Читать книгу: «Рябиновые бусы»

1

Ещё с вечера со стороны Курска шальной весенний ветер пригнал стаю туч, тяжёлых, забеременевших долгожданным дождём. Облака хороводили за неглубоким деревенским прудом, в котором мочили свои зелёные косы старые плакучие ивы. Но ожидание и на этот раз оставалось пустым – дождя не было. Пузатые тучи худели, разлетались по сторонам и собирались вновь в другом месте, но на истосковавшуюся по влаге землю так и не отдали ни капли.

– Тьфу ты! – смачно сплюнул на сухую землю Захар Чудинов, думая, что опять – в который раз за неделю! – тучки не разродятся дождём. Тогда, как и в прошлом году, весь урожай в Антоновке сгорит. И даже дорогущая голландская поливальная машина, которую купил для своего хозяйства единственный в деревне крупный землевладелец Григорий Малых, вряд ли поможет. Засуха, она и для образцового крестьянского хозяйства – засуха.

– Ну, давайте рожайте, что ли! – задрав голову, крикнул Захар пузатым лиловым тучам. – Кто а Антоновке нагрешил? Чего того… динамите?

Он крутился на пятачке холма, глядя на низкое тёмное небо над деревней, разговаривая с упёртыми облаками, пока не слетела старая кепка. Захар неловко повернулся, чтобы поднять из пыли свалившуюся с головы кепчонку, да только охнуть и успел от прострелившей спину боли – рука замерла на полдороге. «Чёрт с ней, с кепкой!» – решил Чудинов и бочком, как подстреленный зверь, направился к дому.

– Дарья! – позвал он жену. – Опять спину прихватило…

Захар кое-как доковылял до крыльца, боясь кашлянуть, чтобы не злить свою боль.

– Где твой керосин-то? – спросил он вышедшую на крыльцо жену.

– Какой керосин? – не поняла Дарья.

– Да бутылка та с нефтью, с растиркой твоею, – не разгибаясь, пояснил Захар.

– В чулане, – ответила жена. – Да ты в дом войди, я ж не буду натирать спину на улице…

– Давай прямо тут, – взмолился Чудинов, – сыра осина не горить без керосина… Ступил неловко, когда на дождь молился, вот и вступило!

– Зарекался кто-то больную спину беречь! – вздохнула Дарья. – Всё бы тебе на небо заглядывать! В феврале только в больничке отлежал…

Дарья кинулась было в хату – искать в чулане бутылку с растиркою, но обернулась к мужу.

– Может, вскарабкаешься на крылечко-то, – сказала она, жалостливо глядя на согнутую в три погибели фигуру мужа.

– «Вскарабкаешься»!.. – передразнил жену Захар. – У тебя вот спина, слава Богу, не свербить… Чужая боль не болит, конечно…

– У меня ноги болят, – обиженно поджала губы Дарья. – И голова, когда ты вот так ноешь.

– Ноги не спина, – буркнул Чудинов. – У всех ноги…

Но мужик он или какой кисель диетический? Захар стал крошечными шажочками, как-то обречённо, будто всходил на эшафот, подниматься по пляшущим от старости ступеням крыльца. «Завтра же починю крыльцо, – дал себе он зарок. – Только бы отпустило…»

– Отпустит – крышу почини, – будто прочитала мысли мужа Дарья. – Дождь вон заходит, опять, что ли, корыто подставлять?

Она вздохнула и, подставив плечо мужу, на которое он опёрся правой рукой, затащила Захара в дом.

– Кости к дожу болят, – сказала Дарья, усаживая Захара на диван.

– Не будя в разные глупости верить, – грубо оборвал жену Захар. – По телеку трындели: весна ранняя, жаркая, сухая.

И только он это сказал, как врезал дождь. Даже не дождь – ливень. И такой напористый, холодный, долгий, будто всю нестерпимо долго копился в чужих благословенных краях, где апрель ещё был апрелем, а новогодняя ночь без весенней капели… И вот теперь, слава Богу, дошёл наконец и до их Антоновки.

– Говорила к дожу – значит к дожу, – сказала Дарья голосом школьной учительницы, массируя спину мужа.

– Ладно, буду знать теперь, – не зная, что ответить, вздохнул Захар. – Спина болит – быть ненастью. Дед мой говорил: «Сей в ненастье, убирай в вёдро». А кто нынче в Антоновке сеет? Ни одной сеялки в поле! Даже Гришка, помещик наш новорусский, и тот на первом участке, что за Маруськиным логом, только ячмень посеял… А хлеба?

– Это к чему ты, Захар? – спросила Дарья, щедро потчуя спину муженька самодельным лекарством.

– Полегче, полегче, попросил Захар. – Сотрёшь кожу до кости…А к тому что самое время сеять, а не сеет! Вона Гришка земли хватанул колхозной – аж до горизонту! Купил не пропил, конечно. Но и ответственность должна быть. Аль даром Малых, когда парторгом в «Светлом пути» был, нам все мозги этой самой ответственностью закомпостировал?

Дарья, плохо спавшая ночью, зевнула.

– Тебе-то что? Пусть у Малых и болит голова об севе…

– Он фермер, – кивнул, поднимаясь с дивана, ответил Захар. – Я смотрящий.

Дарья удивилась:

– Это что за должность такая.

– Не слыхала? – засмеялся Чудинов. – Назначили вот…

Дарья, сомневаясь, покачала головой:

– И кто?

– Дед Пихто!

Жена в сердцах махнула рукой: каким чудаком был в молодости этот Захар Чудинов, таким и остался. Видно, точно говорят: в юности прореха – в старости дыра. И потащила в спальню корыто – с потолка уже не капало – ручьём лилось.

2

Дождь шёл всю ночь. Громыхал по крыше. Потом утихал на минутку и то снова принимался поить просыпающуюся землю. Всю ночь не спал Захар. Железная крыша прохудилась аж в трёх местах, так что пришлось ему с Дарьюшкой переехать ночевать в «залу», на диван, на котором когда-то спал их сын Сашка.

И под самое утро, когда их петух уже охрип от крика, приснился Захару Чудинову странный сон. Будто он мальчонкой ещё, в батькиной пилотке, в которой тот в сорок четвёртом вернулся в Антоновку с войны без левой ноги и с медалью «За боевые заслуги» на штопаной гимнастёрке, играл с Даркой в логу, густо поросшем гусиной лапчаткой и лилово-красным иван-чаем. И Дарья тоже маленькая, в белом платьице в синий горошек и с прутиком в руке. Будто гусей она пасёт на лугу. А гуси худые да злые – страсть! И шипят они на Захара и Дашку, и ущипнуть норовят, и прутика не боятся. А отец Захаркин живой, с ногами, но почему-то безрукий, смотрит на них так жалостливо и пронзительно, что от его взгляда мурашки по коже…»Бедные вы мои, несчастные!» – говорит взгляд отца. А Дарка ходит по кругу, водит, нараспев причитает: «А шли кони по лугу, на них сбруя позоло-о-ченная!..». А у него, пацанёнка, холодеет сердце, потому что знает условия игры: как оборвёт своё причитание Дарка, ему обязательно нужно будет присесть. Не успеет – станет «квачом-бельмачом». Такая вот игра… Чего хитрого? Да только знает Захарка невесть откуда: не сможет он присесть. Ноги не гнутся, спина деревянная. И не присесть нельзя, и присесть страшно: больше на таких ногах не поднимешься…

Проснулся Захар с тревожной льдышкой в сердце. «Господи, – подумал он, прислушиваясь к ровному дыханию Дарьюшки, – и к чему это приснилось?…». Всю зиму, с Рождества до 23 февраля, Дня защитника Отечества, который рядовой запаса Захар Чудинов по-прежнему упорно называл Днём советской армии, ему снились лошади. Разные лошади – гнедые, вороные, соловые… А теперь вот шипящие гуси, Дарка-девочка и покойный отец, царство ему небесное…

Захар покосился на супружницу: та спала, посапывая, и улыбалась во сне. «Крепко спит человек, – раздражённо подумал он, – когда у него ничего не болит – ни душа, ни сердце, ни спина». Захар, кряхтя и охая, повернулся на другой бок – стал мысленно считать гусей (испытанное средство от бессонницы), сбился со счёта, но так и не уснул. Тогда стал думать, вспоминать… Про жизнь, лошадей и людей.

Отец его, Иван Алексеевич всю жизнь колхозным конюхом в «Светлом пути» проработал. Даже в войну, когда в артиллерии армии генерала Батова воевал с немцами, с лошадьми не расставался. Лошадей у Батова берегли пуще солдат. Перебьют лошадок – кто пушки таскать будет на русскому бездорожью? Видно, по генам и к нему, к Захару, та «лошадиная жилка» перескочила.

С десяти лет отец стал брать Захара с собой на колхозную работу – в конюшню. В конюшне пахло сеном и лошадиным потом. Захар не любил чистить стойла, но отец, как на войне приказывал, и мальчишка не осмеливался перечить. Хотелось покататься на каком-нибудь горячем скакуне, пусть без седла, но с уздечкой. Промчаться по деревенской улице на гнедом жеоебце да так, чтобы пыль столбом и девки рот от удивления бы пооткрывали: во Чудинов даёт!.. Да это редко удавалось. Слишком редко. Да и такой привычной удалью удивить антоновских девок было трудно.

Как-то, когда Захар перешёл в седьмой класс, конюшня заполыхала в ночи. Захар вместе с отцом, смешно, по-воробьиному, прыгавшему на своей деревянной ноге, прежде чем тушить пылавшую конюшню, выводил перепуганных коней из огня. Чёрные балки облизывал жадный до дерева огонь. Через десять минут тушить уже было нечего. Но Иван Алексеевич, плеснув на деревянный протез из бочки, не раздумывая, ринулся за Изольдой, племенной кобылой, привезённой в колхоз аж из-под самого Ростова.

В конюшне, на своём рабочем месте, отец и сгорел. Антоновские жители винили в пожаре деда Матюху. В тот день, когда радио передавало сообщения о Карибском кризисе, он, пьяный, голосил на весь куток: «Теперича опять война будить!.. Шо б я сдох, будить!». Допился до смерти старый солдат, докурился на конюшенном сеновале… Сам сгорел заживо, отца на тот свет отправил и с десяток лошадей угробил, царство им всем небесное…

Захар хотел было вспомнить Матюхино лицо – и не мог. Помнил только его чуни, подвязанные пеньковой верёвочкой на ногах. И летом и зимой сторож в тех чуньках ходил. В них, смеялась ребятня, и спал, наверное. Спал, приняв самогонки, мертвецким сном. Не раз цыгане уводили из конюшни приглянувшего им коня, отец гнал сторожа в шею с работы, но потом жалел, принимал обратно, уговаривал председателя не наказывать одинокого старика. Тогда, думал Захар, сразу после страшной войны, народ вообще мягче был – горя по ноздри нахватался, знал по чём фунт лиха для человека.

Он опять шумно вздохнул… Подумал: а может, это цыгане тогда подожгли конюшню и в суматохе пару лошадок-то и увели? Вон по телеку сейчас показывают, как, воюя за лучшие куски земли в городе, дома вместе со спящими людьми сжигают! Никого не жалко, лишь бы рубль был подлиннее… Но тут же версию о «цыганском следе» в том далёком 53-м отверг – цыгане лошадей любят. Поджигать всех ради двух-трёх украденных не стали бы.

Вспомнил, что конюшня колхозная будто сама притягивала огонь. Горела часто. Огонь всякий раз уносил с собой колхозных лошадей, а в тот день и двух людей на тот свет отправил.

Умер Иван Чудинов не сразу. Полдня промучился, пока искали машину, чтобы в район, в больницу отвезти. Орал благим матом. А когда полуторку подогнали, чтобы в кузов обгорелого до черноты отца погрузить, он вдруг дёрнулся, дрыгнул обрубком ноги – и отвалилась обугленная протез- деревяшка с пережженными ремешками.

И больше в кузове ни разочку не шевельнулся, батя – затих. Навсегда. Тогда Захар впервые так близко увидел смерть человека. И не просто человека, а человека родного по крови и духу. Он заглянул в лицо смерти и ужаснулся её обыденности. Уйти из жизни, показалось ему тогда, было гораздо проще, чем прийти в неё.

Вспомнил и мать свою Захар. Он в седьмом классе учился, когда она стала мучиться какой-то болезнью, сжигавшей её изнутри – в больничку ездила, к бабке-знахарке в соседнюю деревню ходила, травку сушёную какую-то заваривала – ничего не помогало, мать только худела и желтела лицом. А в семье ещё младшая сестрёнка, Нинка. Только во второй класс перешла. Мать помрёт, думал Захар, что с Нинкой делать будем? Бросил школу, пошёл помощником комбайнёра к Славке Комарю. Дело для деревенских пацанов по тем временам обычное, не героическое. Председатель колхоза как-то припылил на своём газике к их комбайну.

– Захар! – Ты Ваньке Чудинову, батьку своему, на конюшне пособлял?

– Пособлял, – кивнул Захар.

– Лошадей любишь?

– Ну…

– Баранки гну! – сказал председатель. – Принимай конюшню. Помощники на новенький СК-4 и без тебя найдутся, а без конюха – беда…

3

С того самого дня Захар Чудинов с лошадьми не расставался. Правда, был всё-таки перерыв, в три года. Эти три года он честно отдал Родине в качестве почётного долга в стройбате. Отдавал его Захар далеко от родных мест, на Дальнем Востоке. Строил, точнее сказать, достраивал город Комсомольск-на-Амуре. Домой в отпуск ни разу не отпустили. Зато на дембель начфин выдал целых пятьсот рублей (по сто рублей ассигнациями с портретом Ленина) – всё, что военный строитель Чудинов заработал за три дальневосточных года.

– Это тебе приданое, – пошутил улыбчивый капитан. – На свадьбу сгодятся.

Начальник строевой части, выписывавший проездные документы, погрозил пальцем:

– Дорога дальняя, солдат. Гляди, не пропей!

Из дальневосточных он не пропил ни копейки. Не успел даже спрыснуть долгожданную демобилизацию. На вокзале к нему пристал какой-то человек городского вида, стал горячо уговаривать купить у него бусы.

– Чистый кенигсбергский янтарь, штучная работа! – рекламировал ожерелье пассажир. – Невесте подаришь – век не разлюбит! Счастливым будешь, парень.

Нуждавшийся в деньгах пассажир просил за янтарные бусы, светящиеся солнцем, семьсот рублей, убеждая Чудинова, что «если бы не обокрали – сроду не продал бы такую красоту». Слово «янтарь» завораживало слух, а горящие медовыми каплями на солнце крупные бусины магнитом притягивали взгляд Захара.

– У меня только пятьсот, – сказал он.

– Ладно, – махнул рукой человек. – Бери за пятьсот, пока я добрый.

Чудинов положил бусы в чемодан, проверил на нём блестящие замочки: вещь ценная, жулики могут запросто спереть.

– Ты бы ожерелье во внутренний карман положил…Счастье своё стеречь нужно! – улыбнулся человек на прощанье и кинулся к билетным кассам, где его ждала жена и девочка лет пяти.

– Невесте подари! – уже от кассы крикнул он Захару, спешившего на посадку.

Как в воду смотрел тот пассажир. Одно лето всего и всего поженихался Захар. «На улицу», как назывались молодёжные сборища в Антоновке, он ходил в пэша – полушерстяной парадной гимнастёрке, с армейскими значками на груди. Походил по гостям, по родственникам, близким и дальним, пожался по кустам с добрыми девками, а сватов заслал к Заниным. Нежданно-негаданно приглянулась солдату их младшенькая, Дарьюшка. Видной девкой Дарья в Антоновке не слыла, в клуб на танцы под патефон не ходила (строгие родители не пускали), но и дурнушкой назвать её язык не поворачивался. Только вот засиделась Дарьюшка а в невестах, хотя не чаяла как вырваться ей из домашней тюрьмы. А тут он – Захар, отдавший долги родине солдат и работник не последний в «Светлом пути» – не начальник, но как бы при должности – колхозный конюх.

Председатель не дал и месяца погулять на «гражданке» Чудинову. По-человечески его встретил, выпил с ним за столом чарку свекольной самогонки, что нагнала к приезду сына Евдокия Матвеевна, мать-старушка, поспрашивал об армии, о планах Захара, о том, о сём… И прямо из-за стола отвёл его в новую конюшню, которую построили в Захарово отсутствие.

– Вот, – сказал Николай Иванович, – не конюшня, а дворец! Принимай хозяйство!

И, наверное, от избытка светлых чувств надел на шею Захара лошадиный хомут. Как бы символически, но от чистого сердца, без обидной подоплёки.

– Теперь я за лошадей спокоен! – похлопал председатель Чудинова по плечу. – Семь конюхов поменял за три года.

– Я жениться хочу, – сказал вдруг Захар развеселившемуся председателю.

– И жанись себе на здоровье! На счастливой тройке, с лентами и бубенцами к сельсовету с ветерком подкатишь – вся Антоновка ахнет.

И Николай Иванович, представив себе будущее счастье Захара Чудинова, дробно рассмеялся. Смеялся председатель «Светлого пути» редко. И почти всегда не к добру.

На торжественную роспись отец Дарьюшки, первый кузнец в округе, вырезал из медной трубки и отшлифовал до самоварного золота два обручальных колечка. Так, на глазок. Не станешь же трубу к пальцам молодожёнов примерять? В итоге Дарьюшке кольцо было велико, болталось, как карандаш в стакане. У Захара же наоборот – ни на один палец, кроме мизинца, не налезало. Даже с мылом.

Захар, погладил парадную гимнастёрку, пришил чистый подворотничок, надраил сапоги плешивой бархоткой и, полюбовавшись работой тестя, положил кольца в карман – так, для душевного форса: обручальных колец тогда при росписи никто не спрашивал. Жених, по мнению самого Чудинова, так себе получился… На троечку.

Зато невеста, Дарья Занина, была ослепительно красива – платье белое, неделя как из сельмага, а на лебединой шее – редкой красоты янтарные бусы, подаренные невесте Захаром.

– Что за красота такая?!. – всплеснула руками будущая тёща Захара. – Откуда такие бусы у тебя, Захарушка? Откуда?

– Да так, – засмущался Захар. – Купил в дальних краях по случаю…

– От верблюда! – засмеялся хмельной колхозный кузнец, отец Дарьи. – Будешь, мать, много знать, скоро состаришься.

И пока тесть с тёщей привычно переругивались, Захар торжественно подвёл к зеркалу нарядную Дарьюшку со светящимися солнечными каменьями на шее (точно маленькие солнышки!), спросил, хотя точно знал ответ:

– Нравится?

– Очень, – прошептала счастливая Дарья.

– Это на счастье! – улыбнулся счастливый Захар.