Читать книгу: «Общак: Деньги пахана»

Пролог. Крест на «Восьмерке»

Описание сцены убийства на трассе за городом. Тело неизвестного, ритуальный почерк. Последняя фраза: «Кто-то должен ответить за общак».

Вот вариант сцены убийства для пролога, написанный в жанре жёсткого криминального нуара.

Лесополоса встречала запахом прелой листвы и бензина. Сентябрьские сумерки наваливались на трассу раньше времени, превращая «Восьмерку» цвета «мокрый асфальт» в почти невидимую тень. Фары не горели — им уже не суждено было загореться снова.

Машина стояла на обочине в полусотне метров от съезда к садоводческому товариществу. Дверь водителя была распахнута, как распахнутая пасть, а внутри на продавленных сиденьях еще держалось тепло чужого дыхания.

Витёк по кличке Седой никогда не был брезгливым. Три ходки, две из них — за тяжкие, приучили его не задавать лишних вопросов. Но сегодня даже он морщился.

— Гляди, шеф, — кивнул он на тело.

Человек лежал ничком, раскинув руки в стороны, словно хотел обнять всю эту грязную землю. Пиджак цвета хаки задрался, обнажая поясницу с застарелой наколкой — купол церкви и надпись «Спаси и сохрани». Ботинки, недешевые, итальянские, валялись поодаль — их сняли перед тем, как приступить к делу.

— Кто такой? — спросил мужчина в кожаной куртке нараспашку. Он не курил, в отличие от остальных. Руки держал в карманах. Пальцы с массивным перстнем сжимали там что-то металлическое.

— По документам — Петровский Евгений Романович, — отчитался молодой, тот, что держал планшет. Голос его слегка дрожал, и он старался говорить тише, чтобы никто не заметил. — Предприниматель средней руки. Торговал подержанными иномарками с Владивостока.

— Торговал, — задумчиво повторил кожаный. — А кто сказал, что торговать — это грех?

Витёк сплюнул себе под ноги.

— Не тем торговал, шеф. Не туда лез.

Они обошли тело кругом. Лицо покойного было обращено в сторону кювета, и видно его не удавалось. Да и не нужно было. Здесь смотрели на почерк, как искусствоведы смотрят на подпись мастера.

Почерк был узнаваемым.

Две пули. Одна в колено — чтобы не убегал. Вторая в затылок — чтобы не думал. Но главное не это. Главное — то, что лежало у него на груди. Кусок мела, обычный школьный мел, был зажат в одеревеневших пальцах. А на асфальте рядом с телом кто-то вывел ровные цифры.

Цифры были жирными, белыми, почти издевательскими.

«2 600 000»

— Это сколько ж он не додал? — спросил молодой с планшетом.

— Не твое собачье дело, — оборвал его Витёк. Он повернулся к мужчине в коже. — Шеф, мы нашли его вчера вечером. Молчал как рыба. Пришлось попотчевать.

— Вижу, попотчевали.

— Не кололся. Ни про склад, ни про концы. Сказал только, что он всего лишь шестерка. Что настоящие деньги не у него, а у… — Витёк запнулся. — Ну, ты понял.

Кожаный замер. Перстень на его пальце тускло блеснул в уходящем свете. Потом он медленно присел на корточки, совсем рядом с мертвым лицом. Глаза Петровского были открыты. В них застыло то выражение, которое бывает только у тех, кто до последнего надеялся, что его не тронут. Потому что он же платил. Регулярно. Сверху.

— Женя, Женя, — тихо сказал кожаный. Голос его звучал почти ласково. — Говорил же тебе: «Торгуй железом, не лезь в общак». Не послушал.

Он выпрямился, вытер руки о штаны и посмотрел куда-то в сторону уходящей вдаль трассы. Туда, где в полукилометре горели одинокие фары — вторая машина ждала сигнала.

— Убирайте, — бросил он через плечо. — В посадку, поглубже. Чтоб ни пьянчужка, ни грибник не нашли.

— А цифры? — спросил Витёк, кивнув на меловую надпись.

— Сотри. Потом.

Мужчина в коже пошел к своей машине, но на полпути остановился. Обернулся. В сумерках его лицо казалось вырезанным из старой, потрескавшейся кости.

— Скажи Ивану, — голос его вдруг стал тихим и тяжелым, как похоронный звон. — Пусть завтра заходит. На разговор.

Витёк кивнул. Он всё понял. В отличие от молодого с планшетом, который еще не знал, что таких разговоров бояться больше, чем выстрела в затылок. Потому что выстрел — это быстро. А разговор с паханом, когда пропадает общак...

— Вопросы есть? — спросил кожаный.

Тишина. Только ветер шевелил полы пиджака убитого.

— Вот и славно.

Он сел в машину. Двигатель зарычал, разворачивая тяжелый задок на гравии. Фары на мгновение выхватили из темноты лицо Витька — бледное, с мелкой дрожью в уголке рта.

— Шеф! — крикнул Витёк вдогонку. — А он-то хоть знал? Иван?

Машина замерла. Стекло опустилось ровно на три пальца.

— Узнаем, — донеслось оттуда. — Один из вас, сук, его и взял. А кто — покажет вода.

И машина уехала, оставив за собой только запах перегара, смерти и одной-единственной фразы, повисшей в воздухе, как приговор для всех, кто еще дышал в этой проклятой лесополосе:

— Кто-то должен ответить за общак.

Глава 1. Стрелка у фонтана

Фонтан на Привокзальной площади не работал уже третий год. Грязная чаша из серого бетона собирала в себя окурки, шелуху от семечек и мутную дождевую воду, в которой плавали дохлые голуби. Но место по-прежнему называли «у фонтана». Так было проще. Так было понятнее всем, кому положено понимать.

Иван Панин вышел из троллейбуса в четверть одиннадцатого. Раньше на полчаса — привычка, оставшаяся с боксерских времен. Проверить спину, осмотреть углы, понять, не ждет ли тебя уже кто-нибудь с арматурой в рукаве. Сейчас это казалось паранойей. До поры.

Он был высоким, под сто девяносто, и широкоплечим настолько, что дешевый пиджак трещал по швам, когда он двигал руками. Тридцать два года. Ломаный нос — последствие финала городской спартакиады, где он «случайно» встретил локтем кулак соперника. Тогда еще верил в случайности.

Сейчас — нет.

На площади было людно. Бабульки торговали семечками и вязаными носками, мужики в телогрейках толклись у ларька с пивом, пара ментов в форме дремала в будке у перехода. Идиллия блевотного провинциального утра. Иван двинулся вдоль сквера, держась правой стороны, чтобы никто не мог зайти со спины.

— Панин! — окликнули слева.

Он повернул голову. За скамейкой стоял Косой — мелкий, юркий, с лицом, вечно выглядевшим так, будто он только что съел лимон. Правая бровь рассечена еще с зоны, от этого взгляд казался перекошенным. За ним маячили двое. Паханских. Те, кого обычно называют «мясо». Здоровенные, с короткими стрижками и одинаковыми спортивными костюмами «Адидас».

— Здорово, — Иван не ускорил шаг, не замедлил. Просто подошел. — Где стрелка?

— Внутри, — Косой мотнул головой в сторону недостроя за фонтаном. Бывшее кафе «Сказка». Сейчас — пустые стены, битое стекло и запах кошачьей мочи. — Пахан ждет.

— Сам пахан или как?

Косой скривился. На его лице прочиталось что-то между желанием ударить и желанием убежать.

— Ты вопросы попридержи, Иван. Ты теперь не в мажорах ходишь, чтобы спрашивать. Пошли.

Они вошли в недострой через дыру в стене, где раньше было окно раздачи. Внутри пахло сыростью и чем-то сладковатым — может, старым клеем, может, еще чем. Свет проникал через щели в шифере, вырезая на полу косые полосы. В дальней стене, там, где когда-то планировался бар, стоял стол. Простой кухонный стол, притащенный неизвестно откуда. За ним сидел человек.

Кожаный. Тот самый.

— Жора, — Иван кивнул, не называя по отчеству. Здесь имен не произносили, если не хотели проблем.

— Ты опоздал, — голос у Жоры был низким, спокойным, без тени угрозы. Именно это и пугало больше всего. — Я говорил — в десять.

— Я пришел в половине. И ждал снаружи. Ты сказал «у фонтана», а не «внутри кафе».

Жора усмехнулся. Коротко, одними уголками губ.

— Хитрый. На ринге тоже так? Ждешь, пока соперник выдохнется?

— На ринге судья есть.

Наступила тишина. Косой и «мясо» за спиной Ивана замерли. Даже мухи, казалось, перестали жужжать.

Жора медленно поднялся из-за стола. Он был ниже Панина на голову и уже в плечах, но в нем чувствовалось то, что не купишь в спортзале — спокойная уверенность человека, который ни разу в жизни не получил сдачи. Потому что никто не пробовал.

— Сядь, Иван.

— Я постою.

— Я сказал — сядь.

Второй фразы не потребовалось. Иван сел. Не потому, что испугался. Потому что понял: сейчас начнется то, что лучше встречать на одном уровне с собеседником. Снизу вверх — не так опасно, как сверху вниз.

Жора обошел стол и встал напротив. В руках у него ничего не было. Но Иван знал, что кобура под левой мышкой прорезана специально, чтобы выхватывать быстрее.

— Скажи мне, Иван, — Жора наклонил голову набок, как любопытный ворон. — Ты брал общак?

— Нет.

— Ты точно не брал?

— Точно.

— А куда он делся?

Иван выдержал взгляд. Глаза у Жоры были светлые, почти прозрачные, и в них не читалось ровным счетом ничего. Ни злобы, ни сомнения, ни желания убить. Только ледяной расчет.

— Я не храню общак, — ответил Иван. — Я не бухгалтер. Не казначей. Я делаю то, что ты скажешь — выбиваю, ломаю, уговариваю. Деньги видел только когда их передавал дальше. Или, когда получал свою долю.

— Свою долю ты получал исправно.

— Исправно.

— А не кажется тебе, что теперь ты получаешь больше, чем заслуживаешь?

Иван молчал. Это был вопрос без правильного ответа. Скажешь «да» — признаешь, что брал лишнего. Скажешь «нет» — усомнишься в справедливости пахана. Он выбрал третье.

— Если думаешь, что я взял — убей прямо сейчас. Но не позорь вопросами. Я не брал.

Косой за спиной хмыкнул. Кожаный бросил на него короткий взгляд, и смешок тут же засох в горле.

— Верю, — сказал вдруг Жора.

Иван не расслабился. Верить пахану — это не значит быть в безопасности. Это значит, что проверка перешла на новый уровень.

— Но кто-то взял, — продолжил Жора, расхаживая вдоль стола. Пальцы его бесцельно скользили по столешнице. — Два миллиона шестьсот штук баксов. Два. Шестьсот. Зеленых. Это не мелочь в ларьке спиздить. Это вес. Это чья-то жизнь.

— Моя? — спросил Иван.

— Пока нет, — Жора остановился и посмотрел прямо в глаза. — Ты на подозрении, Иван. Как и вся твоя бригада. Как и Косой. Как и Седой, который теперь при делах. Как и бухгалтер, который плачет в сортире третий день.

— Ты мне предлагаешь найти того, кто взял.

— Нет. — Жора достал из кармана пачку «Винстона». Прикурил от старой, посеребренной зажигалки. — Я тебе приказываю. Ты найдешь того, кто спер общак. Ты приведешь его ко мне. Живым. И тогда я решу, что с ним делать.

— А если не найду?

Жора выпустил дым в потолок. В щели шифера пробивалось солнце, и дым таял в нем, как ложь в правде.

— Ты боксер, Иван. Соображаешь быстрее, чем бегаешь. Думай.

— Найду, — Иван встал. «Мясо» за спиной напряглось, но он не двинулся с места. — Сколько у меня времени?

— Три дня.

— Много.

— Не торгуйся, — Жора усмехнулся. — И не пытайся смыться. Я знаю, где твоя мать живет. Знаю, где сестра с мужем. Знаю, даже где ты последний раз в сортире стоял. Ты понял?

— Понял.

Иван развернулся и пошел к выходу. Спиной он чувствовал взгляд — тяжелый, сверлящий. Косой посторонился, пропуская его, но "мясо" осталось стоять, скрестив руки на груди.

Уже в проеме, снаружи, когда солнце ударило в лицо, Иван услышал голос Жоры. Тот звучал спокойно, но от него стыла кровь.

— Иван! — окликнул пахан. — На вот, на память.

Что-то тяжелое и металлическое упало на бетонный пол и покатилось к ногам Панина.

Он обернулся. На серой пыльной поверхности лежал блестящий патрон. Калибр девять миллиметров. Парабеллум.

— Чтоб не забывал, — сказал Жора из темноты недостроя. — Время пошло.

Иван нагнулся, поднял патрон, сжал в кулаке и вышел на свет.

На площади у фонтана всё так же бабушки торговали семечками, мусора дремали в будке, а мужики у ларька спорили о политике. Никто не знал, что только что отсчитали три дня жизни человека.

Иван разжал кулак. Патрон отпечатался на ладони красным кругом.

Он сунул его в карман и зашагал прочь, не оборачиваясь.

Три дня. Семьдесят два часа. За это время надо было найти того, кто украл два миллиона шестьсот тысяч долларов — и не умереть самому.

А умирать не хотелось.

У него еще были дела к этой жизни.

Глава 2. Человек, который сказал «нет»

Площадь осталась за спиной, но ощущение чужого взгляда не уходило. Иван знал этот эффект — когда тебя приговорили, но еще не привели приговор в исполнение, весь мир начинает казаться врагом. Бабка с семечками провожает взглядом? Стукачка. Мусор в будке потянулся? Заметил. Подросток на скейте проехал мимо? Боевик конкурентов, малолетний, на побегушках.

Иван заставил себя дышать ровно. Боксерская школа — первое, чему учат: паника убивает быстрее удара.

Он свернул в переулок между гастрономом и парикмахерской, достал пачку «Примы» без фильтра, закурил. Руки не дрожали. Это было важно. Если начинают трястись руки — всё, ты уже труп, просто еще не лег.

Два миллиона шестьсот тысяч долларов. Сумма, от которой мозг отказывался работать нормально. Иван видел такие деньги только один раз — когда их пересчитывали перед отправкой на «крышу» к крупному областному авторитету. Тогда пачки лежали в бауле из кожзаменителя, туго перетянутые резинками. Зеленые, хрустящие, пахнущие типографской краской и чужой кровью. Жора тогда улыбался. Впервые и в последний раз.

Иван выдохнул дым и попытался разложить ситуацию по полочкам.

Общак — это не просто деньги. Это бетон, на котором держится всё. Крыша для бизнесменов. Подъемные для семей тех, кто сел на зону. Подкорм — на откуп ментам и чиновникам. Если общак исчезает, рушится вся пирамида. Воры начинают воровать друг у друга. Мусора — давить на слабых. Свои — резать своих.

Жора держал общак в строжайшем секрете. Только три человека знали, где он хранится: сам пахан, его бухгалтер Додик и...

Иван сплюнул.

Додик. Семидесятикилограммовая туша трусливого жира, который боится собственной тени, но который умеет считать так, что ни одна копейка не проходит мимо кассы. Если Жора сказал, что бухгалтер «плачет в сортире третий день», значит, тот реально не в себе. Но мог ли Додик спереть? Теоретически. У него был доступ. Практически — нет. У Додика жена, двое детей, кредит на кооперативную квартиру и хронический геморрой. Он умрет от страха, если украдет копейку. А тут два миллиона.

Значит, кто-то другой.

Иван затушил окурок о кирпичную стену, спрятал бычок в карман — привычка с зоны, не оставлять следов — и двинулся дальше. Нужно было навестить кое-кого.

Квартира Косого находилась в спальном районе за железнодорожным вокзалом. Девятиэтажка, серая, облупленная, с вечно сломанным лифтом и запахом кошачьей мочи в подъезде. Место, где живут люди, у которых нет денег на лучшее. Иронично, учитывая, что Косой ворочал суммами, которых не видел директор местного хлебозавода за год.

Иван поднялся на четвертый этаж, постучал по-свойски: два коротких, один длинный, два коротких. За дверью повозились, звякнула цепочка.

— Ты охренел? — прошипел Косой, открывая дверь ровно настолько, чтобы было видно половину его перекошенного лица. — Ко мне на хату? Шеф узнает — он нас обоих...

— Пусти, — Иван не повышал голоса. — Или я всё расскажу сам. Жоре. Про твои маленькие левые дела.

Косой побелел так, что шрам на брови стал почти черным. Дверь открылась.

Внутри квартира оказалась типичным притоном холостого бандита конца девяностых: кожаный диван с продранным сиденьем, телевизор «Рекорд» с наклеенной на экран цветной пленкой, чтобы казалось, будто цветной, журнальный столик на трех ножках. На столике — початая бутылка «Столичной», соленые огурцы в банке и пистолет ТТ. Для настроения.

— Ну? — Косой закрыл дверь, повернулся к Ивану. — Чего приперся? Ты человек, который сказал пахану «нет» прямо в глаза. Я думал, он тебя пристрелит на месте.

— Жора не стреляет без причины, — Иван прошел в комнату, сел на диван, не спрашивая разрешения. — Он сначала найдет причину. Или придумает.

— Тебе это наверняка не поможет, — Косой сел напротив, на табуретку. Руки его нервно шарили по столу, нащупали пачку «Мальборо», закурили. — Ты под подозрением. Все знают. Седой уже в городе трепло развел, что ты завязан с конкурентами.

— Седой — мудак.

— Седой — правая рука Жоры после того, как Гробовщик сел, — возразил Косой. — Его слово вес имеет. Если он сказал, что ты к общаку руки грел — значит, так и есть. Пока не докажешь обратное.

— Я докажу.

Косой рассмеялся. Грязно, надрывно, с кашлем.

— Чем докажешь, Панин? Лысым задом? У тебя три дня. Ты бы за это время даже собственную жопу не нашел, если б она не была к спине пришита.

— Поможешь.

Это был не вопрос. Иван смотрел на Косого в упор, не моргая. Тот отвел глаза, затянулся, выпустил дым в потолок. На потолке были разводы — протекала крыша, никто не чинил.

— И зачем мне тебе помогать, а? — спросил Косой. — Ты мне ничего не должен. Я тебе тем более.

— Ты должен себе, — Иван подался вперед, положил локти на колени. — Ты думаешь, Жора остановится на мне? Не найдет виноватого — назначит. И ты знаешь, на кого падет его взгляд. Ты — Косой. У тебя шрам на пол-лица, ты некрасивый, зубы кривые. Ты — удобный крайний. А я сейчас — тоже крайний. Мы вместе, Косой. Нравится тебе это или нет.

Косой молчал. Только курил и смотрел в стену, на которой висел календарь за прошлый год — девушка в бикини рекламировала японские покрышки.

— Что хочешь? — наконец выдавил он.

— Кто имел доступ к общаку.

— Додик, Жора, — Косой принялся загибать пальцы. — Больше никто.

— Ты.

— Я? — Косой вскинулся. — Ты че, Панин? Охренел? Меня даже к сейфу близко не подпускали. Я бригадир, а не казначей.

— А Седой?

Косой задумался.

— Седой... Седой мог. Он же старый. Он при Жоре с зоны. Там такие дела... — Косой запнулся. — В общем, Седому доверяют. Но Седой дураком не будет. Общак красть — это смертный приговор. Седой слишком хитер, чтоб так рисковать.

— Значит, кто-то из своих. Или чужие, с наводкой.

— Вариантов нет, — Косой пожал плечами. — Хочешь — верь, хочешь — нет. Но я бы на твоем месте уже рвал когти. Забрал мать, сестру и валил в Краснодарский край. Там всегда можно затеряться.

— Не учи, — Иван встал. — Где сейчас Додик?

— Дома.

— Поехали.

— Я не п...

Косой не договорил. Иван подошел, наклонился к самому его лицу и тихо сказал:

— Ты поедешь. Или я сейчас позвоню Жоре и скажу, что это ты навел. Мне всё равно, кто возьмет общак. Мне надо выжить. А для этого нужно, чтобы Жора поверил в кого-то другого.

— Ты мент, Панин, — прошептал Косой. — Гнилой мент. Хуже мусора.

— Я тот, кто выживет, — ответил Иван. — Одевайся.

Додик жил в другом конце города, в хрущевке на улице Ленина. Ирония судьбы — главный бухгалтер крупнейшей преступной группировки ютился в двушке с совмещенным санузлом и газовой колонкой. Додик экономил на всем, даже на себе. Иван подозревал, что это часть болезни — когда годами считаешь чужие миллионы, начинаешь презирать лишние траты. Или бояться их.

Дверь открыла жена Додика — тетя Рая, толстая, громогласная баба, которая одним своим видом могла остановить пьяную драку в соседнем дворе.

— О, пришли, — сказала она без удивления. — А я думала, раньше. Заходите, только разуйтесь. У нас линолеум новый, я его вчера мыла.

В квартире пахло борщом, лекарствами и страхом. Иван сразу уловил этот запах — смесь пота, валерьянки и застарелого ужаса. Додик сидел на кухне за столом, накрытым клеенкой, и пил чай из граненого стакана. Увидев Ивана и Косого, он попытался встать, но ноги не слушались. Только забормотал что-то, вытирая губы.

— Сиди, — Иван присел напротив. — Рассказывай.

— Что рассказывать? — Додик заплакал. Не притворно, не театрально — по-настоящему завыл, как ребенок, у которого отобрали леденец. Слезы текли по щекам, падали в стакан с чаем. — Иван, я ничего не знаю. Ничегошеньки! Я прихожу в условленное место, а там пусто! Пусто, понимаешь? Место, где всё лежало, — чистое. Даже пыли нет, будто веником прошлись.

— Где именно место? — спросил Косой.

Додик посмотрел на него, потом на Ивана. Глаза у него были безумные — зрачки расширены, белки желтые, как у больного гепатитом.

— Я не могу сказать. Жора убьет меня, если я скажу.

— Жора убьет тебя, если ты не скажешь, — поправил Иван. — А я убью тебя прямо сейчас, если не услышу адрес.

— Гараж! — выкрикнул Додик. — Гаражный кооператив «Северный». Двадцать четвертый бокс. Там стоял сейф, вмурованный в стену. Никто не знал, только я, Жора и... — Он запнулся.

— И кто?

— И умерший.

— Какой умерший?

Додик сполз со стула, встал на колени. Его трясло мелкой дрожью, как наркомана без дозы.

— Петровский, — прошептал он. — Женя Петровский. Его вчера нашли, в лесополосе. С двумя дырами в башке. Я узнал от ментов, своих, те, которые... В общем, он раньше помогал. Передавал, когда нужно было. Но не вчера! Я клянусь! Вчера я пришел сам, ключом открыл, а там — шаром покати.

Иван и Косой переглянулись.

Петровский. Имя всплыло не из ниоткуда. Иван слышал его от Жоры пару раз — мелкий бизнесмен, который приторговывал японскими запчастями через Владика. Свой, проверенный, но не приближенный к телу. Как он оказался среди тех, кто знал про общак?

— Петровский знал код? — спросил Иван.

Додик кивнул, вытирая нос рукавом халата.

— Он... он последние месяцы возил мелочь. Распределял. Но чтобы взять всё... У него кишка тонка. Жена, ребенок маленький. Он трус, Иван. Трус!

— Трусы тоже воруют, — тихо сказал Косой. — Иногда трусы воруют больше всех. Потому что боятся не получить свое.

Иван встал, прошелся по кухне. В углу стоял холодильник «Зил», на дверце которого магнитиками была прижата записка: «Садик, забрать до 18.00». Семейная идиллия, которая сейчас рассыплется, как карточный домик.

— Додик, — Иван повернулся к бухгалтеру. — У кого еще есть ключи от гаража?

— Только у меня и у Жоры. И у Петровского был, но... Он мертв.

— Ключи могли скопировать.

— Не знаю. Я ничего не знаю.

Иван подошел вплотную, взял Додика за подбородок, поднял его лицо к свету. В глазах бухгалтера читалась такая чистая, беспримесная паника, что сомнений не оставалось: он не врет. Этот не умел врать. Слишком слаб.

— Ладно, — Иван отпустил его. — Еще один вопрос. Кто мог знать, что Петровский имел доступ к общаку?

Додик задумался. Иван видел, как шестеренки в его голове крутятся с мучительным скрипом.

— Седой знал. Точно знал. Я сам при нем сказал однажды Жоре: «Женя приедет завтра, ключ ему оставить?» А Седой стоял рядом.

Иван повернулся к Косому. Тот сидел на табуретке, курил прямо в форточку и смотрел на улицу, где шла обычная жизнь — дети в песочнице, алкаш у скамейки, собака на поводке.

— Слышал? — спросил Иван.

— Слышал, — Косой выдохнул дым. — Седой.

— Идем.

— К нему?

— Ага.

— Ты понимаешь, что Седой — это уровень выше нас? — Косой повернулся, и на его лице читалось что-то среднее между страхом и восхищением. — Он в авторитетах. Он может нас закопать просто за то, что мы подошли близко.

— Значит, будем подходить издалека, — Иван накинул пиджак. — Додик, молчи. Забудь, что мы были. Если спросят, ты никого не видел.

— А если спросят с пристрастием?

— Тогда говори правду, — Иван усмехнулся. — Но не всю.

Они вышли из подъезда уже в сумерках. Город зажигал фонари — тусклые, желтые, некоторые не горели вовсе. Типичный вечер девяностых: где-то стреляли, где-то считали бабки, где-то уже копали яму.

— Панин, — Косой остановился, схватил его за рукав. — А если правда Седой? Что тогда?

— Тогда он умрет.

— Ты серьезно? Седого нельзя трогать. Он зверь. Он из тех, кто своих в бетон заливает, если что не так.

— Я тоже не балерина, — Иван выдернул руку. — Послушай, Косой. У меня три дня. Если я не найду того, кто взял общак, — меня зароют. Если я найду, но не смогу доказать, — меня зароют. Если я трону не того, — меня зароют. Единственный шанс выжить — это докопаться до правды и привести Жоре реального вора, с поличным. И мне плевать, Седой это или сам Жора.

— Ты охренел, — выдохнул Косой. — Са-а-авсем охренел.

— Возможно, — Иван посмотрел на него, и в его взгляде не было ни капли сомнения. — Но я сказал «нет» пахану. И я еще жив. Значит, кто-то наверху решил, что мне есть чем заняться. Поэтому не ной. Пошли.

Они пошли в сторону главной улицы, где можно было поймать частника. Где-то далеко, за домами, завыла милицейская сирена — то ли кого-то ловили, то ли кого-то уже хоронили. В этом городе эти два действия часто были неразличимы.

Иван сунул руки в карманы и нащупал там патрон, подаренный Жорой. Металл нагрелся от тела и почти не ощущался. Но Иван знал, что он там. Напоминание. Срок.

Осталось два дня и двадцать два часа.

А впереди — человек, который сказал «да» на вопрос о краже. И этот человек ждал их где-то впереди, в клубах дешевого табачного дыма и запахе чужой крови.