Читать книгу: «Силуэт в тумане карьеры»

От автора

"Мы не переживаем события, мы переживаем способ, которым они на нас отражаются" — эту фразу я прочитал когда-то у Андре Моруа, и она долго жила во мне, как заноза, пока наконец не стала осью, вокруг которой вращается все, что я думаю о жизни.

Мы живем не в мире событий. Мы живем в мире их отражений. Событие само по себе — лишь голый факт, скелет без плоти. Но то, как оно отзывается в нас, как оно преломляется сквозь нашу память, наши страхи, наши надежды — вот где настоящая жизнь. И чем старше я становлюсь, тем яснее понимаю: мы собираем свою жизнь из осколков. Как мозаику. Как витраж.

В детстве я думал, что взрослые знают все. Что у них есть ответы на все вопросы. Теперь, глядя на себя в зеркало и видя в нем того мальчишку, который бегал по двору с палкой, воображая себя солдатом, я улыбаюсь своей наивности. Взрослые не знают ничего. Они просто лучше умеют притворяться, что знают. Или, как говорил Монтень, "самая большая вещь в мире — это уметь принадлежать себе". А мы — никто из нас — так и не научился этому до конца.

Детство — оно ведь не уходит. Оно остается внутри нас, как подвал старого дома, куда мы иногда спускаемся, когда наверху слишком шумно. Там, в этом подвале, хранятся запахи — мокрой земли после дождя, нагретого солнцем асфальта, хлеба из пекарни за углом. Там живут голоса — мамы, зовущей с балкона, друзей, смеющихся в дровяниках, первый шепот влюбленности, который ты боишься произнести вслух. Мы носим это в себе всю жизнь, и это — наша настоящая опора.

Есть такая мысль у Сенеки: "Не в том счастье, чтобы жить долго, а в том, чтобы хорошо жить". Но что значит "хорошо"? Я долго искал ответ на этот вопрос. В работе. В любви. В дружбе. В командировках, когда за окном поезда мелькают города, а ты сидишь и думаешь о том, что осталось позади.

Может быть, "хорошо" — это когда ты не боишься быть честным. Когда ты можешь сказать себе: "Я не знаю. Я ошибаюсь. Я боюсь". Когда ты перестаешь играть роль — хорошего комсомольца, правильного товароведа, верного друга — и просто позволяешь себе быть собой. Со всеми своими трещинами. Со всеми своими осколками.

Камю писал: "В глубине зимы я понял, что во мне живет неистребимое лето". Я люблю эту фразу. Потому что она о том, что даже в самые темные времена внутри нас есть что-то, что не гаснет. Даже когда кажется, что все потеряно, что любовь ушла, друзья стали чужими, работа превратилась в рутину — внутри все равно остается тот свет, который мы зажгли когда-то в детстве. И главное — не дать ему погаснуть.

Мне часто задают вопрос: "О чем ты жалеешь?" О том, что не сказал Гальке о любви? О том, что выбрал работу вместо театра? О том, что позволил себе стать взрослым слишком рано?

Я не жалею. Я научился не жалеть. Потому что, как говорил Ницше, "что не убивает меня, делает меня сильнее". Каждое мое решение, каждая ошибка, каждый пропущенный шанс — все это сделало меня тем, кто я есть. И если бы я мог вернуться назад и что-то изменить, я бы не стал. Потому что тогда бы не было этого текста. Этой мозаики. Этого меня.

Я жалею только об одном — что слишком долго боялся быть живым. Слишком долго прятался за ролями, за словами, за тем, что "надо". Слишком долго думал, что если я буду правильным, меня будут любить. Но любовь не покупается правильностью. Она рождается из честности. Из смелости быть настоящим, даже если это страшно.

Юность — это время, когда мы ищем себя. Когда мы пробуем разные маски, разные роли, разные жизни. Мы влюбляемся, чтобы понять, что такое любовь. Мы теряем друзей, чтобы понять цену дружбы. Мы ошибаемся, чтобы научиться прощать. Мы убегаем, чтобы научиться возвращаться.

Сейчас, с высоты прожитых лет, я вижу, что юность — это не глупость. Это — смелость. Смелость пробовать, рисковать, падать и вставать. Смелость искать свой путь, даже когда кажется, что его нет. И я благодарен своей юности — за ее наивность, за ее боль, за ее надежды. За то, что она была. За то, что она сделала меня тем, кто я есть.

Есть такая мысль у Толстого: "Человек не может знать, что такое хорошо и что такое плохо, пока он не попробует и то и другое". Я пробовал. И хорошее, и плохое. И понял, что граница между ними — размытая. Что одно часто переходит в другое. Что в самом темном дне может быть свет, а в самом светлом — тень.

Я научился не судить. Не делить мир на черное и белое, на правильное и неправильное, на хорошее и плохое. Я научился видеть сложность. И в этом — моя свобода.

Так кто же я теперь? Тот, кто умеет решать проблемы? Или тот, кто потерял себя? Может быть, я — просто человек, который идет по жизни, собирая осколки и складывая их в мозаику. И каждый осколок — это кто-то, кого я любил, что-то, что я потерял, где-то, где я был, и что-то, что я понял.

Я не знаю, есть ли у этой мозаики конец. Может быть, она будет расти всю жизнь. Может быть, она никогда не будет завершена. Но я знаю одно: пока я собираю ее, я живу. Пока я пишу, я дышу. Пока я помню — я существую.

И я хочу, чтобы эта мозаика была честной. Чтобы в ней было место и для боли, и для радости. Для тоски и для смеха. Для прошлого и для будущего. Для всего, что делает нас живыми.

"Мы должны попытаться понять, почему мир создан так, что мы должны страдать" — писал Достоевский. Я не знаю ответа на этот вопрос. Но я знаю, что страдание — это тоже часть мозаики. Оно делает нас глубже. Оно учит нас состраданию. Оно напоминает нам, что мы живы.

И когда я сижу здесь, в этой комнате, и пишу эти строки, я чувствую, что жизнь — это не то, что происходит с нами. Это то, что мы делаем с тем, что происходит. Это способ, которым мы собираем осколки. Это искусство быть.

И я все еще учусь этому искусству. Каждый день. Каждую минуту. Каждый раз, когда открываю блокнот и начинаю писать.

Спасибо, читатель, что отправился со мной в это путешествие. Надеюсь, ты тоже найдешь в нем что-то свое. Что-то, что поможет тебе собирать свою мозаику.

В конце концов, мы все — осколки. И только от нас зависит, как мы сложим их вместе.

С любовью и уважением, Ваш автор

Глава 1. Пятнадцатое августа

Дым стоял коромыслом. Так всегда бывало, когда все четверо паяли одновременно. Четыре паяльника — четыре клуба канифольного дыма, который медленно перетекал от стола к столу, смешивался и поднимался к высокому потолку комнатушки, где оседал на трубах отопления, на оконных рамах, на лицах.

Сашка макнул жало паяльника в янтарную канифоль — та зашипела, выбросила белое облачко — и быстрым движением приложил его к скрутке медных проводов. Капля олова обволокла их в секунду, превратив в единый блестящий монолит. Он дунул, чтобы олово схватилось, и откинулся на стуле.

В комнате было тесно. Четыре стола, четыре стула, шкаф с чертежами, вешалка с робами, старый диван в углу, заваленный радиодеталями. Лето за окном еще держалось, но в мастерской всегда было душно от паяльников и работающих приборов. Сашка вытер пот со лба тыльной стороной ладони и оглядел своих.

Напротив сидел Славка — кудрявый, вечно улыбающийся, даже когда работа не клеилась. Сейчас он ковырялся в реле времени, ругаясь сквозь зубы.

— Проводку перепутал, что ли... — бормотал Славка. — Опять не работает.

— Схему смотри, — лениво отозвался Женька, сидевший слева. Женька был спортсменом, подтянутым, молчаливым, с вечно сосредоточенным лицом. Он паял как автомат — точно, быстро, без лишних движений.

У двери, спиной к остальным, сидел Вовка. Комсорг. Вожак. Человек, который всегда знал, что нужно сказать и когда это сказать. Сейчас он монтировал что-то для пускателя, но периодически оборачивался и поглядывал на дверь. Ждал кого-то. Или готовился к чему-то.

Сашка снова окунул паяльник в канифоль. Второй раз за час. Схема, которую он паял, была простой — стандартный узел для станка с программным управлением. Руки работали сами, а голова была свободна. Он смотрел в окно. Там, за запыленным стеклом, виднелась часть заводской территории: дорога, кусты сирени, забор. И небо — августовское, яркое, уже чуть тронутое первой осенней желтизной.

Хорошее небо. Сашка вздохнул и вдруг почувствовал, как его распирает от счастья. Простого, бытового, почти дурацкого. Он сидит здесь, паяет, дышит канифольным дымом, рядом друзья, и это — его жизнь. Своя. После армии — своя. Не расписанная по уставу, не ограниченная командами "вольно" и "отбой". Можно встать, выйти покурить, зайти в буфет, поговорить о чем угодно.

Он только что пришел — весной вернулся из Венгрии. Отслужил. Дембель. Теперь вот работает электриком в СКТБ. На заводе. Родной город, родной завод, знакомые лица. Хорошо.

Дверь распахнулась, и в комнату влетел Вовка — тот самый, у двери. Он был взбудоражен, щеки горели, в руках — потрепанная папка.

— Ребята! — объявил он громко. — Есть новость.

Славка поднял голову. Женька не оторвался от паяльника. Сашка улыбнулся — Вовка всегда входил так, будто принес ключ от города.

— Наша комсомольская организация будет шефствовать над десятым классом соседней школы, — произнес Вовка, глядя на Сашку. — И поручение мы даем тебе, Александр.

— Мне? — Сашка отложил паяльник. — Шефствовать? Над школой?

— А что, не справишься? — Вовка подошел и положил папку на его стол. — Актив у нас есть. Инженеры, конструкторы, рабочие. Организуй мероприятие. Познакомиться надо, рассказать о заводе, о профессиях. Соревнования можно, волейбол там, на лыжах свозить на стадион.

Он говорил быстро, как по писаному. Сашка смотрел в папку. Там лежал листок с заголовком: "План мероприятий по шефской работе на новый учебный год". И пункты:

1. Собрание комсомольцев по теме "Ленин и современная молодежь".

2. Собрание "Твоя будущая профессия".

3. Выезд в театр юного зрителя и обсуждение спектакля.

4. Идеологическая борьба.

5. Эстетика поведения.

6. Литературный вечер.

7. Искусство в моей жизни.

И внизу, отдельно, каллиграфическим почерком — "Вопросы для диспута".

Сашка почувствовал, как у него дернулся угол рта. "Идеологическая борьба", ну конечно. Он взял ручку и начал читать дальше:

Какой ты вкладываешь смысл в понятие "специалист"? Что для тебя важнее — "Кем быть" или "Каким быть"? Правильно ли деление профессий на мужские и женские?

— Ты чего? — спросил Вовка, заметив его усмешку.

— Ничего, — Сашка поднял глаза. — Думаю, как все это организовать. Ребят надо учить думать, самостоятельно мыслить. Может, диспут проведем по этим вопросам?

Он сказал это вслух, но внутри уже иронизировал над собой. "Какой ты вкладываешь смысл в понятие специалист" — да он сам еще не вложил. Он только начал жить. Только начал понимать, что такое вообще жизнь, работа, любовь. А его уже просят учить других.

— Правильно, — Вовка одобрительно кивнул. — Молодец, Саша. Я знал, что на тебя можно положиться.

Он хлопнул Сашку по плечу и отошел к своему столу. Сашка снова окунул паяльник в канифоль. Дым поплыл к Славке.

— А что за концерт? — спросил Славка, вытирая руки о ветошь. — Ты там записывал кого-то.

Сашка посмотрел на чистый лист, лежащий сбоку. На нем уже были аккуратно выписаны имена. Те, кто записался на концерт "Добры молодцы". Он начал читать вслух:

— Вовка, Витька, Борька, копировщица Ухова, Славка, инженеры - Пушкаревская, Фоминский, Иванов, Булыгина, Олег, Белоусова, Голубев и другие.

— Всех-то не упомнишь, — усмехнулся Славка. — Ты, главное, билеты не забудь взять.

— Вовка сказал — комсомол оплатит, — пожал плечами Сашка. — Я только организатор.

Он снова посмотрел на листок с планом. Теперь внизу была его запись — та, что он только что сделал. "Поручили собрать желающих пойти на концерт. Уже у меня записались..." И список имен, за которыми стояли живые люди. Его люди. Его ребята.

В комнате снова стало тихо. Только шипели паяльники да гудел кондиционер на окне. Женька закончил свою схему и потянулся, хрустнув позвоночником. Славка крутил в руках какой-то конденсатор, рассматривая его на свет.

— А ты, Саш, серьезно к этому относишься? — спросил вдруг Славка, кивая на папку. — Ну, к школе, к этому?

— А как относиться? — Сашка удивился вопросу. — Работа есть работа. Поручили — делаю. Тем более, ребята хорошие. Может, кому-то пригодится.

— Я о другом, — Славка понизил голос. — Ты же понимаешь, что это всё — показуха. Собрания, диспуты, идеологическая борьба. Кому это надо? Десятиклассникам?

— А ты что предлагаешь? — вступился вдруг Вовка, услышавший последние слова. — Может, вообще ничего не делать? Пусть предоставлены сами себе? А потом — хулиганство, пьянство, безнадзорность. За них отвечаем мы, комсомол. И нечего тут...

— Да я не против, — поднял руки Славка. — Я просто говорю — формализма много. Ты сам посмотри: "Ленин и современная молодежь". Да какую молодежь? Мы — молодежь. Скажи, Сашка, ты о Ленине думаешь, когда паяешь? Или о чем другом?

Сашка хмыкнул. Он посмотрел на свой паяльник, на канифоль, на провода. Подумал о Гальке, которую встретил на прошлой неделе. О том, что завтра надо сходить к ней на работу, встретить. О том, как хорошо было вчера на речке. И только потом — о Ленине.

— Ты прав, — сказал он тихо. — О другом.

— Вот видишь, — Славка торжествующе посмотрел на Вовку. — А мы их учим. Неучи.

Вовка скривился. Он явно хотел что-то возразить, но сдержался. Вместо этого он взял свой паяльник и повернулся к своему столу.

— Делайте, что хотите, — бросил он через плечо. — Но план я сдал. И если кто-то не выполнит — с него спрос. С меня спрос. Так что, Александр, — он посмотрел на Сашку, — от тебя зависит, кто на что подпишется.

Сашка молча кивнул. Вовка был прав — формально он прав. Но внутри Сашка чувствовал, что Славка прав тоже. Они — живые люди. Они не могут только "Ленин и современная молодежь". У них есть любовь, работа, сны. И это — тоже жизнь.

Он снова окунул паяльник в канифоль. Дым поплыл к потолку.

— Слушай, Вовка, — сказал он, не оборачиваясь, — а ты сам веришь во все это? В идеологическую борьбу? В ленинские заветы?

Тишина повисла в комнате. Слышно было, как за окном проехал грузовик, как Славка закашлялся от дыма. Вовка медленно повернулся.

— Верю, — сказал он твердо. — Иначе зачем я здесь? Зачем комсомол? Мы — строители новой жизни. Если сами не верим — кто поверит?

Он сказал это так, что Сашка на мгновение поверил ему. В самом деле — Вовка говорил не заученно, не по-директивному. Он говорил искренне. И в этом была его сила. И его слабость.

Сашка посмотрел на Славку. Тот пожал плечами — мол, каждый верит во что хочет.

— Ладно, — сказал Сашка, — я составлю план. Сделаем.

Он взял ручку и начал писать на листе: "1. Собрание-знакомство. 2. Спортивные соревнования. 3. Экскурсия на завод. 4. Встреча с ветеранами..." Он писал, а сам думал о другом. О том, как хорошо жить. О том, что август еще не кончился. О том, что впереди — суббота, встреча с Галькой, танцы, река. И о том, что он, Сашка, сидит здесь, паяет, дышит канифолью, пишет планы и чувствует себя почти взрослым. Почти серьезным.

Почти. Но не совсем.

За окном закатное солнце било прямо в стекло, подсвечивая дым, и Сашка на мгновение зажмурился. Хорошо. Как хорошо жить.

— Саш, — позвал Славка, — дай паяльник, у меня перегрелся.

— На, — Сашка протянул инструмент. — Только канифоли не жалей.

Они снова работали. Снова паяли. Снова дымили. А за окном стояло пятнадцатое августа — день, когда началось все, что потом будет длиться долгие месяцы. Дни, ночи, встречи, разлуки, сны, смех и тоска. Жизнь.

Глава 2. Кировский цирк и Витькины глаза

Ноябрь наступил внезапно, как всегда. Еще вчера было сыро и серо, а сегодня утром Сашка выглянул в окно и увидел снег. Первый снег. Он падал крупными хлопьями, ложился на еще не замерзшую землю, таял, снова падал, и к вечеру улицы побелели.

Сашка стоял у окна в своей комнате и смотрел, как за стеклом кружится этот новый, чистый снег. Мать уже ушла на работу, отчим — тоже. В квартире было тихо, только тикали часы на стене. Сашка вздохнул, посмотрел на блокнот, лежащий на столе, и взял его в руки.

Сегодня он должен был ехать в Киров. Интервью. Первое в жизни.

Две недели назад на занятии школы рабкоров Валерий Леонидович подошел к нему и сказал коротко:

— Есть задание от редакции. Кировский цирк. Директор согласился на встречу. Подготовьте материал для газеты.

Сашка тогда кивнул — будто каждый день берет интервью у директоров цирков. А потом всю ночь не спал. Он готовился. Составил вопросы, перечитал их раз десять, выучил почти наизусть. Теперь, стоя у окна и глядя на снег, он снова мысленно прокручивал список.

Узнать, как зовут руководителя. Как давно работает цирк в Кирове. Вы давно в цирке? Какие самые интересные номера в программе? Как приезжие артисты оценивают кировского зрителя? У вас большая труппа? Как она образовалась?

Он закрыл блокнот, сунул его в карман пальто и вышел на улицу.

Снег падал на лицо, холодный, колючий, но приятный. Сашка зажмурился на секунду, а когда открыл глаза — вокруг все было белым. Деревья, крыши, дорога, заборы. Снег лежал даже на проводах, и они казались белыми нитками, натянутыми между столбами.

Он сел на автобус до Кирова. Ехал полчаса, смотрел в окно на проплывающие дома, магазины, людей в пальто и шапках. Думал о том, как все меняется. Еще летом он паял в душной мастерской, дышал канифолью, смеялся со Славкой и Женькой. А теперь — интервью. Газета. Серьезное дело.

Автобус остановился у цирка. Сашка вышел, посмотрел на здание — круглое, похожее на огромный шатер, с вывеской "Кировский государственный цирк". Сердце забилось быстрее.

Он прошел через служебный вход, показал удостоверение рабкора вахтерше. Та кивнула и показала, куда идти. Кабинет директора был на втором этаже, дверь с табличкой.

Сашка постучал. Вошел. Женщина за столом — директор, как он понял — подняла голову и с тревогой посмотрела на него.

— Вы не больны? — спросила она. — Может, скорую помощь вызвать?

Сашка опешил. Он стоял, сжимая блокнот в руках, и чувствовал, как краснеет. Он забыл представиться. Он забыл сказать, кто он и зачем пришел.

— Что вы, что вы, — забормотал он, стараясь улыбнуться. — Это я только что из кино... то есть... я из редакции. Рабкор. "Кировская правда". Мне нужно интервью.

Он протянул удостоверение и понял, что руки дрожат. Директор — Мария Александровна, как он вспомнил из записки Валерия Леонидовича — с облегчением вздохнула.

— А я думала, опять с вентиляцией проблемы, — сказала она. — Садитесь, молодой человек. Водички хотите?

Сашка кивнул. Он сел на стул, положил блокнот на колени, взял стакан с водой, который она ему протянула, и сделал глоток. Вода была теплая, чуть сладкая. Он поставил стакан на стол, взял ручку и открыл блокнот.

— Мария Александровна, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, — как идут дела у вашего кинотеатра?

Он осекся. Кинотеатра? Он перепутал. Он готовился к цирку, а спросил про кинотеатр. Мария Александровна удивленно подняла брови.

— Кинотеатра? — переспросила она. — Молодой человек, вы в цирке. Мы показываем представления, а не фильмы.

— Извините, — Сашка почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Я хотел сказать... цирка. Как идут дела у вашего цирка?

— Отлично, — улыбнулась Мария Александровна. — Мы каждый месяц перевыполняем план. У нас самая высокая в городе посещаемость.

— Как вам удалось этого добиться? — Сашка изо всех сил пытался не смотреть на свои записи, которые он приготовил.

— Во-первых, мы значительно улучшили обслуживание зрителей. У нас работает буфет, в верхнем фойе можно послушать музыку. Мы часто вывешиваем новые стенды об артистах цирка. У нас есть Доска Почета лучших работников Октябрьского района. Интересный подбор номеров. Все это привлекает новых зрителей.

— На сколько увеличилось число мест?

— На сто пятьдесят. Это немного. Но мы заменили старые деревянные кресла на новые, современные. Пластмассовые, легкие, миниатюрные.

Сашка записывал быстро, почти стенографически — навык, полученный в армии, пригодился. Он уже успокоился. Рука перестала дрожать. Голос стал тверже. Он задал все вопросы, которые запланировал: про труппу, про артистов, про кировского зрителя. Мария Александровна говорила охотно, с удовольствием.

— А как вам наши артисты? — спросила она под конец. — Вы смотрели представление?

— Я приехал только что, — признался Сашка. — Но обязательно посмотрю.

Он закрыл блокнот, поблагодарил директора и вышел. В коридоре он остановился, прислонился к стене и выдохнул. Получилось. Он справился. Первое интервью — и он справился.

Снег все падал, когда он вышел из цирка. Сашка поднял голову, подставил лицо мокрым хлопьям и улыбнулся. Он чувствовал себя взрослым. Настоящим журналистом. Он пошел к остановке, чувствуя, как в груди распирает от гордости.

---

Вечером он поехал в свой город. Снег уже перестал, но на улицах лежал свежий белый покров, и город казался чистым, новым, почти сказочным. Сашка вышел из автобуса у переезда и пошел к дому. Оттуда — к клубу "Труд", где сегодня были танцы.

На подходе к клубу он увидел Славку, Витьку и Борьку. Они стояли у фонаря, курили, смеялись. Славка что-то рассказывал, размахивая руками, Борька слушал с серьезным лицом, а Витька хохотал, запрокинув голову.

— Сашка! — закричал Славка, заметив его. — Иди сюда! Мы уже думали, ты потерялся.

— Был в Кирове, — Сашка подошел, пожал руки всем по очереди. — Интервью брал. Для газеты.

— Серьезно? — Витька уважительно присвистнул. — И у кого?

— У директора цирка.

— Ну ты даешь, — Витька хлопнул его по плечу. — А мы тут без тебя скучали. Борька вчера в волейбол с пятым цехом играл. Проиграли, конечно. Как обычно.

— Не проиграли, а выиграли, — поправил Борька. — Два сета взяли.

— Ну, один из них по ошибке, — усмехнулся Витька. — Мы сегодня реванш брать собираемся.

Сашка посмотрел на этих двоих и улыбнулся. Витька и Борька были братьями-двойняшками, но совершенно разными. Витька — черноволосый, быстрый, говорливый, вечно придумывающий что-то. Борька — светловолосый, спокойный, молчаливый, но с хитрым прищуром в глазах. Они родились с разницей в пять минут, но казалось, что между ними — целая вечность.

— А девчонки где? — спросил Сашка, оглядываясь.

— Внутри уже, — махнул Славка. — Нинка с Галинкой еще утром прибежали, места заняли. Ты не поверишь, какой сегодня народ будет. Из поселка даже приехали. И Серега вернулся.

— Серега? — Сашка обрадовался. — С армии? Он же в ЮГВ служил, как я.

— Да, в Венгрии, — кивнул Славка. — Приехал на днях. Сегодня будет на танцах. Надо его найти, познакомить со всеми. Он же никого не знает здесь, кроме вас.

— Это надо сделать, — согласился Сашка. — У меня еще друзья по армии есть. Санька Задорин, Колька Сураев. Тоже в Венгрии служили. Надо всех собрать.

Он представил, как здорово будет собраться всем вместе. Он, Серега, Санька, Колька. И новые друзья — Витька, Борька, Славка. Весь вечер — разговоры, воспоминания, смех. Сашка вдруг почувствовал, как его переполняет радость. Простая, человеческая радость.

Они пошли к клубу. Снег хрустел под ногами. Сашка шел и смотрел по сторонам. Фонари горели желтым светом, отражаясь в снегу. Деревья стояли в белых шапках, и ветки казались пушистыми. Из клуба доносилась музыка — играл ансамбль, и через стены было слышно, как пляшут.

— Хорошая погода, — сказал Сашка. — И компания хорошая.

— А ты только заметил? — усмехнулся Славка. — Мы уже час тут стоим, ждем тебя, а ты — "хорошая погода".

— А я рад, — сказал Сашка, глядя на снег, на друзей, на огни клуба. — Я так рад, что мы вместе. Что есть вы. Что мы здесь.

Витька странно посмотрел на него, но ничего не сказал. Просто хлопнул по плечу и подтолкнул к двери.

— Иди, иди, философ. Там девчонки заждались. И Серега уже внутри, наверно.

Они вошли в клуб. Тепло, гул голосов, музыка, запах духов и сигарет. Сашка зажмурился на секунду, впуская в себя этот мир. Друзья, танцы, смех. Новый снег за окном. И жизнь, настоящая, живая.

Он пошел к сцене, где уже танцевали знакомые лица. Славка сказал, что Серега приехал — и Сашка знал, что вечер будет долгим. И что Серега приехал не один. Что завтра он позовет Саньку и Кольку. И все они снова будут вместе.

И жизнь казалась бесконечной. И счастье — таким простым.

Он улыбнулся, подмигнул Славке и шагнул в толпу.

---

За окном клуба падал снег. Белый, чистый, новый. И казалось, что вся жизнь — впереди. И что все, абсолютно все — возможно.

Через несколько дней Сашка сидел в своей комнате, перечитывал записанное интервью и думал о Сереге, о Витьке, о том, как хорошо было вчера. Он взял чистый лист и написал вверху:

"Вечер. Снег. Друзья. Счастливый человек".

И почувствовал, что это — не для газеты. Это — для себя.