Читать книгу: «Сын за отца»

Два путника шли по дороге, ещё не разбитой в полную грязь, но уже близкой к тому. Опирались на посохи. Несмотря на то, что обувка на обоих была справная, крупные лужи старались обходить. Путь-то не близкий. Скоро ли получится обогреться и просушить ноги?

– А знаешь, Стеня, как зовётся главный закон, по которому все на Руси живут? – спросил Щур.

Степан, Афанасьев сын, с недавних пор старший мужчина в семье, задумчиво нахмурился. Русоволосый паренёк лет тринадцати, довольно высокий для своих лет, тощий и жилистый, выглядел он вполне серьёзно, и даже решительно, хоть и одет был поверх холщовой рубахи лишь в латанную свиту из серой, некрашеной шерсти, именуемой в народе серью или же херью. Поправив на голове серую войлочную шапку и подумав недолго он ответил:

– Правда. Главный закон, по которому все живут на Руси, – это Правда.

– Верно, – Щур улыбнулся в бороду. Был он чуть сутул, до безобразия худощав и морщинист, совершенно сед, а одет, кроме синей свиты, да войлочной шапки корично-бурого цвета, в дорожный плащ из грубой хери. – А откуда ты знаешь?

Стеня смущённо пожал плечами:

– Говорят же «судить по Правде». А ещё говорят – «не в силе Бог, а в Правде».

– Так, – Щур довольно покивал. – А где записана эта Правда, знаешь?

Стеня снова пожал плечами, в мыслях гадая, к чему Щур завел такой разговор:

– Должно быть, в сердце у каждого?

– В сердце… – Старик словно бы распробовал эту идею на вкус. – Сердца-то разные бывают. – Он задумчиво оглядел расстилающиеся вокруг просторы. По небу ползли хмурые, осенние тучи. Сосновый бор остался уже позади, и сейчас дорога вела их вдоль парующих полей. Вдали показались тесовые крыши деревеньки. – В сердце у каждого своя Правда живёт. Своя. Вот в чём беда. Кабы одна Правда была в сердце у каждого, не было бы ни споров, ни раздоров. Да только люди все разные. Вот и спорят, и волокут друг друга на суд… Но есть и настоящая Правда. Общая для всех. Записана она в книге.

– В Святом Писании что ли? – удивился Стеня.

– То книга поповская, – отмахнулся Щур. – Я про другую, которая называется Кормчей. Знаешь ли, какая в ладье у кормчего работа? Другие гребут, а он сидит себе на корме. Иногда только веслом рулевым плеснет. Да только без него свернут они все не туда, налетят на мель, а то и вовсе потонут. Такова и Кормчая книга. В ней все законы, по которым русским людям положено жить. А главный закон, который в ней первым записан, называется Правда.

Прошли мимо деревни. Заходить не стали. До ночи ещё далеко, да и пустит ли здесь кто на постой? Только собаки облаяли их, да хмуро глянула из-за забора какая-то старуха.

– Значит, Бог не в той Правде, что в сердце, а в той, что записана в книге? – разочарованно уточнил Стеня.

– Верно. В Кормчей книге. И Правда эта тоже писана сердцем. Многими сердцами. Твои деды и прадеды её писали. Та Правда, что в Кормчей книге, писана кровью. У одного сердце чует так, у другого эдак. Как же общее найти? Как жить в мире, среди разных людей, где каждый хочет своего и для себя, а о других думает редко? Как при этом не перессорится насмерть, не поубивать друг друга? Как сделать, чтобы жилось без обмана, без страха перед каждым чужим человеком? Много крови пролили мы промеж собой, много спорили, думали, пока сумели найти Правду, по которой всем можно жить. От того и говорят теперь – «не в силе Бог, а в Правде». Коли не будет этой общей, в Кормчей книге записанной Правды, снова станут люди грызть друг друга, как голодные псы.

– От чего же они отца убили, коли все люди живут по одной, писанной Правде? – зло спросил юноша, сжав дорожный посох так, что побелели костяшки пальцев.

– От жадности убили, – Щур вздохнул. – А может, по глупости. Али по злобе. От чего бы ни убили, поплатятся теперь за это. Знаешь ли, что про убийство написано в Правде?

Стеня покачал головой.

– А вот что. С этих слов она начинается: Коли убьет муж мужа, то мстит брат за брата, или сын за отца, или двоюродный брат, или племянник.

– Сын за отца… – юноша снова нахмурился. Остановился. Коснулся рукой висящего на поясе ножика в ножнах. – Сколько, говоришь, тех убивцев, было? Трое? Четверо? А я и топора не взял… – Потеребив нож, решительно сжал губы и снова зашагал вперёд, за поджидающим его Щуром.

– Может, придётся и ножом, – старик, подбадривая, похлопал парня по спине. – А может, и без крови ещё обойдется. Как дойдём до города, всё разузнаем. Там и решим.

– А если они меня? Мне сейчас никак нельзя помирать. Мамке одной не справиться. А коли я помогать буду, может ещё выживем, выходим и троих младшеньких… Но и тятеньку я не могу бросать неотомщённым. Сам я хотел подождать пару лет, пока Никита постарше будет, сможет мамке помогать. А тогда уж хотел идти в город мстить.

«Эх, дурья башка. Если вы сейчас не получите виры с убийц, то даже до весны не дотяните. А уж про то, как ты с матерью будешь пашню отцовскую по весне поднимать, и подумать страшно. Без работника надорвётесь, но не справитесь. А работник без кун не наймётся. Замуж мамке твоей податься? Да кто же возьмёт теперь в жены Маньку Афанасову, с тобой, Стеня, да с ещё тремя малыми детьми? Побираться по соседям пойдёте? В слуги наниматься за еду? Без отца, да без виры ждет вас не жизнь, а голодная, холодная смерть». – Прожевал Щур губами, не раскрывая рта, горечь своих мыслей, да вслух ничего не сказал.

– А ты, дед, обещал ведь мамке, что поможешь нам?

– Помогаю, – буркнул Щур. – Потому идём сейчас. Никак нельзя ждать. По горячим следам надо всё разузнать, пока люди помнят. Коли вызнаем всё доподлинно, да припрём убивцев прилюдно, глядишь, они и сознаются, повинятся и виру заплатят.

– Вот и мамка говорила, что с убивцев виру брать надо. – Стеня тяжело вздохнул. – А мне за тятеньку убить их всех хочется. Тем более, раз и писанная в книге Правда эдак велит. Я решусь, ты не думай. Только страшно немного.

– А дальше написано в Правде: Если не будет никто мстить, то восемьдесят гривен за убитого, если будет княжеский муж или княжеский тиун, а если будет русин, или гридь, или купец, или боярский тиун, или мечник, или изгой, или словенин, то сорок гривен за убитого… Стало быть за отца твоего, свободного словенина, Афанасия, убивцы должны заплатить тебе сорок гривен. Лучше, конечно, серебром взять… По Правде ведь именно ты за отца должен мстить, убивать их? Вот, чтобы ты не убил, они именно тебе и заплатят.

– Я бы просто убил, кабы мог. Что мне их серебро? Да вот матушка, и Сонька, и младшие братья голодные… – Стеня снова вздохнул. – Возьму за отца серебро, хоть это мне и не по-сердцу.

– Это раньше, в стародавние времена человек мог сам выбирать, мстить ли смертью за смерть или виру брать. Теперь так нельзя. По смерти Ярослава Хромца, который первым закон наш, Правду, в грамоты записал, собрались три его сына, русских князя, да их мужи, и отменили убиение за голову, то есть за убийство. С той поры установлено убитого кунами выкупать. Понимаешь? Нет у тебя выбора. Коли согласятся убивцы кунами искупить смерть твоего отца, должен и ты соглашаться. Того, кто сам согласен виру за убитого платить, убивать нельзя. Надо взять откуп и смириться.

– Так куньими шкурками виру берут или серебром? – уточнил Стеня.

– Куны это не только шкурки. Кунами и серебряные монетки порой называют. Куны в Правде это любые деньги или их годная замена. Но стоить вира должна сорок гривен. Будет золото, золотом взять. Будет серебро – серебром. Будут шкурки куньи, горностаевые, беличьи ли, да хоть сукно дорогое, хоть конь или меч – не важно. Чем они сумеют виру выплатить, тем и взять.

– А если не заплатят, тогда я должен убить?

– Не так. Ты можешь убить, только если явленные, доказанные убийцы платить откажутся. А если не откажутся, а будут говорить, мол, виноваты, но нечем им заплатить – тогда твоя воля. Хошь бери у них всё, что есть, хошь пиши за ними долг на досках, при свидетелях, да размер реза побольше вписывай, чтобы долг за ними каждый год прирастал. Или можешь к княжеским людям идти и требовать, чтобы должников продали головой.

– Головой? Это как?

– А вот так: чтобы сумму долга уплатить, продают виновного, должника, головой. То есть продают его в рабство, как скотину бессловесную. За эту самую сумму и продают. Коли совсем убивец гол – так за сорок гривен его продадут. Коли есть у него что ценное – заберешь, что есть, в счёт долга. А за остальную цену его продашь… Ты должен получить свою виру. А уж как он потом – станет ли просто бедней, или станет чьим-то закупом – слугой на время, пока отработает хозяину свою цену, иди навсегда останется холопом – это уже его беда… Тебе решать, когда взыскать виру и как. Можешь даже всю виру, или часть её убивцам простить. По христиански, как в Святом Писании сказано, – Щур ухмыльнулся.

– Бог простит. А я не буду, – буркнул Стеня, сверкнув голубыми глазами.

Долго шли молча. Снова по обе стороны дороги стал лес. Потом снова поля да покосы уже другой деревеньки.

– Князь, поди, много с той виры себе за суд заберет? – спросил вдруг юноша.

– Не сам князь. Вирник заберёт. Княжий человек, специально для таких дел назначенный. Что и когда он должен брать тоже записано в Правде. Плата ему так и называется – покон вирный. С сорока гривен виры он должен взять восемь гривен. Может и ещё что придётся вирнику платить, коли он со своим отроком, то есть слугой-оруженосцем, поедет по твоим делам в дальний край. Тогда надо ему платить и ссадные, и перекладные куны, и прокорм каждый день за твой счет будет – и вирнику, и отроку его, и их коням… Только чую, в городе Афоньку убили. В городе всё и решим, коли будет нам удача.

– Как это ты чуешь, дед Щур? Ты и правда, колдун?

– Не называй меня так! Ни при людях, ни даже в мыслях, – резко одернул юношу старик. – Колдун тот, кто со своей ворожбы кормится. А я… Иногда только ворожу, от большой беды.

– И как же ты ворожишь?

– Лучше тебе не знать, – проскрипел Щур и, распрямив спину, зашагал чуть быстрее.

– Но… А как ты узнал, что у нас беда? Тебя ведь мамка вызвала? Ворожбой, да?

Долго шли молча. Видать Щур слова подбирал. Потом медленно, с перерывами стал говорить:

– Есть у меня в конюшне столб. Давно, когда ещё ты не родился, Афонька гостил у меня. А уходя в чужой край воткнул в тот столб свой нож. Там нож и торчит до сих пор…

– И что же? Столб волшебный? Или нож?

– Нет. Обычные… Но примета верная. Коли нож поржавеет, значит хозяин его тяжко болен или уже не жив.

– И ты, узнав, сразу к нам отправился, да?

Щур только кивнул, вроде как утвердительно. Не любил он врать. Даже в малом. В самом деле, приснилась ему Манька, жена Афанасова. Он и видал-то её прежде лишь пару раз. А тут приснилась и плачет. Одна, без Афоньки. Поутру Щур метнулся к столбу – так и есть. Афонькин нож поржавел. Давно ли? Кто же знает? Давненько Щур на столб не поглядывал. Хотел он в тот же день в путь отправится – домой к Афоне. Ясно же – беда у них там приключилась. А какая – что в пустую ворожить? Всё одно, пока своими ногами до беды не дойдёшь, своими глазами всего не увидишь, толку не будет. Но сразу пойти не вышло. Пока дома дела управил, пока добрался из своей глуши до Гузовки, где Афонька жил…

– Мамка говорит, что лучину жгла и ворожила, чтобы тебя позвать.

– Чтобы себя успокоить она ворожила, – буркнул Щур. – Видел я, как она ревёт, по мужу убивается. Как ворожит не видел. Значит, пустая была её ворожба, мне не слышная.

– А какая ворожба не пустая? Как отличить?

– От какой ворожбы толк есть, та и не пустая. Остальное всё только чтобы себя успокоить, мол «хоть что-то я сделал».

– Выходит, зря мамка ворожила? Ворожить, это ведь грех, да?

– И с огнём играть грех. И голову свою ставить на кон в пустой игре тоже грех. Много на свете грехов. Ворожба – один из множества. Как твоя мамка курицу резать будет, пусть чурам крови побрызгает, да прощенья у них за свой грех попросит… А коли она Христу больше верит, пусть в церкви ставит свечу перед картинкой, да у Христа прощения просит.

– Что же, и так и эдак можно? – Стеня удивлённо уставился на Щура.

– Не «так и эдак», а кому верит, у того пусть прощения просит. Грех-то не перед богом. Грех перед самим собой. Коли понял, что сделал не так, коли решил для себя твёрдо, что больше так делать не будешь, значит раскаялся. Но сам-то себя человек не всегда за грех может простить. Потому о прощении бога просить надо.

– А бог простит?

– Коли ты ему веришь и раскаялся искренне, то простит.

Какое-то время шли молча. Солнце уже клонилось к закату, когда Стеня спросил:

– А вира за батюшку… верно ли, что она мне положена? Прости, Щур, но сердце по другому мне говорит. Матушке моей эта вира нужней, да сестре, да братьям меньшим. А я уже вырос. Сам себя смогу прокормить.

– Раз по Правде ты за отца должен мстить, то и виру за убитого тебе платить должны. А уж как эти куны дальше потратить, пусть тебе сердце подскажет, – улыбнулся старик.

***

Ночевали на постоялом дворе в Борках – большом придорожном селе. Сперва-то хозяин и на порог их пускать не хотел. Да Щур поговорил с ним немного о том, о сём…

Вечером, сидя у печи, Щур и Стеня ели запечённую хозяйкой курятину. Хозяин, оказавшийся разговорчивым и добродушным мужичком, даже вином Щура хотел угостить. Бесплатно. Но старик лишь улыбался да качал головой:

– Не прими за обиду, Игнат. На обратном пути обязательно выпью с тобой, коли будет нам удача в нашем деле… Скажи лучше, помнишь ли ты Афоньку из Гузовки? Должен он был проезжать мимо, две недели назад. С кудрявой такой русой бородкой, тощий да синеглазый, вот как этот, – Щур похлопал Стеню по плечу.

– В красной шапке, и с красным же ременным поясом, а сам весь в такой же вот хери?

Стеня вздрогнул – словно наяву увидел отца, ровно такого, каким он уходил из дома. А хозяин продолжал:

– Помню. Коня он в город вёл. Конь красивый, гнедой. Одно копытце белое… А как он обратно ехал я не видал.

– Один ли он был? – уточнил Щур.

– С товарищем. Толстый такой, рыжебородый, скуповатый мужичонка. Лошадь у него буланая. Совсем кляча. Телега, полная ржи. Вместе они и ехали в город на торг. Видать, с одной деревни… Толстого-то я видел, когда он обратно… Спешил. Не стал делать у нас остановки. С тем Афонькой случилось что?

– Случилось, – буркнул Щур, вставая из-за стола. – Благодарствую за еду, за тепло. Пора уже нам спать. Завтра на заре выходить. Укажи, Игнат, где нам лечь?

***

До города дошли на другой день, за полночь. Щур постучался в неказистую избушку, стоявшую на отшибе, снаружи, недалеко от городской стены. Долго говорил с Хватом, своим приятелем, таким же старым бобылём. Стеня, похлебав горячего, тут же заснул. Проснулся от многоголосого шума за окном.

– Щур, Щур! Там, снаружи, случилось что?

– Что? – проскрипел старик, высунув голову из-под плаща. – Спи давай, неуёмный. Это город шумит. Люди на торг собираются. Неча идти туда не выспавшись в самую рань.

Но Стеня так и не смог заснуть. Высунув голову в дверь, на улицу, замер, ошарашенный многолюдством. Одевшись наспех, выбрался на двор, да так и застыл, приоткрыв от удивления рот.

Город серел бревенчатыми срубами башен и стен, над которыми лишь кое-где возвышались луковые маковки с крестами церквей, да коньки самых высоких теремов. Торг раскинулся снаружи у городских ворот. Телеги с зерном, зеленью, клетки с курями, гусями, коровы, лошади, овцы.

Вдруг Стеню словно громом ударило: Один всадник, ехавший по торгу, был на гнедом жеребце, том самом, которого отец увёл в город. Парень одним махом перепрыгнул через плетень и побежал.

– Стой, дурень! Куда? – проскрипел Щур, выскакивая из дверей. – Ах, пострел! Не жрамши, не выспамшись. Встрянет сейчас в беду, так ещё и его мне вытаскивать?

***

– Задор? Задорушка! Ну, привет. Как ты тут, в городе? – Стеня погладил морду коня. Тот, вспомнив его, радостно зафыркал, ткнулся носом в плечо.

– Эй, малец! Откуда знаешь имя моего коня?

– Да я… Это мой… Наш конь… был. Отец его в город увёл продавать.

– А я гляжу, на кого же ты похож? Ну точно. В красной шапке, бойкий такой мужичок был. И верно, купил я у него Задора.

– Прости нас, мил человек, что лезем с расспросами, – запыхавшийся Щур положил руку Стене на плечо: – Это сын Афоньки Гузовского. А я их… дальний родственник. Ищем вот Афоньку. Как он в город ушел, так домой и не вернулся. Коня этого он в город вёл продавать. Привёл, значит.

– Та-ак, – богато одетый всадник соскочил наземь и внимательно оглядел старого да малого: – Выходит, вы теперь ищите этого… Афоньку?

– Ищем… Ты расскажи нам, как у Афони коня покупал. Сколько и чем ему заплатил? И кто кроме вас эту куплю видел? Как их имена? Как нам тебя звать величать?

– Вопрошаешь меня прямо как вирник на своде, – богач усмехнулся: – Ну да мне скрывать нечего. Зовут меня Захар Завидович. Послухами при покупке коня были мои приятели, Яков Микулич, да Лешка, Юзов сын, вон он по торгу шастает. А ты кто таков?

– Люди зовут меня Щур. А это мой… внучатый племянник, Степан, Афанасов сын… Сколь ты заплатил за коня?

– Этот красавец, – Захар погладил жеребца по шее, – стоил мне три гривны. И я не жалею, что заплатил столько. Хорош конь. Хорош!

– А чем платил?

– Две гривны монетками. И браслет с себя снял серебряный. Хороший браслет, витой, со сканью, ценой в гривну кун, не меньше. Жаль было такой отдавать, да коня упустить не хотелось.

– Многие видали, небось, как ты с Афоней торговался?

– Пол-торга, думаю, видело, – самодовольно усмехнулся Захар, – как я коня из-под носа у княжьего наместника увёл. Он-то только две гривны Афоньке предлагал, а я свой браслет добавил, перебил цену. Наместник и отступился. Да и к чему ему Задор? У него для парадного выезда Сивка есть, конь всем на загляденье. А отрокам его сгодятся и кони попроще.

– А потом ты Афоню не встречал?

– Нет.

– И не говорил он тебе, куда дальше пойдёт?

– Нет. Хотя… Говорил, что хочет купить топор и косу. А остальное серебро, мол, дочке пойдёт, на приданное… Ты думаешь, на это его серебро в городе кто-то позарился?

– Думаю, кивнул Щур. – Месяц прошел, а он домой не вернулся. А дома жена, четверо детей. Этот самый старший.

– Вот как, – Захар нахмурился, – Да жив ли он теперь?.. Ну, коли будет надо, зови меня видоком на суд. Не отопрусь. На суде скажу то же, что и тебе.

На том и расстались.

Вернулись к Хвату в дом. Тот уже хлопотал вокруг печки. Налил им горячей похлёбки. Как поели, Хват запалил в печи лучину, воткнул в светец. Под горящей лучиной поставил кадку:

– Вот. Коли будешь ворожить…

– Не о чем пока ворожить, – проворчал Щур. – Скажи лучше где тут, в городе, можно купить косу да топор? Не на заказ, а сразу из готовых выбрать.

***

Почти все кузнецы жили на одной улице, так что обойти их и расспросить оказалось делом не трудным. В полдня управились. И вот что узнали. Ко всем кузнецам Афоня зашел. На готовые косы и топоры приценялся. Но ничего не купил. Один человек его отговорил, мол, у меня лучше возьми. В половину от кузнецовой цены отдам. Лежит, мол, коса зря без дела. Афоня с ним и ушел.

– Что это за человек был? Как его звали? Каков с виду? – вцепился в кузнеца Стеня.

– Да оборванец какой-то. Много тут таких бродит.

– И прежде ты его не видал?

– Может и видал, – пожал плечами кузнец, да по имени не скажу, как его звать. Рожа наглая, а сам в нарядном таком, но драном кафтане с чужого плеча. Видать подобед какого-нибудь богатея.

Ничего больше не вызнав, побрели они обратно к Хвату, тем более что в животе от голода уже посасывало.

– А кто такой подобед? – спросил Стеня.

– Спроста сказать, прихлебатель… Коли каждый день досыта обедать, то и есть станет скучно. Вот и ищет богач кого-то, кто бы его за столом развлёк шутовством или интересной беседой. Бывает, богачи и кого похуже кормят, дарят старую одёжу со своего плеча.

– За что же дарят?

– За разное. Кто сплетни свежие хозяину приносит, кто сводничает. А иной ограбит или убьёт, кого ему скажут. Вот и получит в награду одёжу.

– Как же они тут, в городе, не поубивали все друг друга? – Стеня поёжился, словно на холодном ветру.

– Кабы не было Правды, не было бы и городов, – пробурчал Щур. – Не ужились бы столь многие люди рядом. И так вон…

Щур города не любил. Шум. Вонь. Теснота. Кабы не мостовые, выложенные из толстых плах, так и грязь бы была на улицах непролазная. Особенно сейчас, в осень, когда солнышко почти не показывается из-за туч. Но в день, когда Афоню убили, здесь, в городе, было солнечно.

***

Щур вспомнил, как зашел в Афонин дом в Гузовке, как ревела Манька и плакали мелкие. Не ревел только Стеня – сурово, волком смотрел – кого это, мол, леший в дом принёс? Поговорил Щур с Манькой, потом с тем соседом, который с Афоней в город ездил.

– А что я мог сделать? – разводил руками сосед. – Он как продал Задора, подходил ко мне, довольный. Пойду теперь, говорит, за косой, а потом гостинцев домашним куплю… Мы же сговорились с ним, что обратно он на моей телеге повезёт всё, что купит. С тех пор я его и не видел. Свой товар распродал. Жду его, жду. Под вечер стал по торгу ходить, выспрашивать. Никто не видал… И весь другой день я его на торгу ожидал… Дождь. За постой опять пришлось платить, а Афоньки всё нет. Ну, я решил, что запил он где-то, али загулял. Или, может, один, без меня решил домой идти? Я же ему не пастух…

Только потом, всех послушав, да хорошо всё обдумав, Щур стал ворожить. Взял у Маньки Афонин гребень, взял его одежду. Сыскал пару Афониных волос. Выгнал всех из избы. – Негоже, чтобы кто-то другой, хоть бы и малый дитёнок, видел или слышал его ворожбу. Попросил кого надо с Той стороны о помощи. От печки запалил лучину. Воткнул её в поставец. Говорил, да вязал наузы на Афониных волосах. А потом спалил их в огне. В кадке с водой, что стоит под горящей лучиной, стал высматривать. Всё и увидел. Солнечный день. Многолюдную городскую толкотню. Кузнецов в лавках. Увидел и проныру в нарядном, рваном кафтане. Как тот говорит что-то Афоне, шуткует. Ведёт его на чей-то двор, в дом. Внутри сидят трое. Трапезничают. И его угощают. А потом навалились вдруг все. И один из них, самый дородный на вид, чернобородый, ударил Афоню ножом в живот. Трижды.

***

– Щур, а Щур? Куда мы теперь?

Вспоминая, как в последний раз ворожил, Щур брел, куда ноги несли. Оглядевшись, увидел поблизости резные ворота в высоком частоколе – вход во двор. В тот самый, куда проныра в драном кафтане заманил Афоню.

– Мил человек, подскажи нам, чей это двор? – обратился Щур к встречному прохожему.

– Жирослава Лютичиа, чей же ещё? Да вон и хозяин, кажись, едет.

– Это который из троих? – уточнил Щур, глядя, как из-за поворота неторопливо выехали три, едущих бок о бок всадника.

– Тот что посерёдке, конечно, – ухмыльнулся прохожий. – Самый толстый, да самый разодетый. А с боков это его слуги. Ежели у вас до него какое важное дело, то уж лучше идти к нему завтра, с утра. Вишь, какая морда-то красная? Опять, небось, упился допьяна на пиру у княжьего наместника. С коня чуть не падает.

Этих троих Щур уже видел в своей ворожбе. Они и встретили Афоню в доме. А тот, чернобородый, которому слуги помогали сейчас слезть с коня, убил Афоню ножом.

– Дед Щур, что ты ТАК на них смотришь? – испуганным шепотом спросил Стеня.

– Пойдем-ка отсюда, парень. Пойдем поскорее, – развернувшись, старик двинулся прочь, изо всех сил стараясь одолеть нахлынувший гнев. – «Не хватало ещё мне проклясть или сглазить их прямо тут, не сходя с места! Нет уж. В этот раз всё буду делать по Правде».

– Запомнил ты их лица, парень?

– Да.

– Всех троих?

Стеня кивнул.

– Хорошо… Я говорил тебе, что видел, когда ворожил, лица тех, что убили Афоню?.. Эти трое – они и есть. А ножом в живот бил его чернобородый, Жирослав.

– Что ж мы уходим? – зашипел Стеня и попытался развернуть Щура обратно. – Надо их схватить! Обвинить!

– Надо сперва хорошо всё обдумать. Главное, мы их нашли. То ли повезло мне, то ли снова помог… кое кто. Я точно знаю, что это они убили. Ты знаешь, потому что мне веришь. Но больше нам здесь никто не поверит. Ворожба да видения не могут доказать вину на суде. Нужны зримые, явные вещи. Кабы какую одёжу Афонину найти на этой усадьбе, или тело его найти. Кабы хоть один посторонний свидетель убийства был… Думать надо, как нам доказать на суде их вину. Обвинять станем лишь когда всё придумаем. Этот Жирослав, говорят, с княжьим наместником пьёт. А кто суд-то будет вершить знаешь? Княжий наместник и будет. Князь в этот город раз в три года наезжает, подати собрать. Князья, парень, постоянно живут в городах покрупнее.

***

Весь вечер они с Хватом голову ломали, как злодеев уличить. С налёту ни до чего дельного не додумались. Стеня порывался ночью влезть на усадьбу к Жирославу да обыскать там все сундуки. Едва отговорили.

– Коли поймают тебя на таком, то убьют на месте, как собаку, без лишнего разбирательства. И ничего им за это не будет. В Правде написано, что хозяева могут так делать. А могут и на суд пойманного повести. Это уж как захотят… Нет, – Щур покачал головой. – Без вирника мы к этому Жирославу на двор не зайдём. Там, небось, и собак на ночь спускают, а то и кто-то из слуг с дубьём стережет. Надо последить за Жирославом, за его двором, за слугами. Разузнать про них всё подробно. Чем живут. С кем знаются. Вот в этом ты, Стеня, хорошо нам можешь помочь. Ноги быстрые. Глаза зоркие. Следи за усадьбой, за тем куда ходят. Прислушивайся, с кем и о чём они говорят. Только сам не говори с этими троими, да не обвиняй их пока ни в чём.

***

На другое утро Щур встал поздно, с больной головой. Стенька, позавтракав на заре, убежал в город. Следить. Хват разговаривал с кем-то в сенях про то, как лечить костевую ломоту. Вскоре, спровадив посетителя с целебной мазью, хозяин вернулся в саму избу.

– Ну? Что делать будешь? Может, мне поворожить чтобы тело твоего Афони найти?

– Не хватало ещё, чтобы ты за меня ворожил, – пробурчал Щур, с кряхтением поднимаясь с лавки. – На дворе у Жирослава тела нет.

– Откуда знаешь?

– Приснилось мне под утро, что я ворона. Летаю где хочу, да смотрю куда не следует, – буркнул Щур. – Кабы они тело на дворе у Жирослава закопали, сверху хоть какой-то след был бы виден. А нет ничего. Только половина старого жернова рядом с конюшней лежит. Давно лежит. Может, и целый месяц. А где вторая половина? Смекаешь?

– Пока нет, – пожал Хват плечами.

– Кабы я тут, в городе, прятал труп, так привязал бы к нему камень, лучше всего старый жернов – к нему верёвку ладить удобно. Да ночью и бросил бы тело в реку, там, где поглубже. Леса или болота тут поблизости нет. Земля везде чья-то. Люди ходят всё время. А река – вот она, на берегу город стоит. Бултых тело в реку, и нет следов. Где тут самое глубокое место? Откуда в городе сподручней труп в реку бросать?

– Сподручней всего сперва в лодку. – Хват задумчиво почесал седеющую кудлатую бороду. – Да есть ли лодка у этого Жирослава?

– Надо разузнать. Коли своей лодки нет, так может, он у кого две недели назад лодку брал?

***

Весь день Щур бродил по городу. Обошел и все причалы, благо их было не много. Вода под причалами оказалась довольно прозрачная, причём небольшой глубины, так что спрятать труп, сбросив его с причала, было невозможно. Щур разговаривал с рыбаками, с купцами. Выискивал, кто мог дать Жирославу лодку, чтобы отвезти и бросить тело Афони в глубину. Нашел пару лодочников, готовых хоть ночью что угодно везти, не задавая лишних вопросов. Но был ли кто-то из них сообщником Жирослава?

«Эх, кабы сразу после убийства тут оказаться! Были бы и следы крови: на половицах в доме, на мостовой, на песке у причалов, на самой лодке. И свидетели, хоть какие-то, наверняка бы сыскались. А теперь… Ну, наворожу я, где именно в реке Афонькино тело брошено. Кому и что это докажет, коли вынуть его, да опознать не получится? А даже если тело поднять? За две недели в воде оно уже так обезображено, что никто не опознает. – Тут Щур краем глаза заметил проныру – того самого, который привёл Афоню в дом Жирослава. – Так! Вот и ответ на мои вопросы».

Проныра, споро работая вёслами, гнал небольшую плоскодонную лодку не к причалу, а прямо к песчаному берегу рядом. Выскочив босиком, он вытянул своё судёнышко поглубже на берег. Воровато оглядевшись, вытащил из лодки и бросил рядом набитый чем-то мешок. Потом, опершись на нос лодки, стряхнул песок со ступни. Сунул чистую ногу в сапог. Принялся за другую.

– Вижу, парень ты ловкий, да сметливый, – Щур подошел к проныре, улыбаясь почти приветливо. – Как звать?

Проныра вздрогнул от неожиданности и чуть не упал, но удержался за край лодки.

– Митрохой зови.

– Лодка твоя?

– Моя. А что?

– А сможешь перевезти меня на ту сторону, с грузом?

– Велик ли груз? – Митроха одел-таки второй сапог и принялся с подозрением разглядывать Щура.

– С меня размером. Может, чуть поболее.

– Везти далеко?

– Туда, а потом обратно… Сколь возьмёшь?

Митроха с сомнением пожевал губами:

– Что за груз?

– А тебе что за дело?

– Я-асно, – глазки Митрохи хитро забегали. – Небось, и рассказывать никому потом о той работе нельзя?

– Верно. Никому. Сколь возьмёшь-то?

– Когда ехать? – спросил Митроха, накрепко привязывая свою лодочку ко вбитому в берег колу.

– Завтра в ночь, как стемнеет.

– И без света, небось, плыть, без шума?

Щур скривил рот в недоброй улыбке:

– Ты и верно сметливый. Сколь возьмёшь?

– Гривна кун, – выпалил Митроха. И, увидев, что Щур удивлённо поднял брови, добавил – а не нравится, так иди к чёрту.

– Работы-то всего на пару кун. Туда да обратно, – попробовал торговаться Щур.

– Я цену сказал. А ты как хошь, – буркнул Митороха.

– Полгривны кун. И чтобы ни одна душа не знала, о чём мы сговорились, – почти не разжимая рта прошипел Щур.

– Хорошо, – тряхнул головой Митроха. – Но хотя бы две куны вперёд.

– И одной вперёд не дам, – скривился Щур. – Ты же, взявши деньги, просто сбежишь.

– Да куда я сбегу? Вот моя лодка. Вон домишко мой у берега…

***

Домой Щур возвращался в приподнятом настроении. Даже отданной как задаток серебряной монетки ценой в куну было не жалко. Ясно было, что Митроха сам привёл жертву к Жирославу, и сам, или с его слугами, потом тело Афонькино утопил, вывезя его на глубину в своей лодочке. Осталось только придумать, как заставить его сознаться, да выдать при этом и самого Жирослава.

У порога Щура встретил взволнованный Хват.

– Что случилось?

– Стеньку схватили.

– Как? – Щур покачнулся, но устоял, оперевшись на свой посох.

– Говорят, он сцепился с одним из слуг Жирослава. И в убийстве его обвинил. И самого Жирослава тоже обвинил. Прямо на торгу. За руку схватил того слугу, кричал: «Держите убивца!»

– Ох, дурья башка! – схватился за голову Щур. – Где он теперь?

– У наместника в порубе. В одной клети Стенька. В другой тот слуга, которого он обвинил. Завтра с утра наместник судить будет. После заутрени. Сегодня, грит, поздно уже… Это что же теперь, Щур?

– Так, – Щур решительно сжал губы. – Веди меня к тому порубу. Сперва надо со Стенькой поговорить, чтобы он ещё чего лишнего не наболтал нам на беду.

– Да там стража.

– Значит, сперва со стражей поговорю. Веди давай.

***

До Стенькиного дела суд дошел только после обеда. Но это было даже к лучшему. Щур успел прозвать к наместнику на двор всех нужных свидетелей. И Захара Завидовича, купившего у Афони коня, и кузнеца, у которого из под носа Митрошка увёл Афоню, поманив дешевой косой. Удалось притащить и самого Митрошку, пообещав ему целую гривну кун, просто за то, что он «постоит, да послушает, а коли надо поддакнет». Сообразив, что стоять да поддакивать ему предстоит на деле, в котором он сам был соучастником убийства, Митрошка попытался удрать, да Хват крепко сжал его за плечо и пообещал, что если надо руку вывернет, а потом сдаст стражам.

Судивший дела княжий наместник, Якун Твердиславич, сидел под навесом, за столом на широкой скамье, устало поглядывая на толпу собравшихся горожан. В городе давно уже не было суда по смертоубийству. А тут какой-то мальчишка взялся вдруг обвинять, да не кого нибудь, а человека известного, водившего приятельство с городскими богачами.

Два наместничьих отрока, вооруженных копьями, привели Стеньку. Тот сперва немного оробел от многолюдства, но потом, увидев Щура, приободрился. Люди, увидев истца – тощего мальчишку в залатанной деревенской одежде, удивлённо загомонили.

– Молчать! – рявкнул на горожан зычным голосом вирник – дюжий наместников слуга, вооруженный мечом. – Суд идёт!

Отроки подвели Стеньку к столу.

– Сказывай, кто таков, – обратился к нему судья. – Да громко сказывай. Пусть все люди слышат о чём у нас разговор.

– Я Степан, Афанасьев сын. Свободный человек… Из Гузовки.

– Так… И почто ты вчера кричал на торгу, что нашел убивцев своего отца? Почто на людей указывал, да клепал на них? Есть ли тебе, чем доказать свой поклёп? Или откажешься теперь от своих слов?

– Не откажусь, – упрямо прошептал юноша, а потом, поняв, что не все услышали, сказал громко, почти крикнул, с вызовом глядя на окружающих – Не откажусь!

– Та-ак, – наместник недовольно скривил губы. – Отчего же ты решил, что обвинённые отца твоего убили? Сказывай, чтобы все слышали.

– Нож у него был отцов! Я как увидел, так сразу и понял – вот он, убивец!

Щур, подскочив поближе, перебил Стеню:

– Неверно! Ты с начала всё сказывай!

Один из отроков, опустив копьё, преградил Щуру путь. Глянул вопросительно на наместника. Наместник чуть махнул рукой, и отрок позволил Щуру подойти к судейскому столу поближе.

– Кто таков? Как звать? – обратился наместник к Щуру.

– Люди зовут меня Щуром, – проскрипел старик. – Этому мальцу я дальний родственник. Вот, пришел ему помогать. Дозволишь ли мне говорить за него?

– Нет, – наместник криво ухмыльнулся. – Коли он в убийстве обвинять да виру требовать уже взрослый, так и на суде пускай сам отвечает за свои слова… А ты стой тут. Потом тебя спрошу, коли надо будет. – Обернувшись к Стене, наместник продолжил: – Ну, говори сначала.

– Отец мой, Афанасий, Страшков сын, вырастил коня на своих угодьях… Хороший вырос конь. Задорушка. Да нас четверо детей у мамки. Овёс не уродился. Такого коня нам в зиму не прокормить. Что ж его, красавца, резать что ли? Отец повёл его в город продавать. Продал, говорят, – Стеня глянул на Щура.

– У нас и свидетель есть, что Афонька коня продал. Вот, – подхватил Щур, и оглянулся назад. – Захар Завидович, подтвердишь ли?

Захар, одетый в кафтан с шелковой подкладкой да в алый суконный плащ вышел из толпы, в сопровождении пары слуг.

– Всё так. Подтверждаю. Да ты сам, Якун Твердиславич должен бы этого Афоньку помнить. И коня его, гнедого красавца с одним белым копытом. Нешто забыл?

– Коня помню, – наместник недовольно нахмурился и, обернувшись, посмотрел внимательно на Стеню. – Так вот вы про какого Афоньку толкуете. И его помню… И, ты говоришь, он убит?

– Две недели назад отец ушел в город и до сих пор домой не вернулся. Сосед, с которым он в город ездил, видал, как тятя коня продавал. А потом тятя пошел топор да косу покупать и пропал. Сосед день его ждал, искал. Не нашел. Мы с дедом Щуром в город пришли. Искали, не нашли. А ещё у деда, на конюшне, на столбе отцовский нож поржавел. Белый был столько лет, да сразу вдруг поржавел. Значит, умер отец… А ещё деду видение было… – парень покосился на Щура но тот замотал головой, и Стеня замолк.

– Видения, ржавый нож – наместник нервно дёрнул щекой, – это всё суеверия и дьявольское наваждение. Доказательством быть не может. Отвечай, как на духу, отчего ты набросился на Гришку, на слугу Жирослава… Лютовича?

– Оттого, что у него был отцовский нож в руках. Тот самый, с которым отец в город ушел. Убили они отца. А серебро за коня себе забрали. А этот… он нож отцовский себе взял! Такой нож не спутаешь! Отец сам на нём резьбу делал, на рукояти. Другого такого ножа нигде нет!

Толпа вокруг загудела, переговариваясь.

– Молчать! Суд идёт! – взревел вирник.

– Ты же сам говорил, мол, отцовский нож где-то там воткнут и поржавел?

– То другой нож. Давно уже воткнут. Отец новый нож с тех пор купил. Да резьбу на ручке сам сделал. С тем ножом и ходил всегда… Я этого Гришку с поличным поймал, с тем ножом, который он с отца убитого взял! Я его за руку хвать! Откель, говорю, нож? А он меня ударил, стал вырываться. Я и закричал про убийство, позвал людей. Люди его скрутили. Ну, и меня тож. А я и так бы пошел. Я сюда пришел Правды искать. Не сбегу.

– А сам-то ты видел, кто убивал, как убивали? Или, может, другой кто своими глазами видел, как того Афоню убили?

– Сам не видел. Но мы с Щуром хорошо уже всё про убийц разузнали. Скажи им, Щур!

Наместник перевёл взгляд на старика.

– Афанасий, Страшков сын, продал коня Захару Завидовичу, за две гривны монетками, да за браслет серебряный, витой, ценой в гривну кун. Так? – Щур оглянулся на Захара и тот кивком подтвердил его слова.

– Потом Афоня пошел покупать топор и косу у кузнецов. Так? – Захар снова кивнул, подтверждая.

– Нашли мы и того кузнеца, который косу ему чуть не продал. Вот он, этот кузнец. Мастер Климята, верно ли я рассказываю? Помнишь Афоню?

– Помню. Верно, – дюжий детина в прожженном во многих местах кожаном фартуке чуть выступил из толпы и кивнул.

– Да один человек уговорил Афоню с ним пойти. Говорил, продаст, мол, ему косу за полцены, а сам к убийцам привёл. Узнаёшь ли, Климята, этого вот…

Митрошка резко дёрнулся, пнул Хвата по ноге и ударив его локтем в живот, вырвался, нырнул в толпу, удирая. Отроки с копьями кинулась следом.

– Стой!.. Держи! Уйдёт! Хватай убивца! – загомонила толпа.

Щур резко сжал правый кулак. Шум усилился. Через пару секунд толпа расступилась. Отроки, ухватив под руки, волокли упирающегося Митрошку.

– Не убивал я! Не убивал никого! – верещал он испуганно.

– Ить удрал бы… Вот оказия. Споткнулся, едва с наместничьего двора выскочил… Бог не попустил убивцу сбежать, – гомонили в толпе.

– Христом богом!.. Не убивал никого, – Митрошка, приволочённый к судейскому столу, бухнулся на колени.

– Он увёл от тебя Афоню? – спросил Щур, указывая на Митрошку.

– Он, – подтвердил Климята.

– А привёл он Афоню на двор Жирослава. Жирослав со слугами убил Афоню, а тело Митрошке велел в реке утопить. Так Мирошка и сделал. Да остались следы. До сих пор его лодка вся забрызгана кровью.

– Врёшь! Врёшь, собака! – рванулся к нему Мирошка. – Я начисто всё отмыл, да отскрёб. Ни пятнышка не осталось!

– Ай молодец, – Щур довольно оскалился. – Сам себя ты сейчас, при всём народе и обличил, дурья башка.

Мирошка, сообразив, что сказал лишнее, взвыл от досады и снова попытался вырваться. Отроки, повалив наземь, принялись его связывать.

– Та-ак, – наместник нахмурился. Ну сказывайте дальше, старый да малый, что ещё вы про это убийство знаете? Видел ли кто убийство своими глазами? Откуда прознали вы, отчего решили, что это Жирослав убивал?

– Как убивали, того своими глазами не видел… – Щур вздохнул: – Видение мне было. О том как этот Митрошка от кузнеца Афоню во двор к Жирославу ведёт, о том, как там двое слуг Афоню держат, а сам Жирослав ножом в живот его убивает. А как я в город приехал и стал искать, нашел и ту кузню, и тот двор, и Митрошку, и Жирослава… Всё до мелочи совпадает. Как же мне своему видению не верить?

– А от Бога ли было то видение? Или от чёрта?

– Я простой человек. Мне ли об этом судить? – пожал плечами Щур.

– Ясно, – Якун Твердиславоич устало потёр виски. Дал знак своим отрокам. – Отведите-ка истцов в сторонку… Жирослав Лютович, здесь ли ты?

Из дальнего конца толпы уверенным шагом вышел чернобородый грузный детина в богатом наряде.

«Не сбежал. Вот наглый боров! От всего ведь сейчас отопрётся… Эх, Стеня, поторопился ты обвинять. Ещё бы нам малость понаблюдать, да подумать. Глядишь, придумали бы и против него ловушку». – Щур чуть слышно вздохнул.

– Знаешь ли ты, Жирослав, этого мальчишку?

– Впервые вижу.

– А этого старика?

– Тоже не знаю.

– А с этим… с Митрошкой знаком ли?

– Нет. Не знаком, – Жирослав брезгливо скривился. – Может, пару раз видал его на торгу.

– А с Афоней из Гузовки был ли знаком?

– В первый раз о нём сегодня услышал… Клевещут на меня эти двое, Якун Твердиславич. Не пойму, что я им сделал плохого? Виру с меня хотят получить? Но на мне вины нет. А на них теперь есть вина за ложный поклёп.

– Хорошо, – устало покивал наместник. – Я тебя понял… А что ты скажешь про слугу своего, Гришку, и про его нож?.. – и, уже обращаясь к отрокам: – Гришку сюда приведите.

Дождавшись, пока отроки приведут слугу, да поставят его поближе, Жирослав громко заявил:

– Никакого ножа я своему слуге не давал. Знать не знаю, где и какой там нож он раздобыл… Ну-ка отвечай, скотина, где ты взял этот нож?

– Виноват… – растеряно залепетал Гришка. – Я же случайно… Я… Нашел я тот нож. Ну, что же добру пропадать? Хороший нож. Я свой как раз потерял, ну и…

– Где нашел? Когда? Сказывай! Из-за глупости твоей люди теперь в убийстве меня, нас обвиняют.

– Не помню я… На мостовой. Вот. С неделю тому назад. Смотрю – завалился нож между плахами. Ну, я его и взял себе. Кто же знал, что оно так обернётся?

– Ну что, теперь всё ясно? – Жирослав самодовольно усмехнувшись, оглядел окружающих. – Выходит, и Гришка никого не убивал, и ничего про то убийство не знает. Может, этот ваш Афоня и жив ещё? Может, просто уехал куда? А эти двое совершают поклёп на честных людей, чтобы хоть с кого-то виру взять.

Наместник испытующе посмотрел на Щура и Стеню. Потом на Жирослава. Устало потёр виски и изрёк:

– Жирослав Лютич свергает виру, то есть отказывается платить за убийство Афанасия из Гузовки. Говорит, что обвинения ложные, что он и слуги его не виновны. А с этим Тимошкой… – один из слуг что-то прошептал ему на ухо… – То есть с этим Митрошкой… Эти двое могли и сговориться с ним заранее… Могли и ошибиться, подумав не на того, кто в самом деле виноват. Рассмотрев явленные доказательства, я не вижу, что вина Жирослава и его слуг в убийстве доказана. В Правде написано: «Если кто свержет виру, то гривна кун сметная отрокам, а кто клепал, тому дати другую гривну» – Понятно ли?

Толпа загудела.

Наместник поднялся, обращаясь ко всем:

– Вина Жирослава не доказана. Вира отметается. Никто никому не платит. Только на оплату моих отроков, охранявших суд, и истец и ответчик должны заплатить гривну кун. Гривна кун от Жирослава, и гривна кун от мальчишки… Есть ли у мальчика куны? Или ты, старик, за него заплатишь?

Жирослав подошел к судейскому столу и положил на него горсть серебряных монеток.

– А этих, – Стеня кивнул на связанного Митрошку и всё ещё находящегося под стражей Гришку, – ты и их тоже отпустишь без дознания?

– Гришку отпустите к хозяину, – ответил судья, глянув на горсть монет. – Митрошку в поруб. Допрошу его завтра. А спорный нож я до завтра оставляю себе. Коли завтра ты, парень, над святой иконой поклянешься, что это нож твоего отца, то нож тебе вернут.

Толпа, видя что суд закончен, стала неспешно выходить со двора наместника.

– А коли не поклянусь? – уточнил Стеня.

– Коли не поклянешься, нож вернут Гришке. Раз нож ничейный, то кто его нашел, тому он и достанется… Так поклянешься про нож?

– Поклянусь, – кивнул Стеня. – Выходит, про отцовский нож ты моей клятве поверишь. А если я на иконе поклянусь, что это Жирослав со слугами убил моего отца? Поверишь ли?

– Если имущество стоит меньше двух гривен кун – наместник устало усмехнулся, выходя из-за судейского стола и сгребая Жирославовы монетки себе в кошель, – то довольно и клятвы, чтобы доказать, что это имущество твоё. Если спорное имущество стоит дороже двух гривен кун, но дешевле полугривны золота, то чтобы доказать, что оно твоё проводят испытание водой.

– Это как?

– В котёл с кипящей водой бросают кольцо. Или камень. Надо его достать. Кто камень достанет, тот прав. Кто не сможет достать, тот виноват… Раз вода кипящая, то и камень будет горячий. Непростое испытание. Истец, тот кто ищет, требует на суде своего имущества, должен пройти испытание первым.

– А если оба сумеют камень достать? – допытывался Стеня.

– Тогда победит тот, у кого на руке будет меньше ожогов… Да только ты взялся судиться за цену жизни свободного человека. Эта цена ещё выше. Полгривны золота стоят шесть гривен серебра. В гривне серебра четыре гривны кун. Выходит, полгривны золота это двадцать четыре гривны кун. А ты за смерть своего отца хотел получить с Жирослава целых сорок гривен.

– И сейчас хочу. Ведь по Правде так положено?

– А знаешь ли ты, что по Правде для этого не камень из кипящей воды выхватить надо? «Если нет убийству свидетелей, а истец начнёт головой клепать, то им Правду – железо». Чтобы доказать свою правоту при обвинении в убийстве, надо взять в руку прут докрасна раскалённого железа и отнести его на шаг в сторону, не уронив. Если ты, чтобы доказать свою Правду, потребуешь испытания железом, ты и будешь первым хватать раскалённый прут. Даже если не струсишь и схватишься, что будет? До костей сожжешь себе руку и не сумеешь железо донести. Пройти испытание железом не всякий взрослый может.

– Пойдём, Стеня, – Щур, утешая, похлопал юношу по плечу. – Подумаем лучше, не найдётся ли у нас ещё каких доказательств? А уж гривну кун, чтобы за работу отрокам заплатить, я найду. Сейчас. Погодите. – Щур вытряс на судейский стол свой кошель и принялся отсчитывать монетки, половинки, четвертушки монет, ещё какие-то серебряные обломки.

– Постойте, – Стеня зажмурился. – Если прямо сейчас обыскать дом и двор Жирослава, точно ведь найдётся там что-то отцовское. Поспешил я с обвинением, виноват. Но зачем ты отпустил их, наместник? Теперь они пойдут и всё перепрячут так, чтобы уж никому не найти.

– Вот неуёмный, – судья не взвешивая, оценив на глаз, сгрёб со стола в свой кошель почти всё серебро, высыпанные Щуром.

– Отчего ты не велел сделать обыска в доме у Жирослава? – подступил к наместнику Стеня.

– Оттого, что нельзя по голословному обвинению обыскивать чужие дома, – ответил судья, глядя на мальчишку сверху вниз. – Я и вовсе бы слушать тебя не стал, да вот пожалел, потому что вспомнил твоего отца… Хороший был человек. Весёлый. Чуть не купил я тогда у него гнедого… Всё. Ступайте отсюда оба, а то велю отрокам вас выставить. Завтра после заутрени приходите. Допрошу Митрошку. Потом и решу, что дальше делать.

***

Выйдя со двора, они не спеша побрели по улице. Домой к Хвату. Сам Хват, похоже, ушел раньше.

– Да, повезло городу с новым наместником, – проскрипел Щур.

– С этим Якуном что ли? – удивился Стеня.

– С ним, – кивнул старик. – Ведь голова уже болела у него после этих судов, а он всё объяснял тебе, в подробностях. Прежний наместник и слушать бы тебя не стал. Выгнал бы сразу… Да не грусти так. Может, всё ещё наладится.

Стеня в ответ глубоко вздохнул. Прижался к боку Щура.

– Сердцем чую – должен я за смерть отца отомстить. Коли по-другому никак, я и железо в руку возьму. Я бы и всю правую руку отдал, если бы этим отца мог вернуть.

Щур вздохнул, помолчал, да и побрёл дальше, опираясь на посох.

Солнце, клонясь к закату, пряталось уже за крыши домов. Улица обезлюдела. Они были недалеко от городских ворот. Выйти за стену, пока ворота не заперты на ночь, дотелепаться до Хватова дома, что стоит у самого края посадских построек. Отогреться у печки. Поесть. Отдохнуть…

Из поперечной улицы им навстречу молча кинулись двое. Молодой Гришка, сжимающий в обеих руках топор, и второй Жирославов слуга, крепкий бородач с длинным ножом в одной руке и с жердиной в другой.

– Беги, Стеня, – хрипло крикнул старик, поудобнее перехватывая посох и шагая врагам навстречу.

– Я тебя не брошу! – руками, которые вдруг перестали его толком слушаться, парень упорно вытягивал из ножен свой нож.

– Дурья башка, – проскрипел Щур, посохом отбивая удар топора и уклоняясь от жердины. Отскочил от вражьего ножа. Вдохнув поглубже, громким голосом заорал: – Пожар! Горим, люди добрые! Пожар!

Кто-то испуганно взвизгнул в соседней избе. Распахнулись двери и окна в окрестных домах.

– Где пожар? Что?.. Вёдра, дура хватай!.. Кто горит? – из каждого двора люди выскакивали на улицу, встревоженно озираясь.

– Убивают! Разбойники убивают! Держи их! Хватай! – продолжал реветь Щур, отмахиваясь посохом.

Заметив, что на них смотрят люди, Гришка бросил топор и кинулся наутёк. Следом побежал и второй.

– Стой! Не уйдёшь! – прошипел Щур, и резко сжал правый кулак. Оба врага, одновременно споткнувшись, брякнулись на мостовую.

– Держи! Хватай гадов! – Люди, набросившись на них, принялись вязать разбойникам руки.

Щур обернулся на Стеню:

– Ты почему не сбежал? Убили бы они тебя сейчас, чтобы виры не платить, да и дело с концом. Они для того и напали. А меня им зачем убивать? Да я, может, и отмахался бы. Не впервой.

– Я… Прости, Щур. Опять я не подумал, – Стеня виновато шмыгнул носом, пряча свой ножик.

От городских ворот по улице к ним бежали два наместничьих отрока с копьями и щитами, в стёганных кожаных куртках. А впереди них, уже совсем близко, бежал Хват, чуть прихрамывая и сжимая в руке топор.

– Живы?

– Как видишь, – проворчал Щур.

– А я вернулся в дом, но чую вдруг – убьют же вас сейчас, прямо по дороге. Схватил вот… и к вам навстречу.

– Что это ты захромал?

– Да этот твой Митрошка, пропади он пропадом, со всего маху, пяткой меня по ступне… Так бы я его не упустил.

– Это я виноват. Прости, – Щур положил руку Хвату на плечо. – Я ведь так и хотел, чтоб Митрошка, испугавшись, сбежал, и этим сам себя обличил. Выходит, ты из-за меня пострадал.

Отроки-привратники, тем временем, добежав, принялись покрепче вязать схваченных горожанами разбойников.

– Да это ведь Жирославовы слуги! Он, он убивец! Сам себя изверг выдал! – заголосил кто-то из тех горожан, что недавно были на суде.

– Ну, вот видишь, Щур. Всё и вышло по твоему. Наперекосяк, да кувырком, но по-твоему, – рассмеялся Хват.

– Не всё ещё. Жирослава надо поймать, пока не удрал. Теперь уж наместник никак не возбранит людям Жирославов дом обыскать.

Погомонив посреди улицы, самые решительные из горожан, возглавляемые Щуром и Хватом, взяли топоры да колья и двинулись к Жирославову двору. Связанных слуг они волокли за собой, то и дело осыпая их тумаками и зуботычинами.

Дойдя до места увидели, что ворота во двор распахнуты.

– Неужто опоздали? – охнул Хват, несмотря на хромоту, бежавший одним из первых. Он заглянул внутрь двора и тут же отпрыгнул в сторону: Из ворот выскочил, верхом на коне, Жирослав. Прорычав что-то грозное на попытавшихся преградить ему путь, он ударил коня пятками в бока. Люди шарахнулись в стороны, а конь понёс убийцу прочь от расправы.

– Сбежит, гнида, – просипел Хват.

– Врёшь! – Щур зло ударил своим посохом по мостовой.

Конь взбрыкнул вдруг, взвился, как укушенный, сбросил с себя Жирослава и дальше помчался прочь уже без седока. Упав на деревянные плахи мостовой Жирослав попытался, было, встать, но, взвыв, снова рухнул на брюхо. Люди догнали, схватили и поволокли его, вопящего от боли, обратно к усадьбе.

Народ уже собирался на месте учинить расправу над убивцем, но тут, верхом на своём сером, в белых звёздочках, статном коне подскакал Якун Твердиславич, а с ним ещё четверо конных, при оружии. Два воина встали на входе в усадьбу. Наместник приказал учинить там обыск, взяв в свидетели семерых из оказавшихся у ворот горожан.

Вскоре поймали и лошадь. В усадьбе особых доказательств вины Жирослава не сыскалось. Нашли только спешно раскопанный тайник в углу конюшни. А вот у лошади Жирослава в седельных сумках оказалось немало серебра.

На другой день среди того серебра Захар Завидович опознал свой витой, со сканью, браслет, отданный им Афоне за коня. Всё Жирославово серебро было выложено на судебном столе на общий погляд. В некоторых вещах горожане опознавали вещи своей давно пропавшей родни. Люди понесли наместнику новые иски против Жирослава, тоже требуя с него виры за убийство.

В поруб, к Митрошке, были брошены двое слуг Жирослава. Сам Жирослав, брошенный отроками в другой поруб, выл там, умоляя о пощаде и баюкал свою сломанную ногу. Судя по числу поданных исков, ни серебра, ни цены за усадьбу в уплату за все требуемые виры Жирославу никак не хватало. Убийцам теперь была одна дорога – в холопы.

Стеня, поклявшись над иконой, получил отцовский нож. Из Жирославова имущества ему были возвращены две гривны и витой браслет – то, добро, из-за которого убийцы и решились на своё злодейство. Также Стеня получил и положенную ему за смерть отца виру в сорок гривен. Почти всё – серебром. Малую часть Щур посоветовал ему взять конём да телегой, чтобы было на чём везти до дома купленные в городе припасы. Княжий наместник получил с той виры положенную ему по Правде долю и, облегченно вздохнув, распрощался со Стеней и Щуром. Разбираться с другими исками к Жирославу ему, похоже, предстояло ещё долго. Смётную гривну кун, которую Щур отдал наместнику за работу отроков, ему так и не вернули. Стеня, узнав об этом, отдал старику гривну из полученной виры. Он хотел и больше отдать, да Щур и куны лишней не взял.

Потом, купив в городе всё необходимое, они попрощались с Хватом. Стеня подарил ему свой личный ножик, а в свои поясные ножны впихнул отцовский нож, такой же размером. Хотел он отсыпать Хвату и горсть серебряных монеток, да тот не взял. И плату за постой с них брать оказался.

– Тебе и семье твоей всё это серебро, до последней чешуйки, ещё ох как пригодится, – покачал он головой. – Не зря за убитого даётся такая вира. Как-то вы проживёте теперь без отца?

– Ничего, – проскрипел Щур. – Степан парень сильный. Справятся. А на пахоту и страду они теперь могут работника в помощь себе нанимать.

– Вот у тебя, Щур я хотел попросить кое о чём.

– Всегда рад помочь, – улыбнулся Щур.

– Так научи меня тогда. Как ты эдак вот, – Хват резко сжал правый кулак перед собой, – ноги заплетаешь бегущим?

Щур с тоской глянул на друга:

– Ты, Хват, и впрямь хочешь такое уметь? Если и дальше будешь просить, я ведь отказать не смогу. Но, – Щур скривился, словно от боли, – не проси меня лучше. Хороший ты человек. Лечишь людей. Любому готов помочь. Моя-то душа пропащая. А тебе лучше не знать этой науки. Коли случится такая беда, что без моих умений не обойтись, меня и зови. Ты знаешь как.

***

Людей на постоялом дворе а Борках было мало – Всего пара проезжих мужичков, устраивавшихся уже спать на набитых соломой тюфяках в дальнем углу. Щур со Стеней вольготно расселись у большого стола вблизи от печи. От огня шло расслабляющее тепло. Хозяйка поставила перед ними две тарелки с гороховой похлёбкой.

Стеня, усевшись на скамью, спиной к стене, скинул с плеч свою тяжелую котомку и задвинул её под лавку, незаметно придерживая ногой, словно опасаясь, что котомка вдруг убежит. Накинулся на похлёбку, горячую, ещё исходящую паром. Прислонив свой дорожный посох к стене, Щур уселся на скамью с другой стороны стола. Уставился в миску с едой, прислушиваясь к себе. Что-то ему немоглось. Вроде, уже целый день прошел с тех пор, как они покинули город, но не отпускала его смутная, тянущая душу тревога.

Хозяин постоялого двора, Игнат, Данилов сын, распряг их лошадку из телеги, задал ей воды и овса. Теперь он вернулся из конюшни в избу и подсел к столу Щура с чашей вина.

– Ну что? Удачно вы в городе управили своё дело?

Чесать языком не хотелось, но и обижать хозяина было негоже:

– Управили, – Щур благодарно кивнул и принял деревянную чашу с вином. Пригубил немного и вернул.

– А парень не будет?

– Рано ещё ему, – Вынув из сапога ложку, старик не спеша обтёр её о рукав. Отхлебнул разок из миски, поморщился и отложил ложку в сторону. – Пусть пока остынет.

– Так что, удалось вам разыскать того Афоньку?

– Убийц его удалось разыскать, – Щур вздохнул. Глянув с тоской на похлёбку, вынул из поясных ножен свой ножик и принялся вылавливать им в гороховом месиве кусочки сала.

– Вот как? И что же вы с ними…

– Наказали по Правде. Виру за отца парень взял. Ты же видел – он полный воз добра теперь домой везет, – Щур зубами снял с ножа кусочек сала. Долго жевал. Потом, отложив нож в сторону, покачал головой: – Нет, не лезет кусок в горло.

– Это ничего. От сильной усталости случается. Возьми вот, ещё вина хлебни. Полегчает.

Старик в ответ только вздохнул.

– А слыхал я, что вы и серебром много с тех злодеев взяли?

– Слыхал? – Щур внимательно посмотрел на Игната.

– Ну… прохожий один останавливался вчера у меня. Рассказывал, что у них там, в городе, двое – старый да малый из какой-то глухой деревеньки городских разбойников ловко уделали. На суде, а потом и после суда… Тут я сразу про вас подумал.

– Плохо дело, – Щур, облизав, спрятал ложку обратно в сапог. – Зря мы в городе задержались. Надо было в тот же день уходить… Теперь слух впереди нас идёт.

– Вот и я подумал… С таким-то добром негоже старому да малому по глухим местам без провожатых идти. Может, я найду вам кого из надёжных, сильных мужиков для охраны? Прямо у нас в деревне сейчас пройдусь по дворам, подберу, незадорого, человека три подходящих. Я же всех тут знаю, как облупленных. Таких найду, что и вас не обидят, и не струсят, если, не приведи Бог, нападёт кто-нибудь, – Игнат неловко повёл локтем и нож Щура со стуком упал на пол. – Ох, прости меня, косолапого, – кинулся поднять нож, но не посмел. Так и замер, глядя, как изменилось вдруг лицо Щура.

Старик глянул на нож, а затем посмотрел куда-то в даль, словно бы сквозь хозяина, и даже сквозь стену. Нахмурившись, сам поднял нож и, обтерев, спрятал в ножны.

– Вот оно как… Поздно ты, брат, спохватился. Теперь уж сиди лучше тут, да ни во что не вмешивайся. Хозяйке и другим тоже скажи. Пусть не лезут. Глядишь, обойдётся ещё без лишней крови.

– Думаешь, те разбойники с города погонятся теперь за тобой?

– Те не погонятся. В порубе у наместника все сидят. А оттуда им, видать, прямая дорожка в холопы. Тут новых волков на запах ведёт… кое-кто. Стеня, слышь?

– М-м? – парень поднял голову от почти пустой уже миски.

– Если вдруг что случится, сиди тихо, не дёргайся, словно тебя тут и нет. Да помогать мне не лезь. Я уж сам как-нибудь. Понял?

Стеня, судя по ошарашенному взгляду, ничего не понял, но, на всякий случай утвердительно кивнул.

Через пару секунд снаружи раздался конский топот и ржание. Хозяин, встрепенувшись, вскочил. Поспешил к выходу – глянуть, кто приехал. Не успел. Резко скрипнула входная дверь. Почти тут же дверь из сеней с шумом распахнулась. В избу, на ходу снимая шапку с головы, пригнувшись, чтобы не задеть дверную притолоку, вошел высокий рыжебородый детина в богатом алом кафтане, с серебряной гривной на шее, с украшенным бляхами поясом, при мече, но при этом в драных штанах и потёртых, изношенных сапогах.

Отпихнув Игната в сторону, гость внимательно оглядел комнату. Хозяйка, увидев его, охнула и уронила на пол горшок. Двое мужичков в углу оборвали разговор на полуслове и испуганно уставились на вошедшего. Стеня замер, вжав голову в плечи. Щур внимательно оглядел гостя с ног до головы.

– Та-ак, – гость, хлопнув Игната по плечу, приказал: – Лошадям нашим задай воды и овса. Нам неси вина и мяса… Если вздумаешь предупреждать или звать кого – голову оторву… Не боись, жирдяй, мы тут не надолго.

Хозяин испуганно кивнул, виновато глянул на Щура и вышел вон. Хозяйка, наскоро собрав с пола осколки горшка, поспешила принести гостю за отдельный, угловой стол кувшин вина, краюху хлеба и миску с копчёным мясом, нарезанным ломтями.

Гость молча кивнул хозяйке. Кинул в рот шмат мяса, прожевав, запил вином из кувшина и, бросив на свой стол шапку, подошел к столу Щура. Уселся рядом с ним на скамью:

– Слышал я, старик, что ты сорок гривен в городе отсудил, везешь их теперь с собой, да в дороге никого не боишься.

– А ты кто таков, что за стол со мной без приглашения сел? – поднял бровь Щур.

Гость, вскочив на ноги, зарычал:

– Я Розвад, Рудов сын! Или не слыхал про меня?

– Розвад, говоришь? – Щур покивал. – Слыхал что-то, да только ни одного доброго слова про тебя в тех слухах не было. Поди-ка прочь от меня, Рудов сын, а то как бы тебе худа не вышло.

– Ах ты гнилушка старая! – взревел Розвад, и, подхватив старика за грудки, поднял его со скамьи.

Тут дверь отворилась. В избу вошел Игнат в сопровождении ещё двоих громил, ростом бывших чуть пониже Розвада.

– Ты что творишь? – кинулся хозяин, замахав на Розвада руками. – Зачем драку затеял в моём дому?

Но двое громил, схватив его под руки, оттащили в угол. Розвад отпустил Щура, швырнув его на пол, в центр комнаты.

Один из громил, тот, что помоложе, почти безусый, подойдя к Щурову столу, взял стоявшую там чашу с вином и отхлебнул из неё. Другой, коренастый, с седеющей бородой, просто встал рядом с Розвадом, положив руку на свой висящий на поясе меч.

– Куда ты лезешь, Скоба? Иди дверь стереги. Мы не вино пить, а дело делать сюда пришли, – рыкнул Розвад.

Безусый Скоба, однако, не выпустил вина. Свободной рукой он подхватил Щурову скамью, поставил её у входной двери, уселся и снова принялся прихлёбывать из чаши.

– Где серебро? – Розвад навис над Щуром. – Коли отдашь своё серебро, остальное всё не буду отнимать и живым тебя отпущу.

– Какое серебро? – проскрипел старик, пытаясь подняться.

– Сорок гривен виры, что ты в городе получил!

– Совсем ты чтоль очумел? У меня столько нет, – захихикал Щур, поднимаясь на ноги.

– Сколько есть?

– На гривну кун серебра у меня в кошеле, али чуть побольше. Да только я его тебе не отдам, даже если ты сейчас мне в ножки поклонишься и прощения за своё невежество попросишь.

– Что ты мнешься, Розвад? Кончить его, да обыскать, – предложил седой громила, вытягивая из своих ножен меч.

– В Правде писано, – прервал его Щур, – что если кто в ссоре просто вынет меч, и даже не ударит им, то всё равно должен заплатить князю продажу, то есть штраф – гривну кун… Убери-ка меч в ножны, пока ещё больше князю не задолжал.

– Постой рубить, Кур, – остановил товарища Розвад. – Сперва вызнать надо, где он серебро прячет, а то долго потом будем искать.

– Да здесь, в кошеле всё моё серебро, – Щур оскалил зубы в шальной улыбке. Встал, пошатываясь, словно пьяный. Похлопал по висящему на поясе небольшому стяжному кошельку.

– Глумиться над нами вздумал, старик? – Кур ударил его в плечо рукоятью меча, сбив этим с ног.

– А кто ударит мечом, не вынув его, или рукоятью меча, тот заплатит князю двенадцать гривен продажи за обиду, прошипел старик, потирая плечо и снова пытаясь подняться.

– Ах ты старая поганка! Князем вздумал грозить?! – Розвад, схватив стоящий у стены посох, с размаху ударил им старика. Щур, едва успевший рукой прикрыть голову от удара, отлетел на другую сторону комнаты, упав почти под ноги стерегущему выход Скобе.

– Отдавай серебро, пока мы из тебя душу не вытрясли, – Розвад отшвырнул посох в сторону. – Мы же знаем, что оно у тебя где-то тут спрятано. Ни княжьи люди, ни местные мужики – никто тебя теперь не спасёт.

Отдышавшись, Щур проскрипел:

– А ещё в Правде писано: Если кто ударит кого батогом, либо чашею, либо рогом, либо обухом, то и он князю заплатит продажу двенадцать гривен… Слышите ли, охальники? Должок за вами всё больше.

Чуть привстав, старик посмотрел на сидящего, перегородив выход из избы третьего громилу:

– А ты что же ничем меня не ударишь?

– Разве чашей тебя ударить, чтобы рук не марать? – Скоба, допив вино, привстал со скамьи, глумливо улыбнулся и треснул старика, как раз успевшего подняться на ноги, деревянной чашей по лбу.

Щур, отлетев от удара, упал под ноги Розваду. Прикоснувшись к рассеченной коже, увидел на пальце кровь. Улыбнулся:

– Ай, молодец. Крепко…

– Дед Щур! Да что же ты… – кинулся к нему, не стерпев, Стеня.

– Брысь под лавку, дурак! – прошипел на него старик и оттолкнул. Стеня, едва встретившись со Щуром взглядом, вздрогнул и тут же метнулся обратно, прижавшись спиной к стене.

Все трое громил заржали.

– Нам ответить сил нет, так он на щенке своём зло срывает, гнилушка старая, – рассмеялся Розвад, возвышаясь над стариком.

Щур, тем временем, поднимаясь с пола, вдруг одним махом вытащил меч из ножен Розвада да тут же, не помедлив и мига, с разворота рубанул его по ногам. Резво отскочив, сбил в сторону меч Кура и возвратным движением клинка ударил седого громилу по шее. Немедленно развернувшись, кинулся к двери. Скоба вскочил, выхватывая свой, висевший на поясе, длинный нож, но не успел отбить удар меча и рухнул на пол с рассеченной головой.

В углу, за печью, завизжала хозяйка.

– Да молчи уже! Ша! Закончилось всё. Закончилось, – просипел Щур, морщась. – Ну-ка мужики, бегом сюда! И ты, хозяин, помогай. Выкинем их всех поскорее на двор, пока ещё пуще кровью пол не залили.

Сперва кинули вон Скобу. Потом Кура. Розвад был ещё жив. Он медленно, на одних руках полз по полу, скуля от досады и боли. За ним, выливая на доски пола всё новую кровь, волочились почти полностью перерубленные ноги:

– Будь ты проклят, колдун! Змей подколодный! Чтоб тебя… А-а-а!! – Щур и хозяин, подхватив Розвада под мышки поволокли его головой вперёд, в сени, потом наружу, и скинули вниз с крыльца, вслед за двумя остальными.

Одна из ног, державшаяся, видно, совсем на лоскуте, по пути оторвалась. Подхватив с пола, Щур и её швырнул в темноту. Захлопнул входную дверь. Чуть прихрамывая, вернулся в избу, за свой стол. Левой рукой поглаживая правое плечо проскрипел:

– Старость не радость. Похоже, опять сустав потянул… Хозяюшка, милая, ты уж прости, что я так нагрязнил. Коли найдёшь время, погрей мне снова гороховки. И вина принеси. Чую, теперь-то у меня получится и поесть, и выпить как следует.

Стеня, и прежде бывший бледным как мел, позеленел вдруг лицом, вскочил с лавки и выбежал вон. Слышно было, как на дворе его тошнит только что съеденной похлёбкой.

– Ох, лихо ты их, лихо, – Игнат смотрел теперь на Щура со смесью восхищения и ужаса. – А с виду и не подумаешь, что такой богатырь.

– Был когда-то, очень давно, – проворчал Щур, морщась и продолжая растирать плечевой сустав. – Столько лет меча в руки не брал, но вот пришлось… – Он внимательно осмотрел окровавленный клинок, поворачивая его так и эдак. – А меч хорош. И по всему видать – старой работы. Дол широкий, ручка литая, узорная. Себе что ли оставить? А то вдруг ещё кто в дороге привяжется? Обтереть бы его от крови теперь. Да и ножны взять надо. И пояс заодно. Дай-ка, хозяин, огня, а то совсем уже темно на дворе.

Игнат подхватил в углу палку, обмотанную с одного конца просмолённой паклей, сунул её просмолённым концом в печь, и, как только огонь занялся, вышел с факелом наружу. Следом вышел и Щур, не выпуская из рук меча.

У самого крыльца лежали два тела. Третьего видно не было.

– Да вон он, к калитке ползёт, упырь, – подал голос Стеня.

– Как твой живот? Получше?

– Вроде, отпустило уже. Это я с непривычки… А ты, Щур, добил бы этого Розвада. А то его, не дай Бог, кто ещё вылечит.

– Не вылечат… Пусть теперь помучается. Слыхал я про него кое-что. Многим людям он крови попил. Таким скорая смерть не положена, – пробурчал Щур. – Ну-ка, где он там?

– Будь ты проклят, колдун, – прохрипел Розвад, почуяв, что старик к нему подошел. – Всё своей Правдой кичился, а сам по разбойничьи ударил исподтишка.

– Да знаешь ли ты, дурень, что в Правде написано после тех слов, про битьё батогом либо чашей?.. Написано: «если кто, не терпя противу тому, ударит мечом, то вины ему в том нету». Вот так. Я и ждал, пока каждый из вас…

Розвад, взревев, приподнялся на левой руке, одновременно развернувшись в пол-оборота. В правой он сжимал нож, метя, чтоб зацепить хоть как-нибудь Щура. Старик, отскочив, рубанул мечом по сжимавшему нож кулаку. Брызнули куда-то в темноту нож и отрубленные пальцы. Розвад рухнул на живот, скуля от боли и бессильной злобы.

– А хочешь, подарю тебе легкую смерть? – предложил Щур. – Только взамен расскажи мне, у кого ты украл такой меч… Ну, говори скорей, и на том земным твоим мучениям будет конец.

В ответ Розвад, продолжая выть, развернулся на спину и швырнул в сторону Щура горсть собранной левой рукой грязи.

– Что ж, коли хочешь, мучайся дальше, – пожал плечами старик. – Ножны и пояс я и утром с трупа твоего сниму.

Не спеша вытерев меч об одежду лежащего рядом Скобы, Щур пошел обратно в дом. Остальные потянулись следом.

***

– Что же это, дед? Если меня в ссоре палкой ударят, или кубком, то и я могу бить мечом в ответ? И ничего мне за это не будет?

– Можешь, – кивнул Щур, дуя на ложку с горячей похлёбкой… Если будет меч при тебе. И если сразу в ответ ударишь, а не через день. Так что, если видишь у кого на поясе меч, хорошенько подумай, стоит ли хоть как-то бить того человека. А уж если вздумаешь бить такого, то бей сразу насмерть… Ты хлебни всё же вина, а то вон какой бледный. И поешь чего-нибудь. Плохое дело на пустой желудок ложиться спать.

– Ты ещё и спать собираешься? – округлил глаза Стеня. – В то время как этот там, во дворе…

– Победа над врагами – самое лучшее снотворное снадобье, – улыбнулся старик, насаживая на нож кусок копчёного мяса. – А тебе надо сейчас выпить, потом поесть досыта. И сон сам придёт, не сомневайся. – Щур, наклонив кувшин, налил вина в чашу. Вот. С похлёбкой, а лучше с мясом.

Стеня хлебнул. Поморщился. Закусил мясом. Снова хлебнул. Нос и щёки его немного порозовели. Взгляд из испуганного превратился в задумчивый:

– Дед Щур, а есть ли в Правде про то, как быть, если один другому палец отрубит?

– И про это есть, – улыбнулся старик. – Если кто кому палец отрубит, то заплатит за палец князю три гривны продажи.

– А тот, кому отрубили палец, что же, ничего не получит? Всё только князю?

– Получит. Виновный должен заплатить ему за палец гривну кун.

Стеня опять отхлебнул вина. Нахмурился:

– Отчего так несправедливо? Коли человек без пальца остался – ему за это возмещение – гривна. А князю целых три гривны. Почему?

– Потому что князю обида – раз в его владениях люди пальцы друг другу рубят, или, того хуже, батогом, чашей и всем прочим бьют друг друга, значит в его земле порядка нет. Значит князя того не уважают, не боятся. Такой штраф большой, чтобы боялись, чтоб уважали. Чтобы не смели друг друга бить и калечить, понимаешь?

– Не понимаю, – покачал головой Стеня.

– А ты попробуй понять, – Щур отобрал у Стени чашу и вылил оставшееся там вино обратно в кувшин. – Князь это не просто человек. Князь это наш предстоятель. Ну вот как отец, старший в роду, за всё, что в его роду творится, в ответе, так и князь в ответе за всё, что в его княжестве происходит. Один за всех нас он стоит, должен стоять, и перед всеми богами и перед всеми врагами. Такая его судьба. Для того он князем поставлен. И всё то серебро, оно не только ему. Оно как бы всем нам, всем свободным людям княжества, на общее дело. Князь на такое, собранное продажами, да другими поборами серебро купит оружия, коней, наймёт себе гридней, чтобы от всяких разбойников и от соседских набегов нас защищать… Ну, смотрю я, ты уже спишь. Давай-ка, ложись прямо тут на лавку. И котомку свою под голову клади.

***

Выйдя поутру на крыльцо, Щур огляделся и недовольно хмыкнул. – За жиденьким плетнём снаружи постоялого двора собралась почти вся деревня. Люди молча смотрели. Лишь пара стариков перешёптывалась. Во двор зайти никто не решался. Слева на траве лицом вниз лежал Скоба с рассеченной головой. Кур с неестественно вывернутой, перерубленной шеей скрючился на боку, недалеко от крыльца. Мёртвый Розвад лежал на спине у самой калитки, раскинув руки и уставив в небо искажённое злобой лицо. По груди разбойника деловито топтался большой чёрный ворон. Он неспешно вынимал что-то кровавое из уже расклёванных глазниц.

Но люди, разглядывая следы вчерашнего побоища, чаще останавливали настороженные, испуганные взгляды не на трупах, не на Щуре и даже не на вороне. Люди смотрели на отрубленную ногу в сапоге, которая, подошвой вверх, висела посреди двора, зацепившись за верхние ветки большого смородинового куста.

– Вот спасибо, Щур. Удружил, – с упрёком прошептал за спиной вышедший следом Игнат: – мне теперь до смерти люди поминать будут и трёх мертвецов, и ногу эту проклятую. Нешто ты её нарочно?

– Нарочно эдак и захочешь – не сделаешь, – старик хмыкнул и, спустившись с крыльца, снял с куста Розвадову ногу. Попытался вынуть её из сапога, не замаравшись в запёкшейся крови. Не вышло.

– Вот пропасть! – вытерев руку о траву, а затем о штанину, Щур вынул нож и разрезал голенище сапога от пятки до самого верха. Аккуратно вытащил ногу, а опустевший сапог кинул Игнату. – Держи! Прицепи у себя над дверью, на память о дорогих гостях. В твой постоялый двор люди теперь специально будут заглядывать, чтобы на этот сапог посмотреть.

– Спаси Господи, – охнул Игнат, и отошел в сторонку от плюхнувшегося посреди крыльца сапога.

Щур, тем временем, подошел к трупу Розвада. Бросил рядом с ним отрубленную ногу в окровавленных, наполовину размотавшихся онучах. Ворон встрепенулся, но с груди Розвада не улетел. Только каркнул, глянув на Щура.

– И ты будь здоров, – ответил ворону Щур. – Лети, вон, у двух других глаза поклюй. А с этого мне кое-что надо снять.

– Кра! – ворон вспорхнул с груди Розвада, перелетел к телу Кура и стал, подходя сбоку, примеряться к его застекленевшим, удивлённо выпученным глазам.

Щур, тем временем, расстегнул и снял с Розвадова тела пояс с ножнами и кошелём. Снял с шеи разбойника серебряную гривну. Критически оглядев труп, решил, что больше взять с него нечего и двинулся к следующему.

Селяне молча смотрели. Ворон уже споро выклёвывал глаза Куру, так что Щур не стал его прогонять. Подошел к телу Скобы. Перевернул его на спину.

– Эх… Совсем молодой, – старик вздохнул, размышляя, можно ли что-то полезное снять с этого тела.

– Зря ты его жалеешь, – чуть слышно буркнул подошедший Игнат. – Это он на тебя Розвада навёл. Услыхал историю, что рассказывал про вас путник из города, а потом вас увидел и смекнул что к чему… Он ведь наш, деревенский, в отличии от этих двух выродков. Я, конечно, любому скажу, что ты сделал всё по закону, но у этого парня тут родня.

– Коли тут есть его родня, то что ж… – Щур пожал плечами и даже кошелька не стал снимать с пояса Скобы. Двинулся к телу Кура.

– Дед Щур… А можно мне взять меч этого, бородатого… Ну, как трофей? Или как, по Правде это всё твоя добыча?

– Точно моя, если родственники у разбойников не объявятся. У Скобы, говорят, есть тут родня. А эти чужаки. Явно выродки, изгои. Своя община их прогнала, да ни одна другая к себе принимать не стала. С разбойниками всегда так. Ведь коли человек убьет кого, ограбит, или ещё как Правду нарушит, то дорого он будет за это платить. И весь его род должен будет ему помогать, платить вместе с ним. Бывает, один злодей, али дурак весь свой род по миру пускает. Для всех-то посторонних он будет заедино со своей семьёй, со всем своим родом. Потому, если кто ударился в разбой, обычно род его изгоняет. Так становится разбойник выродком, изгоем. Убьёт такой кого-либо, а род за него уже не платит. Говорят – он не наш, выгнан давно из рода. Но если убить такого выродка, то и мстить, и виру требовать за него некому… – Ну что? Доклевал? – обратился Щур к ворону. – Так лети к следующему. С этого мне кое-что надо взять.

– Кра! – Ворон перелетел к телу Скобы, а Щур стал споро снимать с Кура пояс с мечевыми ножнами и прочим обвесом.

– А ну кыш! Прочь! Убери своего ворона, колдун! – закричал один из смотревших из-за забора старцев. – Пусть не тронет моего племянника!

Щур молча глянул на старика и вновь склонился над Куром.

– Это Исак, Рыков сын. Староста наш, – подсказал Игнат. – Ему тут пол-деревни родня.

– Ворон не мой. – Щур внимательней оглядел старосту. – Ворон сам по себе. Хошь – корми его, хошь – гони. Мне дела нет.

– Кра, – недовольно каркнул ворон и, так и не тронув глаза Скобы, взлетел на крышу постоялого двора.

– Не твой, а тебя слушает, – проворчал Исак. – Ну, ребята, пойдём, заберем тело, похороним Дёму по божески.

Стоящие рядом с ним бородатые мужики встрепенулись, все разом пошли внутрь двора. Подхватив, потащили прочь тело Скобы.

Ворон, возмущённо прокаркав, взмыл в небо и улетел прочь. Староста, задержавшись на дворе, стал внимательно разглядывать Щура.

– Ворон птица умная. Поумней иного человека, – прокряхтел Щур. – Ты Исак, что же, за своего родственника захочешь с меня виры? Так на мне вины нет. Я всё сделал по Правде. Игнат и вон те двое могут подтвердить.

– Виры я с тебя, пожалуй, не спрошу. Но… Есть у меня к тебе разговор.

Щур кивнул, и, обернувшись к стоявшему поблизости Стене, сунул ему Розвадову гривну и оба пояса с ножнами.

– На вот. Отнеси в избу к моим вещам, где мечи лежат, и жди меня там.

***

Разговор с Исаком вышел длинный, обстоятельный. В избу Щур вернулся не скоро, сутулясь, словно под грузом вдруг навалившихся бед.

– Ну что, дед Щур? Дальше поедем?

– Погодь. Что-то мне снова неможется… Ты Куров меч-то возьми себе.

– Но это же твоя добыча.

– Вот я тебе часть своей добычи и дарю, – порывшись в своих вещах, Щур достал Куров меч с ножнами и поясом, и протянул их Стене: – Только попусту на себе меч не носи, не чванься. Посторонним людям мечом не хвались. Простому пахарю, а тем паче мальчишке, меч не по чину. Это ведь не нож, не топор. И простой инструмент при случае может убить. Но сделан он для работы, для жизни. Меч – дело другое. Меч сделан для смерти. Кто идёт, препоясан мечом, тот готов убивать прямо сейчас. Ясно ли?

– Да, – прошептал Стеня чуть слышно, осторожно принимая щедрый подарок.

– Нам, простым людям, меч может быть нужен только в беде, в самой крайности – от разбойных людей оборониться. А разрезать что, настрогать, порубить, али перед девками покрасоваться – для такого меч не нужен. Чисти его от ржавчины. Остри, коли надо. Смазывай жиром. Упражняйся с ним, когда не видит никто. При людях не обнажай клинка без крайней нужды, даже не носи на себе, коли знаешь, что близкой опасности нет. А коли беда припрёт и придётся меч вынуть, так не размахивай им впустую, а сразу бей врага со всей своей силы.

– Спаси тебя Бог, дед Щур. Век твоей науки и твоей доброты не забуду! – Стеня изо всех сил старался проникнуться серьёзностью момента, но радость так и распирала его изнутри. Едва сдерживая счастливую улыбку, он поклонился старику в ноги. – Так что? До обеда отдохнём, а потом поедем, да? Коли у нас теперь мечи, то кто же решится напасть?

***

Однако, после обеда Щуру стало совсем худо. Игнат застелил для него шкурами широкую лавку, накрыл старика шерстяными одеялами, но тот всё ворчал, что, мол, ему зябко. Прикрывал глаза руками, щурясь от света, падающего в избу из волокового окошка.

Стеня, сам не свой, метался по избе постоялого двора, не зная, что же ему дальше делать. Одному домой ехать? Страшновато одному. Да и как можно бросить заболевшего старика тут, в чужом, разбойном месте?

– Сядь-ка Степан, посиди со мной. Да котомку свою мне давай… Вот так, под голову её положу. Пока я жив, ничего с ней не случится. А помирать я, слышь ты, не собираюсь. Отлежусь пару денёчков, и вместе двинемся дальше… Игнат-то человек надёжный. Ты, главное, далеко от постоялого двора не отходи, по деревне впустую не шляйся. Старайся быть рядом с ним, али рядом со мной. И до ветру ходи только днём, по свету. А как стемнеет будь тут, рядом.

– А если опять разбойники? Тогда как? – зашептал Стеня на ухо старику: – Знают ведь все, что мы тут…

– Сиди тогда тише мыши. Да за меч, смотри, не хватайся. Ты же знаешь, кто я, и что могу. Уж поверь, найду способ… Вот, коли тебя одного разбойники схватят, тогда придётся мне, хворому, вставать, да идти тебя выручать. А мне пока лежать надо. Дня два. Может три.

– Хорошо. Я помогать буду, чтобы ты выздоравливал поскорей… Может, сварить тебе бульона куриного? Или киселя сделать тёплого, с мёдом?

– Мне бы теперь поспать, – старик устало закрыл глаза и замолк.

– А потом киселя, да?

Щур не отвечал. Дышал спокойно. Без хрипа.

Стеня, шмыгнув носом, встал, и пошел искать хозяйку, чтобы спросить у неё киселя.

***

Щурову лавку, поставленную в углу, недалече от двери, Игнат, когда выдалась у него свободная минута, занавесил: натянул верёвку с прицепленной на ней холщовой тканью до пола. И от лишнего света, и от любопытных взглядов прикрыл старика. Потому как на постоялый двор к нему потянулись любопытные. У каждого из деревенских нашлось вдруг к Игнату какое-то дело. А у кого дела не придумалось, тот просто заходил выпить пива, али поесть горячей похлёбки.

Варвара, жонка Игнатова, сбилась с ног, помогая мужу угостить каждого из заглянувших гостей, да не забывала с каждого брать плату за угощение.

Стеня, устав от постоянных любопытных и назойливых взглядов, спрятался в том же углу за занавеской, постелив себе прямо на досках пола, рядом с Щуровой лавкой. Трофейный клинок он тихонько вынул из ножен и положил рядом с собой, спрятав под одеяло. Сперва парень то и дело хватался за рукоять меча, вздрагивая от каждого нового посетителя, заходившего в избу. Настороженно разглядывал гостей в щёлку между занавесью и стеной. Гости чесали языками, ели, пили, и, выспросив обо всех подробностях происшествия у хозяев, а порой и друг у друга, со временем уходили.

Ночевать на постоялом дворе не остался никто. Варвара, накормив остатками похлёбки троих своих деток, увела их в хозяйский закут, за печку – спать. Задёрнула занавеску – толстый шерстяной полог, сразу словно отгородивший её и детей от остальной избы – от двух столов, от печи, со всё ещё тлеющими углями, от угла, где лежали Стеня и Щур. Игнат, судя по звукам, во дворе рубил дрова, шумел, пытаясь что-то ещё управить по хозяйству, пока солнце совсем не зашло. Стеню сморил, было, сон, как вдруг он проснулся. Услышал – два человека тихо подошли к их занавеске.

Сердце заколотилось, как бешеное. – Затаиться, притворившись спящим? А если это разбойники? Бежать? Но как бросить Щура? Поднять крик? Звать на подмогу всех, кто услышит? Но вдруг это просто гости постоялого двора? А он криком перебудит деток, которых хозяйка только уложила.

Стеня покрепче сжал рукоять меча. Вскочил на ноги. Левой рукой откинул занавесь чуть в сторону, так, чтобы обнаженный клинок в его правой сквозь холстину был не заметен:

– Чего надо?

– Да мы… Нам бы поговорить с твоим дедом, – Стеня их узнал: Свидетели. Двое мужиков, что были тогда в избе и видели, как разбойники напали на Щура, и как тот расправился с ними. Старший – долговязый, с проседью в бороде, стоял перед Стеней и смущённо мял в руках войлочную шапку. Его товарищ, коренастый, с русой, ещё совсем мало отросшей бородкой, стоял чуть позади.

– Щур спит. Не надо его тревожить… – шепотом ответил Стеня, и, чувствуя, что краснеет от стыда за неуместный испуг, присел, чтобы незаметно сунуть меч с глаз долой, под одеяло. – Как он проснётся я сразу вас позову.

– Да мы эта… Мы уезжать собрались. А дело важное, – долговязый оглянулся, не слышит ли ещё кто? Понизил голос до шепота: – Мы бы помогли вам уехать тишком, коли кто вас тут держит. Ты нас к деду пусти, а сам постереги, чтоб никто не подслушал.

– Да я…

– Пусти их, – проскрипел Щур и, протянув руку, откинул в сторону занавеску.

***

– Я эта… Софрон, Селилов сын. А он Иваш, сродник мой… Мы тут эта… Торговлишкой промышляем. Ездим по округе. Скупаем у местных бортников воск. Потом продаем одному… подороже. Он тот воск дальше везёт, в Новгород, немцам… Так мы что? Две телеги у нас. Одна пустая пока. Как совсем стемнеет, положим тебя на мягкое, накроем рогожей, и поедем тихонечко. Коли хочешь, и паренька там же спрячем. Никто и не заметит. Деревенские, поди, только к утру тебя хватятся… Они же держат тебя тут, чтобы виру за убитого Скобу истребовать, так? А коли ты уедешь тишком, то насильно виры с тебя уже никто не возьмёт. Придётся им обращаться к наместнику, в город, чтобы к суду тебя звать. На суде-то мы подтвердим, что ты всё сделал по Правде, что на тебе вины нет. А здесь, коли староста на сельском сходе устроит над тобой самосуд за своего сродника, то что же нам, супротив всей их деревни идти?.. Но ждать мы дальше не можем. Нам до дождей бы успеть всех объехать, кто воск продаёт.

– Так езжайте, – скрипит Щур.

– А вас что же, бросить на расправу, старого да малого?

– Хороший ты человек, Софрон. Тебе это зачтется… и тебе, и Ивашу. Езжайте. А мне тут надо быть. Полежать, поспать пару дней. Коли что дурное случится, я и сам за себя постою.

– Да ведь ты эта… захворал?

– Езжайте.

– А если они…

– Разве мало вы видали из того, что я могу? – чуть слышно рыкнул Щур.

– Да мы эта… Коли так… Ну, храни тебя Бог. И паренька твоего… Может, нам паренька одного, по тихому, вывезти?

– Не надо. Ступайте.

***

Когда скупщики воска ушли, Стеня задёрнул занавесь. Зашептал Щуру в ухо:

– Что же, правда тебя местные не выпускают из-за виры за этого Скобу? Игнат, выходит, держит тебя как тюремщик? А я то… Староста про это так долго с тобой говорил?

– Эти двое, – Щур вздохнул, – помочь нам хотели, да поняли всё не так. Ты понапрасну не трепыхайся. Пусть всё идёт, как идёт… Полежу пару дней, встану, и домой спокойно поедем.

***

– Двоих окаянцев мы вчера вечёр, за околицей, у дороги зарыли. Лошади у них, знамо, были краденные. Исак увёл их себе на конюшню пока. Будет хозяев искать, чтоб лошадок вернуть. А Демьяна, то бишь Скобу, родня по божески схоронила, рядом с его покойным батюшкой, с младшим братом Исака, нашего старосты… Молодая Демьянова жонка уж так рыдала… Оженили ведь они Дёму в прошлом году. Думали, остепенится парень, бросит своих разбойных дружков, хозяйством всерьёз, как все добрые люди, займётся. А оно вон как вышло… А ты, Щур, как? Всё знобит или полегчало? Может, хочется чего? Я, вон, брусники тебе принёс. Поел бы? С мёдом. Или, может, лечебных травок каких заварить?

– Благодарствую, – скрипит Щур. – Нам бы тёплой похлёбки, а больше ничего и не надо. Ступай. У тебя, небось, дел полно.

– Да уж, – вздыхает хозяин. – Нынче народ ко мне так и валит. Каждый, вишь, хочет своими глазами увидеть, да в подробностях разузнать, что тут было, да как.

– Сапог-то повесил? – улыбается из-под одеяла Щур.

– Пропади он пропадом, этот сапог, – мелко крестится Игнат. – Зарыл я его вместе с Розвадом и с его ногой. Зачем мне в дому такая страсть? Я лучше другой, чистый сапог повешу. Да не в дому, а снаружи, над воротами, чтобы издали всем видать. Всё равно ведь теперь мой постоялый двор все так и называют – «Нога». Да я не грущу. Каждый, кто ко мне хоть из любопытства зайдёт, что-то да купит.

– На ночь много у тебя постояльцев останется?

– Сегодня опять никого. Как вощаники уехали, так и не ночует никто кроме тебя.

– Хорошо, – скрипит Щур. – Сегодня и ты с жонкой, да с детками на постоялом дворе не ночуй. Есть ли у тебя где место, у родни, чтобы всей семьёй переночевать?

– Опять что-то чуешь?

– Чую… Хорошие вы люди. Лучше я тут буду один, чтоб на вас беды не навлечь.

– Ох… Варьку и мелких я найду куда… Но тебя, хворого, да Стеньку разве можно совсем без защиты здесь бросить?

– Нужно. Уважь старика. Сделай, как я прошу.

***

Отправив жену с детишками ночевать к родне, сам Игнат всё же вернулся.

– Прости меня, Щур, но эдак совсем негоже. Лучше я с вами тут… Ты не думай. Я и топор свой хорошо наострил, и нож. Изнутри засовы запру. И в сенях, и в конюшне. Бог не выдаст, свинья не съест.

Щур, поняв, что спорить бесполезно, молча закрыл глаза.

***

Ночью немного подморозило. Небо было чистое. Со звёздами, с ущербной луной. Сходив в отхожее место на двор вместе с Игнатом, продрогший Стеня поспешил на пол, на свой набитый соломой тюфяк, под тёплое одеяло.

Игнат долго ходил по дому. Проверил, заперты ли на засов ворота и дверь в пристроенной к избе конюшне. Задал сена своим корове да лошади и Стениной лошадке. Зайдя из конюшни в сени, Игнат ещё раз проверил, хорошо ли заперта главная, входная дверь, ведущая из сеней наружу, на крыльцо. Удостоверившись, что всё закрыто, что без большого труда и шума злодеям в дом не пробраться, хозяин из сеней вернулся в избу.

Подбросил в печку дров. Походил ещё из угла в угол, чутко прислушиваясь. На дальнем конце деревни привычно перебрёхивались собаки. Щур лежал неслышно. Стеня ворочался рядом с ним на полу.

«Вот ведь упрямец! Свободные скамьи для спанья в доме есть. Так нет, на полу ему стели, лишь бы рядом с дедом. А по низу-то уже холодом тянет. – Подбросив ещё дров, Игнат вздохнул и пошел в хозяйский закут. Задёрнул шерстяную занавеску. Пощупал висящий на поясе в ножнах длинный нож. Повертел в руках и положил рядом с собой на холодную постель топор. Не раздеваясь улёгся: – Как-то там Варенька с детками устроилась у свекрови? В тесноте, да не в обиде?»

Видя приготовления Игната, Стеня решил в эту ночь не спать. Лёг на спину, прислушиваясь к звукам снаружи. Дым поднимался из печки вверх, собирался под коньком крыши и медленно вытекал в волоковое окошко, из которого едва сочился в дом лунный свет.

«Двери хозяин запер. – Размышлял парень. – А если разбойники в дом через крышу полезут? Лестницу, чтобы на крышу забраться, к стене можно тихо приставить. Но откинуть с крыши пару досок, чтобы влезть в дом, совсем без шума них не получится. Прибиты, небось, эти доски к верхнему бревну стены – посажены на деревянный шип. Просто так их не сразу сорвёшь. Но, всё равно, через крышу лезть будет, наверное, тише, чем снаружи вышибать, или вырубать топором дубовую дверь, запертую на засов».

В своём углу раскатисто захрапел Игнат. Снаружи, вдалеке, ухал филин. Стеня и сам не заметил, как провалился в сон.

***

Щур не спал. Слушал. Ждал. И знал, что те, кто подобрался к дому снаружи, тоже ждут. Услышав, как ровно засопел Стеня, старик встал. Обулся. Отодвинул занавеску в сторону, чтобы ничто не отделяло его лежанку от остальной избы. Не спеша прошел в сени. Какое-то время простоял, прислушиваясь, в сенях, у двери, выходящей на крыльцо.

Потом, отодвинув засов, ссутулясь, вышел наружу. Краем глаза заметил, как метнулись за кустами серые тени. Тяжело задышал и, нервно прокашлявшись, перегнулся через перила крыльца. Сплюнул. Охая, схватившись за поясницу, распрямился и какое-то время глубоко дышал морозным ночным воздухом. Махнув рукой, пошатываясь, заковылял обратно в дом. Оставил входную дверь чуть не прикрытой и, конечно, не запертой на засов.

Зайдя из сеней в избу, прислушался. – Игнат и Стеня спали. Дойдя до своей лежанки, Щур, не разуваясь, улёгся. Накрылся одеялом и, прикрыв глаза, замер.

***

Незваные гости какое-то время чуть слышно шептались на крыльце. Потом входная дверь скрипнула. – Вошли. В свете горящих в печи дров разбойники оглядели избу. Занавеска, отодвинутая в сторону, почти целиком закрывала спящего на полу Стеню, а лавка, со стариком была как на ладони.

– Тута он, – тихо прохрипел один и, шагнув к Щуру, занёс топор, чтобы рубануть наотмашь.

Из-под одеяла молнией выскочил и ударил ему в живот клинок меча. Разбойник, охнув, уронил топор, со стоном согнулся и рухнул на пол.

– Засада! – испуганно взвизгнул другой, и бросился к двери.

Щур, вскочив, кинулся за ним. Успел рубануть мечом по спине, прежде чем враг выбрался наружу. – Тот со стоном выпал в открытую дверь, на доски крыльца. Скуля от боли, пополз вперёд. Снаружи кто-то затопал. Выругался.

«Ещё двое? Трое?» – Щур замер, прислушиваясь, у входа.

– Я же говорил им! Говорил! – зло прорычали за дверью. Дверь вдруг резко захлопнулась. – Ну, подпирай её бревном, что стоишь?! А ты, Щербатый, давай огня. Говорил я – надо спалить колдуна вместе с домом. По другому мы с ним не сладим. Хозяев они пожалели, бараньи головы! Полезли себе на беду… Ну, скоро ты там?

– Игнат! – взревел Щур.

– Здесь я, – запыхавшийся хозяин вывалился в сени, с топором в одной руке и с ножом в другой.

Следом появился и Стеня, босой, в исподнем, двумя руками сжимающий рукоять обнаженного меча.

– Дверь подпёрли снаружи. Подожгут нас сейчас. Надо выбраться на двор, да в спину им ударить.

Ни слова не говоря, Игнат распахнул дверь в конюшню и кинулся в темноту. Щур и Стеня – следом. Зафыркали лошади. Корова, встрепенувшись ото сна, испуганно замычала.

Игнат бросился сразу к воротам и, откинув тяжелый засов, налёг на одну из створок. Выскочив в щель между створками ворот, Щур и Стеня увидели бегущего к ним незнакомого парня с жердиной в одной руке и с факелом в другой. Увидев у них в руках мечи, парень остановился и, размахивая факелом, попятился назад. Кто-то подскочил к нему сзади и ударом топора снёс пол-черепа.

Со стороны крыльца послышались удары, стоны, крики. Там деревенские мужики рубили ещё двоих поджигателей.

– Не убивайте, помилуйте, Христом-богом… – скулил ползающий у них в ногах разбойник с разрубленной спиной, но и того мужики добили топорами.

Один из соседей тут же бросился с ведром к колодцу – за водой чтобы залить доски крыши, занявшиеся с краю, над самым крыльцом, где разбойники жгли их факелом.

Игнат, не дожидаясь, кинулся гасить крышу, сбивая пламя прямо руками. Потом схватил поднесённое соседом ведро с водой. Принялся заливать им всё, что ещё тлело и дымило. Ему принесли ещё одно ведро, потом ещё. Он всё лил и лил воду на уже потухшие, насквозь промокшие доски. Потом уселся, весь мокрый, измазанный в саже, на ступени крыльца. Ошалело уставился перед собой.

– Хорошо, Игнат, что крыша дома у тебя из тёса, не из соломы. А то бы в один миг занялось. – Исак похлопал Игната по спине. – Ну, что ты теперь-то трясёсся? Всё уже хорошо. Обошлось. Все беды твои позади… Угостил бы ты нас что ли, братец, вином. Или хоть пивом. Пол-ночи ведь мы тут, поблизости, караулили, когда злыдни решатся напасть. Продрогли совсем.

– Ага… Я мигом… – Игнат вскочил, засуетился: – Заходите в дом. Я сейчас.

Всех убитых разбойников мужики притащили и сложили во дворе, рядом с крыльцом. Стали разглядывать их при свете факелов.

– Сколь всего-то было упырей в Розвадовой ватаге? – спросил Щур у Исака.

– Мы думали, что их только трое осталось. Ан нет. Ещё, вон, двоих каких-то с собой притащили… Кто же знал, что ты эдак вот, как на живца, в дом их заманишь… Спаси тебя Бог, Щур. Помог ты избавить наш край от этой занозы. Если тебе нужно что – говори. Я всё, чем могу…

– Гляньте! Это ведь Щербатый из соседней деревни! Выходит, и он был заедин с Розвадом и его ватагой?

Мужики, столпившись вокруг зарубленного Щербатого, загомонили.

– Плохо дело, – всплеснул руками один. – Розвадовых-то выродков никому не жаль, а за Щербатого, и, может ещё вон за того, молодого, соседи с нас теперь затребуют виру.

– Не затребуют, – утешил селян Щур. – В Правде писано – «Если кто стал на разбой, за разбойника люди не платят, а выдают его всего, с женою и с детьми на поток и разграбление». А про поджигателей сказано: «Если кто зажжёт гумно или двор, то на поток, на грабёж дом его. Сперва взыскать с него всё погибшее, а всё прочее его добро – князю». Ясно ли? Ущерба от поджога нет. Но если хотите, можете пожаловаться князю, или княжескому наместнику, и он заберёт себе дом этого Щербатого и его родни, со всем их имуществом.

– Коли соседи хоть рот про виру посмеют открыть, мы так и сделаем, – зло усмехнулся Исак.

***

Выпив по паре кружек пива, мужики слегка захмелели. Холод и страх отступили прочь. Игнатовы соседи, десять мужиков, считая Исака, сидели на скамьях, за сдвинутыми заедин столами. Гомонили. Шутили. Смеялись. Ярко горели в печи поленья. Ещё ярче пылали зажженные хозяином сосновые лучины в пристенных светцах.

Стеня, тоже выпивший пива, разомлел. Его стало клонить в сон.

– А ты ведь, парень, тоже молодцом себя показал, – Исак похлопал его по плечу. – Видел я, как ты выскочил из конюшни, босиком, в одной нижней рубахе, размахивая мечом. Жаль, ни один ворог тебе уже не достался. Но ведь ты бы не стал их жалеть?

– Не стал бы, – мотнул головой Стеня. – Да мне дед Щур встревать не велел. А то бы я раньше…

– А ты, выходит, ослушался дела?

– Выходит, ослушался, – Стеня потупился.

– Сколь тебе лет-то?

– Четырнадцать. Будет зимой.

– Почти взрослый уже, – покивал Исак. – И ты, как я понял, теперь завидный жених. Полную виру в городе за отца получил.

Стеня неровно дёрнул плечом. Глянул на Щура.

– Не боись, парень. Злодеев среди нас нет. Все наши злодеи нынче, слава Богу, убиты. Люди у нас в деревне добрые, справные. Ты видал, каковы они в деле. Слова не сказав, и супостатам не выболтав, всей деревней мы вам на помощь пришли… Так я вот о чём речь веду. Сейчас на деревне у нас две… Да, пожалуй, что даже три девки на выданье. Взять хоть внучку мою. Четырнадцать лет ей. А на вид так и больше. В самый сок девка входит. Коли бы вы с ней глянулись друг другу, так и я бы был не прочь с тобой породниться… Или, может, какую другую невесту у нас отыщешь? Деревня наша, получается, на пути от твоего хутора к городу? Выходит, всё равно мимо нас будешь ты в город на ярмарку ездить. Вот и породнился бы с кем-нибудь из наших. Как ты на такое предложение смотришь?

Мужики вокруг, заслышав этот разговор, примолкли. Кажется, все теперь смотрели на Стеню. Но он только смущённо хмыкнул. Пожал плечами:

– Не знаю… – но, видя, что такого ответа им мало, продолжил: – Да ты не серчай, Исак. За помощь я очень тебе, всем вам благодарен. Но… прежде я о таком вовсе не думал. Да и как мамка моя посмотрит, коли я прямо сейчас приведу в дом молодую хозяйку? Подумать надо сперва. Потом уж решать.

– Отчего же сейчас? Ты молодой. Невесты наши – тоже. Есть время подумать, – Исак улыбнулся. – Может, хоть глянешь завтра на наших невест? А они на тебя.

В ответ Стеня лишь замотал головой.

– Ну, что ты, Исак, на него насел? – усмехнулся Щур. – Куда заспешил? Погоди. Придёт срок, может, он сам за невестами в деревню к вам прибежит.

***

На другой день Щур и Стеня собрались уезжать. Отоспались. Позавтракали. Запрягли Стенину пегую лошадку в телегу, и, простившись с хозяином и хозяйкой, выехали за ворота «Ноги».

Щур сидел на передке телеги и правил Пегой. Стеня шел рядом. С тревогой, с замиранием сердца примечал, как смотрят на него из-за плетней жители деревни. Взрослые, дети и, главное, девицы. Некоторые, вроде, не уродины. Есть даже красивые. Какую из них вчера ему сватали, а какая из одного только любопытства глядит?

Не успели выехать из деревни, как дорогу им заступила баба. Совсем ещё молодая, но фигуристая. В сером платье и в чёрном платке. Она плюхнулась на колени, прямо в грязь, на пути их телеги.

– Ты что-ли сдурела? А ну вставай! – накинулся на неё, соскочив наземь, Щур.

– Не встану. Не уйду, пока не скажешь, колдун, что же мне теперь делать, – прохрипела баба, и подняла на него опухшее от слёз лицо: – Улита я. Жонка Демьяна Скобы, которого ты мечом в голову насмерть убил… Это я Розвадовых хлопцев на тебя навела, когда ты сказался, что болен. Отомстить тебе хотела за Дёмушку… А теперь что? Дай отравы, колдун, чтобы и мне больше не жить. Местные теперь меня не простят. Всё равно сживут со свету. Да и что за жизнь мне теперь без мужа?

– Встань, дура, – Щур подошел к ней и, подхватив подмышки поднял на ноги. – И отравы не дам, и помирать тебе не велю… Ты, поди, уже носишь под сердцем дитя от этого Скобы?

– Ношу. Но откуда ты… Ворожишь?

– Просто вижу. Глаз на такое намётан … Коль сейчас умрёшь, так этим своего Дёму предашь. Уморишь ведь вместе с собой и его дитя.

– И уморю. Кому мы теперь нужны?

– Что же, нет у тебя больше никакой родни?

Баба тяжело вздохнула.

– Далёко они. Три дня пути, коли на телеге. Да и зачем я там, без всего, да с чужим ребёнком под сердцем? Сосватал меня Исак. Купил за коробью ржи у батюшки с матушкой. Увёз в жены незнамо кому. Мои и рады были от лишнего рта избавиться. Думала, на мучение еду. А Дёмушка меня полюбил. И я его тоже… Куда же мне теперь? Дома не ждут, а здесь меня все ненавидят, словно я хоть что-то могла исправить… Дёма и меня, ведь, не слушал. Всё по своему делал, – она разрыдалась и снова бухнулась перед Щуром на колени.

– Дура ты баба. Садись в телегу, да поехали к Исаку.

***

– Давеча ты спрашивал, что мне нужно. Обещал сделать, что я попрошу.

– Всё так, – Исак кивнул, настороженно поглядывая то на Щура, то на прятавшуюся за его спиной Улиту. – Чего же ты просишь?

– Прошу не по Правде, а по совести с ней поступить. Демьяна Скобы дом, и всё его добро – они ведь теперь за Улитой?.. У неё ребёнок будет от Демьяна. Но твои её здесь, в деревне, теперь не потерпят. Так?

– Не потерпят. И этого я, уж прости, переменить не могу.

– Этого и не прошу. А прошу – купи у неё дом, скотину, всё. Лучше тебя никто не знает, сколько что в хозяйстве твоего племянника стоит.

– Зачем же покупать, коли всё и так нам достанется даром, когда она из деревни уйдёт? Ведь по Правде и вовсе надо дом её, как разбойничий, на поток и разграбление отдать.

– Так не вам на поток отдать. Князю. Подумай, хорошо ли будет для вас выносить такой сор из избы? Понимаю, отчего ты зол на неё. Но подумай. Вот уйдёт она отсюда одна, без всего. По соседним деревням побираться, в зиму, пойдёт? От голода умирать у чужого порога? У Улиты от Демьяна будет ребёнок. Он и тебе ведь родня.

– Верно, – Исак вздохнул. – Будет он внук моего младшего брата. Или внучка.

– Если ты позволишь ему родиться и жить.

– Ну… Будь по твоему! – Исак махнул рукой. Тяжко вздохнул. – Не уберёг я племянника. Попробую хоть его ребёнка сберечь. Куплю Улитин дом со всем добром. Только не серебром заплачу. Откель у меня серебро? Зерном ей всё отдам, припасами. Корову вашу, Улита, с собой заберёшь. Серп, топор… Согласна ли?

Улита только быстро закивала, а Исак продолжал:

– Нагружу её добро на свою телегу. Корову в поводу. Отвезу Улиту туда, откуда просватал. Так ты, Щур, будешь доволен?

– Да. Вполне. И пусть воздастся тебе за доброе дело, – Щур коротко поклонился Исаку и пошел назад, к телеге.

– Спаси тебя Бог, благодетель – Улита опять попыталась бухнуться ему в ноги.

Щур подхватил её. Мотнул головой в сторону Исака:

– Вон он, твой благодетель. А я так, мимо ехал… И запомни, – прошептал он ей в ухо: – даже думать не смей об отраве. Раз любила своего Дёму, так роди и вырасти его ребёнка.

***

Ближе к полудню, когда остановились на лесной опушке, чтобы дать лошади роздых и самим перекусить, Стеня решился спросить у Щура:

– Почему ты эту Улиту пожалел? Ведь мог бы и по-другому…

«Мог бы столкнуть её с дороги и проехать мимо? Мог… А ещё мог бы «не услышать», как твоя мать убивается по Афоньке, и вовсе на помощь к вам не поехать. И других ведь дел у меня немало… Мог бы уехать с тобой с постоялого двора в то же утро, после первой драки. Тогда оставшиеся разбойники из Розвадовой ватаги точно сожгли бы дом Игната, и дальше изводили бы злодействами всю округу… Зачем я до сих пор во всё это ввязываюсь? Столько лет живу, а всё никак не научусь «не замечать» чужой беды, тишком проскакивать мимо… Но парень-то не про это спрашивает меня».

– Я мог бы его, Скобу, не убивать. Не сказал бы ему – «ты что же ничем меня не ударишь?» – он бы, может, и не ударил.

– Но ведь… Он бы всё равно напал! Или сбежал бы, привёл бы на нас всю остальную ватагу.

– Но тогда это всё сделал бы он сам, своей собственной волей. А вышло так, что я его подначил. За него выбрал, чтобы ему умереть. Думал сделать, как всем будет проще. А вышло вон что.

– Но Улита разбойников на нас навела! Можно ли такое прощать?

– А ты бы не навёл? К примеру, чтобы за своего убитого батюшку отомстить?

Стеня замолк. Задумался.

Доев печёные яйца с хлебом, запив их квасом из крынки, которую Варвара дала им на дорогу, путники двинулись дальше.

***

После полудня солнце окончательно выбралось из облачной пелены. Оно не жгло, как летом, а ласково гладило путников тем мягким светом, какой бывает в последние тёплые деньки перед неизбежной затяжной хмарью и слякотью настоящей, не календарной, а уже всамделишной осени.

Стеня, растолкав по углам телеги всё твёрдое и бьющееся, сам улёгся посерёдке, поверх соломы. Под голову положил свёрнутый рулоном лижник – большое и толстое шерстяное одеяло, сотканное из некрашеной грубой шерсти. Он купил его для мамы. Когда ещё у неё теперь будет время самой такое соткать. Под правой Стениной рукой, спрятанный под сеном на самом тележном дне, лежал его меч с ножнами и поясом. Под левой топорщилась тяжелая Стенина котомка с добытым в городе серебром. В лесу, мимо которого они проезжали, радостно гомонили птицы. Словно бы в ответ им что-то фыркала неторопливо тянущая телегу пегая кобыла. Щур сидел на передке телеги. Кажется, не хмурился больше. Может быть даже улыбался солнышку – через бороду не видать.

«Наверное, зря я отказался получше посмотреть на деревенских невест. Вдруг глядела на меня из-за плетня моя суженая? А я мимо прошел… Конечно, не порядок это, невесту самому для себя сватать. С мамой надо сперва посоветоваться. Да и рано ещё… Хотя, какое «рано»? Важно ли теперь, сколько мне лет? За отцовскую спину больше не спрячешься. Никто уже ничего за меня не решит, ничем не поможет. Щур проводит до дому, да по своим делам, поди, отправится. А мы одни останемся. Я, да мама, да мелкие. Есть ли силы, нет ли – придётся мне тянуть лямку старшего мужика в семье. Успеть бы сена ещё накосить до дождей, раз уж я везу в дом вторую лошадь. Как там мама? В одиночку взялась лён теребить, да вымолачивать, или всё-таки, меня дожидается? Теперь нам с ней всё время вдвоём придётся в поле работать. А за мелкими кто приглядит? Сонька что ли? В десять-то лет? За ней самой ещё пригляд нужен. А еды дома наготовить, скотину, кур накормить? Один-то я в поле вряд ли сразу, как отец, со всеми делами смогу управляться. Конечно, было бы лучше, коли прямо сейчас нашел бы я себе невесту, красивую, да работящую, да к тому ещё и не дуру… И чтоб была не капризная, не строптивая, не перечливая… Бывают ли такие девки на свете? Уж лучше работника нанимать на самую горячую страду, а то возьмешь какую нибудь в жены, пусть даже и красивую, а окажется, что в душе она сущий крокодил! А с другого боку поглядеть – какой же дурак наймётся в самую страду в чужом поле работать, а своё поле забросит? Сколько придётся платить такому наймиту? И найдётся ли такой у нас, в Гузовке, или в ближайших деревнях?»

Щур вдруг обернулся назад. Всмотрелся, прислушался, что-то прокряхтел недовольно и хлестнул лошадку по спине вожжами. Кобыла дёрнулась, нервно прянула ушами, но зашагала быстрее.

– Кто там? – Стеня поднял голову и уставился на дорогу: Сзади них из-за поворота появились четыре коня. Три верховых, один вьючный. Прежде они были не видны из-за деревьев, но теперь, свернув с идущей сквозь лес колеи на большую торную дорогу, которой ехали Щур и Стеня, оказались совсем близко.

– Эге-гей! – Едущий первым всадник на вороном замахал им рукой. Ударил пятками в бока коня, и тот помчался галопом.

– Опять разбойники? – упавшим голосом спросил Стеня, судорожно нащупывая под сеном рукоять меча.

– Не похоже, – проскрипел Щур. – Не пойму пока, к добру нам эти попутчики или к худу. Может, им просто скучно без опчества ехать? Или хотят о чём-то спросить?

Всадник на вороном, тем временем, подскакал уже к ним. Чуть придержал коня, и тот пошел шагом рядом с телегой. Одет был всадник по-походному, но богато. Коричного цвета свита, зелёный плащ, развевающийся за спиной – всё из дорогого, плотного и тонкого заморского сукна.

– Здравы будьте, селяне, – бодро приветствовал он их, едва прикоснувшись рукой к алой шапке с меховым подбоем на отворотах.

– И тебе не хворать, – проскрипел в ответ Щур, чуть приподняв над головой свою войлочную корично-бурую шапку.

Стеня тоже приподнял шапку и слегка поклонился всаднику.

– Далеко ли путь держите? – полюбопытствовал попутчик.

– До Гузовки, – Щур махнул рукой вперёд. – А вы далёко?

– Везу кое-что в своё поместье, в Зобово… Гузовка это же туда, дальше, ещё пол-дня пути после поворота на Зобово?

Щур согласно кивнул.

– Стало быть, до вечера вместе нам ехать. Ты, дед, придержи коня. А то моим-то тяжело тебя догонять. Все лошадки гружёные.

Щур, пожав плечами, чуть натянул поводья. Через некоторое время их догнали двое других конных и навьюченная большими тюками лошадь.

– Говоришь, хозяин Зобова? Но ведь ты не Гюрята. Похож на него, да больно молод.

– Людослав Гюрятич. Старший его сын. А это слуги мои. Еря и Дрозд.

– Меня люди Щуром зовут, – старик опять чуть приподнял свою шапку. – А это Стеня. Вот, едем к нему домой, в Гузовку. – Стеня ещё раз кивнул. Он глядел во все глаза, так как ни разу прежде не видал владельца Зобова – ближайшей к ним боярской вотчины.

– Здоров ли твой батюшка Гюрята? – продолжил Щур вежливые расспросы.

– Здоров, слава Богу. Да только тяжко ему теперь целыми днями по делам верхом разъезжать. Возраст уже не тот. Вот мне приходится.

– А кто это там у вас висит поперёк седла? Никак девка?

– Да это… У Сыча из Пуховки рабыню я забрал за долги. Вышел срок, а Сыч всё долг отдавать не спешит. Пришлось мне лично, да с людьми к нему на двор заявиться. Пригрозил, что если он нынче же всё не отдаст, будет ему рубеж, – Людослав грозно нахмурил брови и коснулся рукояти меча, висевшего у него на поясе.

– Как это, «рубеж»? – в пол-голоса спросил Стеня у Щура. – Что ли мечом должника будут сечь, то есть, рубить?

Боярский сын, услышав, только усмехнулся. А Щур объяснил:

– Коли должник к сроку долга и набежавших резов отдать не может, али не хочет, то положено его схватить, да кинуть в поруб. И держать там, в порубе, пока не расплатится. Коли нечем ему расплатиться, то самого его продадут головой. Но обычно у него, да у его сродников быстро находится, чем долг отдать. «Учинить рубеж» или «проубати» значит, бросить в поруб за долги. Но чтобы эдак, по Правде, устроить рубеж, надо приехать к должнику на двор с княжьим отроком. А отрок за свою работу возьмёт с истца все положенные по Правде наклады – пятую часть от взыскиваемого долга, да ещё подъёмные, и перекладные, и прокорм себе, да коням, да за работу писца. Вот и получается, что по Правде, с княжьим отроком порубать должника – дело дорогое, накладное. Поэтому ездят сперва, упреждают должников, только грозятся им рубежом. И истцу, и ответчику выгодней решить дело миром, полюбовно. Одному лучше всё, что только может, собрать, да отдать долги, чтобы княжий отрок его не хватал, да не всаживал в поруб. Другому лучше, что не придётся княжьих отроков звать и платить им за это наклады.

– Ай да дед! – рассмеялся Людослав. – На вид бедный селянин, а говоришь, как по писанному. И всё по делу… Так и есть. Сыч не стал рубежа дожидаться. Сразу поспешил всё что должен отдать. Серебришка у него, правда, оказалось мало. Ну да я не зверь. Взял тем, что было. Коня у него взял, котёл железный, сукна взял, всякой меховой рухляди и вот эту рабыню.

Девка, висевшая поперёк седла у Ери, дёрнула связанными ногами и что-то промычала.

– Молчи, дура! – рявкнул на неё Еря и с маху шлёпнул ладонью по заду.

Все трое всадников рассмеялись. Стеня растерянно смотрел на босые, крепко стянутые у ступней девкины ноги, на её короткую, до колен, сношенную почти до дыр, всю в заплатах нижнюю рубаху, и недоумевал – как же можно так везти живого человека, поперёк седла, словно какую овцу, бить, да при этом смеяться?

– Слишком крепко вы ей ноги стянули, – проскрипел Щур: – как бы девка у вас не охромела. А то и вовсе ходить потом не сможет. Смотри, Людослав, у неё, вон, ступни уже посинели. Вам ведь ещё пол дня до Зобова ехать. Оставите девку без ног – и ей беда, и вам убыток.

Людослав, придержав коня, поравнялся с конём Ери и, свесившись с седла, придирчиво оглядел ступни рабыни.

– Не совсем ещё посинели. Авось, не обезножит. А развяжи ей ноги, так попробует снова сбежать.

– С такими ногами далеко не уйдёт, – покачал головой Щур.

– Может и так, – Людослав почесал свою аккуратную бородку. – А если, дед, мы скинем её на вашу телегу? Поедет в телеге, пока нам по пути. А ноги на щиколотках ей развязать. Глядишь, до поворота на Зобово ноги-то у ней и отойдут?

– Как скажешь, Стеня? – обратился к нему Щур: – Можно им на твою телегу девку посадить?

– Можно. Отчего же нельзя? – Стеня вскочил с телеги, и принялся перекладывать вещи.

Щур, натянув поводья, остановил телегу. Остановились и конные. Дрозд, соскочив с седла наземь, подошел к Ере. Тот скинул рабыню на руки Дрозду. Она застонала. Видно, Дрозд неудачно её ухватил. Но слуга, не отвлекаясь на стоны, словно мешок, перекинул девку на телегу.

Руки у рабыни были связаны сзади, в запястьях. Рот был завязан тряпкой, стянутой в узел на затылке, поверх соломенного цвета волос.

– Эк вы её, – укоризненно покачал головой Щур, соскочивший с телеги, чтобы помочь Стене усадить девку поудобнее. – А рот пошто завязали?

– Бранилась. Визжала. Ерю за руку, вон, укусила, – посетовал Людослав.

Еря, задрав рукав, ухмыляясь показал красный след от укуса.

– Знал бы я, что она столь строптива, да непокорлива, так забрал бы лучше у Сыча вместо неё двух дойных коров.

– Что ж не забрал?

– Пожалел его, дурака. Как он будет совсем без коров, без молока? Да коров у меня и своих довольно. А вот рабочих рук всегда не хватает. Ни дома, ни в поместьях… Уж так он её нахваливал. Мол, и со скотиной управляться умеет, и с детьми, и в готовке, и прясть мастерица. Я и позарился. Хотел в город её увезти, определить в домашнюю челядь. Ну, посадил её Еря в седло, перед собой. Поехали. А она как поняла, что насовсем увозят её из Пуховки, укусила Ерю за руку, соскочила наземь, и бежать… Вот и пришлось связать её покрепче, да рот заткнуть, чтоб не кусалась и не кричала… Ну, что стоим-то? Дальше поехали!

– И то верно, – буркнул Щур, вынул нож и аккуратно разрезал веревку, стягивающую ступни рабыне. – Вот так. – Вытянул ей ноги поудобнее и накрыл их дерюгой. – Да не вздумай бежать, – обратился он к девке. – Всё равно ведь поймают, да ещё сильней ноги стянут. Из рабства ещё можно как-нибудь себя искупить, а без ног как жить будешь?

Вскочив на передок телеги, старик хлестнул лошадь вожжами по спине. Телега покатилась вперёд.

Стеня шел рядом и разглядывал рабыню, а та смотрела на него с такой тоской и надеждой…

– Пока со мной едешь, будешь кричать и кусаться? – в пол-голоса спросил он.

Рабыня отрицательно замотала головой.

Стеня, подступив поудобнее, на ходу принялся развязывать узел на закрывающей её рот тряпке.

– Э-э, малец. Зря ты это. – попытался остановить его Еря: – Она ведь укусит. Или будет снова визжать, словно кто её режет.

– А может и наврёт с три короба про нас или про Сыча с его домочадцами, – подхватил Людослав.

Но Стеня продолжал упорно развязывать узел. Развязал. Сжал липкую тряпицу в руке.

Девка с благодарностью посмотрела на него. Кажется, даже чуть улыбнулась. Лицо её было заляпано запёкшейся кровью.

– Не сбегу. Обещаю. Руки мне развяжи. Я лицо хоть от юшки утру.

– Хозяин твой заругается, – покачал головой Стеня, и сам стал оттирать ей щёку, губы и подбородок от крови. В паре мест кровь крепко уже запеклась. Стене пришлось поплевать на тряпицу, чтобы хорошенько всё оттереть.

Девка улыбнулась:

– Эк ты ловко справляешься.

– Дело привычное, – махнул Стеня рукой. А потом вдруг застеснялся. Ведь вышло, будто он сказал, что ему привычно у посторонних девок засохшую кровь с лица оттирать. – У меня ведь сестра, Сонька, – принялся он объяснять: – Десять лет ей. Вечно угваздаеся… И два братца, того младше. Потому я и говорю, что привычный.

– У меня тоже есть сестрёнка. И братик, совсем ещё младенец… Был, два года назад. Как-то они теперь? Ни их, ни маму я с тех пор не видала.

– Как же ты так? – удивился Стеня.

– А мамка продала меня. За мешок зерна, да за серебряную монетку, – вздохнула рабыня.

– Сычу?

– Нет. Купцу одному. Тот перепродал меня в город. Я там почти год в домашних служанках была. При кухне, при чужих детях. Потом в другом месте. Потом у Сыча… Целый год работала на него. Изо всех сил старалась. И жонка Сычова меня хвалила, и все его сродники, и он сам. Говорил, мол, два года на совесть отработаешь, и отпущу тебя к мамке. Я и старалась, как дура. – Губы её предательски задрожали. Из уголка глаза покатилась слеза. – Эти-то никуда меня не отпустят. Так хоть надежда была у меня, а теперь…

– Постой, – Стеня вытер ей уголком тряпки слезу. – Так ты долг отрабатываешь, или ты раба, холопка обельная?

Девка в ответ только сильней заревела.

– Да обельная она, – заявил Людослав. – Сыч мне подтвердил, что обельная, и другие все его домочадцы. Стал бы я забирать простую должницу? Зачем мне потом споры, да тяжбы? Мне надо долг взыскать с Сыча и батюшке в том отчитаться. И так уж не стал я Сыча разорять. Взял в счёт долга только то, что он сам отдавал. Всё оценил по справедливости. А если Сыч своей рабыне врал, что отпустит её, так то не моя печаль.

– Последи-ка за лошадью, Стеня, – буркнул Щур и соскочил наземь. Парень тут же вскочил на передок телеги и принял вожжи, а старик пошел рядом с телегой, внимательно всматриваясь в лицо рабыни.

– Отвечай мне, да, смотри, без вранья. Враньё-то я сразу почую. За какую вину мамка тебя купцу продала?

– Ни за какую. Других купец и даром не брал. И всех нас скопом не брал. Только про меня говорил, мол, вот эту возьму, так и быть, – девка снова всхлипнула. – У нас папка пошел на охоту в лес и пропал. Месяц его нет. Два. Урожай мы толком собрать не смогли. Да и какой там урожай? В тот год всё лето были дожди. Хотели у соседей хлеба хоть в долг попросить, так не дал никто. Неурожай же. Соседям и самим не хватало. А у нас, – девка снова всхлипнула, – мамка, да я, да другой сестрёнке шесть лет. И братец маленький, титьку ещё сосал. Как было нам зимовать, коли хлеба на всех на зиму не хватит? Тут купец этот…

– Как же он тебя покупал? Честно говори, да хорошенько всё вспоминай.

– Сперва развяжи мне руки. Хоть слёзы утру. А то я уже пальцев не чую.

– Ох, девка, – Щур покачал головой. Потом отодвинул в сторону тюк с вещами на который сидевшая рабыня опиралась спиной. Принялся возится с верёвкой, стягивающей ей запястья. Через какое-то время узел поддался. Щур кинул развязанную верёвку на телегу и снова подсунул мягкий тюк девке под спину.

– Спаси тебя Бог за твою доброту, – рабыня, как смогла низко, поклонилась Щуру. Потёрла друг о друга затекшие кисти рук.

– Ну, теперь рассказывай как тебя продавали.

Она кивнула. Нахмурилась, вспоминая.

– Купец дал за меня мамке мешок ржи. Большой мешок. Помог ей в нашу зерновую яму его высыпать. Потом дал ей монетку. Блестящую. Сказал: «Вот, даю тебе за эту девку, именем Нежка, одиннадцати лет, две осьмины ржи и ногату серебром». Ещё про послухов говорил. Какие-то два мужика вместе с ним были. Про них, наверное. Потом мамка обняла меня. Плакала. Сказала: «Прости меня, деточка. Ступай с ними, да во всём слушайся. Иначе никак нам в эту зиму живыми не быть».

– Вот как, – дед нахмурился: – Это всё?

Нежка молча кивнула. Краем рукава вытерла лицо:

– Потом тот купец продал меня в город одному богатею, потом… – она шмыгнула носом: – Два года я на чужих людей работаю, сил не жалею. Неужто до сих пор не отработала того мешка ржи и серебряной монетки? Ногата это ведь всего две куны, да? Как ни тружусь, всё равно вечно быть мне обельной холопкой, рабыней?

Щур вздохнул. Погладил девку по растрепавшимся соломенным волосам:

– Сейчас тебе, выходит, всего тринадцать?

Она кивнула.

– И никто тебе толком ничего не объяснял… Ну, слушай. На твою беду, всё купец сделал верно, по Правде. Есть три способа сделаться обельным холопом или рабой. Первый, если кто человека купит по цене, хотя бы и до полугривны, да при этом поставит послухов, и ногату заплатит перед самим холопом. Это как раз твой случай и есть. Даже и до полугривны, понимаешь ли? Любая цена, хоть какая маленькая – уже цена, коли за неё кого-то в рабы готовы продать. Мешок ржи в разные годы по разному стоит. Обычно не дорого. Но в неурожайный-то год может стоить и полгривны, и гривну, и десять гривен кун. Коли хлеба совсем нет, так за хлеб всё отдашь. А купец… Если кроме какой-то цены он дал за тебя, да пред твоим лицом, ещё и ногату серебром, да при послухах, объявив, что он покупает тебя как рабу… Всё он сделал по Правде. Никак этого теперь не оспоришь. И потом тебя много раз как рабу продавали. А то, что Сыч этот… Хозяин может когда ему вздумается отпускать на волю свою рабу или холопа… А может не отпускать. На то он и хозяин. Может, Сыч и обещал тебе что, да вот, передумал и отдал за долги. Бог ему судья. А на новых твоих хозяевах, – Щур мотнул головой в сторону едущих рядом всадников, – никакой в том вины нет. Зря ты от них убегала, кусалась. Ну, получится у тебя сбежать, и что дальше? Где будешь жить? Чем питаться? От холода или от дикого зверя в лесу пропадёшь.

– Выходит, ни мамку, ни сестрицу с братом я больше никогда-никогда теперь не увижу? – с отчаянием в голосе прошептала Нежка. – И о свободе теперь остаётся мне только мечтать? Выкупить себя я никак не смогу?

– Сможешь, только если твой хозяин согласится тебя продавать. Это закуп не свободен только до той поры, пока не отдаст хозяину свою цену. Для тех, что попали в плен на войне тоже есть свой порядок выкупа. А для обельного холопа, для раба порядок выкупа такой, какой установит его хозяин. Захочет хозяин – даром отпустит. Захочет – цену за выкуп назначит. А захочет – и вовсе откажется раба продавать.

Нежка только всхлипнула в ответ.

– Ты, девка, лучше вот о чём думай, – Щур осторожно погладил её по голове. – Хозяин будет тебя кормить, одевать. Вселит тебя в какое-нибудь жильё, чтобы ты не мерзла и не болела. Хозяину, каков бы он ни был, ты нужна сытой, сильной, здоровой. Иначе как же ты на него будешь работать? Для хозяина ты дорого стоишь. Даже если хозяин окажется злой человек, он тебя всё равно пожалеет, из одной только жадности, чтобы его имущество зря не пропало. А одна ты в мире как проживёшь?

– Одна я домой, к мамке пойду.

– Помнишь туда дорогу?

– Может и вспомню. Два года прошло. А больше пройдёт, боюсь, совсем позабуду.

– Эх ты, бедолага. Коли дороги не помнишь, куда же хотела бежать? – Щур легонько похлопал девку по плечу, ускорил шаг и, усевшись на телегу, взял вожжи у Стени из рук.

Поехали молча. Потом Людослав завёл с Щуром разговор о ценах на хлеб и скотину, а Стеня, соскочив с передка телеги, снова пошел по дороге рядом с Нежкой.

Какое-то время они молча разглядывали друг друга. Потом Нежка сказала в пол-голоса, чтобы только Стеня услышал:

– Я ведь обратно в Пуховку к Сычу от них хотела бежать. Думала, они разбоем меня увезли. Поверить не могла, что Сыч меня так обманул. А новый хозяин теперь говорит – я строптивая… Совсем не строптивая. Кто ко мне хорошо, к тому и я хорошо. И работы я никакой не боюсь. Я не от работы бежала, а от обиды. Хуже нет, чем жесткие люди, которые обманывают, бьют без вины, да со зла насмехаются.

– Ты про этих, – в пол-голоса спросил Стеня, – мотнув головой в направлении всадников.

– Боярский сынок только слова говорить горазд. Стоит руки в боки, да приказывает. Не делает сам ничего. Дрозд – неуклюжий, но хоть не злой. И лошадей понимает.

– А ты лошадей понимаешь?

– Конечно. И коров, и коз. Но козы уж такие вредные, да норовистые бывают, хуже балованных детей.

– Ты и с детьми возилась? По мне так лучше с норовистой скотной возиться, чем с младшими… Чуть что не по ним – к мамке жаловаться бегут.

Нежка покивала. Чуть улыбнулась:

– Но с детьми интереснее. Особенно с теми, которые в ум начинают входить. Главное, не прикипать к ним душой слишком сильно. Как отдали меня к новым хозяевам, я долго по прежним деткам скучала.

– Ну да, – закивал Стеня: – Если малец постарше, с ним интересно. Хуже всего с младенцами. То он голодный, то орёт, то обгадился.

– Хуже всего, коли окажется в начальниках надо мной хозяйский слуга, глупый да злой, вроде этого Ери, – прошипела Нежка: – Это он мне нос в кровь разбил, а ноги так стянул, что, я думала, ступни отсохнут. И носит же земля таких…

– Он это всё сотворил до того, как ты его укусила? Или после? – Стеня лукаво улыбнулся.

Нежка замолкла и, нахмурившись, уставилась вниз, на дорогу.

– Ну ладно, что ты… – парень тронул её за плечо: – обиделась?

– По-твоему что же, выходит, я сама кругом виновата? – с горечью прошептала она: – Виновата, что батюшка мой сгинул. Виновата, что мамка продала меня за мешок зерна. Виновата что один хозяин проиграл меня в зернь приятелю, виновата, что ключник того приятеля продал меня в деревню Сычу, за гривну и тридесять кун. Виновата, что Сыч меня обманул, а сам отдал этому, в счёт долга в две гривны. Виновата, что схватили меня ничего не объяснив, да и повезли вон из Пуховки…

– Всего-то две гривны кун? – удивленно уточнил Стеня.

– Целых две гривны. Прежде за меня меньше давали. Теперь вот подросла и в высоту, и в цене, – Нежка тяжко вздохнула.

– Я-то думал, рабыня гривен десять стоит, а то и дороже.

– Да какая разница сколько, коли у меня этих гривен нет и взять негде? А стану старше, так за меня, небось, ещё больше цену назнач… – Нежка вдруг замолкла и уставилась в сторону от дороги, широко раскрыв глаза, словно увидела там какое-то чудо.

Глянув, куда она смотрит, Стеня не заметил ничего удивительного. Отъехав от леса, они теперь двигались вдоль скошенного луга, посреди которого возвышался высокий, развесистый дуб.

Нежка во все глаза смотрела на одинокое дерево. Неслышно шептала что-то, улыбалась сама себе. Из глаз её опять потекли слёзы.

– Ты что? – растерянно зашептал ей Стеня. – Ты не плачь. Не надо, – он погладил её по плечу, пытаясь утешить.

Нежка, судорожно схватив его руку, прижала её к груди. Горячо зашептала, глядя мимо Стени, словно бы даже сквозь него:

– Это же дуб. Тот самый. Я хорошо его помню. Мимо него купец вёз меня в город из дома. Там дорога идёт рядом с дубом, – Нежка ткнулась мокрым лицом в грудь Стени и, словно молитву, зашептала: – там по пути серый камень межевой, с меня ростом, потом с одной стороны овраг, потом через кленовую рощу… Кабы мне сейчас быть на свободе, я до мамки за день бы дошла, бегом бы за полдня добежала…

– О чём это вы там шепчетесь? – громко окликнул их Людослав и подъехал поближе.

– Это она плачет, – Стеня проглотил ком в горле. Погладил Нежку по голове – Вспоминает маму свою, сестру, маленького братца.

– Ну да, ну да. Что-то эдакое она и мне говорила, прежде чем ей рот завязали… Не боись, девка. Я человек не злой. Коли не будешь сбегать, да упрямиться, пороть тебя будут редко. А коли будешь честно работать, то будут тебе и хорошая еда, и тёплая одёжа… Сыч-то, скудятина, отдал мне девку в одной поношенной рубахе. Ни убруса, ни обуви, ни какой-нибудь душегреи к ней в придачу не дал. Хорошо, нынче солнышко греет. А то она успела бы простыть по дороге.

– Так куда ты решил её определить? – поинтересовался у боярского сына Щур. – В Зобово оставишь, или увезёшь с собой в город?

– Да я не решил ещё, – махнул рукой Людослав. – Надо сперва поглядеть, как там дела. Давненько я у них, в Зобове, не был.

– Господи, хоть бы в Зобово. Христе Боже, Святый, Крепкий, хоть бы он в Зобово оставил меня. Это ведь тут, совсем уже близко? – Она после хозяйского окрика отстранилась от Стени, но так и не выпустила его руку, сжимая её обеими ладошками. – Я тогда отсюда сбегу. Или выкрою время между работами и отпрошусь к мамке хоть на пару денёчков.

– Лучше отпросись, – посоветовал Стеня. – Коли сбежишь – поймают, бить будут нещадно. Ты пока не говори никому про дуб, про дорогу.

– Да, пожалуй что мало тут, в Зобове, будет от неё пользы, – рассуждал, тем временем, Людослав. Разве в жены её отдать кому-нибудь из своих зобовских холопов? Холопу-то этому от неё польза будет. А мне много ли прока? В городе она бы мне больше пригодилась.

– Христе Борже, Святый, Крепкий… только бы в Зобово, – одними губами, чуть слышно шептала Нежка, молитвенно сложив руки, откинувшись на спину и зажмурив глаза.

Стеня шел рядом, прислушиваясь к разговору Людослава и Щура, кусал нижнюю губу и всё крепче сжимал рукой бортик телеги. Доска вдруг громко треснула. Небольшой её кусок, отломившись, оказался у него в ладони.

Боярский сын и Щур замолчали и обернулись к нему. Нежка испуганно распахнула глаза.

– Продай мне эту рабыню, Людослав. – решительно произнёс Стеня и отшвырнул в придорожный бурьян обломок от телеги.

– Тебе? – Людослав остановил коня. Внимательно оглядел парня с ног до головы. Все остальные путники тоже остановились.

– А что на это твои родители скажут? Да и есть ли у тебя куны, чтобы её купить?

– Так продашь? Тебе она не нужна. Сам не знаешь, куда её приспособить. А у меня дома работы невпроворот. За гривну кун я бы её купил.

– За три продам… Но ты, видно, шутишь? Да и можешь ли ты сам покупать? А то потом прибежит твой отец. Скажет – обманул Людослав, несмышлёныша.

– Может он покупать, – подтвердил Щур. – Отец его умер недавно. Степан теперь – старший мужчина в семье.

– А ты что же, ему сродственник?

– Очень дальний. Так что могу ему только совет подать. А решает он сам.

– Ладно. Что же, Степан, есть у тебя три гривны?

– А за одну не отдашь?

Людослав покачал головой.

– Ну, хотя бы за две?

Боярский сын рассмеялся, глядя на серьёзное лицо Стени.

– И за две не отдам. Тебе она, смотрю, приглянулась. Коли у тебя две гривны есть, так и третья для такого дела найдётся.

– Нечестно это, – выпалила Нежка. – Ты ведь сам мне сказал, что забрал меня у Сыча в счёт двух гривен долга. Отчего же просишь теперь три? Нешто я подорожала от того, что меня избил твой слуга?

– Я хочу за неё три гривны, парень. Коли у тебя их нет, то и говорить не о чем. А ты, девка, не лезла бы в господский разговор… Хочешь, небось, чтобы я тебя мальчишке продал? Или, всё-таки, у меня хочешь остаться?

– Ничего я не хочу, – зло буркнула Нежка, и, отвернувшись от них, боком легла на телегу. Заткнула пальцами уши. Зажмурилась. Едва слышно, одними губами, зашептала: – Христе Боже, Святый, Крепкий…

– Ну, так что? – Людослав улыбнулся.

Стеня решительно схватил и принялся расшнуровывать свою котомку.

– Постой, парень, – Щур, соскочив с передка телеги, подошел к Стене: – Прежде, чем будешь торговаться дальше, давай глянем, правда ли есть ли у тебя столько кун?

Стеня растерянно посмотрел на Щура. Тот незаметно для остальных подмигнул ему. Стеня позволил старику залезть в котомку рукой.

– Та-ак. – Щур аккуратно развернул на телеге кусок кожи и стал одну за другой выкладывать на неё из котомки мелкие серебряные монетки. – Весы-то у тебя есть? – спросил он у Людослава.

Тот соскочил с коня, встал по другую сторону телеги и вынул из поясного кошеля складные весы. Разложил их на том же куске кожи. Затем вынул отливающие медью гирьки, похожие на толстые бочёнки. Положил две гирьки на одну из чашечек.

– Ну, гирьки-то и у меня есть, – Щур вынул из своего кошеля бронзовые гирьки, похожие на кубики со срезанными углами. При этом другой рукой он, на ощупь, всё выуживал из Стениной котомки мелкие серебряные монеты, а также половинки и четвертушки монет.

По мере появления новых монет глаза Людослава блестели всё азартнее. Похоже, сперва он воспринял предложение Стени как шутку или как детскую блажь. Но получить вместо строптивой рабыни, взятой за долги, настоящих серебряных монет на две гривны кун – это было уже не шуткой, а довольно выгодной сделкой.

– Вот. Кажется, всё. По счёту здесь должно выйти серебра на две гривны кун. Давай взвешивать.

– Но я-то прошу за девку три гривны кун, – с надеждой в голосе произнёс Людослав.

– А Стеня может дать только две, – Щур повернулся к парню. Тот утвердительно закивал. – Давай взвесим, сколько здесь точно, а уж потом будем дальше разговаривать.

Потом Людослав и Щур взвешивали. А до Стени, сквозь их препирательства всё доносился чуть слышный шепот Нежки: – …Святый, Крепкий, Святый, Бессмертный, помилуй нас.

– Может, какое ещё серебро у вас есть, до трёх гривен?

– По весу тут выходит на две гривны и ещё на куну. Неужели тебе этого мало?

– Это по твоим гирькам столько. А по моим тут до двух гривен векши не хватает.

– Хорошо, – вмешался Стеня. – Вот тебе сверх того убрус. Отличный, тёплый, из мягкой белой шерсти. Я в городе для мамы его купил за три куны.

– Да на что мне этот женский платок? – всплеснул руками Людослав. – У моей матушки дома такого добра… Да и тут в тюках полно подобной рухляди.

– Тогда возьми вот этот лижник. Он четыре куны стоит.

– Серебра у вас больше совсем нет?

– Есть отличный глиняный горшок из-под кваса, – судя по глазам, Щур, кажется, уже смеялся, хотя из-за бороды этого не было видно. – Ещё есть полкоробьи овса в мешках. И вот этот кусок кожи бери в придачу.

– На что мне овёс и кожа? Как я это всё повезу? У меня лошади под тяжестью и так уже еле идут. Давайте тогда в придаток хотя бы свою кобылу!

Стеня, кажется, уже готов был и на это согласиться, но Шур покачал головой:

– Как мы тогда в Гузовку телегу будем тащить? Сами впряжемся?.. Знаешь, Людослав, себе я бы такую рабыню и даром не взял. Она ведь совсем ещё дитя. Худая. Непослушная. Но парень, вишь, на две гривны кун живого серебра готов раскошелится. Коли не хочешь продавать, так и не надо. Завтра эта девка от тебя, может, снова сбежит. Или заболеет и помрёт. И какая тогда тебе выгода? А серебро – вот оно. Не сбегает, к мамке не просится, ни кормить, ни одевать его не надо. Завтра отдашь это серебро кому-нибудь в рост, и будет тебе с него прибыток не хуже, чем от хорошей рабыни.

– Христе Боже…

– Ладно. Пёс с вами. По рукам!

Стеня и Людослав крепко пожали друг другу руки. Потом боярский сын аккуратно сгрёб горсть серебра себе в кошель.

– Теперь для памяти надо бересту про всё то написать, – заявил Щур и, пошарив в своей котомке, добыл оттуда кусок берёзовой коры.

– Ты что же дед, умеешь читать?

– Э… читать и Стеня умеет. А бересту я быстрее тебя напишу. – Щур, вынув из той же котомки костяное писало и принялся накарябывать на берёзовой коре буквы. – Вот. Готово.

«Людослав Гюрятич забрал рабу Нежку за долги у Сыча и продал Стене в Гузовку за две гривны кун. На то послухи Щур, Еря, Дрозд», – неспешно складывая слоги, вслух прочитал Людослав.

– Верно ли я всё написал? – уточнил Щур.

– Да. Написал всё как есть. Только на что мне эта грамота? – пожал плечами Людослав.

– Тебе ни на что. У тебя остаётся серебро. А у парня будет теперь бывшая твоя рабыня и грамота про неё.

– Хорошо. Пусть так и будет. Эй, девка!

– Святый, Крепкий… – Стеня положил свои пальцы ей на губы. Нежка дёрнулась и распахнула глаза. Увидев, что Стеня радостно улыбается, вынула пальцы из ушей.

– Слышь, девка. – Людослав свесился из седла у неё почти над ухом: – Продал я тебя. За две гривны кун. Этот мальчишка теперь твой хозяин. Теперь ты его должна слушать.

***

Ещё через четверть часа Людослав и его слуги свернули на Зобово. Солнце уже касалось горизонта, а Щур, Стеня и Нежка ехали в телеге дальше по наезженной колее большой дороги.

– Не бойся – я пороть тебя не буду. Я вообще не из драчливых. Ты только хорошо мне помогай, ладно? Я уже говорил, у меня есть сестрица и два младших брата. За ними надо глаз да глаз. По дому будешь маме моей помогать. Готовка, уборка, хлев, воды натаскать. Но главное, нам сейчас надо успеть сена побольше убрать до дождей, чтоб на зиму всей скотине хватило. Потом лён. Потом в лесу грибов насобирать, насушить. В огороде собрать урожай. А потом я к твоей мамке отпущу тебя погостить. От нас ведь идти будет не так далеко, как от города. Ну, что ты снова плачешь?

***

Уже почти стемнело, когда они свернули с большой дороги в сосновый лес, на еле заметную колею, ведущую к Гузовке. Чуть проехали вглубь леса, чтобы за деревьями укрыться от потянувшего вдоль дороги холодного ветра, и Щур остановил телегу. Прямо на колее, за телегой, принялся утаптывать небольшую площадку, откидывать с неё траву и хвою:

– Снова, вишь, облака набежали. Ни луны, ни звёзд. Как потемну ехать? Лучше здесь ночь переждём, а на рассвете двинемся дальше. Тащите побольше сухих веток. Костёр делать буду.

Нежка направилась в лес вместе со Стеней. Ходила она ещё неловко, прихрамывая на левую ногу. Быстро идти босиком по лесной подстилке не могла. То и дело попадались под голые ступни какие-то сучки, колючки. Так что Стене пришлось одному метаться подальше в чащу, тут и там собирая валежник под соснами. Он тащил ветки Нежке, а та подхватывала их и волокла один раз протоптанной тропой прямо к телеге. Там дед уже лязгал огнивом, стараясь разжечь костёр.

Когда они, натаскав целую кучу сушняка, собрались вокруг разгоревшегося огня, Щур расстелил на земле рядом с костром пару овечьих шкур, уселся на одну из них и выложил в деревянную миску всю оставшуюся у него в котомке снедь: несколько пучков зелёного лука и укропа, пару огурцов, с десяток мелких яблок, варёную репу. Поставил на землю свою деревянную походную кружку и Стенину. Из козьего меха наполнил их водой.

– Вот, ешьте: – отрезал от половинки большого хлебного каравая по крупному ломтю хлеба и дал их Стене и Нежке.

Так они и сидели на одной овчинной шкуре, жевали хлеб, запивая его водой из одной кружки, заедая репой, огурцом и луком. Смотрели в огонь. Холодало. Стеня накинул на спину озябшей Нежке лижник. Это одеяло оказалось таким большим, что она завернулась в него вся целиком, даже с ногами. Наружу выглядывало только лицо и рука с недоеденной хлебной коркой. В тёплых бликах огня лицо это показалось Стене особенно красивым. Красивей, чем тогда, когда он разглядел его в первый раз, оттирая от крови. Даже красивей, чем тогда, когда Нежка плакала от радости, увидев дуб, и с жаром прижимала его руку к свой тёплой, мягкой груди. Стене вдруг захотелось её обнять, прижаться к ней крепко-крепко всем телом. Но он не решился. Только поверх лижника погладил её по спине.

Нежка чуть заметно улыбнулась и привалилась головой к его плечу. Стеня аккуратно обнял её обеими руками.

– Теперь всё будет хорошо, прошептал он: – С утра быстро доберёмся до дома. Двор-то мой ближний к дороге. Всего у нас в деревне четыре двора. Народ бедный, но не вредный. Мама, небось, с утра пшенной каши наварит. На молоке. Коли выйдем пораньше, по первому свету, то как раз к завтраку успеем. Познакомишься с мамой, с Сонькой, с младшими братцами… Озимые у нас, должно быть, уже взошли. Потом будете с мамой лён мять, трепать, прясть… Из этого льна новую рубашку тебе справим.

Нежка, вынув ладошку из-под лижника, прикоснулась к его руке:

– Ноги-то ты мне на ночь свяжешь?

– Вот ещё, – буркнул парень. – Я же не какой-нибудь Еря… Не для того я тебя выкупал, чтобы мучить.

– А вдруг я сбегу?

– Зачем же тебе убегать? Я и так скоро к мамке тебя погостить отпущу. А потом, коли ты хочешь искупиться на волю, то я же не против. Но года два, может, три мне будет нужна твоя помощь. А потом я, глядишь, и сам приноровлюсь. И мелкие подрастут, – Стеня погладил Нежку по плечу и сладко зевнул.

***

Так они и завалились спать на своей овчине, почти в обнимку. Нежка лежала, закрыв глаза, с ног до головы закутанная в лижник, а Стеня лёг, прислонясь к ней сбоку, приобняв правой рукой, а свою спину укрыв шерстяной клетчатиной.

Глянув на них, Щур покачал головой, подбросил в костер припасённые напоследок самые толстые дровины, и сам улёгся спать в телегу, на сено, под голову себе подсунув Стенину котомку.

***

Проснулся Стеня от того, что лицу и руке стало холодно. Небо уже светлело. Нежки рядом не было. Был только брошенный, ещё хранящий её тепло лижник. Вскочив, парень увидел, как она, в одной только своей, подпоясанной шнурком, короткой, чуть ниже колен, нижней рубахе, идёт, босая, чуть прихрамывая, обратно, к большой дороге.

– Нежка, что же ты… – прошептал он ошеломлённо, обиженно. Потом, вскочив, закричал: – Нежка! Стой! – Побежал за ней следом.

Рабыня остановилась, замерла, испуганно вжав голову в плечи. Он догнал её, обнял, развернул лицом к себе:

– Куда же ты?.. Как же…

Она дрожала крупной дрожью, то-ли от холода, то ли, больше, от страха. Он обнял её. Прижал к себе. Стал гладить ей голову, плечи.

– Прости меня, Стенечка. Прости. – Она прижалась к нему, уткнулась мокрой щекой парню в шею. – Что ж не связал меня?.. Заснуть не могла. Всё думала, уходить или нет. Я ведь стала уже забывать, как до дома дойти. Даже от того дуба… Вспомнила, как увидала его. А теперь боюсь… вдруг снова забуду? Как о маме подумаю, сердце ноет. Чую, беда с ними. Здоровы ли? Живы ли? Мне бы хоть на денёк. Сейчас к ним, бегом. Только бы обнять их. В мамины глаза посмотреть. Сердце успокоить. А потом я снова к тебе. – Она подняла на него глаза. В рассветной полутьме попыталась разглядеть Стенино лицо. Провела рукой по его волосам: – Да ты, поди, мне не веришь… И верно, как же мне верить, коли я тебя уже обманула?

– Как же ты дойдёшь, глупая? Голая, босая, хромаешь.

– Стенечка, миленький, – Она всхлипнула. Снова прижалась к нему: – Я хорошо дойду. Споро. Это с вечера у меня нога болела. Теперь почти совсем не болит. Вот я и решилась… Коли быстро пойду, будет и не холодно вовсе.

– Стой тут. Стой, – скомандовал он охрипшим, вдруг, голосом и побежал к телеге. Быстро вернулся: – Вот. – Накинул ей на голову белый убрус. Одним углом обмотал шею. Другой, свисающий спереди край кончиком заткнул за подпоясываюший рубаху шнурок. Сзади тоже подоткнул свисающий кончик убруса за пояс: – Так-то будет тебе теплей. И ещё вот что…

Он снова метнулся к телеге. Провозился там чуть дольше. Уже не спеша подошел. Сунул ей в руки оставшийся после ужина кусок хлебного каравая:

– Держи. Целый день ведь тебе идти, если не больше. И вот, – он сунул ей в руку скрученную в рулон бересту.

– Это что? Зачем?

– Это береста, о том, что Сыч тебя за долги отдал, а Людослав мне тебя продал. Я её теперь тебе отдаю. Свободна еси. Сама себе хозяйка. Коли хочешь, у мамки можешь остаться. Живи, как тебе любо… Теперь всё. Ступай. Ну, что ты стоишь?

– Да как же это? Тебе ведь дома помощь нужна. Для того и купил меня. А выходит, я тебя обокрала на эти две гривны. Ты же, чтобы меня вызволить, свои последние монетки отдал.

– Не последние, – Стеня мотнул головой. – Ну, ступай же, а то передумаю!

– Стенечка… – она, кинувшись к нему, прижалась всем телом. Потом отстранилась. Прошептала: – Я всё равно помогать тебе буду. Честно всё-всё отработаю. Я к маме только на пару денёчков, а потом я, ей богу, обратно. – Снова обняла его, поцеловала, потом развернулась и быстро зашагала прочь.

***

– Ну что, поехали до дому, раз уж проснулись? – проскрипел Щур, поднимаясь с телеги.

– Ты, выходит, уже не спал? – удивился Стеня: – Всё слышал? Что ж не вмешался?

– А зачем мешать? Твои куны. Твоя рабыня.

– Что же, думаешь, правильно я поступил?

Щур усмехнулся. Покачал головой:

– Коли ты по Правде хотел на волю её отпустить, то луче было делать это при свидетелях, как и любую другую сделку с ценным добром. Чтобы, случись что, они подтвердили, мол, было всё так, а не эдак… Ну, коли хочешь, считай, что я был твой послух при отпускании Нежки на волю… Только зря ты сейчас её отпустил. Вижу ведь, полюбилась она тебе.

– А хоть бы и так! Что же мне, любимую в неволе томить? Сам же видишь, как она изводилась.

– Пожила бы она рядом с тобой месяц, или хоть пару недель. Привыкла бы. Сама бы, поди, влюбилась. Так бы оно было вернее.

– Чем же хуже вышло то, что я сделал теперь? – удивился Стеня.

– Тем, что раньше её при тебе ещё и долг держал. А теперь долга нет. Коль она к тебе не вернётся, то и отрабатывать долга не будет. И ничего ты с этим не сделаешь. А коли вернётся, то придётся ей отрабатывать. Она ведь сама обещала.

– Раз обещала, значит вернётся, – Стеня рубанул рукой воздух.

– Девичья память короткая, – покачал головой Щур: – Девичий нрав переменчив. Может вернётся, а может и нет. Теперь-то что о том говорить?

– Неужели было бы лучше смотреть, как она тоскует, изводится? На чужой беде счастья себе не построишь. Так мне отец говорил.

Щур хмыкнул:

– Верно он говорил. Но счастье это не плата за добрые дела или там, за работу. Так только в сказках бывает – натворит добрый молодец подвигов, да добрых дел, а за это в конце ему счастье. Жизнь – она посложнее устроена… Ну, поехали что ли?

В небе постепенно становилось светлее. Через некоторое время они услышали вдалеке, как поют Гузовские петухи.

– Слушай, Щур. Вот ты говорил про первый способ сделаться холопом. Что же, есть и второй?

– И второй есть, и третий, – закивал старик: – Второй способ сделаться холопом это – взять в жены рабу. Вот если бы ты взял Нежку в жены, не выкупая её при этом из холопства у Людослава, и не заключая с ним никакого договора, тогда сам стал бы обельным холопом, то есть рабом Людослава.

– Какой же дурак на эдакое согласится? – удивился Стеня.

– Любовь зла, – пожал плечами Щур. И потом, что ж, ты думаешь, жизнь обычного землепашца сильно отличается, будь он холоп, закуп или свободный? Разница-то не велика. Не все за эту разницу держатся.

– Но ведь можно же договор с хозяином заключить, в котором оговорить, что, мол, женюсь, но при этом рабом твоим не делаюсь. Так?

Щур кивнул.

– Ясно. А третий способ какой?

– Третье холопство: тиунство без договора. Или если кто сделается чьим-то ключником без договора. Такой человек тоже становится холопом.

– Как это? – Стеня нахмурился. Даже остановился. Княжий ключник он, что же, холоп? И боярский – тоже?

– Не обязательно. Если есть у них договор о том, как княжий управляющий, то есть тиун, или как ключник отвечает перед хозяином за вверенное имущество, то всё будет по этому договору. А если договора нет, то такой слуга, как на службу поступит, так и становится обельным холопом.

– Почему?

– Потому, что такой управляющий распоряжается имуществом, которое стоит во много раз дороже его собственной жизни. И коли он украдёт, или по глупости своей то имущество испортит, растеряет, то хозяин волен его бить как раба, казнить как раба, или ещё как угодно наказать.

– Но ведь ты говорил, что вира за убийство княжьего тиуна восемьдесят гривен. Выходит, за раба вира вдвое больше, чем за свободного!

– Так ведь это раб самого князя, – пожал плечами Щур. – Княжьи слуги стоят дороже, даже если они рабы.

Лес, тем временем, кончился. На поле по обе стороны от колеи зеленели озимые всходы. Над трубой крайнего дома показавшейся деревни поднимался дымок.

– Это, поди, мама кашу варит, – мечтательно улыбнулся Стеня. Потом вдруг нахмурился: – Щур, слушай. У меня к тебе просьба. Можешь ты ничего не рассказывать про Нежку? Ну, про то, как я её выкупил, а потом отпустил. Не говори ни маме, ни кому-то другому, а?

– Отчего же не говорить? Стыдишься теперь своего доброго дела?

– Стыжусь, – потупился Стеня. – Не того, что её купил и отпустил, а того, что куны-то эти не я заработал. Это ведь всё вира за батюшку. Это чтобы нам дальше как-то можно было прожить без него, мелких вырастить.

– А твой труд? То, что ты ради виры этой в город ходил, в порубе сидел, на суде стоял, трижды жизнью своей рисковал? Это ты не считаешь?

Стеня, вздохнув, покачал головой:

– Не считаю. Это ведь ты мне виру добыл. Ты её до дому довёз. А я так, рядом болтался.

– Так-то оно так, – Щур, ухмыльнувшись в бороду, похлопал его по спине. – Да вот только без тебя этой виры мне бы не дали. Никому бы не дали. Так что в вире этой и твой труд есть. И не малый… Ладно. Не боись. Никому не буду про твою Нежку рассказывать. Сам потом, коли захочешь, расскажешь.

***

Солнце медленно клонилось к горизонту, садясь в надвигающиеся с запада тучи. Стеня, в который уж раз, бросил взгляд на дорогу, тяжко вздохнул и подвёл к раскрытым воротам конюшни пегую кобылу, тянущую полный воз сена. Схватив вилы, принялся скидывать сено с телеги внутрь постройки. Опустошив воз, остановился, чтоб отдышаться. Снова посмотрел на дорогу. Вздохнул. Зашел внутрь конюшни и принялся закидывать сваленное в проходе сено вверх, в нависающий над стойлами сенник.

Шел пятый день с тех пор, как он вернулся домой. Нежки всё не было. Щур ушел в первый же день, погостив у них лишь до обеда. И подарков никаких от мамы не взял. Только еды на дорогу. Сонька и братцы в тот день радовались привезённым из города обновкам. А мама, когда Стеня и Щур высыпали перед ней вирное серебро из котомки, рухнула на скамью и долго, в голос, рыдала. Прежде она, видно, всё ещё надеялась, что отец жив. Пусть задержался где-то, пусть даже попал в беду, но жив… Конечно, Щур говорил ей, но мало ли что он там наворожил? Лишь увидев груду серебра, выплаченного за убийство отца, она окончательно поверила в его смерть. С тех пор ходила смурная, словно бы высохшая изнутри и враз постаревшая лет на десять. Совсем не улыбалась, даже когда дети пытались хоть немного её развеселить.

Это был последний воз с сеном. Судя по надвинувшимся тучам, завтра, должно быть, зарядят дожди. Так что больше собрать на зиму не получится. А на корову и двух лошадей запасённого сена и привезённого из города овса, наверное, не хватит.

«Нелепо вышло. Отец потому и поехал в город, что своего овса у нас в этот год уродилось мало. Не хотелось ему красавца Задора пускать под нож. Хотелось серебра заработать. Серебра теперь довольно. Только отца больше нет… С другой стороны, как бы мы без Пегой всё добытое в городе до дому довезли? Но еды для неё на зиму может не хватить… Хорошая же лошадь. Глуповатая, но смирная и выносливая. Небось, и пахать на ней можно будет не хуже, чем на нашей Рыжухе… Что же, Рыжуху что ли зимой резать? Умную, родную Рыжуху? Лучше всё-таки, Пегую. Сразу после первых морозов, чтобы её мясо подольше хранилось. Или, может, получится продать Пегую кому-нибудь из соседей? Был бы жив отец, он бы решил, как поступить. А я что ни сделаю – всё ведь выйдет не так… Вот отпустил Нежку, и что же? Правду Щур говорил – женский ум переменчив. Поди подумала денёк, да и решила, что незачем ей ко мне возвращаться, незачем отрабатывать, раз я её и так отпустил. Может, и правда, надо было подержать её дома пару недель? Помогала бы мне тут. Привыкала ко всем нашим. Отъелась бы хоть немного. Нога бы у неё зажила. Обувь бы мы ей какую-то дома справили. А там я и сам бы отвёз Нежку к её маме. А вышло, что я даже не знаю, где её теперь искать. И ещё одно – вдруг по дороге она заблудилась? Или наткнулась на разбойников, на других злых людей? Одинокую девчонку любой может обидеть… Ну, день она туда шла. День ей обратно идти. День там. Ну, два дня. Всё равно уже пришла бы. Раз её нет, значит решила, всё же, не возвращаться. Или в пути с ней что-то случилось».

Стеня тяжко вздохнул. Прислонил вилы к стене, разогнул спину. Рукавом вытер пот со лба. В дверях конюшни кто-то стоял. В белом убрусе, в той же самой старой рубахе до колен, подпоясанной верёвочкой. Только ноги в какой-то обувке.

– Нежка?

Кинулась к нему. Прижалась:

– Нашелся! Стенечка. Вот я… К тебе.

Он обнял девушку. Поправил, спрятав под убрус, выбившуюся прядь волос. Вытер её, снова мокрую, щёку.

– Теперь-то что плачешь?

– Я ведь отчего задержалась? Как обратно спешила, проскочила поворот на эту твою Гузовку. Темно же было, когда мы свернули. Плохо я запомнила тот поворот. Иду, иду… А вокруг всё новые, чужие места. Ох, как я испугалась! И спросить не у кого. Прохожих почти не встречается. А которые встречаются, от тех охота скорей в лесу спрятаться, а не о дороге их выспрашивать… В деревеньку одну зашла. Говорю – далеко ли отсюда до Гузовки? А они ни про какую Гузовку и не слышали.

– Как же ты нашла меня?

– На ночь я забилась в стог сена возле той деревеньки. Там и спала. А с утра хорошенько подумала, да обратно пошла. Едва опять не пропустила твой поворот. Думаю, – он, или не он? Потом смотрю – след от нашего костра! Тут уж я к тебе со всех ног. А ты… Что-то ты совсем мокрый. Упарился?

– Да. Вот, надо всё это сено вверх покидать, пока не стемнело. Сейчас отдышусь малость и дальше буду…

– Дай-ка я покидаю. А ты пока отдохни. – Она взялась за его вилы: – Сюда? Вот эдак?

– Да. Верно. Убрус-то сняла бы, а то мигом взмокнешь. – Стеня, пошарив по конюшне глазами, нашел вторые вилы и тоже принялся кидать сено. Между делом он поглядывал, как она старается, как ловко управляется с вилами и тихонько радовался, какая она вся ладная, хоть и совсем худенькая. А она, порой замечая его взгляд, смущённо улыбалась в ответ. Вдвоём они быстро управились с остававшимся сеном. Прислонили вилы к стене.

Убрус сполз с головы Нежки. На лбу у неё блестели капельки пота. Стеня вытер их рукавом. Обнял её. Поцеловал в раскрасневшееся ухо.

–Ну, как там твоя мама? Как сестра и братик?

Она обняла его. Всхлипнула. Шмыгнула носом.

Стеня, отстранившись, посмотрел ей в лицо.

– Они… Умерли они все в ту же зиму, два года назад. Одна я осталась жива, потому что мама меня тогда продала… Соседка мне всё рассказала. В феврале дело было. Увидали они, что нашу дверь замело и не откапывает никто. И дым из окошка не идёт. Раскопали вход. Зашли. А мои там сидят, все трое, в обнимку, уже закоченевшие. И в закромах зерна только горсточка. – Нежка вытерла щёки от слёз. – На день всего я там осталась. Старое житьё свое вспомнить. На могилке у них поплакать. Соседка, добрая душа, предлагала остаться у них в работницах. Накормила меня горячим. Подарила свои старые поршни и обмотки, чтобы я не босиком… Спаси её Бог.

– Почему же ты у неё не осталась?

– Потому, – она потупилась. – Кроме тебя, Стеня, у меня теперь в целом свете нет никого. – Раздвинув убрус, она полезла рукой за пазуху. Вынула оттуда скрутившуюся в рулон берестяную грамотку и сунула ему в руку. – Вот. Возьми. Зачем мне теперь эта свобода? Сколько хочешь на тебя буду работать, если не прогонишь.

– Глупенькая. Как же я тебя прогоню? – Он обнял её. Стал целовать.

Снаружи заржала Пегая. Парень оглянулся. В воротах конюшни стояла его мама:

– Стеня? Кто это тут с тобой?

Он разомкнул объятья и чуть подтолкнул смущенную девушку вперёд:

– Знакомься, мама. Это Нежка… Невеста моя. – Нежка глянула на него, удивлённо распахнув глаза.

– Вот, познакомился с ней по дороге из города домой. Она обещалась прийти ко мне, как только сумеет. И пришла.

– Так вот почему ты все эти дни на дорогу поглядывал… Не слишком ли торопишься? Что говорят её родители?.. Ну-ка, подойди ко мне, девица. Дай на тебя погляжу.

Нежка подошла, краснея под внимательным взглядом хозяйки дома.

– Она сирота. Давно уже. И я крепко её полюбил.

Внимательно оглядев будущую невестку с головы до ног, мать вздохнула. Потом улыбнулась.

–Что же, может, ты и прав, сынок… Подойди ко мне, доченька. Дай я тебя обниму.