Читать книгу: «Молодой Александр»

The Young Alexander: The Making of Alexander the Great

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Originally published in the English language by HarperCollins Publishers Ltd. under the title The Young Alexander

Copyright © Alex Rowson 2022

Alex Rowson asserts the moral right to be acknowledged as the author of this work.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2023

Клану Роусонов

Македония во времена Филиппа II и Александра

Греция, Балканы и Малая Азия (IV век до н. э.)

Азиатская кампания Александра (334–323 гг. до н. э.)

Пролог

Восьмого ноября 1977 года, в греческий православный праздник архангелов Михаила и Гавриила, замковый камень гробницы наконец был поднят, и в погребальную камеру впервые за два тысячелетия проник свежий воздух. Вокруг собралась команда археологов, и Манолис Андроникос, руководивший раскопками в Вергине на севере Греции, осторожно наклонился и просунул голову в маленькое прямоугольное отверстие. Внутри было темно и пахло затхлостью. Первые впечатления не соответствовали ожиданиям Андроникоса. Луч фонарика высветил пару грубо обработанных мраморных дверей, стены не были украшены даже белой штукатуркой, обычной для подобных гробниц. Массивная земляная насыпь и изящная роспись на фасаде строения обещали многое, и столь незатейливая обстановка стала для ученого горьким разочарованием. «Я совсем растерялся», – написал позднее Андроникос в своих мемуарах¹.

Но самым удручающим было то, что и на полу перед дверьми ничего не обнаружилось. Андроникос высунул голову из гробницы, утратив привычное присутствие духа, и выдохнул: «Пусто!»² Никто не посмел ему ответить. Снаружи не было никаких признаков взлома, которые указывали бы на древних грабителей, – но как гробница могла оказаться пустой? Не в силах поверить своим глазам, Андроникос снова заглянул внутрь. На этот раз он пролез дальше и направил фонарь прямо вниз. И то, что он увидел в этот раз, заставило его вскрикнуть от восторга. Чтобы приободрить коллег, он начал описывать каждый чудесный предмет в привычной академической манере: «Внизу от проема, совсем близко к стене, стоит небольшой мраморный саркофаг. Справа от себя я вижу много бронзовых сосудов, один бронзовый щит, пару поножей и другие бронзовые и железные предметы. Слева – серебряные сосуды. На полу вижу остатки какой-то органики, полагаю, это сгнившая древесина. На заднем плане виднеется обратная сторона внутренней мраморной двери. В центре камеры, справа от меня, стоит довольно странный доспех-кираса. На стенах никаких украшений»³. Когда ученый наконец поднялся, его лицо было серьезным, но, по словам одного местного археолога, «светилось от затаенного восторга»⁴. Гробница была нетронута. Андроникос своими глазами увидел то, что позже назвал «живой истиной прошлого»⁵.

Содержимое гробницы, ее расположение в древнем городе Эги – родовом центре древней Македонии и месте захоронения македонских царей – вкупе с другими историческими и археологическими данными позволили Андроникосу предположить, что она принадлежала Филиппу II. Это был момент, подобный открытию гробницы Тутанхамона, – настоящий переворот в изучении македонской истории. И если Говард Картер обнаружил останки ничем не примечательного юного фараона, то Андроникос заявил, что нашел последнее пристанище одного из самых известных правителей античного мира, который превратил слабое и уязвимое царство в самую могущественную державу в бассейне Эгейского моря. Это была одна из величайших археологических находок ХХ века.

Команда археологов приступила к тщательному описанию гробницы и ее артефактов, а Андроникос тем временем сосредоточился на осколках фигурок из слоновой кости, найденных среди остатков истлевшей древесины. Стало ясно, что они некогда украшали фасад изысканного пиршественного ложа. Крошечные лица, величиной около дюйма, были вырезаны искусным мастером. Первым археолог поднял лицо мужчины средних лет с резко выступающим носом и аккуратно подстриженной бородой. Портрет напоминал изображение Филиппа на золотом медальоне из Тарса. Андроникос решил, что держит в руках образ погребенного здесь человека. Следующее лицо, которое он нашел, было совсем другим: молодое, с чисто выбритым слегка вздернутым подбородком и взглядом, угрюмо устремленным вдаль. Андроникос увидел в нем сына и преемника Филиппа, Александра Македонского, но не мог поверить своим глазам: «Я утратил самообладание… Я уже не ребенок, чтобы кричать от восторга, но внутри меня трубили фанфары»⁶.

Андроникос открыл портал в прошлое, в крайне важный период мировой истории. Похороны Филиппа были одним из первых деяний Александра после восшествия на престол, но это событие не зафиксировано должным образом в древних источниках. Открытие гробницы словно вернуло к жизни то мгновение, когда Александр вышел из тени отца. Это была встреча с древностью, которую может подарить только археология.

Александр III Македонский, более известный как Александр Македонский (356–323 годы до н. э.), радикально изменил Древний мир. В 334 году до н. э., через несколько лет после смерти своего отца Филиппа, он начал вторжение в Персию. С жестокостью и блеском он завоевал Малую Азию, Левант, Египет, Ближний Восток, часть Средней Азии и северо-западную Индию, установив контроль Македонии над обширными владениями Персидской империи. История его жизни выглядит фантастической: сын матери, любившей змей, и израненного в боях отца, воспитанник Аристотеля, этот юноша с периферии греческого мира впервые принял участие в военной кампании в возрасте шестнадцати лет, стал царем в двадцать и царем царей в двадцать пять. На знаменитом коне Буцефале он вел в бой своих воинов, словно герой поэм Гомера, стремясь соперничать с деяниями всех, кто сражался до него, – и людей, и богов, потому что считал себя сыном бога. Умирая в Вавилоне в 323 году до н. э., через одиннадцать лет после начала азиатской кампании и за месяц до своего тридцатитрехлетия, Александр оставлял после себя достижения, которые никто и никогда не смог повторить. Его деяния оказали влияние на всю эпоху Древнего мира. Многочисленные города, которые он основал (названные одним и тем же именем Александрия), развивали торговлю между Востоком и Западом. Гомера стали изучать персидские школьники, трагедии Софокла и Еврипида читали в новых, экзотических краях, а речения Дельфийского оракула эхом отзывались в далекой Бактрии (ее столица находилась на территории современного Афганистана). Смешение греческой и восточной культур породило множество свежих идей и художественных форм. Это был рассвет нового, яркого века, широко известного как эпоха эллинизма (323–331 годы до н. э.). Она пролегла между Античностью с ее греческими городами-государствами и Древним Римом. Это была эпоха великих изобретений и поразительных достижений, равную которой трудно найти в истории человечества.

Стиль правления Александра и даже то, как он преподносил себя подданным и миру, стали образцом для всех, кто пошел по его стопам, в том числе диадохов, бывших полководцев царя, разделивших завоеванную им империю и создавших ряд независимых царств. Его примером вдохновлялись римские военачальники и императоры более позднего времени. Помпей копировал образ Александра, носил его плащ и принял имя Магнус, или Великий. Говорили, что молодой Юлий Цезарь был до слез тронут, прочитав о свершениях Александра: «Не думаете ли вы, – сказал он своим друзьям, – насколько печально то, что Александр в моем возрасте уже был царем стольких народов, а я еще не добился блестящих успехов?» Август какое-то время использовал образ Александра на имперских печатях, а безумный Каракалла верил, что сам был реинкарнацией македонского царя. Для тех, кто шел одиноким путем власти, гробница Александра в египетской Александрии была местом паломничества, пока не была утрачена где-то между III и IV веками н. э.⁷

Но призрак Александра не исчез вместе с его гробницей. Его ждала чрезвычайно яркая посмертная жизнь, плавно перетекающая в легенды, отчасти из-за популярности «Романа об Александре», написанного уже в III веке н. э. Этот текст оставался неизменно популярным и в последующие столетия, обрастая многочисленными версиями и дополнениями. «Роман об Александре» называют самым влиятельным историческим романом в мировой литературе, поскольку македонский царь бесконечно преображался в зависимости от вкусов и запросов читательской аудитории каждой новой эпохи⁸. К Средневековью Александр уже был и защитником христианства, царем-рыцарем, и бесстрашным искателем приключений, и мудрецом, изобретателем, опускавшимся в глубины океана в водолазном колоколе и поднимавшимся в небо на примитивном летательном аппарате; и мусульманином, посланником Бога. Его история дошла до отдаленной Британии. Поддельная переписка между Александром и Аристотелем о чудесах Индии является одним из самых ранних сохранившихся произведений, написанных на древнеанглийском языке, а роман XIV века стал попыткой связать Александра с легендой о короле Артуре. Так что Чосер имел все основания написать в «Рассказе монаха», что Александр был так популярен, что все слышали о его судьбе⁹. Сегодня увлечение Александром никуда не делось, он герой многочисленных книг и фильмов.

Однако с самого начала существовали резкие контрасты в оценках личности Александра. Так, для персов он был «Проклятым», величайшим разрушителем, но в то же время законным царем и отважным героем. У современных ученых есть поговорка о том, что у каждого свой Александр, в зависимости от интерпретации источников о его жизни. Каждое поколение, вглядываясь в мутное зеркало истории, приходило к своим выводам: в нем видели и просвещенного правителя, и военного гения, и мегаломаньяка, одержимого властью и величием, и пьяницу, и деспота. Александр, несомненно, был предельно сложной личностью, человеком невероятной энергии и честолюбия, способным на великое сострадание и сокрушительные, бесчеловечные поступки, человеком, стремившимся примирить героические идеалы с реалиями управления самой большой из когда-либо существовавших империй. Его царствование по-прежнему ставит перед нами трудные вопросы, более актуальные, чем когда-либо. Это отношения Востока и Запада, наследие колониализма и влияние авторитарного правления. Неважно, любите вы его или ненавидите. Человека, подобного Александру, в истории больше не было.

Всматриваясь в темноте гробницы в юные черты лица цвета слоновой кости, археолог Андроникос видел в его крошечных глазах тысячелетия истории, мифов и культуры. Этот юноша еще не был великим завоевателем – его подвиги впереди. Он был всего лишь правителем Македонии, человеком, которому предстояло стать Великим. Александр не вышел, подобно Афине, из головы своего отца, его уникальная личность ковалась в горниле македонской культуры, в сложной смеси влияний и событий, которые определили его будущее величие задолго до того, как он устремился на Восток. Когда Александр в двадцать один год выступил в персидский поход, он уже любил, терял, убивал и побеждал. Да, его слава гремела в Азии, но сам он был плоть от плоти Македонии.

Эту часть истории Александра редко рассказывают, и на то есть веские основания. Письменных свидетельств о его воспитании совсем мало, а те, что сохранились, окутаны романтическим флером, мифами и легендами. Плохое состояние исторических источников его родины сильно затрудняет исследование. Известно много имен македонских писателей, но до нас не дошло ни одно их сочинение. Наряду со спартанцами, карфагенянами и этрусками их часто называют одним из «молчаливых народов» древности¹⁰. Однако археология наконец возвращает им голос.

Исследование погребенного прошлого Македонии начиналось медленно. В справочнике Британского адмиралтейства от 1920 года утверждается, что за сорок лет, предшествовавших публикации, западные европейцы путешествовали по этому краю меньше, чем по любой другой части Европы к югу от Арктики¹¹. Материковая Греция и острова с их впечатляющими руинами и прославленными достопримечательностями давно привлекали внимание туристов, ученых и антикваров, но к таинственным землям на севере большинство из них были равнодушны.

Ситуация стала меняться в XIX веке, когда несколько энергичных людей отважились отправиться в Македонию, невзирая на плохой климат, бандитов и малярию. Они применили новый подход к изучению истории региона, основанный на исследовании физических следов прошлого, а не письменных свидетельств. Самыми необходимыми вещами в дорожных наборах этих путешественников были револьвер, турецкая феска, маленькая аптечка и обильный запас средств от насекомых, а также добрый запас оптимизма¹². Эти первые исследователи смогли отыскать древние поселения, надписи на камнях, собрать артефакты и заложить основу для развития истории Македонии, которая теперь стала самостоятельной областью научных исследований.

С падением османского владычества в Европе (1912–1913 годы) большая часть исторической территории Македонии была включена в состав греческого государства. Последовали новые раскопки. Раскрытию тайн прошлого способствовали крупномасштабные инфраструктурные проекты, которые серьезно изменили ландшафт: осушались болота, корректировались русла рек, строились плотины, сокращались пространства лесов, через горные склоны были проложены автомагистрали, создавались новые поселения. Но все равно Македония оставалась страной, которая помнит Александра, и теперь мы можем исследовать места и города, в которых он когда-то бывал¹³. Работы продолжаются по сей день, каждый год приносит новые находки и важные открытия. С каждым фрагментом этого по кусочкам извлекаемого на свет прошлого – то с помощью лопаты или кирки, а то и совка – мир древней Македонии обретает цельные очертания. Каждый глиняный черепок и кусок ржавого железа, человеческие останки и бесценные сокровища воссоздают некогда утраченную картину. Забытая история молодого Александра открывается постепенно, шаг за шагом, от раскопок к раскопкам.

Александр. Скульптурный портрет, найденный Андроникосом в Гробнице II, Вергина. DEA/ D.DAGLI ORTI / Getty Images

Часть первая. Царевич (356–336 годы до н. э.)

Глава 1. Небесное пламя

После разрушительного землетрясения начала I века до н. э. от Пеллы, одного из величайших городов древности, почти ничего не осталось, она превратилась в груды черепков и обломков. Лишь несколько районов были обитаемыми, но потом и они обезлюдели, и великий мегаполис постепенно канул в небытие. «Немногие города, столь важные и столь богатые воспоминаниями, оставили так мало следов своего существования», – заметил один путешественник XIX века¹⁴. Помимо местного источника, известного как «Купальни Александра Великого», лишь несколько разграбленных гробниц да россыпь древних находок, собранных фермерами с полей вместе с урожаем, составляли след былой славы города. Раскопки начались сразу после присоединения Македонии к греческому государству в ходе Балканских войн 1912–1913 годов. За два полевых сезона в 1914–1915 годах были обнаружены фрагменты позднеэллинистических домов, остатки фонтана и некоторые предметы, но Первая мировая война спутала все планы. Пелла вновь погрузилась в забвение.

Крупный прорыв случился в начале 1957 года, когда местная семья начала копать подвал для деревенского дома на территории Старой Пеллы, современного поселения, которое перекрывает древнее¹⁵. Жители наткнулись на ионическую колонну и вызвали археолога. Им оказался Фотиос Петсас, который уже исследовал затерянный город. Археолог быстро оценил значение находки и сумел раздобыть денег на небольшие пробные исследования. Выяснилось, что колонны находятся на изначальном месте, зато памятник выходит за пределы предполагаемого деревенского подвала. В последующие месяцы археологи медленно раскрывали план здания, и из пропеченной солнцем земли стали возникать дворы, проходы, вестибюли и банкетные залы. Это был монументальный эллинистический дом, один из самых больших когда-либо обнаруженных, занимавший целый городской квартал. Среди находок оказался потрясающий набор мозаик из речной гальки. На некоторых из них были изображены геометрические узоры, другие представляли собой иллюстрации мифологических сюжетов, в том числе Диониса верхом на леопарде. Эта мозаика дала зданию его современное название – Дом Диониса. Но выделялась среди прочих другая мозаика. Выложенные белой галькой и обведенные терракотовым узором фигуры двух мужчин представали в героической наготе, их тела словно светились на темном фоне, а волосы и губы были окрашены в оттенки оранжевого и красного. В развевающихся плащах и с поднятым оружием они противостояли мускулистому горному льву, помещенному в центр композиции в явной готовности к смертоносному прыжку. Позднее Петсас высказал предположение, что сцена изображает Александра и одного из его товарищей на царской охоте. Это не был мифический образ, это было событие из реальной жизни.

За несколько недель раскопок археологи обнаружили одно из величайших сокровищ Греции. Сложно представить себе более удачную ситуацию для знакомства с богатством, лежащим под землей. Черепица с клеймом «Пелла» уверенно указывала на город, и исследования его руин продолжались вплоть до 1963 года. Позже они были возобновлены в 1976 году и продолжаются по сей день. Совместный труд и усилия поколений археологов, реставраторов и каменщиков возродили древнюю твердыню – Пеллу¹⁶.

Руины Пеллы, которые можно увидеть сегодня, в том числе Дом Диониса, в основном относятся к эллинистическому периоду (323–331 годы до н. э.). Тогда город был перестроен и расширен за счет богатств, приобретенных после завоеваний Александра. Его организовали в соответствии с «гипподамовой системой» – планом городской застройки, разработанным архитектором Гипподамом Милетским, – с городскими кварталами и общественными зданиями, вписанными в аккуратную прямоугольную сетку улиц. Как прожилки листа, под городом расходились водопроводные трубы, а кварталы полнились магазинами, святилищами, банями и частными домами разной величины и достатка. Яркий свет греческого солнца резко отражается от выщербленного белого известняка их останков. Огромная агора, или рыночная площадь, коммерческое сердце Пеллы, возвышается над городом. Это обширный прямоугольник открытой земли, окруженный колоннадами с комнатами позади, центр, где сходились дороги и люди, крупнейший известный нам комплекс античного форума. В период расцвета Пелла соперничала с другими великими светочами эллинистической цивилизации: Пергамом, Александрией и Антиохией. Это была столица Македонии, но сегодня она чаще упоминается как место рождения Александра Великого.

Охота на львов. Мозаика, Дом Диониса, Археологический музей Пеллы. DEA/ D.DAGLI ORTI / Getty Images

При этом Пелла, которую знал Александр, была гораздо меньше, и найти ее оказалось труднее. Ее обнаружили лишь на нескольких участках, где археологи смогли углубиться в более ранние слои или исследовать территории современных крестьянских угодий. Раскопки показали, что Пелла изначально строилась по гипподамовой сетке. Античное кладбище обнаружили под восточной частью агоры, а центр раннего города вместе с уцелевшим участком северной крепостной стены – южнее, на краю того, что некогда было большим внутренним озером, которое к началу ХХ века превратилось в расползающееся болото, позднее осушенное и отданное под сельскохозяйственные работы. Неподалеку от берега располагался укрепленный островок, известный как Факос (по-гречески «чечевица»), ныне невысокий холмик посреди крестьянского поля. Островок соединял с берегом деревянный мост, а сам Факос служил цитаделью, тюрьмой и местом хранения царской сокровищницы. Река Лудий обеспечивала путь от озера к Термейскому заливу и Эгейскому морю¹⁷. Изначально Пелла была портовым городом.

В обычный день около 2300 лет назад в гавани кипела привычная работа. Звуки молота и пилы, доносящиеся из-под корабельных навесов, груды македонских бревен, сложенные вдоль причалов; рыбаки, выходящие в озеро на плоскодонных лодках, забрасывающие сети для дневного улова и, возможно, кидающие иногда кусочек-другой пеликанам, которые тоже считали Пеллу своим домом. Стаи ибисов с гладкими, блестящими на солнце перьями время от времени поднимались из тростниковых зарослей, мелькая в воздухе радужными крыльями. В многочисленных мастерских мужчины занимались гончарным ремеслом или трудились в кузницах, формируя, изгибая и закаляя металл. Иногда можно было заметить женщин, закутанных в красочные шали. Они выходили из домов с подношениями для святилищ местного бога-целителя Даррона или Афины Алкидемос («Защитницы народа»). Мальчишки играли в бабки в тени навесов, кричали торговцы за рыночными прилавками, мужчины собирались в общественных местах, готовые перекинуться сплетнями или порассуждать о политике, бродячие собаки рылись в смрадных помойках. Вне кокона городских стен, среди могильных курганов и густого леса надгробий с именами и изображениями умерших, члены семей возносили молитвы усопшим и оставляли на могилах дары, чтобы поддерживать близких в загробном мире. А вокруг простирались обширные виноградники и заливные луга, речные заводи и болота, защищающие Пеллу от потенциальных захватчиков. Один римский полководец позже заметил, что этот город неслучайно был выбран в качестве столицы.

Зимой туман мог быстро окутать землю, принося с собой череду сырых и тусклых дней, лишенных утренней зари. В любой момент мог начаться сильный снегопад, и тогда густая пелена окутывала терракотовые крыши и открытые пространства; ледяной ветер, несущийся по долине Аксия, пробирал до костей. Весной возвращались ласточки, знаменуя возрождение жизни, открывался мореходный сезон, и город заполнялся приезжими и товарами из далеких краев. В самые жаркие месяцы налетали полчища насекомых; плотные, как алтарный дым, тучи паразитов мучили лошадей царских конюшен и стада крупного рогатого скота. В такие дни местные жители благословляли прохладу окрестных ручьев и горных рек, не прогревавшихся даже в полуденное пекло, а состоятельные горожане отправлялись в деревенские поместья. В разгар летнего зноя город словно впадал в дремоту.

Стоя на южной границе археологических раскопок, рядом с простирающимися вдаль полями хлопка и пшеницы, разделенными современной автомагистралью, не так-то просто представить себе картину прошлого. Но под пыльной равниной все еще хранится память о богатом прибрежном городе, который Александр некогда называл своим домом, где он родился и вырос и который в 334 году до н. э. покинул, чтобы никогда больше в него не вернуться¹⁸.

Новым центром Македонии Пелла стала к концу V века до н. э.¹⁹ Город Эги, на месте которого находится современная Вергина, располагался к западу от Пеллы и оставался церемониальной столицей Македонии, но более выгодная с точки зрения государственного контроля Пелла превратилась во вторую столицу, административный и военный центр. Название города, по всей вероятности, связано с пепельно-серыми шкурами местных стад – даже на городских монетах и официальных глиняных печатях была изображена корова²⁰. Пелла быстро превратилась в величайший город Македонии и за время правления Филиппа значительно увеличилась в размерах²¹.

Перенос центра из Эг в Пеллу обычно приписывают македонскому царю Архелаю (413–399 годы до н. э.), который много сделал для развития инфраструктуры царства²². Одним из его проектов был новый дворец, украшенный Зевксисом, самым знаменитым художником того времени. Великолепие и слава этого строения были таковы, что люди приезжали в Македонию, чтобы увидеть дворец, а не царя²³. Источники не говорят об этом напрямую, но предполагается, что дворец Архелая был построен именно в Пелле и оставался основной царской резиденцией его потомков на протяжении большей части IV века до н. э. Среди них была и семья Филиппа. Дворец считается наиболее вероятным местом рождения и детства Александра.

Однако это строение до сих пор не удалось точно идентифицировать. Возможно, дворец находился недалеко от набережной, где Лудий соединялся с озером рядом с Пеллой. Одного афинского посетителя обвинили в попытке провести тайные переговоры с Филиппом, когда он поднялся по реке на лодке; другие высмеивали царский двор как жилище в илистом потоке²⁴. Другое возможное местоположение находится севернее, где был обнаружен поздний эллинистический дворец, венчавший невысокий холм над городом. В течение многих лет он оставался закрытым для посещения. Вокруг металлических навесов, укрывавших раскопанные здания, росла кустистая трава, над ней порхали бабочки и жужжали другие насекомые; подлесок неторопливо патрулировали черепахи. Недавно эта территория была благоустроена и открыта для посещения. Желающие могут пройтись по коридорам былого средоточия власти и полюбоваться царственными видами: сверкающими водами Термейского залива вдалеке, горами Вермион и Пиерийским хребтом, зубчатая линия которого прорисовывается на западном горизонте, а дальше, на юг, можно проследить взглядом линию, которая ведет к вершине Олимпа, обиталища богов.

В эллинистическую эпоху дворец представлял собой комплекс-лабиринт площадью около семи гектаров. Постройки террасами располагались на разных уровнях холма, соединяясь коридорами, залами, воротами, дворами и лестницами. Величественный фасад возвышался над остальным городом, а ярко-белая лепнина и насыщенные цвета стен подчеркивали декоративные архитектурные детали. Крыша была сделана из прочной македонской древесины и выдерживала вес крупных терракотовых черепиц, ныне сложенных штабелями по всему участку, – они покрыты лишайником и выгорают на солнце. Когда клубились и высились в небе грозовые тучи, стихия обрушивалась на равнину и лил дождь, вода стекала из мраморных львиных голов, расставленных по всей длине крыши в качестве водостоков. Когда-то монументальный вход тщательно охранялся дворцовой стражей, внутренние здания располагались вокруг центрального двора, а их помещения были предназначены для особых целей: залы для собраний, пиршественные залы, частные покои, двор для прогулок, служебные комнаты. Предполагается, что центральные постройки дворца (здания I, II, IV и V) могут соответствовать первоначальному плану Архелая, но датировка найденных построек остается неопределенной²⁵.

Столь же непросто проследить начало жизни Александра, его ранние годы. Помимо факта рождения, о нем не упоминается ни в одном из сохранившихся документов. Неудивительно, что самый запоминающийся портрет младенца Александра принадлежит писательнице Мэри Рено. В 1969 году был опубликован ее роман «Небесное пламя», в котором она красочно описывает взросление македонского царевича. Спустя почти пятьдесят лет после издания эта книга все еще способна перенести читателя в прошлое, где юный Александр мужает среди забытых пространств Пеллы. Рено начинает повествование в личных покоях дворца Архелая, когда молчаливый злоумышленник пробуждает четырехлетнего Александра:

Змея кольцами оплела тело ребенка. Стало трудно дышать. На мгновение малыш испугался: в его сон ворвались дурные видения. Но, едва очнувшись, мальчик сразу понял, в чем дело. Он тут же просунул руки под сдавивший его обруч. Тот подался, и тугая лента, стянувшая грудь, напряглась, потом ослабла. Змея скользнула вверх по плечу, к шее, и ребенок почувствовал у самого своего уха трепещущий язык²⁶²⁷.

У Рено Александр – странный и необыкновенный ребенок с молочно-белой кожей, светлыми волосами, слишком мягкими, чтобы держать форму кудрей, и уникальным авантюрным духом. Он отличается от других детей тем, что не боится змей в темноте. Такой художественный образ родился из страстного увлечения Рено Александром. Впервые она попала под его чары в 1920-х годах, когда увидела гипсовый бюст в Музее Эшмола в Оксфорде. Позднее она признавалась своей подруге Касии Эбботт, что это лицо преследовало ее: «Удивительные глаза, завитки волос надо лбом, то, что в свои двадцать лет он уже обладал особой красотой закаленного, видавшего виды мужчины, загорелой кожей и почти белыми от солнца волосами»²⁸. Открытка с оригинальным бюстом была одной из ее драгоценностей и стояла на видном месте в прибрежном коттедже писательницы недалеко от Кейптауна.

Увы, Рено так и не удалось побывать на родине Александра. Две предыдущие поездки по материковой Греции и островам, предпринятые в 1954 и 1962 годах, были увлекательными, но чересчур утомительными. Ей было за шестьдесят, когда она начала работать над романом «Небесное пламя». Рено не раз говорила о путешествии в Македонию, но так и не осуществила свои планы. Вместо этого она начала собирать археологические отчеты и статьи – все, что могло обогатить историческую ткань романа. Кабинет с видом на атлантический прибой был забит исследовательскими материалами: «За книгой стояла другая книга, а за ней снова были книги», – сообщает один из биографов Мэри Рено²⁹. Она корпела над древними источниками, подробно описывающими жизнь Александра, и собрала небольшую коллекцию сохранившихся свидетельств³⁰. Самые ранние из них, за авторством Диодора Сицилийского, относятся к I веку до н. э., через триста лет после смерти Александра; остальные – из времени римского принципата. Но все они опирались на более ранние работы, и задача историков заключалась в том, чтобы счистить слои риторики и пропаганды и приблизиться к взглядам эпохи Александра.

В частности, два текста касаются его юности. Беллетризованный роман об Александре, приписываемый анонимному автору, известному как Псевдо-Каллисфен, предлагает фантастическую версию, в которой Александр является сыном последнего египетского фараона и колдуна Нектанеба II. Спасаясь от персидского вторжения, Нектанеб покидает Египет и поселяется в Пелле, где ему удается соблазнить царицу, супругу Филиппа Олимпиаду, выдавая себя за ливийского бога Аммона. Александр рождается под раскаты грома и всполохи молний, потрясающие мир. Позже Александр убивает Нектанеба, который перед смертью сообщает, что он его настоящий отец. Убитого хоронят в Македонии, и это позволяет автору задуматься о замечательном доказательстве божественного провидения: египтянина хоронят в греческой могиле, а Александра погребают в египетской. Царевич приручает коня-людоеда и побеждает на Олимпийских играх, прежде чем стать царем. Несмотря на сомнительные исторические детали, «Роман об Александре» сохраняет уникальные сведения о юности героя и потому представляет некоторую ценность. Однако основу для реальной реконструкции дает другой источник.

«Жизнеописание Александра Македонского» Плутарха является частью серии «Параллельных жизнеописаний» – двойных биографий известных греческих и римских деятелей, созданных в конце I и начале II веков н. э. «Жизнеописание Александра» поставлено в параллель с жизнеописанием Юлия Цезаря, и автор использует ряд утраченных ныне источников, касающихся воспитания македонского царя³¹. Плутарха интересовали не столько военные достижения Александра, сколько те эпизоды, которые проявляли его характер. В предисловии он напоминает читателю, что описывает жизни людей, а не мировую историю³². Такой подход отвечал интересам Мэри Рено, и она во многом полагалась на рассказы Плутарха, находя в них немало любопытного. Своими чувствами Рено поделилась с давним корреспондентом в Америке Джеем Уильямсом: «Они [историки] снова и снова говорят, насколько он [Александр] был загадочным, сложным и противоречивым; и все же то немногое, что Плутарх может рассказать о его юности, чрезвычайно важно само по себе и особенно если кто-то задастся целью сопоставить это с современными данными… Возможно, я дала неправильные ответы, но я никогда не читала ничего интереснее»³³.

К концу 1960-х годов Рено написала четыре других исторических романа³⁴. Она умело погружает читателя в обстановку странного и чуждого нам Древнего мира. Тщательность ее изысканий заставляла многих поверить в то, что она обладала едва ли не сверхъестественной способностью заглянуть в далекое прошлое. Роман «Небесное пламя» оказался особенно важным по многим причинам. Это не только захватывающее повествование, но и переосмысление ранних лет жизни Александра. Рено заставляет читателя задуматься о реалиях того времени, а также о факторах, сформировавших личность выдающегося человека. Основное влияние, по мнению Рено, на Александра оказывали его отношения с родителями, Филиппом и Олимпиадой. Писательница представляет их в предельно драматической манере.

Посчитав змею одним из питомцев матери, Александр крадется из детской, оставив спящую младшую сестру и няню. Он идет по темным дворцовым коридорам, мимо стражи и поднимается по лестнице в комнату матери. Там они лежат вдвоем на царской кровати, прижавшись друг к другу. Александр спрашивает ее, кого она любит больше всего. Он показывает ей змею, но она ее не узнает. Олимпиада говорит, что это даймон Александра, то есть посредник между богами и людьми, который может помочь определить судьбу человека. Он называет ее Тюхе, или Фортуна.

Идиллическую сцену внезапно нарушает приход пьяного Филиппа. Дверь распахивается. Даже не глядя на кровать, царь начинает раздеваться, собираясь взять то, что принадлежит ему по праву супружества. Александр прячется под одеялом, его серо-голубые глаза расширяются от ужаса. Через щель он наблюдает за отцом – обнаженным и возбужденным, покрытым шрамами, со слепым глазом, выбитым стрелой. Олимпиада протестует против вторжения, и они обмениваются оскорблениями. «Ты молосская сука», – говорит он. «Ты бурдюк с вином», – возражает она. Филипп бросается на нее, как мифический циклоп Полифем на добычу, но в ужасе обнаруживает, что рядом с Олимпиадой лежит ее любимая змея Главк. «Как ты смеешь, – кричит он, – приносить эту нечисть в мою постель, когда я запретил тебе это делать? Колдунья, варварская ведьма…» Затем его единственный здоровый глаз останавливается на ребенке. Отец и сын обмениваются стальными взглядами. Он замечает змею-даймона Александра, все еще обвивающую его талию. «Что это на мальчике?.. Ты чему его учишь? Ты превращаешь его в бродягу, танцующего со змеями и выкликивающего предсказания?»

Разгорается жаркий спор об их происхождении и опыте, каждый пытается умалить претензии другого на греческое происхождение. Филипп хочет ударить жену, но маленький Александр вскакивает, вставая на защиту матери. «Уходи! Она тебя ненавидит! – кричит он, тыча крошечными кулачками в протянутую руку Филиппа. – Уходи! Она выйдет замуж за меня!» В конце концов отец вышвыривает его из комнаты, как тряпичную куклу, которую отбрасывают ссорящиеся дети.

Всего на нескольких страницах Рено описывает одну из самых странных семейных историй: неблагополучные отношения отца, матери и сына, столь же бурные, как зимнее море. Не всё из этого вымысел, древние источники свидетельствуют о трудностях в отношениях членов царской семьи, хотя связывают их с более поздним временем, когда Александр достиг совершеннолетия. Жизнь Филиппа и Олимпиады долгое время оставалась в тени фигуры их знаменитого сына, но нет никаких сомнений, что они были выдающимися личностями и их влияние на Александра не ограничивалось генами, которые они ему передали. Оба родителя оставили неизгладимый след в его характере и жизни. Любой рассказ о юном Александре должен начинаться с его матери и отца.

МИСТЕРИИ

В древности остров Самофракия (современный Самотраки или Матраки) славился тремя вещами: отличным луком, плоскорогими козлами и мистериями Великих богов – странным религиозным культом, доступ к которому открывался только через тайную церемонию посвящения³⁵. Строго запрещалось разглашать любую информацию об этих таинствах, а потому известно о них немногое. Загадочными остаются даже сами «Великие боги». Один эллинистический ученый отмечает, что их было четыре: Аксиерос, Аксиокерса, Аксиокерсос и Кадмилос, хтонические божества, вероятно связанные с подземным миром, с которым они отождествляются наподобие Деметры, Персефоны, Аида и Гермеса³⁶. Центральная роль в культе отводилась Великой Матери, богине плодородия, которую изображали на местных монетах. На материке этих богов называли Кабирами, но в самофракийских надписях они упоминаются только как «боги» или «Великие боги» (Megaloi Theoi). Вполне возможно, что отчасти именно анонимность привлекала к ним людей. Известно, что им приписывали способность предотвращать кораблекрушения и даровать посвященным особое благочестие и праведность, благодаря чему люди становились лучше во всех отношениях³⁷. В древности эти божества глубоко почитались, и, несмотря на удаленность острова, мистерии привлекали многих известных личностей того времени, включая Ясона и аргонавтов, странствующего Одиссея, историка Геродота и, в середине IV века до н. э., – родителей Александра Македонского. Согласно Плутарху, именно здесь впервые встретились Филипп и Олимпиада.

Это событие произошло, вероятно, в 357 году до н. э. Филиппу, сыну Аминты III, было тогда немногим больше двадцати лет, и он правил около трех лет. Его брат, бывший царь Пердикка III, погиб в битве против иллирийцев вместе с четырьмя с лишним тысячами своих людей. Он оставил сына, которого тоже звали Аминта, но он был слишком мал, чтобы взойти на трон. Эта ситуация до сих пор вызывает споры среди ученых, вполне вероятно, что Филипп сначала стал опекуном Аминты и нового царя официально не провозглашали³⁸. Македонию со всех сторон окружали соперники и враги, царство находилось на грани гибели, но Филиппу удалось исправить положение. Решительность, дипломатия и хитрость помогли ему не упустить драгоценное время, укрепить свои позиции и воссоздать армию. В детстве он был заложником в Иллирии и Фивах – доминирующем городе-государстве Греции того периода, – что позволило ему ближе узнать обычаи греков и варваров, а также реформировать свои войска. Уже через год он был готов идти в наступление. Победив пеонийцев на севере (в современной Северной Македонии) и заручившись их поддержкой, он повел армию нового образца на запад, на иллирийцев. Из суровой битвы со старым воякой царем Бардилом (или Бардилеем) Филипп вышел победителем. Иллирийская угроза была на время устранена, что несло с собой значительные перемены в распределении власти в регионе³⁹. Впоследствии Филиппу удалось объединить под своим протекторатом остававшиеся прежде независимыми кантоны Верхней Македонии, благодаря чему он фактически удвоил размер своего царства. В Фессалии Филипп восстановил добрые отношения с городом Ларисой, урегулировав его спор с соседями – тиранами города Феры, – а затем обратил взор на восток.

Ключевой порт Амфиполис, расположенный на реке Стримон недалеко от восточных границ Македонии, был основан афинянами, но объявил о своей независимости во время Пелопоннесской войны. Афиняне, обладавшие целой плеядой портов на побережье Македонии, отчаянно пытались вернуть город под свое управление. Филипп дал понять, что поможет им в этом. Последовала длительная осада, но когда Амфиполис пал, македонский царь решил оставить порт себе.

За короткий срок Филипп подтвердил свое право на господство, и вполне вероятно, что примерно в то же время, то есть в конце 357 или начале 356 года до н. э., македоняне провозгласили его царем. Отныне его будущие сыновья при благоприятных обстоятельствах могли претендовать на престол. В то время распространялись древние пророчества о том, что Македония достигнет больших успехов при одном из сыновей Аминты III, и было мнение, что речь именно о победах Филиппа⁴⁰. Вероятно, после великой победы над Амфиполисом Филипп отправился на остров Самофракия, находившийся в одном дне плавания от города-порта. Там он встретил юную царевну из царства Молоссия в Эпире, на северо-западе Греции. Ее звали Поликсена, а также Миртала (Миртла), но позже она стала известна как Олимпиада⁴¹.

Сегодня между материковым Александрополем и Самофракией курсируют надежные паромы, которые перевозят на остров туристов, а не паломников. Над чернильно-синими просторами моря Самофракия вздымает гористую главу, медленно сбрасывая полог тумана и обретая ясные очертания. По мере того как паром продвигается на запад, к главному порту, показывается острая вершина горы Саос, серой и грозной, как глаза Афины, часто окутанная облаками. Она кажется зловещей. Лоренс Даррелл, написавший книгу о путешествиях по греческим островам, так и не добрался до Самофракии, но записал свои впечатления от моря: «Оно мрачное, варварское; мне оно ничуть не понравилось; я чувствовал, как каннибалы готовят котлы». Он предпочел остаться на борту корабля⁴².

Поначалу остров выглядит негостеприимным, пустынным куском скалы посреди покрытого рябью волн Эгейского моря, но затем открывается иной пейзаж, простирающийся на север и запад: покрытые сухой травой пастбища и возделанные поля. Рощи олив, каштанов, платанов и дубов добавляют приятные глазу штрихи яркой зелени, сгущаясь вокруг подножия горы и рассеиваясь вверх по склонам, на которых гнездятся стайки белых домов, похожих на рассыпавшиеся морские ракушки. Известно, что местная почва обладает магнитными свойствами; те, у кого кровь богата железом, могут физически, на уровне тела ощутить притяжение Самофракии.

Прибытие каждого парома вдыхает новую жизнь в портовый городок Камариотисса. Начинается разгрузка товаров, оживают кафе, один поток посетителей сменяется другим, множество цикад оглушительным стрекотом приветствует всех прибывших. Среди туристов много подростков. Летом они колонизируют северные кемпинги острова, проводя праздничные месяцы в беззаботном чаду вечеринок у костра и купаний в сумерках – таков современный обряд посвящения молодых греков. Самофракия с ее густыми лесами, живописными водопадами и длинными галечными пляжами ярко выделяется в пестром узоре греческих островов.

Самофракия. Фотография автора

Святилище Великих богов находится примерно в шести километрах к востоку от порта. Оно притаилось в расщелине горы. Близлежащий древний город Самофракия, ныне известный как Палеополис (Старый город), служил воротами к святилищу. На открытом склоне горы Соас на площади в пятьдесят акров хватало места и для домов, и для магазинов, и для общественных центров. Здесь паломники отдыхали и готовились к волнующим таинствам, которые проходили ночью; полог тьмы только усиливал ощущение загадочности, непостижимости происходящего. Возможно, что группы македонян и молоссов встретились на ежегодном празднике, который, как считается, проводился летом, хотя церемония устраивалась в любое время года, отчасти из-за труднодоступности острова.

От древнего города мало что сохранилось, за исключением впечатляющих стен, высота которых в некоторых местах превышала шесть футов⁴³. По всей длине есть остатки башен и ворот, местные козы часто используют их в качестве удобных возвышений, с которых можно следить за посетителями. Одна часть оборонительных сооружений тянется в гору к вершине Фенгари – Лунному пику, с которого, согласно рассказу Гомера, бог Посейдон однажды наблюдал за сражением Троянской войны. Время от времени с этой вершины обрушиваются столь мощные порывы ветра, что деревья принимают странные скрученные формы, подчеркивая необузданный, неукротимый нрав острова. Шторм здесь может возникнуть из ниоткуда; в прошлом те, кого он заставал в море, молили Великих богов о спасении. Воздев руки к небу на палубах своих кораблей, они сулили дары и жертвы в благодарность за шанс пережить это испытание. Святилище было усеяно такими подношениями, хотя один циник лукаво заметил, что «их было бы гораздо больше, если бы дары приносили те, кто не сумел спастись»⁴⁴.

Когда в IV веке н. э. христианство стало официальной религией Римской империи, культ Великих богов пришел в упадок и в конце концов исчез. Святилище было заброшено и стало разрушаться. В истории оно вновь появится лишь в 1444 году, когда на остров прибудет Кириак из Анконы, итальянский купец и выдающийся путешественник. Он входил в круг гуманистов эпохи Возрождения и избрал своей миссией поиск благородных памятников Античности, их описание и по возможности сохранение. Когда его однажды спросили, зачем он этим занимается, он ответил: «Чтобы пробудить мертвых»⁴⁵. Кириак знал о связи острова с предысторией Александра и решил исследовать то, что еще оставалось от древней славы этого места. В дневнике он описал встречи с далекой эпохой, включая городские стены и обширные руины храма, который, как он считал, был посвящен Нептуну (Посейдону), а также «фрагменты огромных колонн, архитравов, оснований статуй и дверных проемов, украшенных гирляндами из черепов крупного рогатого скота (букрания) и другими очень красиво и искусно высеченными фигурами», одну из которых он принял за Аристотеля⁴⁶. Кириак провел октябрьский день с губернатором острова, документируя некоторые ключевые открытия, делая наброски и расшифровывая надписи. В этом он был пионером новой дисциплины – археологии. С тех пор по его стопам шли многие пытливые умы. Греки, австрийцы, немцы, французы, чехи и совсем недавно американцы внесли свой вклад в изучение остатков святилища⁴⁷. Их труды позволили реконструировать элементы обрядов посвящения и в новом свете представить легендарную встречу Филиппа и Олимпиады.

Будущие посвященные и старейшины культа собирались у западных ворот города перед закатом. Вместе они смотрели на багрово-алое небо над ущельем, в котором скрывалось святилище, на бледное лицо госпожи Луны, восходившее над их головами и неспешно двигавшееся к горной вершине, названной в ее честь. Землю постепенно заливало призрачное серебристое сияние. Наконец следовал знак. Вереница факелов и мерцающих масляных ламп цепочкой тянулась через узкие ворота, мимо россыпи оливковых деревьев, вниз к горному ручью, который обозначал границу между священным и мирским: ледяная вода очищала всех желающих проникнуть во владения Великих богов. Не всем разрешали переступить эту черту. Сначала совершалось священное возглашение, которое определяло, кто готов участвовать в мистерии. Нечистые туда не допускались⁴⁸. Во время отбора пришедших для посвящения могли спросить о худшем поступке в их жизни⁴⁹. Филипп был типичным представителем царского семейства Македонии, у него, безусловно, были свои мрачные секреты. Возможно, он уклонился от неловкого вопроса, ответив в той же манере, что и спартанец Анталкид: «Если мною и было совершено подобное деяние, то боги об этом знают»⁵⁰.

Оказавшись внутри, посвященные спускались к восточному холму, а культовые постройки оставались ниже, скрытыми от взора. Первой из мрака возникала таинственная блюдцеобразная структура – так называемый театральный круг. Лунный свет озарял мощеные ступени, на которых посвященные должны были занять места – но не сидя, а стоя. Подсчитано, что в этом кругу могло разместиться около трехсот человек, но чаще приходили гораздо меньшие группы⁵¹. Совместно пережитый опыт посвящения объединял их – незнакомцы из отдаленных стран становились сообществом. Вероятно, именно этот круг служил местом для священных наставлений перед самой мистерией, здесь каждый получал специальную чашу для возлияний – вино, которое надлежало вылить на многочисленные каменные алтари и в ритуальные ямы, считавшиеся порталами в подземный мир. Здесь же, возможно, проводился ритуал возведения на престол (троносис), участники которого садились на специальный стул, а вокруг них скакали устрашающие танцоры-воины с мечами и копьями, издававшие боевой клич, ударявшие в тарелки и барабаны, чтобы напугать и дезориентировать неофитов⁵². Один из самых известных самофракийских мифов рассказывает о встрече и бракосочетании финикийского героя Кадма с Гармонией, произошедших на этом острове. «Даже сейчас в Самофракию отправляются на поиски ее [Гармонии] на праздниках», – отмечает один древний автор⁵³. Участники церемонии могли участвовать в священной игре в прятки, воспроизводя таким образом историю о мифическом союзе.

Священный путь вел из театрального круга вниз, в лоно святилища. Опасный спуск призван был распалить предвкушение. Само святилище представляет собой укромное место, особенно в ночное время: оно было окружено крутыми склонами долины и рассечено горным потоком. Повсюду виднелись силуэты древних зданий, своеобразная мозаика разных эпох; их изломанные формы, вероятно, возникали из сумрака, словно чудища. Кропотливая работа археологов помогла восстановить и датировать большинство этих руин. В середине IV века до н. э. культовых сооружений было немного. Самыми важными, по всей видимости, были прямоугольный зал или помещение, занимавшее центр долины, под которым обнаружили самые ранние следы ритуальной деятельности: слой пепла, глиняной посуды и обожженных костей, датируемый VII веком до н. э.⁵⁴ Судя по расположению, это был конечный пункт на пути посвящения.

Плутарх уподобляет путь посвященных полету души в момент смерти: «Вначале есть блуждание и скитание, утомление от бега туда-сюда и беспокойные странствия во мраке, не достигающие цели, а затем, непосредственно перед окончанием, всевозможные ужас, озноб и дрожь, истечение пота и изумление». Войдя в зал посвящения, они сталкивались с необыкновенным светом, в котором как бы воссоединялись Кадм и Гармония. Плутарх продолжает: «Там были голоса, пляски и торжественное величие священных и святых видений»⁵⁵. Откровение древних мистерий обычно включало в себя «то, что делается, то, что показывается, и то, что говорится», посредством чего посвященные проникали в тайны культа и видели священные предметы⁵⁶. Магнитная геология острова наверняка играла свою роль в заключительных ритуалах церемонии. Римский писатель Лукреций утверждал, что наблюдал «самофракийскую железную пляску, когда железные опилки сходят с ума в бронзовой чаше, стоит подложить под нее магнитный камень: так железо стремится вырваться из камня»⁵⁷. В глазах суеверных зрителей это было доказательством силы Великих богов, и этот трюк, вероятно, не раз демонстрировали неофитам. Можно лишь догадываться, насколько всем этим проникались посвященные. Во время церемонии жрецы употребляли много архаичных слов, которые большинству участников, наверное, казались тарабарщиной⁵⁸.

Каждому новому посвященному вручали пурпурный пояс и железный перстень – талисманы, олицетворявшие его новый статус. За этим непременно следовали празднества, атмосфера головокружительной святости уступала место музыке и танцам, топающие ноги поднимали облака пыли, в свете факелов тела двигались под звон и рокот тарелок, барабанов и мелодию флейт. Потом на западном холме устраивали пир. После предшествующих дней поста и воздержания рекой лилось вино, звучали песни и смех, а сексуальная энергия смешивалась с мистикой сакральной ночи. Следы самых ранних банкетных залов найдены вдоль берегов горного ручья: они располагались под платанами и служили прибежищем летучих мышей. В этом контексте уместно обратиться к истории первой встречи Филиппа и Олимпиады, о которой рассказывает Плутарх: «Нам говорят, что Филипп, будучи посвященным в самофракийские мистерии одновременно с Олимпиадой, сам был еще юношей, а она была дитя-сирота, и он влюбился в нее и тотчас же обручился с ней с согласия ее брата Аримбы [= Ариббы]»⁵⁹.

В достоверности этой истории сомневались многие: «островной роман» казался слишком надуманным, чтобы быть правдой. Конечно, есть некоторые элементы, вызывающие подозрение: указанный Плутархом возраст сомнителен, а его вводная фаза, «нам говорят», не позволяет тщательно изучить первоисточник, на который он опирался⁶⁰. Драматическая любовь с первого взгляда может быть преувеличением, но есть основания верить в правдивость самого факта встречи на Самофракии в период мистерий. Филипп, как и Александр, интересовался знаменитыми святилищами и посещал их, когда находился неподалеку. Подражание героям прошлого, тоже посвященным в культ, могло стать для него решающим аргументом. Кабиров, или Великих богов, широко почитали во Фракии и на севере Эгейского моря. Для Филиппа это был шанс заявить о своем благочестии в регионе, где он проявлял все большую военную и политическую активность. Более того, Македония оставалась крупным экспортером корабельной древесины. Правитель, преданный богам, которые обещают спасение на море, выглядел привлекательно.

Встреча, очевидно, была организована заранее, хотя неизвестно, кто ее подготовил. Молоссы преодолели большее расстояние, поскольку их родина осталась в Эпире, гористой местности к западу от Македонии. В недавнем прошлом они также пострадали от иллирийской агрессии. Вторжение Бардила вынудило многих жителей бежать в соседнюю Этолию, и только с помощью партизанской тактики им удалось спасти свое царство⁶¹. Некоторые кантоны Верхней Македонии были на стороне молоссов, и политика объединения Филиппа могла повлиять на их решение искать новый союз. Царь Арибба – дядя и сводный брат Олимпиады – вероятно, отправился на Самофракию в надежде на стабильное будущее. Филиппу это давало шанс обезопасить свою западную границу.

Олимпиаде, вероятно, было лет 14–16 – в ту эпоху подходящий возраст для замужества. Она принадлежала к правящему роду Эакидов – потомков Эака, отца Пелея и деда Ахилла. Ее мать, возможно, была из хаонийцев, еще одного эпирского народа, возводящего свою родословную к царям Трои⁶². Ее корни подчеркнуто гомеровские. Неоптолем, отец Олимпиады, какое-то время управлял царством совместно с Ариббой, но около 360 года до н. э. скончался, и Олимпиада, ее брат и сестра – Александр и Троада – попали под опеку Ариббы. Он женился на Троаде и теперь стремился использовать Олимпиаду для укрепления и расширения своей власти, однако прочный союз с Македонией зависел от ее способности родить наследников. О чувствах Олимпиады ничего не известно. Брак часто был травмирующим опытом для молодых девушек, вырванных из родной семьи и отправленных в чужой дом, где им предстояло провести всю жизнь. Но это давало Олимпиаде шанс выйти из тени Ариббы и представлять интересы молоссов в новом обществе, сила и влияние которого неуклонно росли. Филипп был молод и красив, и, возможно, между ними возникло взаимное влечение. Помолвка состоялась, и они должны были пожениться уже в Македонии. Новый Кадм обретал Гармонию.

По окончании праздника паломники покидали святилище, оставляя ритуальные сосуды у театрального круга, и возвращались в свои земли. Филипп обрел не только будущую жену, но и прочную связь с Самофракией. Археологи обнаружили, что в середине IV века до н. э. (около 340 года) в центре святилища было возведено грандиозное сооружение с двумя глубокими камерами и портиком с ионическими колоннами, включающее в себя часть более древнего культового здания. Его назвали Залом вереницы танцоров в честь замысловатого фриза, который когда-то опоясывал верхнюю часть фасада. Восстановленные фрагменты представляют ряд танцующих девушек, а архаичный стиль композиции напоминает о древних обрядах и практиках, которые обеспечили культу долговечность. Здание было первым полностью мраморным сооружением в святилище и имеет все признаки архитектуры македонского стиля. Филиппа можно назвать очевидным спонсором, хотя Александр позже критиковал отца за повторное посещение Самофракии в то время, когда тот должен был заниматься другими делами⁶³. Финансирование Филиппом строительства вызвало цепную реакцию: его примеру последовали позднейшие эллинистические цари, а затем и римляне. В долине появилось множество мраморных творений и обетных даров, в том числе знаменитая статуя Ники Самофракийской (богини победы). Скорее всего, она была подарком какого-то неизвестного нам победителя или того, кто считал, что удачно воспользовался силой Великих богов на море. Ныне безголовая крылатая богиня находится в Лувре. Облаченная в прозрачные одежды и стоящая некогда на носу военного корабля, она смотрела на театральный круг святилища. Шедевр стал визитной карточкой Самофракии, и в любом магазинчике на острове можно наткнуться на одну из его миниатюрных копий на перегруженных сувенирами полках. Это святилище превратилось в одно из самых прославленных, его мистерии уступали только Элевсинским, проводившимся близ Афин. Для Филиппа святилище стало сценой, на которой он мог демонстрировать свою растущую силу, началом диалога между молодым и амбициозным македонским лидером и внешним миром.

Филипп и Олимпиада поженились в одном из царских центров Македонии, возможно, на празднике в честь Зевса осенью 357 года до н. э., в традиционное для свадеб время. Поселившись в новом доме в Пелле, Олимпиада быстро забеременела. Пока зрел плод, Филипп не прекращал активную деятельность: самофракийское паломничество и последующие празднества были лишь коротким перерывом в политике расширения царства. Он продолжал претендовать на портовый город Пидна в Термейском заливе, отобрав его у афинян, а затем заключил договор с могущественным Халкидским союзом, центром которого был полуостров Халкидики с тремя длинными, выступающими в Эгейское море мысами, расположенный неподалеку от юго-восточных границ Македонии. Этот союз возглавлял халкидский город Олинф⁶⁴. По условиям соглашения Филипп помог союзникам захватить Потидею, еще один укрепленный порт афинян на севере, который помогал им контролировать западную часть Халкидики. Летом 356 года до н. э., в тот самый день, когда он взял город, в лагерь Филиппа одновременно прибыли три послания. В первом сообщалось, что его полководец Пармений победил иллирийцев в очередном сражении на севере; во втором – что царский скакун выиграл на Олимпийских играх; в третьем говорилось о рождении сына Александра. Предсказатели провозгласили непобедимым младенца, чье рождение совпало с тремя победами (при Потидее, в Иллирии и на Олимпийских играх). У Филиппа, несомненно, выдался хороший год, и он молился о небольшой неудаче, чтобы уравновесить полосу везения⁶⁵. Однако для жителей Азии предзнаменования были не столь благоприятными. Говорят, в тот день ужасный пожар поглотил храм Артемиды в Эфесе – одно из семи чудес света Древнего мира. Гегесий Магнесийский утверждал, что такого происшествия следовало ожидать, поскольку богиня пребывала в Македонии, наблюдая за рождением будущего завоевателя. Местные маги сочли это предзнаменованием грядущего масштабного опустошения.

ПРОБЛЕМЫ НАРАСТАЮТ

Александр родился в шестой день македонского месяца лоос, примерно 20 июля 356 года до н. э.⁶⁶ Современники верили, что три богини судьбы мойры посещали младенца вскоре после рождения, чтобы определить его земную судьбу к добру или к худу. Этнологи и антиквары, побывавшие в Македонии в начале ХХ века, описывали ритуалы, которые явно могли перекликаться с обычаями и ритуалами древности⁶⁷. В полночь на третий день после рождения ребенка богини спустились с Олимпа, чтобы определить его будущее. К их визиту приготовились: привязали собак, мебель отодвинули к стенам, подношения мойрам разложили на столе в детской, оставив гореть единственный светильник, чтобы гостьи могли без труда найти колыбель. По прибытии богини суетились вокруг младенца, спорили друг с другом о том, как лучше выполнить свою ночную работу. Клото – Пряха – достала шерсть и начала прясть нить жизни. Лахесис – Дающая жребий – устанавливала судьбу, внося предписанные данные в реестр. Атропос – Неотвратимая – самая древняя и грозная из трех, держала в руке ножницы: именно она решала, где обрезать нить жизни. Нить, сотканная для Александра, получилась крепкой, сулила удачу и славу, но по решению Атропос осталась короткой.

Дни после родов были опасным временем как для матери, так и для ребенка. Многие не переживали первую неделю, погибая от болезни или инфекции. Античное кладбище Пеллы, обнаруженное под эллинистической агорой и прилегающими территориями, дало ученым бесценную информацию о реалиях того времени. Женские захоронения встречаются там в два раза чаще, чем мужские, а дети составляют 35–40 % общего числа погребенных, и большинство из них не дожили до года. Младенческая смертность по современным меркам шокирующе высокая⁶⁸. Многие дети постарше похоронены со множеством разных предметов, особенно терракотовых изделий: среди них миниатюрные петушки, предметы домашней обстановки, бутылочки для кормления молоком и фигурки кормилиц с младенцами на руках. В этих предметах, положенных рядом с мертвыми, отражается вся боль родителей от расставания с детьми, нити жизни которых оказались столь короткими. Философ V века до н. э. Демокрит из Абдеры, вероятно, лучше всех выразил эти чувства: «В воспитании детей полно ловушек. Успех требует борьбы и заботы, неудача означает горе, превосходящее любую иную печаль»⁶⁹. Александр был одним из тех, кому повезло выжить.

Ритуалы и церемонии помогали обозначить смену лиминального статуса ребенка и превращение его в члена семьи. Свидетельств о подобных обычаях в Македонии нет, но можно предположить, что они не отличались от тех, которые практиковались в других частях греческого мира. Первые обряды исполнялись сразу после появления младенца на свет: новорожденного клали на землю и осматривали, чтобы выявить возможные дефекты и признаки слабости. Если все было хорошо, его быстро поднимали, признав достойным воспитания; но если он не плакал, или у него были какие-либо отклонения, или семья не могла позволить себе кормить еще один рот, от новорожденного могли отказаться. В таком случае младенца выносили из дома и передавали в руки богов, что не всегда означало смерть. Усыновление было обычным явлением, и эта практика снабдила многих поэтов и драматургов популярным сюжетным приемом⁷⁰. Официальная церемония принятия следовала на пятый или седьмой день, ее называли амфидромия. Младенца проносили вокруг семейного очага и устраивали в его честь пир. Ритуал имянаречения обычно происходил в то же время или на десятый день, если семья могла позволить себе долгие празднества⁷¹. Александр – обычное имя как в Эпире, так и в Македонии, оно означает «защитник людей». Имя это прежде носили два македонских царя: Александр I, один из самых прославленных правителей Македонии, и старший брат Филиппа – Александр II, так что оно несло с собой большие ожидания⁷².

Олимпиаде посчастливилось принадлежать к царской семье, и это обеспечило ей доступ к лучшим врачам страны. Акарнанец по имени Филипп с запада Греции упоминается как личный врач Александра, заботившийся о нем с младенчества. Кормилицей была назначена Элланике – для краткости Ланике. Она была македонянкой, сестрой одного из придворных или сподвижников Филиппа, Клита, умелого воина. У нее уже были собственные дети, один из которых, Протей, судя по тому немногому, что мы о нем знаем, был весьма примечательным персонажем и мог выпить вина больше, чем любой из его сверстников⁷³. Считалось, что грудное молоко дает мальчикам силу и агрессию, и Ланике, видимо, была выбрана в качестве источника этой энергии.

В ранние годы ребенка окружали обитательницы женской части дома – гинекеи. Обычно она располагалась на первом этаже. Неизвестно, где жила Олимпиада в Пелле, но весьма вероятно, что это были личные покои дворца. Общий двор по традиции представлял собой открытое пространство, где женщины могли сидеть на открытом воздухе, разговаривать с посетителями и работать за ткацким станком. Дети, как и в сельских общинах современной Греции, находились под постоянным присмотром, что позволяло контролировать и направлять исследовательские порывы малышей. Рождение здорового мальчика должно было существенно улучшить положение Олимпиады в местной иерархии. Помимо обязанностей материнства, она должна была приспособиться к жизни при македонском царском дворе. Медея в одноименной трагедии Еврипида повествует о трудностях, с которыми сталкивалась невеста-иностранка при вступлении в новый дом:

 
И вот жене, вступая в новый мир,
Где чужды ей и нравы и законы,
Приходится гадать, с каким она
Постель созданьем делит⁷⁴⁷⁵.
 

Вероятно, Олимпиаде не все было так уж чуждо. Молоссия и Македония были соседними монархиями, жители которых разделяли схожие убеждения и ценности⁷⁶. Чтобы облегчить переход в новый мир, молодую царицу наверняка сопровождали служанки. Союз Филиппа с Ариббой привлек к македонскому двору других молоссов. У одного из телохранителей Филиппа было молосское имя, а брат Олимпиады, Александр, позже сопровождал македонского царя. Вместе они сформировали молосскую фракцию при дворе, представляя интересы родного региона, а также оказывая поддержку новым членам царской семьи.

Чтобы снискать расположение нового окружения, Олимпиада обратилась к одному из немногих доступных женщине способов участия в общественной жизни – религии. Дионис – бог вина, плодородия, веселья и безумия – был популярен в Македонии, и ему поклонялись, называя его разными эпитетами: Лжечеловек, Дикарь и Сокровенный⁷⁷. Он также играл особую роль в церемониях, связанных с загробной жизнью, был центральной фигурой орфических культов, гимнов, обрядов и ритуалов, которые, как полагают, были переданы людям мифическим музыкантом Орфеем. Посвященных в эти мистерии хоронили с золотыми пластинками или табличками поверх рта – своего рода пропусками в более счастливую обитель в подземном мире. Некоторые из таких посвященных были найдены в некрополе Пеллы, на табличках указаны имена умерших: Филоксена, Эпиген, Гегесиска⁷⁸. Принято считать, что Еврипид написал своих знаменитых «Вакханок», одну из самых необычных и ужасающих греческих трагедий, во время пребывания в Риме, при дворе Архелая. Однако для описания экстатических и примитивных ритуалов фиванских вакханок драматург вполне мог использовать опыт, приобретенный в Македонии⁷⁹. Плутарх в «Жизнеописании Александра» утверждает, что все женщины северных регионов Греции были чрезвычайно привержены обрядам в честь Диониса и устраивали причудливые церемонии, подражая обрядам соседней Фракии, в которой также был широко распространен дионисийский культ. Обычно они переодевались в костюмы менад – «беснующихся», как называли мифических последовательниц Диониса, облаченных в шкуры животных и несущих ветки или стебли ферулы, увитые плющом, а иногда увенчанные сосновыми шишками (тирсы). Раз в два года они скрывались в горных рощах, где исполняли культовые танцы, с распущенными волосами плясали под бой дионисийских бубнов, издавая ликующие ритуальные возгласы: «Эвой!» Посидипп, эллинистический поэт и уроженец Пеллы, в одной из эпиграмм упоминает македонскую менаду, девушку-подростка по имени Нико, чья ранняя смерть повергла в горе весь город⁸⁰.

Поклонницы дионисийского культа (тиасой, или тиасы) делились на три группы: мималлоны (в более ранние времена известные как клодоны), бассары и лидийские женщины⁸¹. У каждой из этих групп была своя патронесса, и Олимпиада, возможно, достигла этого ранга во время пребывания в Пелле. После смерти Александра она смогла заручиться поддержкой македонян, выйдя к войскам в костюме менады. Есть некоторые свидетельства о том, что она была женщиной высокого роста, и это делало ее публичное появление довольно эффектным⁸². Плутарх рассказывает, что она с особым рвением участвовала в обрядах, предоставляя своим спутницам больших ручных змей, которые поднимали головы из плюща и священных корзин для винограда, обвивались вокруг ритуальных посохов и наводили ужас на мужчин, коим довелось их лицезреть⁸³.

Змеи стали едва ли не постоянным атрибутом Олимпиады, и этот образ охотно тиражируется писателями и режиссерами – от Мэри Рено до Оливера Стоуна. Но важно понять, насколько это было необычно для того времени. Змеи упоминаются в «Вакханках» Еврипида, где сопровождают ритуалы менад; иногда змей носят как гирлянды, и они лижут щеки своих дрессировщиц⁸⁴. Их мифическая связь с дионисийскими обрядами, возможно, повлияла на современные обычаи, сохраняющиеся в Македонии; упоминаются также змеи, которых использовали для отправления культа Сабазия⁸⁵, аналогичного культу Диониса, в Афинах в IV веке до н. э.⁸⁶ В древности змеи почитались как священные существа, в которых могли вселяться духи умерших; они служили символами процветания, плодородия и исцеления. Их держали в качестве домашних животных, как, по-видимому, было в случае Олимпиады, и считали охранниками дома, способными отпугивать мышей и других паразитов. Эта традиция до сих пор существует в некоторых балканских общинах⁸⁷. Терракотовых змей, словно камберлендские колбаски, свернувшихся калачиком, то и дело находят в святилищах по всей Македонии. Обычно они прижимаются к земле, из-за чего в них могли видеть посланников хтонических божеств. Даже в римскую эпоху еще помнили о связях Пеллы со змеями: сатирик Лукиан отмечает, что в его время они стали чем-то вроде туристической диковинки. Несмотря на то что город к тому периоду стал маленьким и незначительным, в нем держали нескольких крупных ручных змей; о них заботились женщины, и, по преданию, змеи даже спали с детьми⁸⁸. Лукиан считал, что к таким обычаям привело изобилие змей в том регионе и такие традиции повлияли на рождение одного из мифов о происхождении Александра: якобы Олимпиада возлежала со змеем – в облике которого к ней явился бог, – и в результате такого союза был зачат Александр.

Подобные предания изображают Олимпиаду загадочной, экзотичной и религиозной фанатичкой, пристрастившейся к странным ритуалам, заклинательницей змей. Но если учитывать важность дионисийского культа в Македонии и активную вовлеченность женщин царского дома в поддержание этой религиозной практики, то мы получаем вполне банальный контекст, на фоне которого даже истории о змеях не кажутся странными. Готовность Олимпиады утвердиться в новом обществе через исполнение важной религиозной роли следует рассматривать сквозь призму жизни царского двора, поскольку она была не единственной женой Филиппа, а лишь одной из многих.

Судя по имеющимся у нас данным, цари Македонии придерживались полигамии, и Филипп вывел эту практику на новый уровень. Фрагмент из утерянной биографии царя, написанной Сатиром в III веке до н. э., перечисляет семь его жен⁸⁹. Для Филиппа брак был средством заключения политических союзов, и значительное число жен отражало тенденцию к экспансии и росту его влияния на Балканах и в Греции. Ко времени встречи с Олимпиадой Филипп уже имел три или четыре супруги. Согласно Сатиру, среди них была иллирийка Аудата, вероятно, из семьи царя Бардилы; Фила из правящего дома Элимеи, области в Верхней Македонии, а также фессалийки Никесиполис из Фер и Филинна из Ларисы, хотя брак Филиппа с последней добавляют в список современные историки. Иллирийка, элимейка из Верхней Македонии, две фессалийки и молоссянка – впечатляющее количество трофеев⁹⁰.

Знатным северянкам предоставлялось больше свободы, чем их современницам из греческих городов-государств, таких как Афины, где жизнь женщин была строго регламентирована. Иллирийские царицы сражались в битвах, фессалийки могли распоряжаться огромными состояниями и играли определенную роль в мифах о первых правителях; молоссянки царского рода были регентами своих мужей и детей⁹¹. Женщин Македонии сравнивали с гомеровскими царицами, способными оказывать влияние на частную и публичную жизнь; по крайней мере, они помогали управлять дворцом во время отсутствия мужей. Иногда женщины участвовали в придворных пиршествах, а в царствование Филиппа они все чаще появлялись на грандиозных процессиях и государственных церемониях. Украшенные ослепительными драгоценностями и яркими нарядами, они служили воплощением царственной утонченности и свидетельством богатства и влияния царской семьи. Основная часть их жизни оставалась закрытой и таинственной для античных авторов, поэтому лишь в определенные периоды, обычно в моменты кризиса, эти женщины выходили из тени и попадали в исторические записи⁹².

Первой такой македонянкой была Эвридика, мать Филиппа, родом из Линкестиды, области в Верхней Македонии⁹³. Источники дают два противоположных ее образа: преданная мать, которая защищала своих детей и обеспечивала для них преемственность власти в неспокойные времена, и прелюбодейная гарпия, плетущая заговор против своего мужа, а позже помогавшая убить собственных сыновей⁹⁴. Ученые в целом придерживаются первой точки зрения⁹⁵, а враждебные наветы, вероятно, распространялись ее придворными недругами во время вызывавшего немалые споры правления ее сыновей. Возможным источником зловредных слухов была Гигея, другая жена Аминты III. Трое ее сыновей представляли угрозу в начале правления Филиппа, и в итоге старший сын Гигеи был убит, остальные бежали в Олинф. Раскопки в Вергине (древняя столица, город Эги) позволили обнаружить храм Евклеи, богини доброй славы, со статуями, посвященными Эвридике. Датированные серединой IV века до н. э., они, вероятно, представляли собой политический жест, призванный опровергнуть слухи и защитить репутацию Эвридики⁹⁶. Она стала прототипом более поздних македонских и эллинистических цариц и, вероятно, прожила при правлении своего сына Филиппа довольно долго, оставаясь в роли матриарха. С ней приходилось иметь дело всем вновь прибывающим ко двору женщинам, поэтому ее можно считать отдаленным прообразом властной свекрови, которая так много значит и в современном греческом обществе.

Группа женщин с высоким статусом при царском дворе делала его местом, где царила жестокая конкуренция. Нет никаких доказательств, что при дворе Филиппа существовало понятие официальной «главной жены». Положение конкретной царской супруги зависело в основном от детей, от значения региональной державы, которую она представляла, и от переменчивого интереса Филиппа. Смена имени могла указывать на фаворитизм или попытки заискивать перед правителем и его матерью. Иллирийка Аудата взяла имя Эвридика – вероятно, в честь свекрови. Олимпиада, которую до брака называли Мирталой и Поликсеной, видимо, получила новое имя в честь олимпийской победы Филиппа, совпавшей с ее личным домашним триумфом – рождением мальчика⁹⁷.

Главной соперницей Олимпиады в борьбе за влияние при дворе в первые годы, по всей видимости, была Филинна, знатная фессалийка из Ларисы. Она также родила Филиппу сына Арридея, вероятно, незадолго до появления на свет Александра, но вскоре стало ясно, что с тем мальчиком что-то не так. Древние источники сообщают об этом весьма неопределенно. «Он страдал неизлечимой душевной болезнью», – сообщает один историк⁹⁸. Плутарх утверждает, что в детстве он проявлял благородный нрав и считался одаренным, пока его не поразила болезнь. Он приписывает это бедствие не природе, а колдовству. «После этого Олимпиада дала ему лекарства, которые повредили его тело и разрушили его разум», – пишет он⁹⁹.

Вера в силу магии была широко распространена в Древнем мире. Ее можно было использовать для защиты – дети обычно носили амулеты от сглаза и воздействия целой когорты злых духов, – но также и во вред, как видно из случая с обвинением Олимпиады. Этот слух получил интересный контекст в 1986 году, когда археологи обнаружили табличку с проклятиями, похороненную вместе с неким человеком на античном кладбище Пеллы¹⁰⁰. Табличка содержала заклинание, составленное местной женщиной или кем-то другим от ее имени и записанное на небольшой свинцовой пластине, вложенной в руку мертвеца. Он должен был сыграть роль посланника в подземном мире. Женщина призывала темные силы помочь ей избавиться от соперницы. Ею двигал страх быть покинутой, отвергнутой мужчиной, состариться в одиночестве – ужасающая перспектива для античного мира. Табличка датируется IV веком до н. э., временем, когда отношения в царском дворце в неменьшей степени зависели от противоречивых желаний его обитателей. Это было первое материальное свидетельство, что в Пелле практиковали магию. Обвинения в колдовстве, выдвинутые против Олимпиады, вполне могли отражать искреннюю веру в то, что она каким-то образом ответственна за несчастье, случившееся с Арридеем.

Табличка с проклятием из Пеллы. E. Voutiras и I. Kiagias

Поскольку Арридей так или иначе сошел со сцены, Александр оказался самым способным сыном Филиппа, и, соответственно, его статус повысился. Это вознесло и Олимпиаду на вершину дворцовой иерархии. Ее истинные отношения с Филиппом трудно реконструировать. Через год или два после Александра у них родился второй совместный ребенок, девочка по имени Клеопатра, но о других детях Филиппа от Олимпиады ничего не известно. Должно быть, в дальнейшем сексуальные отношения в браке прекратились. Рено рисует их брак настолько несчастливым, основываясь на более поздних событиях, когда Александр достиг зрелого возраста, к тому же появление еще одной молодой жены подрывало его положение и статус Олимпиады. Однако вне художественного допущения нет поводов датировать конфликт временами детства Александра. Напротив, Олимпиаде было необходимо сохранять теплые отношения с Филиппом, чтобы обеспечить свое будущее и будущее сына. Реальная жизнь, вероятно, протекала более спокойно, чем сцены из романа Рено, но некая неопределенность, безусловно, присутствовала в жизни любой царской супруги. Занятый расширением границ своего государства, Филипп в любой момент мог пасть в битве, и всегда существовала угроза, что жизнь его семьи изменится в одно мгновение, как это почти произошло в 354 году до н. э., когда во время осады Мефоны, еще одного порта в Термейском заливе, находившегося под контролем Афин, Филипп получил стрелу в глаз¹⁰¹. Племянник Филиппа, Аминта, был старше Александра и в течение многих лет наверняка считался наиболее вероятным преемником царя. Кроме того, никуда не делись единокровные братья Филиппа, бежавшие в Олинф и остававшиеся для него угрозой. Сообщения, приходившие глубокой ночью, бесшумные шаги убийц по дворцовым коридорам, суматоха, наступавшая после гибели любого правителя, – все это было гнетущей реальностью. Преемственность на троне не закрепили официально, и многое зависело от того, у кого будут сила и поддержка, чтобы воспользоваться возможностью. Александру пришлось рано повзрослеть.

Само собой, в такой атмосфере Олимпиада яростно защищала своих детей и была верна кровным родственникам. Как и в случае с Эвридикой, позднее недоброжелатели пытались испортить ее репутацию. После смерти Александра она вступила в противостояние с некоторыми из его преемников, и те распространяли множество клеветнических и зловещих слухов. Именно поэтому древние источники представляют в основном негативный портрет Олимпиады. Плутарх называет ее ревнивой и мстительной¹⁰². Антипатр, который управлял Македонией в отсутствие Александра, говорил, что она была упрямой, резкого нрава, имела манеру вмешиваться в государственные дела, что, по его мнению, составляло самые неподходящие качества для матери Александра¹⁰³. В ней, определенно, была некоторая безжалостность, особенно по отношению к врагам; она была готова даже на убийство. Но в этом она не отличалась от мужчин своего времени и круга, хотя и стала жертвой гендерных стереотипов: античные авторы обычно изображали могущественных женщин страстными и зависимыми от внезапных желаний, непостоянными и совершенно ненадежными. Преданность своим детям часто делала Олимпиаду слишком властной матерью, вмешивающейся в дела сына. Александр, по-видимому, ругал ее за это, заявляя, что она требует слишком высокую плату за девять месяцев пребывания в ее утробе¹⁰⁴. Тем не менее мать и сына объединяла глубокая взаимная привязанность. С точки зрения Александра, Олимпиада была одной из немногих людей, которым он мог доверять полностью. Единственная слеза, пролитая матерью, могла смыть все жалобы в письмах Антипатра¹⁰⁵. Учтивость Александра, уже ставшего царем, с иностранками обеспечила ему немало похвал современников и позднейших историков. Не исключено, что такому поведению его научила мать. В этом отражалось его уважение к Олимпиаде за то, как последовательно она защищала не только его интересы, но и саму его жизнь.

Итак, ранние годы Александр провел в окружении женщин – матери и ее служанок, няни, сестры, бабушки. Он слушал их истории, наслаждался их привязанностью. Все жены Филиппа, вероятно, имели отдельные покои во дворце и неподалеку от него, но общение между ними не прекращалось, и Александр виделся с другими царскими отпрысками: единокровной сестрой Киннаной, дочерью Аудаты-Эвридики, Арридеем, старшим по возрасту кузеном Аминтой. Женщины, по всей видимости, враждовали, но, возможно, у кого-то складывались дружеские или прагматичные союзы. Филипп, отец и муж, по большей части отсутствовал, а их, несмотря на разное происхождение и амбиции, сближали общие интересы: все они были чужестранками при македонском дворе и изо всех сил пытались найти свое место под солнцем. Как и многие соперничающие матери, Олимпиада подталкивала Александра к тому, чтобы он становился во всем лучшим, всегда был настороже и мог при случае проявить инициативу. Его формальное образование началось в возрасте семи лет. Он пережил опасности младенчества, и теперь пришло время покинуть мир женщин и вступить в мир мужчин. Его молосское наследие будет влиять на него и в дальнейшем, но проявить себя как личность ему придется в македонском обществе.

Глава 2. Знакомство с македонянами

Темпейская долина – самый известный и живописный путь в Македонию. Для древних греков, которые отважились отправиться на север, оставив родной очаг, это восьмикилометровое ущелье, протянувшееся между горами и расположенное на юго-восточной границе Македонии, было линией разлома, границей между мирами. Именно греческие описания, прежде всего афинян, преобладают в книгах по истории, помогая нам понять, как современники относились к македонцам. Такой сторонний взгляд позволит нам по-новому посмотреть на личность Александра, ведь он был частью самобытной культуры, неразрывно связанной с характерными ландшафтами его родины. Пройти через Темпейскую долину и выйти по другую сторону гор – значит попасть в его ускользающий мир и переосмыслить то, что видели античные авторы.

После путешествия по равнинам Фессалии пейзаж начинает меняться, земля идет складками, вздымается перед путником, словно непреодолимый каменный барьер. Извилистая река Пеней (или Пиньос) – лучший проводник. Как нить Ариадны, она уверенно указывает проход через скалистый лабиринт. Сельскохозяйственные угодья, тут и там встречающиеся по обоим берегам, постепенно мельчают. Посевные поля сменяются фруктовыми садами, ряды плодоносных деревьев сужаются в тех местах, где остатки обрабатываемой почвы поглощаются надвигающимися обрывами. Однако для деревьев еще находится место между рекой, главной дорогой и вершиной гор. Эта полоска пышной растительности наделяет Темпейскую долину природной красотой, которая мало изменилась за прошедшие тысячелетия. В древности ущелье было воспето в поэзии и прозе. Римский император Адриан даже воссоздал схожую сельскую идиллию в обширном комплексе вилл в Тиволи в Центральной Италии, идеальном прибежище для отдыха от забот по управлению империей. Это уютный, прохладный и восхитительно зеленый район. Утром туман окутывает края ущелья, словно дыхание Зевса. Закаты превращают осенние деревья в богатое лоскутное одеяло из красновато-коричневой и блекло-золотой зелени. Темпейская долина – природное чудо Греции.

Существует предание, которое приписывает создание горного прохода Посейдону, разорвавшему цепь скал землетрясением и открывшему реке доступ к долгожданному Эгейскому морю¹⁰⁶. Долина считалась священным местом поклонения Аполлону, пришедшему сюда, чтобы очиститься после убийства змееподобного чудовища Пифона в Дельфах, а поэт Овидий выбрал Темпейскую долину фоном, на котором разворачиваются события знаменитого мифа об Аполлоне и Дафне¹⁰⁷. Согласно его рассказу, сохранившемуся в «Метаморфозах», юную нимфу преследовал обезумевший от страсти бог-лучник, и она, опасаясь за свою добродетель, вознесла молитву к своему отцу – речному богу Пенею, умоляя о спасении. Внезапно ее тело онемело, кора окутала девичью плоть, из кончиков пальцев выросли листья, пальцы ног превратились в корни. Дафна обернулась лавровым деревом¹⁰⁸. Аполлон гладил новоявленный ствол и чувствовал трепетание сердца нимфы под жесткой корой.

 
Бог – ей: «Если моею супругою стать ты не можешь,
Деревом станешь моим, – говорит, – принадлежностью будешь
Вечно, лавр, моих ты волос, и кифары, и тула»¹⁰⁹¹¹⁰.
 

На берегах реки еще можно найти несколько лавров, ярких и благоухающих, прячущихся в тени величественных платанов, опускающих ветви в бурые воды Пенея, словно потоки масла стекающие к морю¹¹¹.

Пейзаж, который открывается путникам, отличается от того, что можно увидеть в других областях Греции¹¹². Оливковые рощи – оплот средиземноморской культуры – начинают исчезать, сохраняясь лишь на нескольких участках вдоль побережья. Появляются густые леса, никогда не пересыхающие реки, множатся горы и равнины. Это самодостаточная земля, богатая природными ресурсами, с климатом, который нельзя отнести ни к средиземноморскому, ни к балканскому, он представляет собой смесь того и другого. На выходе из Темпейской долины открывается вид на зубчатый массив Олимпа. В его тени пролегла тонкая полоска земли, обращенная к северу, к открытым равнинам Пиерии и плодородному полумесяцу Эматии. На западе за ширмой скал спрятаны нагорья Верхней Македонии с полными рыбой озерами и обширными плато, на которых до сих пор обитают волки и медведи. Это земля, которую Александр когда-то называл своим домом. Это Македония.

Для древнего путешественника, пришедшего с юга, край этот был странным и экзотическим, его окружали враждебные народы: иллирийцы, пеонийцы и фракийцы. Это была срединная земля на пересечении дорог. На протяжении большей части своей истории Македония оставалась суровым краем, Диким Западом античного мира. Ландшафт и социальные условия сформировали людей, которые были, как заметил один современник, «грубыми деревенщинами», склонными «называть корыто корытом»¹¹³. Многие жители плотничали или рубили лес; бесконечные запасы македонской древесины помогли построить афинский флот, а запах плавящейся на солнце смолы и свежесрубленных сосен пропитал каждый уголок. Другие были пастухами или скотоводами, а ископаемые богатства региона позволили сформироваться узкоспециализированной прослойке ремесленников и кузнецов, трудившихся в городах и поселках. Македоняне поклонялись тем же богам, что и их южные соседи, в стране были распространены греческие имена, население придерживалось многих эллинских обычаев. Однако были и различия. Простолюдины говорили на македонском диалекте греческого языка, лингвистически сходном с тем, что существовал в Фессалии и на северо-западе Греции; зачастую его с трудом понимали греки, непривычные к северному выговору. Так, македоняне произносили «ф» как «б» – «Филипп» звучало в их устах как «Билипп»¹¹⁴. Национальным головным убором была каусия, похожая на объемный берет, который защищал голову от метели и заменял в бою шлем. Основу македонской культуры составляли сражения и пиршества, охота и верховая езда; считалось, что в Македонии почти невозможно найти порядочного раба¹¹⁵. В отличие от большинства греческих народов и городов-государств, Македония сохранила монархию, царей постоянно окружали десятки знатных людей и приближенных, называемых сподвижниками, Спутниками (гетерой). Такой общественный порядок пришел напрямую из гомеровской эпохи. О любви македонян к вину ходили легенды, как и об их склонности к соперничеству. Это было предельно мужское общество, в котором запрещалось мыться горячей водой и лежать на пиршественном ложе, пока не убил кабана без использования сети. В давние времена убийство человека в бою было в Македонии древним обрядом посвящения юноши во взрослые, и те, кто пока не совершил такой подвиг, вынуждены были носить на талии недоуздки¹¹⁶. Так что недаром слово «македонский» этимологически восходит к слову «горец»¹¹⁷. Это были крепкие и суровые люди.

Архаический поэт Гесиод во фрагменте утерянного «Каталога женщин» включил македонян в греческое генеалогическое древо. Он сообщает, что Пиерия и Олимп некогда были царством бога Македона – того, кто восхищается лошадьми, сына Зевса и Тии, дочери Девкалиона, чей брат Эллин считался основателем эллинской расы. Позднейшая генеалогия делает эту связь более явной, утверждая, что Македон на самом деле был сыном Эола, сына Эллина, и прародителем эолийского племени греков¹¹⁸. Понятие принадлежности к греческому роду со временем менялось, как менялись и географические границы Греции (Эллады), сквозь которые проникали обычаи и порядки, казавшиеся южным грекам примитивными. Да и смешение македонцев с некоторыми негреческими народами делало их для эллинов скорее варварами, чем греками, что нередко использовалось в политических целях¹¹⁹. Однако царская семья Македонии претендовала на особое происхождение. Она прослеживала свою родословную до самого известного из греческих героев, Геракла, и через него до Зевса.

Геродот в V веке до н. э. дает самое раннее изложение македонского мифа, который он услышал «из первых уст» во время пребывания при македонском дворе¹²⁰. Он сообщает, что три брата, потомки Геракла через Темена (царя Аргоса), были изгнаны из своего родного города Аргоса на Пелопоннесе. Они отправились на север, найдя убежище в Иллирии, а затем перебрались в Верхнюю Македонию, где стали служить местному царю в месте под названием Лебея (то есть Котел). Гаванес и Аероп, два старших брата, заботились о лошадях и волах, а младший, Пердикка, пас скот поменьше – овец и коз. Жена царя отвечала за кормление работников, но каждый раз, когда она пекла хлеб для маленького Пердикки, он увеличивался в два раза по сравнению с обычным размером, что считалось важным предзнаменованием. Когда это повторилось несколько раз подряд, царица решила посоветоваться с мужем. Вместе они истолковали это как предупреждение богов. Трех братьев вызвали в царский дворец и велели покинуть страну. Но они отказались уйти без причитающейся им платы. Царь пришел в ярость и указал на солнечный луч, струившийся через отверстие в крыше – дымоход для центрального очага. «Вот плата, которую вы заслуживаете!» – воскликнул он. Гаванес и Аероп были ошеломлены. Однако Пердикку не смутил гнев царя. Вынув свой железный нож, он небрежно прочертил линию вокруг пятна солнечного света на полу и начал зачерпывать лучи в складки своей туники, тем самым принимая божественное благословение. «О царь, мы принимаем то, что ты нам предлагаешь», – только и сказал он. Затем все трое ушли.

Вскоре после этого один из приближенных лебейского царя указал на странность этого поступка и возможные опасности, которые он предвещал. Вооруженных всадников послали выследить и убить братьев, но было уже поздно. Беглецы пересекли реку, которая чудесным образом поднялась за их спиной. Всадникам пришлось отказаться от погони, и братья были спасены. Они продолжили странствие вниз по равнинам и наконец поселились в месте под названием Сады Мидаса на склонах горы Бермия (или Вермион). Геродот торопливо заканчивает рассказ, коротко заявляя, что они продолжали завоевывать окружающие территории. Пердикка стал первым царем, исполнил свое предназначение и основал правящую семью Македонии. Геродот называет их Теменидами, в честь происхождения Пердикки от Темена, но в других источниках они упоминаются как Аргеады – имя, которое предпочитают современные историки¹²¹. Вероятно, Аргеадами македонские цари были названы по имени Аргея, сына Пердикки, созвучному Аргосу, или в честь Аргея, сына бога Македона.

Однако истории об основателях того или иного рода имеют свойство изменяться с течением времени, ими часто манипулируют, чтобы отразить новую реальность и пожелания правителей. К моменту рождения Александра сюжет трансформировался, в него включили другого родоначальника, Карана. Он также считался потомком Геракла и Темена и был поставлен в списке царей раньше Пердикки¹²². Предание гласит, что по совету Дельфийского оракула Каран отправился на север с отрядом греков, чтобы колонизировать новую землю. По одной версии, он поселился в Орестиде (регион в Верхней Македонии), а по другой – отправился в низины, где искал для себя подходящую столицу. Оракул посоветовал ему довериться передвижениям местных коз – животные-поводыри были частым мотивом в рассказах об основателях, – и, убегая от ливня, Каран последовал за неким стадом, которое укрылось в поселении под названием Эдесса. Каран решил, что это подходящее место и переименовал его в Эги (то есть «Козьи места»)¹²³. Другая традиция, однако, приписывает основание династии и царства Пердикке, который тоже получил указания от Дельфийского оракула¹²⁴. Элементы из обеих историй, кажется, перемешиваются в дальнейших пересказах. Во всем этом могло содержаться зерно правды: смутные воспоминания о переселении одной группы македонцев из высокогорья в низменности, где они постарались закрепить за собой территорию под властью нового правящего клана¹²⁵. Несмотря на путаницу в легендах об основании династии, главная идея состояла в том, что царская семья могла претендовать на славную родословную, восходящую к Аргосу в Греции, Гераклу и Зевсу. Вероятнее всего, такая родословная была создана уже для ранних царей Македонии, чтобы узаконить их права. Независимо от того, какими были исторические основания для их претензий на царство, они постарались сделать эту версию общеизвестной, чтобы в нее поверили другие народы.

Город Эги стал горнилом, где ковалось Македонское царство, превратился в символическую столицу македонской истории, мифологии и национальной идентичности, в место, где будут погребены все последующие цари. Название во множественном числе – Козьи места – указывало на совокупность разрозненных поселений вокруг центрального узла, в котором располагались основные общественные и религиозные постройки. Этот городской центр, относившийся к классической и эллинистической эпохам, был заново открыт археологами рядом с современной деревней Вергина на склонах Пиерийских гор. Среди них и акрополь в верхней части поселения, и общественные строения на склонах и террасах, спускающихся к равнине. Обширный доисторический некрополь площадью около 200 гектаров окружает северную и восточную части участка, там раскопаны остатки сотен курганов и гробниц железного века, датируемых от 1000 до 700 года до н. э.¹²⁶ Археологи обнаружили, что многочисленных членов семей захоранивали в одном кургане, а размер насыпи указывал на статус рода. Курганы располагались рядами и группами, которые, как считают специалисты, представляли разные родственные кланы – и в жизни и в смерти жители образовывали сплоченные союзы. От пребывания в местных почвах скелеты полностью разрушились, от умерших остались только зубы да погребальный инвентарь. Мужчин хоронили с железным оружием – ножами и мечами, что подчеркивало их статус воинов и охотников, а женщин – с украшениями: головными уборами, брошами, браслетами, перстнями и кожаными ремнями с заклепками. Остатки скипетров, увенчанных триадами двойных топоров из бронзового листа, лежали в могилах нескольких высокородных женщин, которые, возможно, были жрицами – предшественницами могущественных цариц IV века до н. э., таких как Эвридика и Олимпиада. Высота курганов и ассортимент погребального инвентаря говорят нам о стабильном и процветающем обществе. Оно было хорошо структурировано, имело общие традиции и простые, строгие вкусы.

Приход или возвышение Аргеадов в качестве ведущего клана обычно датируют серединой VII века до н. э., хотя это могло произойти и раньше. Следом началась экспансия на окружающие земли. Фукидид продолжает историю с того места, на котором остановился Геродот, сообщая, что Аргеады разгромили и изгнали фракийцев из Пиерии (то есть «Богатой земли») и местное племя из Боттии, большой, плодородной равнины между реками Альякмон (Галиакмон) и Аксиос, также известной как Эматия («Песчаное место»). Последовали дальнейшие завоевания – изгнание племен из Эордеи, области нагорья, удобно расположенной между Верхней и Нижней Македонией, из Альмопии, к северу от Боттии (Эматии)¹²⁷. Эта экспансия пришлась на VI век до н. э. и принесла Аргеадам новые возможности и богатства. Исключительные по роскоши захоронения со множеством золотых предметов найдены в некрополях Архонтикона и Синдоса, расположенных к востоку от Эг и недалеко от Термейского залива. Это одно из самых захватывающих современных археологических открытий, сделанных в Северной Греции. По всей видимости, они принадлежали периферийным державам, которые либо вынужденно переселились в другие земли, либо вошли в состав растущего Македонского царства¹²⁸.

Эги значительно обогатился за счет военных трофеев. С конца архаического периода роскошный погребальный инвентарь элитных захоронений постепенно увеличивается, в то время как богатство могил, принадлежащих поселениям вокруг Термейского залива, скудеет. Специалисты отмечают, что македонская материальная культура до и после этого периода имеет двойственный характер. Консервативные и одновременно открытые внешнему влиянию, македоняне защищали старые обычаи, но при этом были готовы осваивать новую культуру, с которой знакомились по мере расширения территории. Такая двойственность позволяла им сохранять свою идентичность, не переставая меняться¹²⁹.

Должно быть, Александру с детства были известны истории о былых царях Македонии, легенды об их подвигах, взлетах и падениях смешивались в устной традиции с другими мифами и сказками. Например, предание о том, как младенца Аэропа прямо в колыбели принесли на построение македонян и присутствие царя побудило воинов сражаться храбрее и отразить иллирийское вторжение. Или рассказы о прославленных деяниях Александра I, который, согласно довольно причудливой легенде, убил персидских послов, прибывших за традиционными дарами земли и воды (символами покорности), и, несмотря на борьбу за статус Великого царя всей Греции, во время Персидских войн V века до н. э. тайно сообщил грекам о военных планах персов, получив за это прозвище Филэллин – Друг греков¹³⁰. Были и рассказы о смутных годах царствования сына Александра I, Пердикки II, правившего во время Пелопоннесской войны, о свершениях великого царя-строителя Архелая, во дворце которого по-прежнему жила царская семья, о долгом царствовании деда самого Александра, Аминты III, и коротких царствованиях дядей, Александра II и Пердикки III.

Мальчику наверняка казалось, что род Аргеадов существовал с незапамятных времен, его древность и высокое происхождение с пеленок наполняли македонян почтением к своим царям, которое было очевидно и сыну Филиппа¹³¹. Вплоть до времен Александра только те, кто обладал этой благородной кровью, могли взойти на престол, но принадлежность к царской семье несла с собой и колоссальную нагрузку. Царь не был просто церемониальной фигурой. От него ждали руководства в битвах и на царской охоте, управления религиозными праздниками, умения вершить суд и контролировать внешнюю политику, защищать всех, кто находится под его властью. У македонян не существовало письменного свода законов, но предполагалось, что царь будет придерживаться обычного права (номой) – кодекса предков, который скреплял его отношения с остальными македонянами. Советы и собрания соотечественников обеспечивали решающую роль системы сдержек и противовесов царской власти, и одним из наиболее важных родовых обрядов было провозглашение избранного царя. Нарушение этих отношений или невыполнение царских обязательств могло привести к потере уважения, предвестнику заговоров и дворцовых переворотов – постоянной угрозы в мире, где родственники царя, обладающие схожим происхождением, до поры до времени держались в тени.

Молодой Александр должен был доказать, что станет лучшим защитником своего народа – по преимуществу македонян, а также окажется достойным своих царственных предков. Возможно, возвышенная генеалогия служила ему благословением, но в случае избрания на трон он должен был отстоять личное право на него. Впрочем, ему посчастливилось родиться во времена благоприятных возможностей. Славные подвиги его отца Филиппа, наверняка ставшие сюжетом многих «сказок на ночь», принесли царскому двору новые богатства, а юному царевичу позволили получить лучшее образование, которое можно было купить за деньги.

МАЛЕНЬКИЙ АХИЛЛ

Плутарх утверждает, что за воспитание Александра отвечали многие, но лишь один имел настоящую власть и стоял над остальными: это был Леонид¹³², родственник Олимпиады, суровый молосс, которого Плутарх описывает как человека с чувством собственного достоинства и суровым нравом. Женам Филиппа, видимо, предоставлялось право голоса в вопросе о том, какое образование должны получить их дети. Кинанна, дочь иллирийки Аудаты-Эвридики, обучалась военному делу у своей матери – по обычаю их родины, а влияние Олимпиады легко заметить в выборе Леонида на роль главного наставника ее сына¹³³. Несмотря на то что Александр вырос в Македонии, его воспитывали в молосских традициях. Вероятно, у матери была надежда, что некоторые качества Леонида передадутся ее отпрыску. В основе старинного воспитания лежали принципы соперничества и подражания, и, по рассказам современников, Александр копировал манеры своего наставника – даже походку¹³⁴. В греческом мире пайдагогос – буквально «проводник детей» – сопровождал ребенка на всем пути его обучения и развития, отводил в школу и встречал после занятий, отвечал за нравственное воспитание подопечного. Такая роль часто отводилась доверенному слуге семьи. Леонид обладал более высоким статусом, но не гнушался возложенных на него обязанностей, хотя его чаще называли приемным отцом и наставником Александра, телохранителем, который мог защитить мальчика, если возникнет необходимость.

Плутарх описывает молодого Александра как честолюбивого и серьезного, зачастую демонстрирующего довольно взрослое для своего возраста поведение, однако отмечает, что царевич был импульсивным и порой жестоким. Последняя характеристика может быть ретроспективной вставкой с учетом позднейшей истории, хотя, надо признать, эти слова не лишены правдоподобия: вероятно, у юного Александра случались приступы гнева, пока дисциплина не взяла верх над эмоциями. Те, кто занимался его образованием и воспитанием, в конце концов поняли, что разумнее убеждать мальчика, а не приказывать ему.

Взросление Александра началось со смены окружения. Его переселили из женской половины в мужскую часть дворца или в какое-то другое здание в Пелле, где он стал жить с Леонидом. По македонскому обычаю подобрали мальчиков, которые должны были учиться и воспитываться рядом с ним и стать его будущими сподвижниками¹³⁵. Выбор близкого круга друзей был царской прерогативой, наградой для детей из знатных семей. Античные источники отличают друзей детства Александра от других сподвижников, называя первых синтрофой – «выращенными вместе». Современные историки чаще предпочитают определение «приемные братья». Они были примерно одного возраста с Александром, и, как полагают, в их число входили Леоннат, Марсий, Протей (сын Ланике) и Гефестион, который оставался ближайшим другом Александра на протяжении всей жизни¹³⁶. Достигнув возраста начала обучения, обычно семи лет, мальчик получал новую одежду – уменьшенное подобие взрослого костюма македонских мужчин, хотя и с небольшими вариациями: детская шапка каусия, короткий военный плащ хламис (или хламида), хитон (туника) и прочные башмаки крепиды; к этому добавляли нижнее белье и тонкую одежду, сотканную матерью и сестрами¹³⁷. На западном городском кладбище были обнаружены статуэтки мальчиков из Пеллы, и они вполне соответствуют обычным изображениям, известным в эллинистическом мире. В Британском музее представлен особенно очаровательный экземпляр: мальчик с дерзкой улыбкой, кудрявыми волосами и туго натянутым плащом, защищающим от холода. Легко вообразить, что это маленький Александр.

Терракотовая фигурка мальчика в македонской одежде. The British Museum: © The Trustees of the British Museum

Считается, что строгий режим тренировок, введенный Леонидом, был спартанским. Известно, что наставник проверял все сундуки с личными вещами Александра и убирал оттуда угощения, которые Олимпиада пыталась передать сыну. Позднее Александр говорил, что под опекой Леонида его завтрак состоял из ночного перехода, а ужин – из легкого завтрака¹³⁸. Леонид учил Александра самоограничениям и привычке переносить физический дискомфорт – в дальнейшей жизни это ему понадобится. Он также сдерживал склонность Александра к чрезмерным подношениям богам. Однажды Леонид заметил: «Александр, только когда завоюешь земли пряностей, сможешь позволить себе так щедро использовать благовония. До тех пор экономно пользуйся тем, что у тебя есть». Когда позже Александр завоевал эти территории, он отправил шестнадцать тонн ладана своему старому наставнику вместе с посланием: «Я послал тебе смирну и ладан в изобилии, чтобы ты был не так скуп к богам»¹³⁹. Надо полагать, Александр долго готовил этот ответ, но Леонид остался в абсолютном выигрыше: такое количество экзотического товара стоило целое состояние.

Форсированные марши Леонида были частью более широкой программы физического воспитания, которая включала гимнастику и атлетическую тренировку в школе борьбы (палестре) и вокруг нее под руководством специальных наставников, мастеров своего дела (их называли пейлотрибы). Поддерживая физическую форму мальчика и способствуя его развитию, Леонид преподавал важные жизненные уроки: дисциплину, готовность к соперничеству и понимание преимуществ тяжелого труда. Это были первые шаги на пути к личному совершенству или доблести (арете) в соответствии с аристократическими идеалами греков. Александр научился ездить верхом и, возможно, уже в раннем возрасте получил некоторые навыки обращения с оружием, включая пращу, лук и стрелы, копье¹⁴⁰.

Физические занятия составляли лишь часть образования Александра. По традиции, в греческих городах, таких как Афины, мальчиков обучали «свободным искусствам»: чтению, письму, основам арифметики и музыки¹⁴¹. Филиск из Эгины упоминается в источниках как учитель грамматики, который научил Александра буквам и познакомил с литературой. Античные авторы сообщают, что именно он посоветовал своему ученику: «Позаботься о своей репутации, не стань чумой [или великим бедствием], приноси [мир и] здоровье»¹⁴². Учитель музыки, которого, вероятно, звали Левкипп, взялся научить Александра игре на кифаре, струнном инструменте, похожем на лиру, и основам лирической поэзии, которую читали под аккомпанемент кифары. На одном из уроков он велел Александру ударять по струне в соответствии с мелодией. «“Какая будет разница, если я ударю по той?” – спросил Александр, указывая на другую струну. Учитель ответил: “Это не имеет значения для человека, которому суждено стать царем, иначе обстоит дело с тем, кто всерьез занимается искусством игры на кифаре”»¹⁴³. В дополнение к этим столпам греческого образования Александр учился геометрии у Менехма, а Анаксимен из Лампсака давал ему уроки публичных выступлений¹⁴⁴. Такая образовательная программа была рассчитана на формирование разностороннего человека, одновременно культурного и физически крепкого, способного произвести благоприятное впечатление в аристократических кругах и среди простых солдат. Должно быть, таким было требование самого Филиппа, который на собственном опыте мог убедиться, какие знания и качества нужны правителю.

В мире культуры была одна фигура, возвышавшаяся над остальными, – Гомер, прославленный как просветитель Греции. Обучение чтению и письму шло рука об руку с чтением его эпических произведений¹⁴⁵. Невозможно переоценить значение Гомера для древних греков. Знание его произведений было своего рода «культурным кодом» Античности: если вы знали произведения Гомера, вы были частью традиции, большого мира. Они входили в разум ребенка с ранних лет через детские истории и визуальную культуру, пропитанную мифами и легендами. После изучения алфавита, постижения слогов и написания слов начиналась работа с текстом¹⁴⁶. Копирование и повторение отрывков Гомера с их устаревшей лексикой, синтаксисом и грамматикой было боевым крещением, равным тому, как если бы современный ребенок, минуя сказки Беатрис Поттер, сразу перешел к чтению Шекспира¹⁴⁷. Сомнительно, чтобы в первые годы обучения мальчик действительно понимал то, что переписывал, но влияние эпических произведений на античное образование было столь велико, что их никогда и ничем не заменяли, и ученик, благодаря беспрестанному заучиванию и повторению, со временем знал их наизусть.

Изучение текстов составляло лишь часть гомеровского наследия, потому что легенды из его эпоса широко распространялись через многообразную устную традицию, в первую очередь через выступления рапсодов – профессиональных чтецов гомеровских поэм. Они выступали на любом празднестве, неизменно собирая вокруг себя публику. Одержимые музами, с горящим от вдохновения глазами, обращались они к толпе и доносили до нее слова Гомера, жестами и методикой голоса воскрешая события минувших дней; они заставляли аудиторию смеяться и плакать, трогали слушателей за душу эмоциональным повествованием и исполнительским даром. Несомненно, юный Александр и прежде должен был слышать поэмы Гомера, распеваемые сладкими голосами рапсодов, появлявшихся при дворе¹⁴⁸. Широко раскрыв глаза, сидя на полу со скрещенными ногами, он и его друзья совершали воображаемое путешествие в легендарное прошлое. Истории формировали личность слушателей. Благодаря этому опыту они узнали и полюбили голос, говоривший с ними из глубины веков.

Сегодня слышать «Илиаду» или «Одиссею» на древнегреческом – неважно, читает эпос эксцентричный профессор, современный актер со сцены или некто на YouTube – странное, почти мистическое откровение. Речь напоминает религиозные песнопения. Древние стихи написаны гекзаметром – каждая строка содержит шесть метрических единиц, называемых стопами. Эти стопы могли быть ритмизованы одним из поэтических ритмов: дактилем (один длинный и два коротких слога) или спондеем (два долгих слога), причем строка гекзаметра всегда заканчивалась стопой спондея. Сочетание двух поэтических стоп обеспечивало гибкость, в то же время подчинявшуюся строго заданным форме и ритму. Именно ритм текста придавал эпосу гипнотическую силу, слова и фразы взлетали ввысь и ныряли вниз с каждым вздохом исполнителя, по мере развития истории. «Илиада» была более популярна, чем «Одиссея», и сегодня, независимо от перевода или языка, начальные строки сохраняют древнюю магию:

 
Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,
Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал:
Многие души могучие славных героев низринул
В мрачный Аид и самих распростер их в корысть плотоядным
Птицам окрестным и псам (совершалася Зевсова воля), –
С оного дня, как воздвигшие спор, воспылали враждою
Пастырь народов Атрид и герой Ахиллес благородный¹⁴⁹.
 

С этими словами слушатель погружается в мир героев, в эпоху позднего бронзового века и расцвета микенской цивилизации в Греции (около 1600–1100 годов до н. э.). «Илиада» посвящена ключевому эпизоду, который произошел в конце десятого, последнего года панэллинской кампании против троянцев – войны, спровоцированной любовным влечением и бегством прекрасной Елены Спартанской и Париса, царевича Трои. Поведение Агамемнона, главного полководца всей кампании, едва не обошлось ахейским грекам слишком дорого. Забрав у Ахилла троянскую пленницу Брисеиду, он вызвал гнев великого воина, который отказался сражаться и удалился в свой шатер. Только гибель Патрокла, ближайшего соратника и друга Ахилла, убеждает его снова вступить в бой, и тогда он бросает вызов виновнику смерти Патрокла, другому герою, благородному Гектору, царевичу и защитнику Трои, а затем безжалостно убивает его. С гибелью Гектора последние надежды троянцев рассеиваются над залитыми кровью равнинами Троады. Поэма строится вокруг этого напряженного момента, финальной схватки между героями. Действие разворачивается стремительно и стихийно. Повторяются эпитеты: «быстроногий» Ахилл, «конеборный» Гектор, «винно-темное» море (или «винноцветное») и цитадель «ветреной» Трои (Илиона). Они закрепляются в сознании слушателя, картина складывается из тысячи штрихов. Изящные сравнения помогают сделать самые невероятные моменты эпоса понятными обычному слушателю: белая пыль поднимается с поля боя, укрывая воинов, как мякина во время веяния, ахейцы набрасываются на врага, как стая волков, выхватывая ягнят из испуганного стада. Но, пожалуй, самым яркой чертой эпоса является жестокость сражений. За каждым великолепным героем, продирающимся сквозь ряды врага, остаются многочисленные жертвы, обреченные на мрачную вечность в подземном царстве. Кровь брызжет из ран, бронза с хрустом ударяется о кости. Когда смерть затуманивает глаза павших, доспехи безжалостно срывают с их тел, а победители насмехаются над трупами и участью погибших. Это опьяняющая смесь поэтики и мучительной реальности древней войны. Кое-кто из слушателей рапсода, должно быть, содрогался при мысли, что их самих постигнет подобная участь в грядущих битвах. Другие радовались возможности обрести вечную славу, и среди них, без сомнения, был Александр.

Наш современник может воспринимать поэмы Гомера и как всего лишь фантазию, созданную блестящим умом, записанную на папирусе в VIII веке до н. э. и затем превращенную в объект поклонения. Но для древних эти события были реальными, как и их герои, и власть бессмертных. Эта вера сделала произведения Гомера важнейшим источником вдохновения, особенно для детей и молодежи того времени. Это был античный канон, который служил моральным руководством и кодексом чести. Для македонян гомеровские поэмы имели особое значение: такие ценности, как храбрость, уважение, верность и доброе правление, оставались для них столь же важными, как для греков позднего бронзового века. Для Александра произведения Гомера были не просто увлекательным повествованием, а частью семейной истории.

Неоптолем, сын Ахилла (известный также как Пирр), поселился в Эпире после окончания Троянской войны и стал родоначальником молосских царей. Таким образом, Александр мог считать Ахилла своим предком со стороны матери. Скорее всего, Олимпиада познакомила его с содержанием эпоса, когда Александр был еще малышом и жил в женской части дворца. Эти предания сопровождали его на протяжении всех лет обучения. Повзрослев, он мог читать многие стихи поэм наизусть, а во время ранних кампаний спал с личным экземпляром «Илиады» под подушкой… с «Илиадой» и кинжалом¹⁵⁰. Древние историки сообщают, что он считал поэму пособием по военному искусству. Могущественный царь и грозный копьеносец Агамемнон якобы восхищал Александра больше других героев, но все же именно Ахилла он почитал превыше всех¹⁵¹. Ахилл быстрее, сильнее, искуснее, чем остальные герои. Он красноречиво говорил, умел играть на лире, а его доблесть в бою, а также близкие отношения с бессмертными богами вызывали уважение. Наставление Пелея своему сыну «тщиться других превзойти, непрестанно пылать отличиться» – знаменитая строка, заключающая в себе смысл существования Ахилла, слова, которыми Александр будет руководствоваться в жизни, стремясь опередить всех в остро конкурентном мире македонского двора¹⁵². Но, как и у всех завораживающих и почитаемых героев эпоса, у Ахилла была своя темная сторона. Он мог быть угрюмым, упрямым и безжалостным; его ссора с Агамемноном, внутренний раздрай между долгом и гордостью, любовью и судьбой едва не привели ахейцев к гибели. Однако негативные черты делали Ахилла ближе и в некотором роде «человечнее». У Александра тоже были свои недостатки. Хотя он стремился идти по стопам Диониса, подражать Персею и Гераклу – прародителю македонской династии Аргеадов, всегда находившемуся в центре царской идентичности, – по всей вероятности, именно Ахилл оказал самое сильное влияние на юного Александра. Он был воплощением героического идеала, подлинным образцом для преклонения и соперничества – как для Александра, так и для других мальчиков¹⁵³. Современники Александра даже позволяли себе такое сравнение, которое особенно культивировал еще один учитель Александра – акарнанец Лисимах, по словам Плутарха, человек не очень утонченный: он называл себя Фениксом (так звали наставника Ахилла), а Александра Ахиллом; Филиппа, соответственно, величали Пелеем. Лисимах пользовался большим уважением и занимал второе место после Леонида; его положение в кругу учителей царевича было ближе к традиционному пайдагогосу¹⁵⁴. Позже он сопровождал Александра в Азию и участвовал в приключениях, достойных гомеровского эпоса¹⁵⁵. Но жажда похвалы и чести за достижения (кудос) или славы / известности (клеос) оставалась бы пустыми амбициями без средств реализации. Для побед нужно было сильное войско, и именно отец Александра создал армию, которая принесла Александру бессмертную славу. Заодно Филипп создал новую Македонию.

РЕВОЛЮЦИЯ ФИЛИППА

Западная Македония кажется отдаленной даже в нашу эпоху быстрых путешествий. Весна здесь наступает поздно, зима – слишком рано, резкое падение температуры иногда приносит «холод, который убивает птиц». Основная часть населения занята сельским хозяйством: выращивает бобы – ключевой ингредиент горного рагу и супов, а также перец, крокусы, зерно и виноград. Из кислого черного винограда здесь делают пьянящее, своеобразное по вкусу вино. Пастухи и их стада до сих пор бродят по пастбищам, горные склоны во многих местах оголены прожорливыми животными, стаи свирепых сторожевых собак защищают коз и овец от хищников. Если пойдете на запад по современной Эгнатиевой дороге, то попадете на возвышенное плато с электростанциями в Птолемаиде, которые жгут местный бурый уголь и снабжают электричеством большую часть Северной Греции. Этот регион и в древности был энергетическим центром, поставщиком прекрасных лошадей и лучших воинов, таких как Пердикка и Кратер из Орестиды, Птолемей из Эордеи и Полиперхон из Тимфеи, полководцев, сыгравших решающую роль в сложившейся со временем армии Александра. Этот ресурс питал успех Филиппа на полях сражений.

Топография Западной Македонии, расположенной вокруг водораздела реки Галиакмон и рассеченной горными цепями, сформировала территории древних регионов Верхней Македонии: это были Эордея, довольно рано вошедшая в царство Аргеадов, Элимея, Линкестида, Орестида и Тимфея – области, которые сегодня приблизительно совпадают с административными округами Козани, Флорина, Кастория и Гревена. Обдуваемые ветрами склоны Пиндоса – горного хребта Греции – образуют естественный барьер на западе, с Эпиром по другую сторону гор, а на севере македонские земли когда-то простирались на территории современной Албании и Республики Северная Македония¹⁵⁶. Римский историк Ливий считал, что суровые климатические условия повлияли на характер местных жителей. «Эта часть света в целом холодна, трудна для возделывания и сурова; ее обитатели характером схожи со своей землей», – писал он. Свирепыми македонян делали соседи-варвары, чьи регулярные набеги заставили осваивать военное дело¹⁵⁷. Как и приход весны, археологическое изучение высокогорного региона отставало от раскопок на прибрежных низменностях. В 1911–1912 годах Алан Уэйс и Артур Вудворд описали Македонию как археологическую terra incognita и призвали к новым исследованиям, чтобы дать ответы на давние вопросы¹⁵⁸. Их желание исполнилось, и с годами число раскопок в регионе стало расти, позволив ученым изучать жизнь горцев¹⁵⁹. В частности, одна локация дала особенно много сведений для понимания истории региона – Айани в древней Элимее.

Регионы Верхней Македонии

В XIX веке удалось обнаружить множество древних останков вокруг Козани, недалеко от реки Галиакмон¹⁶⁰. Несколько драгоценных надписей – говорящих камней, встроенных в церковные стены, – были найдены в Каллиани (современный Айани). Наряду с другими свидетельствами, они позволили исследователям связать деревню с древним городом Айани. В 1960-х годах к расследованию приступил местный учитель Сиамбанопулос. С помощью жителей деревни и приезжих археологов он стал собирать разрозненные артефакты, и среди потрепанных тетрадей и старых парт начальной школы постепенно сформировался археологический архив. Сиамбанопулос согласился с предыдущими исследователями в том, что скалистый холм Мегали Рачи был центром находок и, вероятно, там располагался древний акрополь. Однако размер и вид окружающего города все еще оставались неопределенными. Летом 1983 года на холме начались раскопки, которые проводил 17-й Эфорат доисторических и классических древностей под руководством археолога Георгии Карамитру-Ментесседи. Вскоре стало ясно, что вся изучаемая территория была заполнена зданиями, что свидетельствовало о заселении местности с эпохи неолита до I века до н. э. С тех пор раскопки на этом участке не прекращаются¹⁶¹.

Вид с некрополя Айани. Фотография автора

Холм удобен множеством естественных террас, которые умело использовали для построек древние архитекторы. Вокруг нижних уровней обнаружены остатки домов, современные названия которых связаны с теми или иными особенностями или находками: Дом с лестницами, Дом с пифосами (кувшинами для хранения), Дом с ткацким станком. Каждое строение разделялось на несколько комнат, отведенных для различных нужд: мастерские, дворы, жилые и складские помещения, а фундаменты надежно скреплял строительный раствор. В некоторых домах сохранились следы декора в виде расписной штукатурки и плитки. На верхних террасах обнаружены три группы общественных зданий, которые, возможно, составляли часть агоры или царского дворцового комплекса. Они относятся к позднему архаическому и классическому периодам (с начала V до IV века до н. э.), что делает их одними из самых ранних монументальных общественных строений, найденных в Македонии. Примерно в километре к северу от этого места археологи обнаружили одно из главных кладбищ Айани. Оно примечательно рядом погруженных в землю каменных гробниц, которые также относятся к архаической и классической эпохам. Часть захоронений была огорожена стенами, погребальные памятники и инвентарь свидетельствуют о культе умерших. Несмотря на то что гробницы были разграблены еще в древности, археологам удалось собрать фрагменты былого богатого убранства и отделки. Вероятно, захоронения принадлежали царской семье Элимеи¹⁶².

Айани почти наверняка был столицей Элимеи, ее урбанизированным ядром, окруженным небольшими поселениями и фермами. Здесь жила одна из жен Филиппа – Фила; отсюда пришли в его войско грозные воины-конники. Айани обладал всеми признаками процветающего и образованного общества, типичного для эллинистического мира и уходящего корнями в глубокую древность. Открытия археологов опровергли старые представления о том, что этот регион был отрезан от важных событий, происходивших в других частях греческого мира.

Дальнейшие археологические работы в Верхней Македонии выявили ряд других богатых кладбищ: одно рядом с Пентавриссосом в префектуре Кастория, а другое в Ахладе во Флорине. Они вполне могут быть царскими центрами Орестиды и Линкестиды – очевидно, в каждом регионе были свои подобия Айани. Правили ими независимые царские семьи, многие из которых имели собственные мифические генеалогии¹⁶³. В разное время эти династии становились подданными и союзниками Аргеадов, сохраняя местных царей. Однако древние источники, до времен Филиппа, дают основание предположить, что эти отношения были крайне непостоянными. Историк Дж. Р. Эллис назвал время до Филиппа периодом напряженности, недоверия и откровенной вражды¹⁶⁴. Все эти политические образования страдали от иллирийских набегов, и высоко в горах возвели много небольших крепостей и цитаделей, в которых жители могли укрыться в трудные времена¹⁶⁵. Именно эта нестабильность делала союз с Филиппом более привлекательным. Победив Бардила в начале своего правления, Филипп показал себя храбрецом и впоследствии смог привлечь на свою сторону другие македонские регионы. Объединение Верхней и Нижней Македонии позволило Филиппу включить новые могущественные общины в свое растущее государство и армию. Это стало началом его революции, началом возвышения Македонии.

История македонской армии до Филиппа темна и бесславна. В античных источниках есть лишь несколько кратких упоминаний о ней: отдельные рейды конных отрядов в ответ на натиск превосходящего фракийского войска, позорное бегство перед битвой против жителей Линкестиды и иллирийцев. Архелай предпринял кое-какие реформы, реорганизовав кавалерию и вооружив пехоту, но армия оставалась малочисленной и довольно неэффективной, а затем произошло сокрушительное поражение Пердикки III от армии Бардилы, в результате чего погибли и сам царь, и более 4000 македонян¹⁶⁶. Эта цифра требует пояснения. Вероятно, погибшие составляли основную часть армии, а значит, потери македонского войска превышают потери во всех крупных сражениях Александра, вместе взятых.

Когда Филипп пришел к власти, восстановление и улучшение армии было жизненно необходимым делом. Диодор Сицилийский в шестнадцатой книге «Исторической библиотеки», одного из главных источников о царствовании Филиппа, сообщает, что царь созывал македонян на различные собрания. Подняв их пошатнувшийся боевой дух вдохновенными речами, он заручился поддержкой и начал воплощать смелые планы военной реформы. Слишком долго Македония была раздробленным краем, неспособным сдерживать окружающих врагов. Пришло время перемен, время перейти в наступление. Вероятно, Филипп опирался на опыт, полученный во время своего пребывания в Фивах. Он изменил боевые единицы, перевооружил пехоту, проводил постоянные маневры и учения, по существу создавая новую македонскую фалангу, или боевое построение¹⁶⁷. Другие источники содержат более подробные сведения: тяжелая пехота была разделена на подразделения, состоящие из рот численностью около 500 человек каждая (лохой), и ряды, состоявшие из 10, а позднее 16 человек в глубину (декадес)¹⁶⁸. Первоначально Филипп запретил использовать вспомогательный транспорт и брать в походы больше одного слуги на низовое подразделение пехотинцев¹⁶⁹. Форсированные дневные переходы на 300 стадий (около 50 километров) по пересеченной местности увеличили выносливость воинов, которые сами несли военное снаряжение, кухонную утварь и продовольствие¹⁷⁰. Филипп также отказался от обычая вести войну в течение полугода. Ему было все равно – зима сейчас или лето¹⁷¹.

Основным наступательным оружием македонской фаланги была сариса – гигантская деревянная пика длиной 15–18 футов (4,5–5,5 метра)¹⁷². Ряды пехоты, одновременно выставлявшие вперед эти мощные копья, сбивались в практически несокрушимую массу, выглядевшую со стороны врага как спина дикобраза, причем через передний ряд торчали пять или шесть наконечников копий нескольких линий пехотинцев¹⁷³. Длина сарисы намного превышала длину стандартного греческого копья, и македонские тяжелые пики наносили ужасные повреждения еще до того, как противник оказывался на расстоянии, позволявшем дать отпор. Чтобы удержать сарису, требовались обе руки, поэтому щиты были уменьшены в размерах и перекинуты через плечо с помощью ремня¹⁷⁴.

Сарисой можно было действовать только при условии невероятной силы и мастерства, поэтому дисциплина стала необходимым условием успеха фаланги. Филипп разместил самых опытных бойцов впереди и сзади отдельных рядов, образуя прочный панцирь, который поддерживал и направлял остальных бойцов. На тренировочных площадках македоняне отрабатывали различные построения, меняя расстановку в соответствии с предполагаемыми сценариями боя, иногда удваивая или утраивая глубину шеренги или смыкая ее, чтобы создать стену из щитов – построение, которое Филипп, по-видимому, заимствовал из эпоса Гомера¹⁷⁵. Команды подавались сигналами труб: «Сарисы вверх! Сарисы вниз!» Воины двигались в относительной тишине, единственными звуками, которые они издавали, были топот ног и странное мычание. Вступая в бой, они выкрикивали мощный боевой клич во славу бога войны Эниалия: «Алалалалай!»¹⁷⁶ Для врага это было предвестьем надвигающейся гибели. Один римский полководец позже описывал наступление македонской фаланги как самое ужасающее зрелище, которое он когда-либо видел¹⁷⁷. Тяжелая пехота настолько овладела своим новым оружием, что могла использовать его и для расчистки зарослей во время марша, раскачивая пики взад-вперед рубящим движением, сносящим любое препятствие между македонянами и их врагами. Но решающее значение для эффективности этого оружия имел рельеф местности. Если македоняне продвигались по пересеченной или холмистой территории, в линии фаланги могли появиться просветы, куда потенциально мог прорваться враг. Филипп должен был выбирать правильную топографию для предстоящего сражения¹⁷⁸.

С присоединением территорий Верхней Македонии к своему царству Филипп смог создать новые батальоны (таксис), состоявшие из 1500 человек, в которых совместно сражались родственники, а возглавляли их зачастую люди, хорошо знакомые воинам. Иерархия власти оставалась прежней, за единственным исключением: царь из династии Аргеадов теперь занимал главенствующее положение. Филипп отобрал из армии самых сильных и высоких, чтобы сформировать новый элитный корпус численностью 3000 человек, так называемых «пеших Спутников» или «пеших гетайров» (педзетайров). Этот корпус делился на меньшие группы по 500 человек, среди которых была и постоянная царская дружина (эгма), окружавшая царя в бою. Этим воинам поручали самые сложные задания, и они могли менять доспехи в зависимости от ситуации. В стандартных боях они располагались справа от линии, образуя ключевое связующее звено между фалангой и конницей. В отличие от других частей, которые набирались по мере необходимости, служба педзетайров, судя по всему, была круглогодичной, и они быстро превратились в высококвалифицированный профессиональный отряд сильнейших античных воинов. Помимо них, царя защищал элитный отряд телохранителей из семи человек, занимавших привилегированное положение. Впервые их существование засвидетельствовано при Филиппе, хотя не исключено, что подобный отряд сопровождал и прежних царей¹⁷⁹.

Македония славилась превосходными всадниками, которые учились ездить верхом раньше, чем ходить, и наслаждались общением с лошадьми, как их мифический предок, бог Македон. Среди первых серебряных монет аргеадских царей, чеканившихся при Александре I, была монета с изображением конного воина на одной стороне и передней половины козла на другой¹⁸⁰. Спутники царя составляли ядро тяжелой кавалерии и дополнялись другими элитными воинами. Их вооружение включало копье из прочной древесины кизила (ксистон), а для более близких столкновений предназначался саблевидный рубящий меч (копис) с острым как бритва лезвием. Интенсивность их обучения под руководством Филиппа была схожа с подготовкой пехоты, а координацию действий и дисциплину они оттачивали при личном участии царя. Спутники разделялись на эскадроны численностью около 200 человек с царским эскадроном (агемой), отборной конной «гвардией» (300–400 человек), набранной из уроженцев Верхней Македонии, которые составляли внутри армии еще один эскадрон¹⁸¹. На неком этапе была заимствована система организации войска, существовавшая у фракийцев и скифов, и это превратило конницу в главную атакующую силу армии¹⁸². Несмотря на отсутствие седел и стремян, вооруженные всадники отлично умели управлять конями, их мастерство было исключительным, они могли наносить противнику сокрушительные удары.

Командиры, возглавлявшие различные формирования, направляли атаки на бреши в обороне вражеской армии, а навыки всадников позволяли вступать в рукопашный бой. Это была тактика, ранее редко применявшаяся древней кавалерией¹⁸³. Однако этим нововведения Филиппа не ограничились. Он продолжал совершенствовать армию на протяжении всего своего правления, добавляя новые специализированные бригады, например отряды легкой кавалерии, в которую входили копейщики и разведчики, стрелки, вооруженные дротиками и пращами, лучники, набранные на Крите и в Македонии, наемные и союзные отряды, а также небольшой флот и инженерный корпус, архитекторы и саперы которого могли обрушить стены любого города. Такое разнообразие и сбалансированность армии сделали македонцев грозными и одинаково эффективными в обычных сражениях, партизанской войне и длительных осадах. Во время своего первого крупного сражения с иллирийцами Филипп смог собрать только 10 тысяч пехотинцев и 600 кавалеристов. К 338 году до н. э. его войско увеличилось до 30 тысяч пехотинцев и 2000 всадников (включая силы союзников)¹⁸⁴. Такая армия могла завоевать не только Грецию, но и самые отдаленные уголки известного тогда мира¹⁸⁵.

Военная реформа оказала глубокое влияние на македонское общество. Служба в армии для многих стала основным ремеслом, поскольку само войско превратилось в профессиональную организацию, где доход обеспечивался и жалованьем, и грабежами. Земли, приобретенные в результате завоеваний, сдавались в аренду или дарились Спутникам, чтобы прочнее привязать аристократию к царю. Ее поместья попадали под защиту армии и приносили дополнительные доходы, которые облагались налогом в пользу царя¹⁸⁶. Но не только богатые извлекли выгоду из государственной политики Филиппа. Он основал множество поселений на новых границах, позволив обычным гражданам разорвать связи с прежними землевладельцами и получить свою землю, так что простой люд тоже был обязан своим благополучием царю. Позднеантичный автор Юстин, написавший в III веке н. э. краткое изложение ныне утраченной «Истории Филиппа» Помпея Трога, сообщает, что македонскому правителю удалось создать «одно царство и один народ из большого числа различных кланов и племен»¹⁸⁷.

Особенности управления македонским царством становятся понятнее для нас благодаря развитию эпиграфики. В новаторском исследовании «Македонские учреждения при царях» (1996) греческий ученый Мильтиадес Хацопулос опровергает старые представления о том, что Македония оставалась племенным царством, управляемым исключительно царями и кланами. Он показал, что многие города и общины имели органы гражданского управления, такие как собрания, советы и магистраты, и что Македония могла быть разделена на отдельные гражданские территории задолго до прихода римлян, которым обычно приписывают это достижение. Хацопулос предполагает, что Филипп уважал традиции присоединяемых земель и стремился интегрировать существующие структуры власти в свое царство¹⁸⁸. Неукрепленные деревни верхних македонян сохранили свою территориальную организацию, которая была ориентирована на городские центры и имела такой же гражданский аппарат, как в городах, расположенных в долинах. Царь мог обращаться к различным группам своих подданных через Спутников и эпистатаев, избранных в местных общинах на роль представителей Филиппа. Аттический греческий язык стал для них лингва франка, и царские декларации (диаграмматы) распространялись по всем регионам, сообщая их населению о политических изменениях. Организация разрозненных элементов в единое царство также значительно упрощала набор в армию.

Спутники оставались глазами и ушами царя: они были его послами, полководцами, наместниками и представителями. Их статус подчеркивался на ежегодном празднике Зевса Покровителя Дружбы (Зевс Гетайрейос), на котором, возможно, принимались в число Спутников новые люди¹⁸⁹. За время своего правления Филипп расширил круг сподвижников. Принятая на сегодня учеными цифра 800 человек упоминается Феопомпом, который написал историю Филиппа и какое-то время находился при македонском царском дворе в середине IV века до н. э. Личная свита царя, ядро знати, вероятно, насчитывала от 80 до 100 человек¹⁹⁰. Распространив власть на немакедонские народы, Филипп смог ослабить господство традиционной аристократии. Чтобы укрепить преданность влиятельных членов македонского двора, Филипп реформировал или, возможно, даже изобрел институт базиликой пейес, то есть «царских юношей», или своего рода пажей¹⁹¹. Избранные мальчики вступали в этот круг примерно в возрасте от 14 до 18 лет. Их набирали из аристократических семей по всему царству и привозили в Пеллу, где они фактически были заложниками и страховкой от восстания. В их официальные обязанности входило обслуживание царя на званых обедах, посещение жертвоприношений, сопровождение царя на охоте, подготовка лошадей перед битвой и охрана царской опочивальни. Это была жесткая и иногда унизительная система, но ее политические преимущества перевешивали все недостатки.

За время своего пребывания при дворе юноши приобретали навыки лидерства и получали доступ к управлению государством. По окончании учебы они могли попасть в отборную царскую пехоту и в ряды Спутников. Одно из самых впечатляющих недавних открытий в Северной Греции дает представление об их жизни и внешности. В 1994 году археологи обнаружили македонскую гробницу высокого ранга в Агиос Афанасиос, к западу от Салоник. Ее фасад был богато украшен настенными росписями. Притолоку венчала сцена пиршества, среди участников которой можно было заметить несколько юношей, предположительно царских пажей, но самые запоминающиеся картины располагались по сторонам от дверного проема: двое молодых людей, почти в натуральную величину, вероятно из группы почетных заложников, охраняют место захоронения, которое, несомненно, принадлежит важной персоне. На юношах македонская одежда, они держат сарисы, застыв в безмолвной печали. Посетить гробницу, спуститься под защитный навес и посмотреть на них – значит столкнуться лицом к лицу с прошлым и увидеть представителей древней македонской знати, молодого поколения, сыгравшего серьезную роль в общем успехе царства¹⁹².

Македонские стражи из гробницы в Агиос Афанасиос. Alto Vintage Images/ Alamy Stock Photo

На реформирование Македонии Филиппу нужны были деньги. И если запад поставлял ему свежие человеческие ресурсы, то восток сулил несметные богатства.

С захватом Амфиполиса в 357 году до н. э. в распоряжении Филиппа оказались богатые внутренние районы в окрестностях горы Пангеон. Македонский царь сохранил свою монополию на древесину и полезные ископаемые – и того и другого в регионе было в изобилии. Его предок Александр I контролировал прибыльные рудники в горах Дисорон, вероятно, на горе Менойкон к западу от Стримона, и, как сообщается, эти рудники давали царской казне талант серебра в день¹⁹³. Филипп нуждался в таком источнике драгоценного металла, а потому нанял нескольких горняков для осмотра старых выработок и поиска новых. Археологические исследования вокруг горы Пангеон к настоящему времени выявили более 50 древних галерей, прорытых в ее склонах¹⁹⁴. Во время одной такой экспедиции, упомянутой в источниках, рабочие спустились в подземный мир пещер с реками и озерами неподвижной воды – почти сцена из романа Жюля Верна¹⁹⁵, которая подозрительно напоминает речную пещеру истоков реки Ангитис возле Драмы, где сталагмиты, похожие на расплавленный воск, свисают с влажных сводов, а их призрачные образы отражаются в речном потоке, который на километры тянется внутри скалы¹⁹⁶. Неизвестно, нашли ли посланцы Филиппа то, что искали, но старые выработки дальше к востоку оказались более богатыми серебряной рудой.

Вскоре после рождения Александра в 356 году до н. э. Филипп откликнулся на призыв о помощи жителей города Крениды, колонии острова Тасос, основанной несколькими годами ранее у подножия горы Лекани. Горожане страдали от набегов фракийцев, и потому Филипп взял город, переименовав его в Филиппы, – он стал первым из городов, названных в честь царя. Пополнив бывшую Крениду новыми поселенцами, он вложил средства в ее развитие. Среди построек, относящихся ко времени его правления, можно выделить крепкие городские стены и театр¹⁹⁷. Царь также помог осушить заболоченную равнину Филипп (Драмы), превратив ее в сельскую идиллию¹⁹⁸. В горе Лекани к тому времени уже обнаружили золото, но добыча велась неэффективно. Горняки Филиппа помогли наладить работу в руднике, рабочая сила заметно возросла за счет пленников, взятых на поле боя. Метко прозванный «холмом Диониса», прииск открывал несметные богатства. До сих пор неизвестно, где именно он находился, хотя считается, что в нескольких километрах к северу от Филипп, но античные источники единодушны в том, какую пользу этот рудник приносил Филиппу¹⁹⁹. Диодор утверждает, что царь получал оттуда ежегодный доход в тысячу талантов²⁰⁰. Приобретение пангейских золотых рудников сделало Филиппа одним из богатейших людей на Эгейском море и поддержало его честолюбивые планы по вступлению Македонии в новую эпоху. В период своего правления Филипп чеканил монеты в беспрецедентных масштабах и стал первым царем, выпускавшим золотые статеры²⁰¹. Они известны под его именем как одна из основных валют Древнего мира. Их распространение в континентальной Европе даже повлияло на иконографию доримских монет, которые чеканились племенами железного века, в том числе в далекой Британии. Помимо финансирования инфраструктуры царства, статеры Филиппа шли на жалованье большому количеству наемников, которых царь использовал в основном для укомплектования гарнизонов и аванпостов. Золотые монеты также составляли фонд для подкупа нужных людей²⁰². Диодор сообщает, что, по словам самого Филиппа, расширение Македонии было обязано больше золоту, чем силе оружия²⁰³. Столкнувшись с необходимостью взять казавшийся неприступным город, он часто спрашивал, не может ли золото успешнее перебраться через эти стены²⁰⁴. Александр спал с экземпляром «Илиады» под подушкой, а Филипп, по всей видимости, видел свой талисман в увесистой золотой чаше²⁰⁵.

В отношениях с коренными фракийцами Филипп следовал примеру прежних греческих колоний, которые ранее были основаны в этом регионе. По мере того как его влияние распространялось на восток, он установил взаимовыгодные отношения, в которых торговля и безопасность перевесили опасения по поводу захвата территорий чужеземцами. Филипп сохранял свое господство с помощью силы, но также стремился обеспечить стабильность с помощью союзов, которые помогли сформировать буферную зону на краю Македонского царства, между реками Стримон и Нестос. Он подстраховал регион, построив сеть крепостей, частично вдоль нижнего течения Нестоса. Как орлиные гнезда, они располагались высоко в горах и находились в прямой видимости друг от друга. Усилия, затраченные на их постройку, были огромными, и это свидетельствует о значительных инвестициях Филиппа в новые земли²⁰⁶.

Пополнение рабочей силы, рост добычи полезных ископаемых и расширение владений помогли Филиппу совершить настоящую революцию. Изменения были колоссальными, и позже Александр подвел им итог в речи, произнесенной перед македонской армией в Описе, к северу от Вавилона, в 324 году до н. э.:

Филипп принял вас, когда вы были беспомощными бродягами, одетыми по большей части в шкуры, кормившими немногочисленных животных в горах и защищавшими их в безуспешных битвах с иллирийцами, трибалами и соседними фракийцами. Он дал вам плащи вместо шкур, спустил вас с гор на равнины; он сделал вас равными в битвах с варварами на ваших границах, так что вы стали полагаться в своей безопасности не столько на силу своих укреплений, сколько на свою природную храбрость. Он сделал вас горожанами и установил порядок, основанный на добрых законах и обычаях. Благодаря ему вы стали господами, а не рабами и покорили тех варваров, которые раньше грабили ваше имущество и угоняли вас в плен²⁰⁷.

Эта речь содержится в «Анабасисе Александра» Арриана, одном из основных рассказов о его царствовании. Спорный вопрос, является ли эта речь литературным творением Арриана, отражением реальных слов Александра или, что более вероятно, представляет собой общую суть его рассуждений. Некоторые элементы, такие как изображение первобытного образа жизни высокогорья, противоречат археологическим находкам, но тем не менее отражают позднейшие представления об основополагающей роли Филиппа в построении Македонского царства. Достижения Филиппа заложили основу для будущей славы и завоеваний Александра. Во многих отношениях, если бы не было Филиппа, не было бы и Александра Великого.

Происходящее на севере не осталось незамеченным в других краях. К концу 350-х годов до н. э. Филипп уже был известен как человек незаурядного таланта, и его действия вызывали беспокойство у соседних народов. В Афинах среди тех, кто выступал против растущей мощи Македонии, был молодой и амбициозный политик. Он станет величайшим противником Филиппа и одним из самых известных ораторов Древнего мира. Звали его Демосфен.

Глава 3. Боги, война и вино

Лучшее время для посещения Пникса – сразу после рассвета. Именно на этом холме сходилось демократическое народное собрание древних Афин – экклесия. Город уже оживает. Дворники подметают улицы, владельцы кафе расставляют столы и стулья, в столице начинается очередной насыщенный событиями день. Зрительный зал под открытым небом занимает седловину между холмами Нимф и Муз, к западу от Акрополя. В 1950-х годах дальновидный архитектор Димитрис Пикионис озеленил эту территорию. Вымощенные камнем дорожки теперь вьются между подросшими деревьями и кустами, земля покрыта полевыми цветами, яркими и разнообразными, словно стеклышки калейдоскопа. Это уголок спокойной красоты между дымящимися от жары асфальтовыми дорогами и бетонными высотками.

Если подходить от расположенной неподалеку агоры, среди стройных сосен можно заметить изогнутую подпорную стену. Она идет вдоль нижней части склона, наверху ее расположена плоская площадка. Пешеходные дорожки огибают большие каменные блоки и ведут в Пникс, полукруглое пространство, отшлифованное временем и ногами многочисленных посетителей, частично покрытое пожелтевшей травой. Платформа оратора (бема или вима) выдается вперед из горизонтального уступа, пересекающего верхнюю часть площадки. Выдолбленная из природной скалы, она известна как «камень». Строение, которое можно увидеть сегодня, датируется 330-ми годами до н. э., но ранний Пникс, современник первых лет правления Филиппа, имел ту же планировку, хотя и уступал позднему по масштабу: его вместимость обычно оценивается в шесть – восемь тысяч человек²⁰⁸. В этом ныне пустынном пространстве некогда звучали голоса великих ораторов древности, и среди многих обсуждавшихся на Пниксе вопросов была надвигающаяся, хотя пока призрачная угроза со стороны Македонии. В конечном счете принятые здесь решения определили будущее не только афинского города-государства, но и остальной Греции.

Демосфен. Новая глиптотека Карлсберга, Копенгаген. Ny Karlsberg ullstein bild Dtl / Getty Images

В том же сером утреннем мареве, с которого начинаются многие афинские дни, площадь заполнялась древними горожанами. Вновь прибывшие занимали свои излюбленные места, зевая и потягиваясь, жалуясь на небрежность чиновников; деревенские жители уже думали о возвращении домой; любители светской жизни задерживались, чтобы поболтать на близлежащем рынке. Как только все собирались, совершалось ритуальное жертвоприношение поросенка, которого затем проносили вдоль границы участка, чтобы его кровь очистила всех, находящихся в пределах площадки. Глашатай возносил молитву посвящения и проклятие любому оратору, слова которого будут направлены на разрушение города. Совет пятисот (Буле) заранее определял повестку дня. Ораторы обычно составляли небольшую часть населения, постоянно посещавшего собрания. Летом 351 года до н. э., когда глашатай спросил: «Кто хочет говорить?», вперед вышел Демосфен.

Его путь к трибуне был непростым. Демосфен потерял отца примерно в возрасте семи лет, и контроль над семейным поместьем перешел к недобросовестным опекунам, которые растратили его наследство. Будучи болезненным ребенком с дефектом речи – он с трудом выговаривал букву «р», – Демосфен постоянно подвергался насмешкам сверстников, которые дали ему прозвище Батал, то есть «заика» и «неженка», однако слово имело и другие, более оскорбительные ассоциации²⁰⁹. Недостаток друзей и средств, слабое здоровье, отсутствие традиционного воспитания все же не помешали ему получить образование. Возможно, он даже учился у знаменитого оратора Исея. По достижении совершеннолетия Демосфен получил остатки изрядно уменьшившегося состояния и сразу подал в суд на своих опекунов, обвинив их в растрате. В конце концов он выиграл дело, но смог вернуть лишь часть украденного. Однако неурядицы познакомили его с афинским правом, показали важность тщательного исследования, подготовки к выступлению и правильного произнесения речи. В итоге он приобрел репутацию молодого человека с незаурядными навыками и амбициями. Некоторое время он писал речи для других ораторов, а затем целиком посвятил себя общественной жизни²¹⁰.

Ранние выступления Демосфена не имели успеха. Речи его часто были путаными и сложными для восприятия, скорее многословными, чем убедительными. По словам Плутарха, после одного особенно неудачного выступления друг-актер провожал его домой, надеясь дать какой-нибудь мудрый совет. Демосфен жаловался, что израсходовал все силы, пытаясь завоевать благосклонность слушателей, но, увы, безрезультатно. Актер пообещал изменить ситуацию и попросил его прочитать несколько строк из Софокла или Еврипида, что Демосфен и сделал – это не составляло труда для любого образованного грека. Затем актер повторил эти строки, но с артистизмом опытного исполнителя. Идея была простой: содержание – это одно, а «игра» – совсем другое, настоящий мастер публичных выступлений должен достичь совершенства в обоих. Демосфен принял совет близко к сердцу. Он начал преодолевать дефекты речи с помощью множества новых упражнений: говорил с камешками во рту, чтобы улучшить произношение, усиливал голос, произнося речь на ходу или даже поднимаясь бегом в гору, декламировал дома перед большим зеркалом вместо публики. Когда позже его спросили о секрете ораторского искусства, он ответил: «Игра, игра, игра»²¹¹.

Теперь ему было около тридцати пяти, он был худощав и слегка хмурил брови, возможно, у него уже появились залысины, заметные на более поздних портретах. Справа от него возвышался Акрополь – величественные мраморные монументы, согреваемые первыми лучами солнца, слева – святилища Зевса и нимф, которые посещали женщины с вотивными дарами, надеясь заручиться божественной поддержкой для зачатия, легких родов или исцеления больного ребенка. А рядом с ним – члены экклесии: граждане мужского пола, допущенные к голосованию, то есть достигшие возраста 18–20 лет. Им заплатили за участие – в то время это был единственный способ обеспечить хорошую явку. Некоторые сидели на полу или на деревянных скамьях, прихватив с собой хлеб и вино, чтобы при необходимости унять урчание в животе. Другие, вероятно, стояли, переговаривались с друзьями из своего района или деревни. Девять официальных лиц, наблюдавших за ходом заседания, вместе с членами Совета пятисот расположились вокруг трибуны оратора лицом к собранию. Как только заседание началось, раздались аплодисменты и насмешки, толпа выражала симпатии политических партий. Речь, произнесенная Демосфеном в 351 году до н. э., стала переломным моментом в его карьере. В ней он использовал новый эмоциональный стиль аргументации, сочетавшийся с ясностью построения и языком, доступным широкому кругу граждан Афин – от изощренных софистов до незатейливых колбасников, – и поднял тему, которая будет доминировать в греческой политике следующих десятилетий. Этой темой был царь Македонии. Сама речь известна как Первая филиппика²¹²²¹³.

Преамбула Демосфена была вполне спокойной. Он объяснил, что уже говорил со старейшинами, поэтому тема, которую он хочет обсудить, не нова, но их советы не принесли ему удовлетворения. Затем он перешел к своему главному аргументу: «Итак, прежде всего, не следует, граждане афинские, падать духом, глядя на теперешнее положение, как бы плохо оно ни представлялось. Ведь то, что в этих делах особенно плохо у нас в прошлом, для будущего оказывается весьма благоприятным. Что же это именно? Это то, что вы сами, граждане афинские, довели свои дела до такого плохого состояния, так как не исполняли ничего, что было нужно. Вот если бы вы делали все, что следовало, и, несмотря на это, дела были бы в таком положении, тогда и надежды не могло бы быть на их улучшение»²¹⁴²¹⁵. Демосфен решил пойти в атаку; теперь его слова разили огнем. Один из современников отмечает, что он кружился вокруг ораторской трибуны во время своих речей, меняя тон и положение рук, чем усиливал воздействие слов²¹⁶. Должно быть, это выглядело впечатляюще.

Наконец, добившись внимания аудитории, Демосфен обозначил основные проблемы, с которыми столкнулись афиняне. Во-первых, их собственная вялость в защите своих интересов за пределами Аттики, во-вторых, новая угроза с севера как две неразрывно связанные между собой вещи. Демосфен считал, что именно бездействие его сограждан привело к возвышению Македонии. «Если же кто-нибудь из вас, граждане афинские, думает, что с Филиппом трудно вести войну, и судит об этом по тому, как велики имеющиеся у него силы, и еще потому, что наше государство потеряло все укрепленные места, тот человек судит, конечно, правильно, но все-таки пусть он примет в расчет то, что мы, граждане афинские, когда-то владели, как своими, Пидной, Потидеей и Мефоной и всей той областью с окрестностями»²¹⁷.

Халкидики

Формально Афины находились в состоянии войны с Македонией с момента захвата Амфиполиса в 357 году до н. э. Как указывает Демосфен, после этого Филипп искоренил все другие опорные пункты афинян на севере, лишив их прямого доступа к природным ресурсам региона. В море его небольшой флот совершал набеги на другие афинские форпосты. Одним из наиболее дерзких рейдов стал захват македонцами священной посольской триеры²¹⁸ «Парал» во время ее визита в Марафон. Для города-государства, гордого своим военно-морским флотом и прошлыми победами, это было крайне унизительно²¹⁹. Но незадолго до выступления Демосфена произошло более неприятное событие. Филипп оказался втянут в дела Центральной Греции.

Третья Священная война представляла собой десятилетнюю борьбу за контроль над Дельфами, обителью пифий-прорицательниц Аполлона, одним из самых священных мест в античном мире. Фокидяне, жители одной из областей Центральной Греции, расположенной по соседству с Дельфами, захватили святилище в 356 году до н. э., после того, как Амфиктиония – собрание дельфийских племен – оштрафовала их за обработку священной земли. В следующем году вспыхнула война²²⁰. Богатство Аполлона теперь использовалось для финансирования бесконечных наемных армий под предводительством честолюбивых фокидских полководцев. Афины и Спарта, хоть и не поддерживали войну, были союзниками фокидян, но ни один из них не мог оказать полноценную помощь, поскольку Афины были втянуты в другой конфликт с рядом мятежных членов Второго Афинского союза, а спартанцы давно находились в унизительном положении перед Фивами. Против фокидян сражались фессалийцы и фиванцы, но первых раздирали внутренние разногласия. Тираны города Феры, лидеры Фессалийского союза, поддерживали врага, то есть фокидян.

Филипп уже в начале своего правления активно действовал в Фессалии, укрепляя отношения с правящей семьей Алевадов в Ларисе и помогая урегулировать спор с Ферами. В то время он женился на Филинне и, возможно, также на Никесиполис. Однако спокойствие продлилось недолго. Ферские тираны – Ликофрон и Пифолай – вскоре возобновили военные действия против Ларисы. В 353 году до н. э. Филиппа призвали на помощь с целью ограничить их влияние, и это привело к конфликту с Фокидой, которая отправила 7000 человек на помощь ферским тиранам. Так региональный спор вырос до панэллинского, затрагивающего большинство греков²²¹. Филипп одержал быструю победу, но новый мир тоже был недолгим, так как действия македонян побудили главу фокидян Ономарха войти с войском в Фессалию. Филипп и его фессалийские союзники потерпели поражение в двух битвах, одно из которых было сокрушительным²²². Диодор описывает катастрофическое влияние этого события на положение Филиппа: «Он подвергался крайним опасностям, а его солдаты были настолько подавлены, что покинули его». К большой чести Филиппа, ему удалось спасти ситуацию. «Пробудив в большинстве мужество, – продолжает Диодор, – он с великим трудом заставил их повиноваться его приказам»²²³. Позже Филипп утверждал, что не бежал с поля битвы, а пятился, как баран, готовясь бодаться еще яростнее²²⁴.

Сдержав слово, Филипп вернулся в Фессалию в следующем году. На этот раз он выступил в роли защитника Аполлона, готового спасти дельфийское святилище от врагов-безбожников. Его армия шла в бой, украшенная лавровыми венками, сделанными из ветвей любимого богом дерева²²⁵. Македоняне встретились с войском Ономарха в месте, называемом Полем Крокусов, к югу от современного Волоса. Сорок тысяч человек сражались не на жизнь, а на смерть в удушающей жаре и пыли Фессалии, и это стало самой кровавой битвой в истории античной Греции²²⁶. Македоняне сбросили врагов в море, убив 6000 наемников и фокидян, в том числе самого Ономарха²²⁷. Около 3000 человек были взяты в плен и насильственно утоплены как осквернители храмов, а тело их полководца прибили к деревянному кресту в качестве жертвы Аполлону. Массовые казни, должно быть, представляли собой ужасное зрелище: раздувшиеся тела покрывали пляж и мрачно дрейфовали в яркой синеве Эгейского моря.

После этого Филипп освободил Феры от тиранов, а затем продолжил кампанию в Фессалии, подчиняя себе другие мятежные города и стремясь объединить расколотый регион под своим руководством²²⁸. Вероятно, именно в это время он был избран главой (архонтом) Фессалийского союза. Эта пожизненная должность давала ему право привлекать местных жителей в свои войска – а Фессалия славилась превосходными конными воинами – и использовать в своих интересах ресурсы и доходы региона²²⁹. Надо полагать, ему предоставили власть архонта в надежде, что он положит конец Священной войне, которая никак не стихала. В конце концов он повел армию на юг, но там его остановили афиняне, которые заняли Фермопильский проход – ворота Греции, – преградив Филиппу путь к Фокиде и Дельфам.

Итак, война не была пока завершена, но репутация македонского царя взлетела до небес. «Его считали мстителем за святотатство, поборником религии», – писал Юстин²³⁰. Вернувшись в Пеллу, Филипп узнал, что у его жены-фессалийки Никесиполис из Фер родилась дочь. Ее назвали Фессалоникой – «Победой в Фессалии» – в честь свершений Филиппа, но ее мать умерла вскоре после родов, и, вероятно, девочку приняла на воспитание Олимпиада. Позже Фессалоника упоминается в царской свите как еще одна сестра Александра, который в то время благополучно обитал в женской половине дворца и еще не приступил к обучению²³¹.

Афиняне с растущим беспокойством наблюдали за тем, как расширяется влияние Македонии, и именно это послужило контекстом для Первой филиппики Демосфена. Далее в этой речи оратор заявляет, что Филипп провел кампанию на западе Фракии, приблизившись к контролируемому афинянами Херсонесу и полуострову Галлиполи – ключевому звену на жизненно важном для Афин пути поставки зерна с берегов Черного моря. Афиняне заключили союз с местным фракийским царем Керсоблептом, угрожая новым завоеваниям Филиппа, и его кампания, вероятно, стала реакцией на это. Тем не менее вскоре болезнь вынудила царя отказаться от действий на востоке, избавив афинян от необходимости посылать туда дополнительные боевые корабли²³². Однако угроза не исчезла. Речь Демосфена отражает явно обеспокоенное состояние горожан: «Ну а как, по-вашему, нужно рассматривать вот эти теперешние события? Я, по крайней мере, думаю, что для свободных людей высшей необходимостью бывает стыд за случившееся. Или вы хотите, скажите, пожалуйста, прохаживаясь взад и вперед, осведомляться друг у друга: “Не слышно ли чего-нибудь новенького?” Да разве может быть что-нибудь более новое, чем то, что македонянин побеждает на войне афинян и распоряжается делами греков?»²³³

Несмотря на проблемы, с которыми столкнулись афиняне, Демосфен был убежден, что еще не поздно действовать. Он призвал народное собрание очнуться от летаргии и начать войну с Македонией, перестать драться с Филиппом, как варвары, зацикливаясь на наносимом ударе, и взять инициативу в свои руки. Именно поэтому он выдвинул предложение из двух частей. Во-первых, он рекомендовал создать силы быстрого реагирования, которые можно было бы быстро развернуть для отражения любого будущего наступления Македонии, будь то Фермопилы, Херсонес, Олинф или любое другое место, на которое нацелится противник. Во-вторых, послать отряд партизан на север, чтобы преследовать македонян на их собственной территории, «вести непрерывную раздражающую войну»²³⁴. Такой подход был бы превентивным, а не реагирующим. Теоретически это был хороший план, но он требовал значительного финансирования, и афиняне, вероятно, не хотели продолжать конфликт после изнурительной Социальной войны (357–355 годы до н. э.). Демосфен завершил речь предупреждением: если они не сразятся с Филиппом сейчас, пока он еще держится севера, он скоро появится у них на пороге²³⁵. Однако его слова не достигли цели. Глашатай попросил поднять руки в поддержку предложения Демосфена. После приблизительного подсчета стало ясно, что, несмотря на яркость выступления, его новый стиль и эмоциональное содержание, оратору не удалось поколебать большинство. Но это был не конец спора, а только начало. В течение следующих нескольких лет Демосфен произнес много пламенных речей против македонского царя, сделав на этом себе имя. Он был убежден, что на карту поставлено будущее Афин. И оказался прав.

Демосфен был не единственным, кого беспокоила македонская агрессия. Халкидский союз, возглавляемый городом Олинфом, наблюдал, как с каждым годом росла мощь Филиппа, а близость территорий вскоре сделала конфликт неизбежным. В нарушение существующего соглашения они предложили совместные действия Афинам. Услышав эту новость, Филипп решил нанести халкидским вождям предупреждающий визит и, по-видимому, рассказал басню о боге войны Полемосе и богине Гибрис (буквально «наглая надменность»)²³⁶. Согласно сказанию, эти боги были последними из бессмертных, не разделенными на отдельные существа. Бог войны так любил Гидрис, что, куда бы она ни пошла, в страну, город или деревню, бог войны обязательно следовал за ней. Не слишком тонкий намек, но в изяществе не было необходимости. Филипп владел лучшей армией, он это знал. Он ушел с Халкидики, но его влияние сохранилось. Так, некий Ласфен уже крыл дом подаренной ему македонской древесиной, а некий Евтикрат, судя по всему, бесплатно получил большое стадо крупного рогатого скота. Другие внезапно становились обладателями овец или табунов лошадей. Золото Филиппа проникало за городские стены²³⁷.

В 349 году до н. э. Филипп решил обойтись без предупреждения и вторгся на Халкидики, вероятно, под предлогом, что Олинф дал убежище двум его единокровным братьям, Арридею и Менелаю (третьего и старшего единокровного брата, Архелая, он к тому времени уже устранил)²³⁸. Филипп поставил городу ультиматум: либо его братья покинут Олинф, либо он – Македонию²³⁹. Его армия рассредоточилась по региону, начиная с периферийных городов Халкидского союза. Одни он сровнял с землей, других убедил подчиниться, подкуп и предательство привлекли третьих. Это был коварный план, направленный на то, чтобы изолировать главный город. К концу первого года под его властью оказалась большая часть полуострова. Олинф предпринял шаги, чтобы заключить союз с афинянами. Демосфен поддержал их просьбу в знаменитых Олинфских речах. Справедливо заметив, что защитники теперь «ведут войну не ради славы и не из-за участка земли, а ради того, чтобы спасти отечество от уничтожения и рабства»²⁴⁰, он призывал своих сограждан к сплочению, и его услышали. В ходе войны на Халкидики отправились три отдельных отряда, но последний прибыл слишком поздно, чтобы чем-либо помочь²⁴¹.

В следующем, 348 году до н. э., Филипп занял оставшиеся отдаленные крепости и сразился с олинфским войском в двух битвах. Потерпев поражение, противники отступили в свой город, под защиту крепких стен. Сегодня археологические раскопки Олинфа производят жутковатое впечатление. Разрытые останки цветущего города кажутся внезапно срезанными до основания, буквально до каменных фундаментов. Внутри домов обнаружены слои обрушившейся черепицы, покрывающие древние полы со следами сильного пожара. Среди обломков обнаружены многочисленные пращи и наконечники стрел, на многих написаны имена нападавших: Филиппа и некоторых его военачальников. На одном найдены слова: «Неприятный подарок», что свидетельствовало о грубом чувстве юмора македонских воинов²⁴².

В конце концов жителей Олинфа сломила не осадная тактика. Демосфен рассказывает, что 500 всадников перешли к Филиппу, а вскоре и сам город был предан его вождями²⁴³. Армия грабила, насиловала, сжигала. Стоя на ухоженной площадке, трудно представить сцены происходившей здесь бойни: оглушительный звук рушащихся зданий, треск и грохот бушующих пожаров, крики солдат, которые борются за лучшую добычу, срывая полки со стен и разбивая деревянные сундуки. Мужчины, женщины и дети Олинфа были собраны и закованы в цепи, вырваны из нормальной жизни и низведены до статуса рабов. Многие были проданы, чтобы собрать дополнительные средства на дальнейшие военные кампании. Их судьба должна служить напоминанием о том, что каждая великая историческая победа построена на трясине человеческих страданий. В тот летний день 348 года до н. э. город был разрушен до основания. За исключением нескольких мелких деревень, никогда больше его территория не была заселена. Там, где когда-то стояли дома, остались груды черепицы, фонтаны и рынки опустели, звуки городской суеты сменились тишиной и стоном ветра над руинами. Олинф стал призраком. Даже окрестная сельская местность оставалась необитаемой вплоть до поздней Античности, а дурные воспоминания сохранились в этом крае на века. О братьях Филиппа больше никто не слышал.

Олинф. Werner Otto / Alamy Stock Photo

Весть о разрушении Олинфа распространилась по всему греческому миру. Это было громкое заявление о том, на что способен Филипп. Позднее Александр воспользовался тем же оружием устрашения. Несмотря на поразившую всех жестокость, действия Филиппа произвели ожидаемый эффект. Халкидики стал частью его царства, новые земли были переданы сподвижникам, и регион больше никогда не сопротивлялся. Для македонян настало время праздновать.

ГОРОД ЗЕВСА

Философ Демокрит однажды сказал, что «жизнь без праздника – это длинный путь без заезжего двора»²⁴⁴. Праздники давали необходимый отдых от рутины повседневной жизни, возможность пообщаться и повеселиться. Они столь же важны в современной Греции, как и в древней, и продолжают придавать течению дней календаря остроту и вкус, хотя сегодня отмечают христианские события, а не восхваляют языческих божеств. В Северной Греции многие праздники сохраняют элементы, очевидно восходящие к архаичным временам, о которых не осталось ни воспоминаний, ни письменных свидетельств. Традиции, фольклор и история сплелись в них гордиевым узлом. Дух прошлого все еще можно почувствовать в январе среди одетых в козьи шкуры арапидов региона Драма, чей устрашающий вид, тела, украшенные колокольчиками, по мнению местных жителей, изгоняют злых духов и пробуждают весну. Или во время карнавала в Наусе, когда юноши в призрачно-белых масках исполняют боевые танцы на улицах, пропитанных дымом от барбекю и петард. Другие празднества – это откровенное прославление языческого прошлого, например фестиваль фаллосов в Тирнавосе, неподалеку от Ларисы, который проводится в первый понедельник Великого поста. По этому случаю местные жители выставляют на улицах изготовленные из разнообразных материалов пенисы всех мыслимых размеров, призывая прохожих поцеловать их гордые творения; женщин поднимают на плечи, чтобы принести плодородие, а вокруг кипящих котлов со шпинатным супом громко распевают непристойные песни. Среди ритмичного боя барабанов и звуков деревянных флейт все еще чувствуется присутствие Диониса. Его тень продолжает веселиться, музыка и танцы длятся до поздней ночи, современные вакханки распаляют энтузиазм вином, ципуро и узо.

Месяцы древнего македонского календаря были названы в честь богов и их праздников, связанных с этими периодами года и зачастую совпадающих с важными датами сельскохозяйственного цикла²⁴⁵. Особое значение имели два праздника: весенний Ксандика, отмечавший начало сезона военных кампаний: войска участвовали в учениях, тренировочных боях и военных танцах, ритуально очищались перед грядущими сражениями, проходя между расчлененными частями убитой жертвенной собаки; и праздник Зевса Олимпийского и Муз, который знаменовал наступление македонского нового года – он приходился на первое новолуние после осеннего равноденствия, примерно в начале октября²⁴⁶. Современные дни святых воинов Георгия и Димитрия, отмечаемые 23 апреля и 26 октября, вероятно, восходят к древним праздникам, отмерявшим этапы сезонных миграций пастухов на высокогорные пастбища и обратно. В конце V века до н. э. Архелай основал или реорганизовал праздник Зевса Олимпийского и Муз, превратив его в грандиозное чествование Диона – города Зевса, расположенного у подножия горы Олимп²⁴⁷. Если Эги был родовым очагом Македонского царства, то Дион стал его алтарем. Именно сюда отправился Филипп во главе победоносной армии после разграбления Олинфа.

«Я Олимп! Великий в былые времена и известный во всем мире», – так начинается знаменитая греческая народная баллада.

Легендарный дом олимпийских богов виден из любой точки Македонии, это основной ориентир для всех, кто живет в его тени. На вершине Олимпа находится огромная скала в форме петушиного гребня, известная как «Трон Зевса»; считалось, что именно там восседает царь богов, мечущий молнии, управляющий погодой и вмешивающийся в дела смертных. Внизу простирается плато Муз, названное в честь девяти дочерей Зевса, которые танцевали и пели на радость отцу, а свежий горный воздух звенел их сладкими голосами. Олимп стал первым национальным парком и биосферным заповедником Греции, и сегодня его ежегодно посещают тысячи туристов. Археологические данные показывают, что современные люди не первыми забрались на эту гору. Между 1960 и 1965 годами на пике Агиос Антониос (2816 метров над уровнем моря) во время строительства станции наблюдения за погодой было обнаружено несколько черепков глиняной посуды, свидетельствующих о жертвоприношениях, а также фрагменты скульптуры и небольшие мраморные стелы. На трех из них написано имя Зевса Олимпийского. Это останки эллинистического святилища Зевса, располагавшегося на вершине горы. Задолго до современных исследователей и туристов жрецы и паломники совершали трудные восхождения во имя благочестия²⁴⁸.

Поросшие лесом восточные склоны массива, испещренные потоками, темнеют на фоне умиротворяющей зелени площадей Диона; близость гор и города придает этому месту особую святость. Его открытие связано с одним из отцов-основателей македонских исследований – Уильямом Мартином Ликом, или полковником Ликом, как его обычно называли. Его четырехтомное «Путешествие по Северной Греции» представляет собой образцовую работу по греческой топографии с бесценной информацией о ландшафте, каким он был в XIX веке, до того, как произошли радикальные перемены века грядущего. Полковник Лик успешно сочетал военную точность с энциклопедическим знанием классики и умел находить утраченные древние поселения.

Ясным декабрьским утром 1806 года, когда рассветные лучи коснулись снежных вершин Олимпа, Лик спустился на Пиерийскую равнину. Миновав маленькую деревню Мелатрию, он наткнулся на два интригующих невысоких холма и обратил внимание на их необычные формы, скорее всего повторявшие очертания укрытых землей древних построек. Лик справедливо рассудил, что один из холмов был театром, а другой – стадионом. Рядом он также заметил основания городских стен и могильную стелу или надгробный камень, но густая растительность, разросшаяся вокруг развалин, мешала дальнейшему исследованию. Он записал об открытии в дневнике, с уверенностью заявив, что это поселение: «Не может быть никаких сомнений, что здесь стоял знаменитый Дион, который, несмотря на скромные размеры, был одним из ведущих городов Македонии и великим оплотом ее морской границы на юге»²⁴⁹.

Отчет Лика знаменует появление Диума, или Диона, в археологических записях. Раскопки начались в 1928 году под руководством Университета Аристотеля в Салониках. В последующие десятилетия перед учеными медленно открывались город и ряд святилищ в его окрестностях. Археологические находки охватывают разные периоды. Город был застроен и обнесен стенами одним из «преемников Александра» Кассандром, а многие внутренние постройки относятся к римским временам, включая бани и великолепную виллу Диониса с грандиозной полихромной мозаикой, изображающей бога на колеснице, запряженной пантерами²⁵⁰. Скорее всего, в середине IV века до н. э. здесь располагалось небольшое поселение. Куда важнее были святилища к югу от него, посвященные многочисленным богам и богиням. Их обветренные руины все еще окружены почти экзотическим изобилием пышной зелени и спокойных источников. Святилище Деметры – один из наиболее изученных примеров таких религиозных центров: сюда приходили женщины, чтобы помолиться о потомстве и плодородии земли. Два небольших храма этого святилища построены в конце VI – начале V века до н. э. Они относятся к типу мегаронов²⁵¹, небольших узких строений с глубокими вестибюлями. Когда-то их интерьеры были дополнены деревянными скамьями вдоль стен и культовыми статуями. Рядом выкопали колодцы с водой для очищения, установили жертвенники и столы для жертвоприношений²⁵². Даже в более поздние времена это место оставалось вполне архаичным и сельским, что характерно и для других македонских святилищ. Строительство монументальных храмов, подобных тем, что существовали в других частях греческого мира, на севере, судя по всему, не приветствовалось.

Александру было восемь лет во время праздника 348 года до н. э. Он всего лишь год или два получал образование, но уже заслужил репутацию человека, склонного к щедрым подношениям богам, к большому огорчению наставника Леонида. Религиозность Александра коренилась в македонском окружении: он вырос среди провидцев, жрецов, совершающих очистительные ритуалы и сложные обряды, запаха экзотических благовоний и свежепролитой жертвенной крови²⁵³. Изучение основных обрядов и ритуалов было важной частью воспитания царевича. Если бы он однажды стал царем, то унаследовал бы и положение главного жреца, посредника между богами и людьми. В число его многочисленных священных обязанностей входили ежедневные приношения богам, совершение возлияний при входе в любой город Македонии и управление главными праздниками²⁵⁴. Филипп славился благочестием и воплощал идеал религиозного царя, который знает, как следует себя вести и как демонстрировать окружающим потенциальные преимущества хороших отношений с высшими силами. Олимпиада тоже внушала сыну преданность богам, особенно Дионису. Узнавать волю богов царевичу помогал и доверенный провидец (мантис) Аристандр из Телмесса. Позже он стал незаменим в царствование Александра, толкуя приметы, гадая по внутренностям жертвенных животных и даже анализируя сны молодого царя, которые в древности считались важными для предвидения будущего²⁵⁵.