отцовской высохшей ноге,
И тонкие пылают свечи
На непочатом пироге.
 

1978

Горчаков

В ночь на 15 декабря 1825 года Горчаков пытался спасти Пущина от ареста

Из исторических документов

 
Город ноет, как свежая рана.
У рогаток двойная охрана.
Гулкий окрик и цокот подков.
Посреди часовых и бурана
Он куда так торопится рано,
Осторожнейший князь Горчаков?
Государю он предан – нет нужды,
Мятежи ему странны и чужды.
Отчего же, понять мудрено,
Этой ночью, морозной и серой,
Он рискует судьбой и карьерой,
От жандармов спасая Жанно?
Не вчера ли, в чулках и при шпаге,
Торопился он в Зимний к присяге,
Слыша пушек медлительный гром?
Завтра в Лондон он едет, приказный,
Чтоб Тургенева вызвать для казни
Или силою или добром.
Но пока не проснулась столица,
Он, в тревоге, что медлит возница,
Напряженно глядит из окна,
И пылает меж снежного чада
Безмятежных пирушек лампада,
Что в Лицее была зажжена.
 

1978

Ахматова

 
Разжигать по утрам керосинки мерцающий свет,
Жить на горькой Земле равнодушно, спокойно и долго
И всегда обращаться к тому лишь, кого уже нет,
С царскосельской дорожки, из Фонтанного мертвого дома.
Пить без сахара чай, слушать шум заоконной листвы
В коммунальных квартирах, где свары кухонные грубы,
И смотреть на живущих – как будто поверх головы,
Обращаясь к ушедшим, целуя холодные губы.
Взгляды в спину косые, по-нищенски скудный обед.
Непрозрачная бездна гудит за дверною цепочкой.
И берет бандероль, и письма не приносит в ответ
Чернокрылого ангела странная авиапочта.
 

1978

Ностальгия

 
Белой ночи колодец бездонный
И Васильевский в красном дыму.
Ностальгия – тоска не по дому,
А тоска по себе самому.
 
 
Этой странной болезнью встревожен,
Сквозь кордоны границ и таможен
Не спеши к разведенным мостам:
Век твой юный единожды прожит,
Не поможет тебе, не поможет
Возвращение к прежним местам.
 
 
На столе институтские снимки,
Где Исаакий в оранжевой дымке
И канала цветное стекло.
Не откроются эти скрижали.
Мы недавно сюда приезжали,
После выпили, – не помогло.
 
 
Этот контур, знакомый и четкий,
Эти мальчики возле решетки,
Неподвижная эта вода.
Никогда не стоять тебе с ними,
Не вернуться на старенький снимок
Никогда, никогда, никогда.
 

1979

Самозванец

 
Два пальца, вознесенных для креста,
Топор и кнут. В огне не сыщешь броду.
О, самозванство – странная мечта,
Приснившаяся русскому народу.
Отыскивая этому причину,
Я вижу вновь недолгую личину,
Народную беду и торжество,
Лжедмитрия бесславную кончину
И новое рождение его.
Что проку пеплом пушку заряжать,
Кричать с амвона, чуя смертный запах?
Сегодня ты им выстрелишь на запад —
Назавтра он воротится опять.
Под Тушино хмельную двинет рать,
Объявится с Болотниковым в Туле,
Чугунным кляпом в орудийном дуле
Застрянет, чтобы снова угрожать.
Не красоваться у Москвы-реки
Боярским, соболями крытым шубам,
К палатам опустевшим мужики
Идут толпой с «невежеством и шумом».
И за веревку дергает звонарь.
И вызревает вновь нарыв на теле.
Дрожи, Москва, – грядет мужицкий царь!
Ликуй, Москва, – он царь на самом деле!
Его казнят, и захлебнется медь,
Но будут век по деревням мужчины
Младенцам песни дедовские петь
При свете догорающей лучины
И, на душу чужих не взяв грехов,
Все выносить – и барщину, и плети,
Чтоб о Петре неубиенном Третьем
Шептались вновь до первых петухов.
 

1979

«Стою, куда глаза не зная деть…»

 
Стою, куда глаза не зная деть,
И думаю, потупясь виновато,
Что к городу, любимому когда-то,
Как к женщине, возможно охладеть.
И полюбить какой-нибудь другой,
А после третий – было бы желанье.
Но что поделать мне с воспоминаньем
Об утреннем асфальте под ногой?
Мне в доме старом нынче – не житье.
Сюда надолго не приеду вновь я.
Но что поделать с первою любовью,
С пожизненным проклятием ее?
Обратно позовет, и все отдашь,
И улыбнешься горестно и просто,
Чтобы опять смотреть с Тучкова моста
На алый остывающий витраж.
Горит полнеба в медленном дыму,
Как в дни, когда спешил на полюс «Красин»,
И снова мир печален и прекрасен, —
Как прожил без него я, не пойму.
 

1979

Памяти Владимира Высоцкого

1. "Погиб поэт.."

 
Погиб поэт. Так умирает Гамлет,
Опробованный ядом и клинком.
Погиб поэт, а мы вот живы, – нам ли
Судить о нем как встарь – обиняком?
Его словами мелкими не троньте, —
Что ваши сплетни суетные все!
Судьба поэта – умирать на фронте,
Вздыхая о нейтральной полосе.
Где нынче вы, его единоверцы,
Любимые и верные друзья?
Погиб поэт, не выдержало сердце, —
Ему и было выдержать нельзя.
Толкуют громко плуты и невежды
Над лопнувшей гитарною струной.
Погиб поэт, и нет уже надежды,
Что это просто слух очередной.
Теперь от популярности дурацкой
Ушел он за иные рубежи:
Тревожным сном он спит в могиле братской,
Где русская поэзия лежит.
Своей былинной не растратив силы,
Умолк певец, набравши в рот воды,
И голос потерявшая Россия
Не замечает собственной беды.
А на дворе – осенние капели,
И наших судеб тлеющая нить.
Но сколько песен все бы мы ни пели,
Его нам одного – не заменить.
 

2. "На Ваганьковом горят сухие листья…"(песня)

 
На Ваганьковом горят сухие листья.
Купола блестят на солнце – больно глазу.
Приходи сюда и молча помолись ты,
Даже если не молился ты ни разу.
 
 
Облаков плывет небесная отара
Над сторожкой милицейскою унылой,
И застыла одинокая гитара,
Как собака над хозяйскою могилой.
 
 
Ветви черные раскачивают ветры
Над прозрачной неподвижною водою,
И ушедшие безвременно поэты
Улыбаются улыбкой молодою.
 
 
Их земля теперь связала воедино,
Опоила их, как водкою, дурманом.
Запах вянущих цветов и запах дыма —
Все проходит в этом мире безымянном.
 
 
На Ваганьковом горят сухие листья.
За стеной звенит трамвай из дальней дали.
Приходи сюда и молча помолись ты —
Это осень наступает не твоя ли?
 

1980

Гвардейский вальсок (песня)

 
Задушили Петра,
Задушили по делу.
Не с того ли с утра
Так листва поредела?
Всюду крики «Ура!» —
И опущен шлагбаум.
Пыль уносят ветра
На Ораниенбаум.
 
 
От Фелицы, увы,
Мало нам перепало, —
Воспитайте же вы
Цесаревича Павла.
Сколько все это раз
Пересказано за ночь!
Вся надежда на вас,
Граф Никита Иваныч.
 
 
Произволу конец, —
Мост опустит охрана,
Мы войдем во дворец
И прикончим тирана.
Пусть, бедою грозя,
Нам вещает Кассандра, —
За свободу, друзья,
За царя Александра!
 
 
Лейб-гусар удалой,
Испытаем судьбину:
Николая долой,
И виват Константину!
…На булыжниках кровь,
Алый туз на одежде.
На наследников вновь
Пребываем в надежде.
 

1980

Песни к спектаклю по повести Юрия Давыдова «На скаковом поле возле бойни»

1. Если иначе нельзя (Первая песня Дмитрия Лизогуба)

 
Если иначе нельзя
И грядут неизбежные битвы,
Дав путеводную нить
И врагов беспощадно разя,
Боже, не дай мне убить —
Избери меня прежде убитым,
Если иначе нельзя,
Если иначе нельзя.
 
 
Боже всевидящий мой,
Ты нам шлешь испытания плоти.
Пусть же к вершинам твоим
Приведет нас крутая стезя,
Чтобы пророк над толпой
Возвышался бы на эшафоте,
Если иначе нельзя,
Если иначе нельзя.
 
 
Если иначе нельзя
Слышать птиц несмолкающий гомон,
Видеть, как чайка летит,
На крыле неподвижном скользя,
Пусть возражают друзья —
Не отдай эту чашу другому,
Если иначе нельзя.
Если иначе нельзя…
 

1980

2. И вслед иди за мной (Вторая песня Дмитрия Лизогуба)

 
Ты сладко ел и сладко пил,
И бархат примерял,
Но если ты душевных сил Еще не потерял И можешь ты расстаться
С рабами и казной,
Раздай свое богатство
И вслед иди за мной.
 
 
Когда не жаль тебе своих
Баранов и коней,
Когда не жаль тебе босых
Израненных ступней, —
Оставь свой дом и сад свой,
И свой надел земной,
Раздай свое богатство
И вслед иди за мной.
 
 
Пройти Господень строгий суд
Богатым нелегко —
Так не протиснется верблюд
В игольное ушко.
В святое наше братство
Дороги нет иной, —
Раздай свое богатство
И вслед иди за мной.
 
 
Тебе я истинно скажу,
Как ближнего любить,
Как, не притронувшись к ножу,
В сраженье победить,
Как смерти не бояться.
Не стой же за ценой —
Раздай свое богатство
И вслед иди за мной.
 
 
Но если жизнь твоя легка,
И, словно дом – гостей,
Полна душа твоя пока
Сомнений и страстей,
Коль стать моею паствой
Захочешь в день иной, —
Раздай свое богатство
И вслед иди за мной.
 

3. Губернаторская власть (Третья песня Дмитрия Лизогуба)

 
Выделяться не старайся из черни,
Усмиряй свою гордыню и плоть:
Ты живешь среди российских губерний, —
Хуже места не придумал господь.
Бесполезно возражать государству,
Понапрасну тратить ум свой и дар свой,
Государю и властям благодарствуй, —
Обкорнают тебе крылья, сокол.
Губернаторская власть хуже царской,
Губернаторская власть хуже царской,
Губернаторская власть хуже царской, —
До царя далеко, до Бога высоко.
 
 
Ах, наивные твои убежденья! —
Им в базарный день полушка – цена.
Бесполезно призывать к пробужденью
Не желающих очнуться от сна.
Не отыщешь от недуга лекарства,
Хоть христосуйся со всеми на Пасху,
Не проймешь народ ни лаской, ни таской,
Вековечный не порушишь закон:
Губернаторская власть хуже царской,
Губернаторская власть хуже царской,
Губернаторская власть хуже царской, —
До царя далеко, до Бога высоко.
 
 
Заливай тоску вином, Ваша милость.
Молодую жизнь губить не спеши:
Если где-то и искать справедливость,
То уж точно, что не в этой глуши.
Нелегко расстаться с жизнию барской,
Со богатством да родительской лаской.
Воздадут тебе за нрав твой бунтарский —
Дом построят без дверей и окон.
Губернаторская власть хуже царской,
Губернаторская власть хуже царской,
Губернаторская власть хуже царской, —
До царя далеко, до Бога высоко.
 

1981

Дорога (песня)

К спектаклю по роману Чингиза Айтматова «И дольше века длится день»

 
Небеса ли виной или местная власть, —
От какой, непонятно, причины,
Мы – куда бы ни шли – нам туда не попасть
Ни при жизни, ни после кончины.
Для чего ты пришел в этот мир, человек,
Если горек твой хлеб и недолог твой век
Между дел ежедневных и тягот?
Бесконечна колючками крытая степь,
Пересечь ее всю никому не успеть
Ни за день, ни за месяц, ни за год.
 
 
Горстку пыли оставят сухие поля
На подошвах, от странствий истертых.
Отчего нас, скажите, родная земля
Ни живых не приемлет, ни мертвых?
Ведь земля остается все той же землей,
Станут звезды, сгорев, на рассвете золой, —
Только дыма останется запах.
Неизменно составы идут на восток,
И верблюда качает горячий песок,
И вращается небо на запад.
 
 
И куда мы свои ни направим шаги,
И о чем ни заводим беседу, —
Всюду коршун над нами снижает круги
И лисица крадется по следу.
Для чего ты пришел в этот мир, человек,
Если горек твой хлеб и недолог твой век,
И дано тебе сделать немного?
Что ты нажил своим непосильным трудом?
Ненадежен твой мир и непрочен твой дом —
Всё дорога, дорога, дорога!
 

1981