Читать книгу: «Tornscape: Камень в Бездну»

Пролог

Созидание. Разрушение. Жизнь. Смерть.

Четыре Изначальных, существовавшие всегда, кружили в чёрном водовороте Ничто, то сливаясь в единое целое, то разрываясь на части в бесконечном танце противоположных стремлений. Времени тогда ещё не было, а значит, их танец длился вечно — до того мига, когда в нём зародилась идея материи. Так началось сотворение.

Так появился Первый мир.

Он пал.

За ним — Второй.

И Третий.

Ни один мир не выдерживал их мощи, их абсолютной, не знающей баланса природы. Каждый противостоял каждому.

И тогда возникла иная идея. Мир для созерцания. Мир, где Изначальные не властвуют напрямую, но даруют свою силу всему сущему.

И был создан Торн — четвёртое дитя Вечности.

Долго кружили четыре Великих вокруг тела нового мира, вглядываясь в его лик. Их воля оседала в плоть и камень. Но чтобы их воля претворялась в жизнь без прямого вмешательства, грозящего новым распадом, каждый из Изначальных отсёк от своей сущности четыре части — четыре аспекта своей природы. Так были порождены шестнадцать божеств, управляющих принципами нового творения.

И стали эти шестнадцать богами Торна. Их противоречия, слившиеся в вечном танце воли, должны были направлять развитие мира — от грохота первых обвалов до шёпота последних молитв. Они стали посредниками между абсолютной мощью Изначальных и хрупкой, сложной тканью Торна.

Со временем их мысли и желания воплощались в виде материков и морей, высоких гор и бездонных впадин. Облака окутали поверхность, а позже зажглись четыре небесных тела: два солнца и две луны.

Каждый из Изначальных вложил в Торн часть себя.

Торгвар, он же Созидание, выковал твердь, воздвиг хребты континентов, сплёл законы материи, что держат нити мироздания.

Отраакс, он же Разрушение, вдохнул в него движение: волны, разбивающие скалы, вулканы, рвущиеся к небу, ураганы, перекраивающие сушу.

Роуна, она же Жизнь, породила первых существ, корни, пробивающиеся сквозь камень, побеги, тянущиеся к свету.

Ноктиис, он же Смерть, создал время, и вечное стало тленным. Светила начали свой путь, отсчитывая эпохи.

Каждое творение в этом мире имело в себе частичку каждого из Изначальных.

Но прежде чем был создан Торн, Третий мир агонизировал.

Его небеса, некогда прозрачные как хрусталь, превратились в рваные клочья белёсой пелены. Сквозь зияющие раны реальности сочился зловещий багровый свет. Великий Отраакс, само воплощение Разрушения, в безудержном буйстве терзал плоть погибающего мира. Его бесчисленные руки, каждая размером с горный хребет, впивались в трескающуюся кору, разрывая материю, будто ветхую ткань.

Мир стонал и расходился по швам. Из его смертельных ран хлестали потоки расплавленного камня и пепла, а города и горы осыпались, словно истлевшие изваяния. И в этот момент, вопреки всем законам бытия, произошло нечто немыслимое.

Отраакс замер.

Его испепеляющий взгляд, горящий яростью умирающих солнц, упал на поле последней битвы. Он увидел своих верных воинов — поверженных, но не сломленных, всё ещё сжимающих оружие в обугленных руках даже в час своего конца.

Звериный, полный невыразимой муки рёв сотряс остов гибнущего мира:

— Они будут отомщены!

Одной из исполинских дланей он схватил Велтаар — клинок, рассёкший Первый мир. И с силой провёл лезвием по своей божественной плоти.

Его кровь — жидкое пламя, наполненное гневом, — хлынула вниз. Капли, тяжёлые, как озёра, падали на издыхающую кору. Им следовало испариться, сгинуть, как сгинуло всё вокруг.

Но вместо этого кровь вскипела, сгустилась. Из неё поднялись фигуры. Первые из рааксов. Существа, выкованные из клятвы и гнева бога. Плоть их была цвета запёкшейся крови, а в глазницах тлели угли ненависти. Они не дышали — они пылали. Они не жили — они жаждали.

Когда Третий мир наконец рухнул, рассыпаясь в пыль Пустоты, эти создания выжили. Застряв на обломке величиной с континент, среди мёртвых земель, где трещины зияли как незаживающие раны, и из них сочился всё тот же багровый свет — последние капли жизни в остывающем трупе реальности.

И тогда рааксы начали копать.

Настоящая Бездна простирается внизу.

Это не цивилизация вширь. Это — антимир вглубь. Каждый новый уровень — не ступень, а отдельная вселенная безумия, отгороженная от других законами, которые не должны существовать. Здесь нет неба. Здесь есть только вечное падение.

И здесь глубина равна могуществу. Чем ближе к ядру — тем древнее, чудовищнее становятся обитатели. Это не уровни. Это отдельные миры, заточённые в одном аду, каждый — со своим извращённым порядком, собственным безумием и особым, выстраданным за эпохи, ужасом.

Спустя безмерно долгое время в бескрайней ледяной Пустоте дрейфовала исполинская глыба — жалкий осколок Третьего мира: мёртвый, разбитый и забытый.

Бездна — это гниющая плоть Третьего мира, вырванный клок реальности, брошенный в леденящее Ничто. А её поверхность — пустыня, испещрённая глубокими расселинами, будто шрамами, где ветра носят пепел забытых цивилизаций.

И если бы кто-нибудь из Изначальных в тот миг посмотрел вниз, в этот обломок погибшего мира, то где-то глубоко под его потрескавшейся корой, среди лабиринтов бесконечных тоннелей, там, где воздух был густ от гари и серы, он увидел бы, как на краю пропасти, уходящей в самые мрачные недра Бездны, сидел тот, кого даже дьярги считали законченным неудачником.

Моркс. Заурядный моркс по имени Гурокс. Один из низших и слабейших представителей кишащей рааксами Бездны.

Он устроился у обрыва, беспечно свесив короткие ножки над зияющей чернотой. Его кожа, красная, будто вываренная в адском бульоне, блёкло отсвечивала в багровом зареве от лавовых ручейков, что струились по стенам пещеры. Острые, аккуратно загнутые рога выдавали в нём отрааксорождённого, но уши... уши были странными и нелепыми, напоминающими то ли альбские*, то ли ослиные — и этого хватало, чтобы сделать его изгоем среди своих. Для моркса его тело казалось тощим и неестественно вытянутым.

А его глаза...

Два слитка чёрного золота, тупо и потерянно уставленные в кипящую тьму. Где-то в глубине тоннеля тускло мерцал далёкий свет ядра Бездны.

Снизу доносился несмолкаемый, навязчивый гул — отголоски бесконечных битв, лязг тысяч клинков и душераздирающие крики неведомых существ.

Гурокс неторопливо швырял камешки в Бездну, наблюдая, как они бесшумно исчезают во тьме, и тихо бормотал себе под нос:

— Ну и зачем я?.. То есть... зачем я такой?

Он прислушался, не отзовётся ли кто-нибудь из глубины. Но снизу поднимался только гул — равнодушный, как смех существа, которому всё равно, родился ты или сорвался вниз.

Гурокс отлично знал, что морксы всего лишь расходный материал Бездны, пушечное мясо.

Маленькие, хиленькие и трусливые. Их вид делился на три касты. Он принадлежал к низшей. На ступень выше стояли крылатые. Тот же, кому при рождении удавалось сожрать собственного брата, мог стать морксэтом — большеголовым засранцем, способным улавливать потоки эфира, удостоенным чести входить в свиту высших рааксов и сопровождать их в рейдах. Но он не хотел никого есть и ни за кем ходить. Может, именно поэтому над ним все и смеялись? В его крови должна бурлить ненависть и жажда разрушения. А он не чувствовал этого. Он хотел чего-то... другого.

Не великой власти, не права рвать чужие глотки и не места у ног сильных. Просто места, где ему не придётся каждый день доказывать, что он имеет право существовать.

Очередной камешек сорвался с его ладони и устремился вниз.

БУХ! Глухой звук удара о что-то мягкое и, судя по всему, живое.

— ЭЙ! Что за жёваный грызл?! — прогремело снизу, заставив Гурокса вздрогнуть и чуть не свалиться с обрыва.

— Какой придурок швыряет камни?!

Из глубин словно ошпаренный вылетел крылатый моркс. Старый и потрёпанный. Его изодранные в клочья кожистые крылья напоминали обугленные лохмотья, а шрамы на морде словно говорили: «Я пережил такое, от чего твоя жалкая душонка скукожится».

— Ты что творишь, засранец?! — взревел он, яростно потрясая своим четырёхпалым, когтистым кулаком прямо перед испуганной мордочкой Гурокса.

Тот инстинктивно вжал голову в плечи, став похожим на испуганного детёныша грызла.

— Я... э-э-э... случайно? — нерешительно пробормотал он.

— СЛУЧАЙНО?! — Лицо старого моркса стало ещё краснее обычного. — Ты, мешок с костями, сидишь на краю и швыряешь камнями в Бездну, как болван?! Кто тебя, такого, породил?!

— Ну... технически... Отраакс? — пролепетал Гурокс, едва шевеля губами.

Старый морксвинг закатил глаза так, что Гуроксу показалось: он вот-вот разглядит его маленький, сморщенный, чертовски злобный мозг.

— И что ты тут вообще забыл, а? Все твои соплеменники должны быть сейчас у врат! Готовиться к очередному рейду в мир богов! А ты что делаешь? — Он брезгливо оглядел Гурокса от копыт до самых рогов. — Сидишь задницу чешешь и в Бездну камни кидаешь?!

Не успел Гурокс найти что ответить, как сзади раздался знакомый, пропитанный ядовитым презрением голос:

— Да не трать на него время, старик.

Это был Крэнг. Старый «друг», если так можно назвать того, кто издевался над тобой с самого вылупления. Именно он когда-то сломал Гуроксу рог всего лишь за то, что тот слишком медленно загонял грызлов. Теперь Крэнг прошёл инициацию, и его кожистые, уже окрепшие крылья ясно указывали на более высокую ступень в иерархии, хоть он и оставался одним из низших. Крэнгу повезло вылупиться у магмового потока: лишь в кладках возле самых жарких мест рождались крылатые морксы. А Гурокс появился на свет в холодной, тёмной норе. Может, поэтому сам Гурокс вечно спотыкался и был таким неуклюжим? На поясе «друга» поблёскивало пуляло — отвратительное оружие, стрелявшее раскалёнными докрасна гвоздями.

Гурокс беспомощно опустил голову, разглядывая свои собственные копытца, которые, казалось, испытывали глубочайшее разочарование своим хозяином.

— Он просто бестолочь, — продолжил Крэнг. Его голос стал язвительным. — Даже сарай спалить нормально не может!

— Я... я попробовал поджечь, но там было так красиво... — пробормотал Гурокс в своё оправдание.

— КРАСИВО?! — взревели оба морксвинга в унисон. Эхо понеслось вниз по пропасти, смешиваясь с общим гулом.

— Ты — позор Бездны! — прошипел Крэнг, приблизив морду почти вплотную к лицу Гурокса. — Тебя Отраакс точно не примет в свои чертоги!

Он с силой оттолкнулся от края, развернулся и улетел, оставив после себя шлейф серного высокомерия.

Старый морксвинг тяжело вздохнул, бросив на Гурокса взгляд, в котором, возможно, промелькнула тень чего-то похожего на жалость — редчайшая эмоция в этих катакомбах.

— Эх... молодёжь уже не та... — пробормотал он, грузно опускаясь в тёмное жерло бокового тоннеля и растворяясь в нём.

Гурокс остался один на один с гудящей Бездной и своими мыслями.

Он долго смотрел вниз, туда, где мерцал далёкий, несущий одни беды свет ядра.

— А мне и не нужен ваш Отраакс... — прошептал он в безжалостную пустоту столь же тихо, как падали его камешки.

Бездна ответила ему лишь нарастающим, равнодушным гулом.

Но где-то в самых сокровенных глубинах, в слоях, где обитали непостижимые сущности, от этих тихих слов нечто вздрогнуло и впервые за сотни лет открыло ярко-жёлтый глаз. Узкий зрачок дрогнул: пробудившееся существо почуяло добычу.

* Альбы — раса Торна, живущая в землях Галиата с Первой эпохи, пережившая Великий катаклизм.

Тёмная молитва

— Дай мне сил пройти через это.

Шёпот растворился в тишине часовни.

Энрике де Толедо стоял на коленях перед пустым алтарём уже несколько часов. Длинные пальцы впивались в холодный камень так сильно, будто он надеялся вырвать из него ответ на единственный вопрос, который терзал его много лет.

Когда?

Энрике был молодым кастильцем — рослым и сухощавым, с кожей, выжженной беспощадным солнцем до цвета старой меди. Чёрные как смоль волосы, собранные на затылке в хвост, открывали высокий лоб и аскетичные, резкие черты лица. Тонкие губы сжаты в острую линию, похожую на лезвие бритвы. И глаза — два осколка чёрного обсидиана, холодные и неподвижные, не отражающие даже трепещущего пламени единственной алтарной свечи. Взгляд его был направлен куда-то внутрь себя.

Послушник ордена «Братья народа».

Сирота.

Чужой среди своих.

Орудие, заготовленное для некоего грядущего очищения, о котором ведали лишь немногие избранные умы.

Воздух в часовне был густым и тяжёлым, пропитанным запахом застарелого ладана и сладковатого, неприятного тлена. Тени, рождённые дрожащим огоньком, плясали на стенах в немом, безумном ритуале, будто пытаясь скрыть, затушевать его мрачные, греховные мысли. Шёпот молитвы слетал с его губ, совершенствованный годами практики, но разум был полон иного — воспоминаний о боли, унижении и горьком предательстве.

— Дай мне сил пройти через это... — шептал он, но слышал только эхо собственного прошлого.

Детство. Монастырский приют. Сан-Хулиан.

Высокие каменные стены, насквозь пропахшие дешёвым луковым супом и едкой детской мочой. Деревня за оградой — убогая, тесная, злобная.

Они ненавидели его всеми фибрами своих душ.

За то, что не свой.

За то, что смотрел на них так, словно однажды собирался вынести им приговор.

За то, что молчал, когда другие кричали.

— Смотри на меня, мальчик! — Падре Эстебан дёрнул его за волосы, заставляя запрокинуть голову. Плеть рассекла спину.

Энрике поднял голову.

Не закричал.

Не заплакал.

Просто смотрел.

Ещё один удар.

— Мальчики должны страдать, дабы душа их не зачерствела в грехе, — приговаривал преподобный.

Когда другие сироты травили его, как стая голодных шавок: кидались гнилыми фруктами, шептали вслед проклятое «maldito bastardo».

Когда деревенские девки, увидев его случайно, громко хохотали, вытирая руку, которую он нечаянно задел: «Смотрите, монашек завёлся! Да он, поди, и не ведает, что у бабы меж ног!»

Он запоминал, впитывал каждую обиду, не позволяя исчезнуть ни одной.

Каждый пинок.

Каждый плевок.

Каждый унизительный смешок.

Каждую каплю яда, медленно копившиеся внутри.

— ...укажи мне путь... — Голос его окреп.

Он резко поднял голову.

В часовне потемнело так, будто стены придвинулись ближе. Пламя одинокой алтарной свечи трепетало, вытягивая тонкий язычок пламени, и воск стекал по ней густыми бледными слезами.

Он ждал. Ждал того мига, когда тьма, что копилась внутри него годами, вырвется наконец на свободу. Ждал, когда тайное станет явным. Ждал своего часа, чтобы весь мир узнал истинную, устрашающую цену отверженности.

Где-то за стеной прошли послушники. Один тихо рассмеялся. Энрике не знал, над чем именно, но пальцы сами сжались так, что ногти впились в ладони. В этом смехе ему снова послышался Сан-Хулиан.

Тьма ждала.

Глубоко под горами.

Терпеливо.

Как хищник, уверенный, что добыча сама придёт к нему.

Скоро.

Скоро он распахнёт ей двери настежь.

И тогда... Сан-Хулиан узнает, что такое подлинный, всесжигающий гнев. Падре Эстебан будет ползать у его ног на коленях, вылизывая пыль с его сапог.

Скоро они поймут.

Поймут, каково это — смотреть на мир и знать, что никто не придёт тебе на помощь.

Падре Эстебан будет молить о пощаде.

Сироты будут плакать.

А он просто будет смотреть.

Так же спокойно, как когда-то смотрел на них.

А девки...

Уголки его губ дрогнули. Не от радости — от предвкушения. Глаза блеснули. Так смотрят не на людей, а на имена, уже вырезанные на надгробиях.

— Всему своё время... — прошептал он, и в ту же секунду...

Свеча погасла.

Будто сама смерть дохнула на неё ледяным дыханием.

Энрике даже не дрогнул, а лишь улыбнулся.

Тьма была его единственным другом.

Отряд Келлера

Кровавое солнце Отраакса, тяжёлое и налитое яростью, медленно погружалось за горизонт, растворяясь в зловонном тумане над мёртвым лесом. Его багровый свет не согревал — он обжигал, отбрасывая на иссохшую землю Торна длинные, искажённые тени погибших деревьев. Среди этого безмолвия, поставив ногу на поваленный ствол, стоял гауптман Кристоф Келлер.

Его шинель из серо-синего сукна, выцветшая в бесчисленных походах, была украшена серебряными черепами на лацканах. Золотой орёл на пикельхельме напоминал о былой мощи королевства, но лицо его владельца говорило об ином: мертвенно-бледное, с чертами, заострёнными голодом, как и подобает сыну Кригмарка. Келлер скользил холодным взглядом по страницам экспедиционного журнала и выводил лаконичные строки отчёта.

Вокруг него, на небольшом расстоянии друг от друга, разместился отряд.

Трое рядовых расположились на холме, переводя дух. За спинами у них висели штурмовые щиты, а к поясам были приторочены шестопёры, почерневшие от крови и пота, — немые свидетельства десятков стычек на этих проклятых землях. Прощальные лучи заходящего солнца ложились на их измождённые лица с потрескавшимися губами и впалыми щеками. Ни одно из них не выражало эмоций.

Немного поодаль алхимик в плаще, пропахшем едкими химикатами, шептал что-то своим гомункулам — жалким, дрожащим созданиям, слепленным из обрезков плоти, отвергнутых некроалхимиками. Те сновали вокруг, собирая образцы и подавая склянки, источающие ядовитые пары.

Два инженера склонились над разбитым стреломётом. Они ощупывали механизмы, прикидывая, можно ли вернуть к жизни эту машину смерти. Один бормотал себе под нос что-то неразборчивое, другой лишь хмуро щурился, осмысливая масштаб поломки.

Трое коренастых штурмовиков в иссечённых нагрудниках, заняв оборону, о чём-то спорили с фронтовым медиком. Тот, опираясь на большой прямоугольный щит, увешанный склянками и бинтами, даже не поворачивался к ним. Его взор был прикован к чаще, обманчиво безжизненной, откуда на них смотрела тишина.

А на краю поляны, у обгоревшего дерева, слившись с тенью, замер стрелок из отряда «Несущих смерть». Его длинный мушкет с массивным прицелом лежал наготове. Сузив глаза до щёлочек, стрелок методично обшаривал взглядом местность. Каждый шорох и

треск ветки он отмечал, взвешивая возможную угрозу.

Кристоф чувствовал это место кожей. Воздух лип к лицу холодной испариной, в горле стоял привкус гнилого железа, а каждый сухой ствол, казалось, следил за отрядом пустыми трещинами коры. Всё вокруг было знакомым — и всё же чужим, как тело сослуживца, поднятое некросывороткой.

Около десяти лет назад Крэа’Деа’Мор был частью бескрайних лесов Кельда, где властвовали Великие Древа. Исполины, чьи кроны терялись в облаках, медленно странствовали по лесу, переставляя могучие корни и взрыхляя ими плодородную почву, и лес дышал вместе с ними — шумом листвы, пением птиц, шёпотом ветра.

Теперь лес был не просто мёртв — он был осквернён.

Будто чья-то длань схватила его за корни и вывернула наизнанку, оставив лишь гниющую оболочку.

Опушка леса встретила их тишиной.

Не той священной тишиной, что обитает в древних рощах, где даже покой полон жизни. Нет. Это была тишина склепа. Густая, удушающая, пропитанная сладковатым смрадом разложения.

Некогда могучие деревья застыли в немом крике. Их скрюченные ветви тянулись вверх в вечной мольбе о пощаде, которой так и не дождались.

Между ними зияли воронки от взрывов — глубокие раны на теле земли. Обугленные остовы торчали из них, как сломанные кости.

А вокруг... лежали останки.

Много останков.

Это был Разлом Мордхэвэн — место, где реальность была иной. Чужой.

Их отряд был крохотным осколком в прошлом великой армии Кригмарка, чьи знамёна реяли над половиной Весторна.

Сто лет назад Кригмарк был великим государством.

Теперь он был раненой тенью, окружённой врагами, жаждущими мести.

Экономика рухнула. Торговые пути перерезаны. Границы сжались, как петля на горле. Они не жили — выживали, цепляясь за существование с яростью затравленного зверя.

Десятилетия войны истощили их. Перед учёными возникла насущная проблема — нехватка солдат. И решение было найдено — некросыворотка. Зелёная жидкость, возвращавшая мёртвую плоть к некому подобию жизни. Павшие воины вставали, чтобы снова идти в бой. Тех, кто не поднимался, отправляли в переработку. Из их костей, мышц, органов создавали гомункулов — тех самых существ, которые сейчас собирали необходимое для отрядного алхимика.

Города, отрезанные от ресурсов, изобретали свои способы выжить. Где-то недостающие конечности заменяли скрипучими протезами из чёрного металла. Где-то вводили «сыворотку нежизни» — гремучий коктейль химикатов, превращающий ещё живых бойцов в симбиоз плоти и смерти. Они не чувствовали боли и не боялись ран. Но их глаза... их глаза становились стеклянными, словно затянутыми пеленой.

Это не приближало их к победе.

Это было последним хрипом умирающего королевства.

Келлер знал это.

Он смотрел на своих людей — на живых, на мёртвых, на тех, кто застрял между, — и понимал: если он ошибётся сейчас, Совет получит не отчёт, а мешок жетонов.

Но они всё равно шли вперёд.

Потому что отступать было некуда.

Они покинули Орф на рассвете, но теперь закатные кровавые лучи едва пробивались сквозь частокол высохших деревьев. Отряд вёл разведку в окрестностях Мордхэвэна, в приграничной части леса Крэа’Деа’Мор. По слухам, в высоких залах Высшего военного совета политики всерьёз обсуждали идею устроить здесь форпост. Для Кристофа же эта затея была чистым безумием, равносильным самоубийству.

Место это было проклято до глубины своей израненной души. Здесь, среди погибших деревьев, обитала эфирная нежить — бывшие подданные Кригмарка, восставшие из могил и окопов, будто влекомые зовом неведомого повелителя. Повсюду блуждали аномалии, порождённые Разломом. Эфирные бури обладали такой силой, что разрывали в клочья не только тело, но и душу. Твари этого леса наводили такой ужас, что даже закалённые в сотнях битв воины чувствовали, как леденеет кровь при мысли о встрече с ними. После того как Разлом накрыл город и его окрестности, людям здесь места не осталось.

Лес давно перестал быть частью Торна. Он существовал по собственным законам. Даже воздух здесь казался чужим и вызывал дурноту с каждым вдохом. Тишина была настолько осязаемой, что, казалось, можно услышать, как гниёт сама реальность. Здесь любой шаг мог стать последним.

— Здесь остановимся, — произнёс он своим привычным бесстрастным голосом. — Дальше идти ночью — верная гибель.

Он не отрывал взгляда от почерневших руин Мордхэвэна. Величественный город, сердце военной мощи Кригмарка, превратился в царство тлена. Его башни и стены представляли собой искалеченные останки, покрытые коркой пепла. В развалинах бродили неприкаянные души тех, кого смерть застигла во время великого выброса эфира. Тот роковой момент, когда Разлом мира накрыл город своим крылом, навсегда изменил судьбу этих несчастных. Их тела, истлевающие уже два десятилетия, так и не обрели покоя, разлагаясь, продолжая свой бесконечный хоровод смерти среди руин.

Терновник, словно хищная тварь, раскинул шипастые лапы, жадно обвивая разрушенные здания. Он поглощал всё — живое и мёртвое, отчего город напоминал зловещий сад. Казалось, что Мордхэвэн всё ещё дышит — то тут, то там мелькали призрачные силуэты, слышались приглушённые шорохи и тяжкие вздохи, вспыхивали странные, неестественные огни.

Город хранил свои тайны, и никому из тех, кто осмеливался проникнуть в его тёмное чрево, не удавалось вернуться обратно. Он будто засасывал в себя живых, как трясина затягивает неосторожного путника, оставляя лишь воспоминания о тех, кто когда-то ступил на его проклятую землю.

— Не лучшее место, — хрипло сказал стрелок, опуская мушкет. Его ноздри дрогнули. — По нашему следу идут... двое... нет, трое «бродяг». Чую их вонь. Если начнём стрелять, из леса выползут эти твари.

Кристоф на мгновение замер, обдумывая слова стрелка.

— Оторваться сможем? — спросил он инженеров, глядя в чащу.

Те переглянулись.

— Тут и днём ходить — чистое безумие, а уж ночью... — ответил один, нервно оглядываясь. — Можем сгинуть в первой же аномалии.

Кристоф перевёл взгляд на стрелка.

— Встретим их тут? — Его безэмоциональное лицо требовательно смотрело на солдата.

— Лучше там, у того поворота. — Стрелок указал на тропу, петляющую между терновых зарослей. Эти хищные растения неумолимо поглощали лес и прилегающие территории, словно пытаясь стереть все следы былой жизни.

— Смотрите, там, где трава примята... — сказал инженер, указывая на едва заметную тропу, пролегающую между деревьями слева от дороги.

— Вижу. — Келлер кивнул.

— Спящий эфирный вихрь, — пояснил инженер, облизывая пересохшие губы. — Видите? Трава слегка пригнута. И светлячки... они светятся.

Действительно, в воздухе мерцали крошечные бирюзовые искорки.

— Он движется. Когда проходили, я почуял — пахнет свежей травой и эфиром. Из таких раньше пробовали кристаллы добывать, увы, безуспешно.

— Тронешь — и воронка на пять метров разверзнется, — добавил второй инженер, сжимая и разжимая кулаки.

Келлер медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по следу на траве, затем к аномалии.

— Хорошо. Определи траекторию движения аномалии и её радиус, — приказал Келлер первому инженеру.

Тот спустился к примятой траве. Достал из рюкзака армейский детектор — металлический жезл с тонкой нитью у основания и кристаллом эфира в медной оправе на навершии. Пальцы инженера, покрытые старыми шрамами от случайных всплесков, дрожали, когда он вонзал нижний конец прибора в землю.

Кристалл замерцал тусклым синеватым светом.

— Деспис, убереги... — прошептал инженер, водя прибором из стороны в сторону. Свет то усиливался, то ослабевал, рисуя невидимые границы. — Всё верно, аномалия почти не движется... но чертовски мощная. — Он быстро вбил несколько колышков, отмечая безопасную зону.

— Вот её радиус... и вектор смещения, — доложил он подошедшему командиру.

— Благодарю, — сказал Кристоф. — Ты займёшь позицию на этой возвышенности, — обратился он к стрелку, указывая на холм с поваленным деревом. — Без команды не стрелять. Основная группа укроется за холмом, а мы с Рихардом встанем за теми кустами, между тропой и вихрем. Когда «бродяги» приблизятся, покажемся им и отступим по безопасной кромке, вынуждая свернуть к примятой траве. — Кристоф взглянул на Рихарда; тот спокойно встретил его взгляд и кивнул. — Как только первый вляпается в аномалию, сила эфира пробудится. Вихрь поглотит их, и мы отходим к вам. Если расчёт верен, насытившийся вихрь утихнет раньше, чем шум привлечёт окрестных тварей.

Стрелок мрачно усмехнулся, проверяя заряд мушкета.

— Значит, будем кормить аномалии? Жестоко... — сплюнул он. — Мне нравится.

Келлер на мгновение задумался.

— Решено. Занять позиции! — скомандовал Келлер.

Отряд беззвучно растворился среди теней, готовясь встретить незваных гостей.

Полёт вниз

Дрокс нёсся по тоннелям Бездны так, будто за ним гнался сам Отраакс. Его копытца вздымали облака едкой пемзовой пыли.

Коренастое, багровое тельце моркса, покрытое шрамами от схваток с родичами, было напряжено до предела. Приплюснутый череп с массивными надбровьями — которые больше подошли бы огромному скрузу, чем маленькому морксу — блестел от пота. Кривые, массивные рога цеплялись на поворотах за своды тоннеля, высекая каменную

пыль. Два мутных уголька глаз, обычно выражавшие лишь глупое безразличие, сейчас горели первобытной радостью примитивного существа, совершившего величайшую в своей жизни находку. Из перекошенного рта вырывались хриплые возгласы на грубом наречии низших рааксов, перемежаемые диким, захлёбывающимся хихиканьем.

Он бежал спотыкаясь, но не сбавлял скорости. В обеих когтистых лапах он сжимал добычу — и был уверен, что сегодня стал величайшим охотником среди всех морксов, живых, мёртвых и случайно пережёванных. Где-то позади слышались крики погони — его сородичи уже учуяли добычу. Но Дрокс знал эти тоннели лучше любого из них. Он с Гуроксом гонял грызлов по этим ходам с самого вылупления.

Он ворвался в нору словно неистовый лавовый вихрь, сметая всё на своём пути. Вход в их жилище был занавешен ковром, сшитым из шкур грызлов. Гурокс с гордостью именовал эту конструкцию дверью, хотя любому стороннему наблюдателю она показалась бы не более чем вонючей тряпкой.

— Опять ты в грязь вляпался! — взревел Гурокс, когда Дрокс вбежал внутрь, оставляя за собой склизкий след.

Тот посмотрел на своё копыто и смущённо начал вытирать его об пол, лишь размазав грязь.

Их нора была удивительным творением хаотического гения. Тесная, шириной в несколько шагов, она освещалась лавовым ручейком, извивавшимся в углу и периодически выплёвывавшим искры. Его мерцающий свет выхватывал из тьмы ржавые цепи (Гурокс давно мечтал соорудить из них гамак), настенную «живопись» — жалкую попытку изобразить обнажённую скарну, больше напоминающую пожёванный гриб — и прочие «художества», чаще всего являвшиеся обычной бранью. Библиотека представляла собой три кривые полки, сооружённые из рёбер какого-то монстра. На них хранились сокровища: обугленная книга с единственной уцелевшей картинкой (изображение нагой человеческой женщины, к которой Дрокс питал особое пристрастие), коллекция блестящих предметов (включая легендарную «штуковину», которую Гурокс позаимствовал у верховного раакса) и стопка загадочных чертежей.

Туалетом служил угол, где Гурокс углём нарисовал очертания стульчака. Жаль, Дрокс всё равно никак не мог запомнить, в какую сторону нужно поворачиваться. Но главным чудом их жилища была грибная ферма. Вокруг всего нужника росли грибы, и Гурокс с гордостью, как истинный учёный, установивший опытным путём, отмечал, что они особенно хорошо растут на... определённых удобрениях рааксового происхождения.

— ГЛЯНЬ, ЧТО У МЕНЯ ЕСТЬ! — проревел Дрокс так, что со стен посыпались хлопья пемзы, а лавовый ручеёк на мгновение замер, будто прислушиваясь.

В каждой лапе он сжимал по извивающемуся грызлу. Эти лысые твари, покрытые струпьями, с хвостами, как у ящериц, и зубастыми мордами, отчаянно верещали, пытаясь впиться в пальцы моркса. Их пронзительный визг эхом отражался от каменных стен, создавая какофонию ужаса.

Но Гурокс даже не поднял головы.

— Ща-ща, погоди... — пробормотал он, закусив язык от усердия.

Дрокс присел, не выпуская грызлов из лап, и с интересом уставился на конструкцию. Друг был поглощён работой у лужицы расплавленной лавы, где из веточек, обрывков кожи и блестящей проволоки сооружал... нечто. Его сосредоточенная морда, покрытая сажей и потом, выражала такую глубокую задумчивость, что Дрокс на мгновение застыл, не решаясь нарушить творческий транс товарища.

В воздухе витал запах горелой шерсти, смешанный с ароматом расплавленного камня и чем-то сладковато-гнилостным — вероятно, от грибной фермы.

Не дождавшись реакции, Дрокс снова взревел, на этот раз ещё громче, потрясая трофеями перед носом занятого товарища. Грызлы выли, чувствуя приближение своей незавидной участи.

Гурокс закрепил длинную стальную жердь между двумя скрещёнными палками и отстранился, любуясь результатом.

— Ха! — взвизгнул он наконец. — Работает!

— Что работает? — подозрительно спросил Дрокс.

Гурокс гордо выпрямился, весь в саже, поту и величии.

— Жаровня.

— Жаро... что? — В этот момент Дрокс, увлёкшись ковырянием в ухе свободным когтем, автоматически поднёс одного из грызлов к пасти. Тот завизжал так, будто его уже начали переваривать.

Гурокс вдруг замер, навострив уши. Из дальнего тоннеля донёсся низкий гул, а затем протрубил рог, созывающий рааксов на нижний ярус.

— Как раз вовремя! Нам пора — БЕЖИМ! — Его взгляд упал на друга и его добычу. — Опять эту дрянь в дом тащишь, — буркнул он, хватая Дрокса за лапу.

Грызл, воспользовавшись моментом, ловко вывернулся и вцепился Дроксу в палец. Тот заорал и разжал кулак. Юркое создание шлёпнулось на пол, пискнуло и исчезло в щели, будто его и не было.

— Моя еда!.. — протянул Дрокс заунывным голосом, но Гурокс уже тащил его вон из норы.

Они неслись как одержимые по бесконечным извилистым коридорам, высеченным в чёрном базальте. Стены то сжимались в тесные проходы, где приходилось протискиваться боком, то внезапно расширялись, образуя гигантские залы, наполненные едким серным дымом.

Выскочив из очередной расщелины в оживлённый, кишащий рааксами тоннель, друзья, не сбавляя скорости, ловко обгоняли вяло бредущих морксов и проскальзывали между ног огромных существ. Воздух свистел в ушах, смешиваясь с оглушительным гомоном Бездны — скрежетом, рыками, похабными ругательствами.

Один надменный скарн, благоухающий грехом и высокомерием, заметив мельтешащую под ногами мелочь, с брезгливой гримасой попытался пнуть их копытом. Но парочка оказалась проворнее — ловко увернулась, причём Гурокс, проскочив у самой его ноги, успел стащить с пояса скарна какую-то блестящую безделушку. «Мало ли, пригодится», — подумал он.

За очередным поворотом их ждала пропасть — та самая глубокая воронка, ведущая прямиком вглубь Бездны. Гурокс, не теряя ни секунды, пыхтя откатил в сторону валун, за которым оказалось... ведро. Обычное ржавое ведро, привязанное к истёртой верёвке, перекинутой через вбитую над пропастью железную скобу.

Дрокс заморгал своими маленькими чёрными глазками, медленно осознавая происходящее.

— Ты что удумал? — выдавил он, и даже его морщинистая мордочка умудрилась выразить неподдельный ужас.

— Нам нужно вниз, — просто ответил Гурокс, наматывая верёвку на руку.

— МЫ ЖЕ НЕ МОРКСВИНГИ! — взревел Дрокс, трясясь всем телом. — МЫ НЕ ЛЕТАЕМ! МЫ — БУХ! — Он шлёпнул свободной лапой по земле. — И МЯСНАЯ ЛЕПЁШКА!

— Не ссы, я так уже делал, — бодро заверил Гурокс, схватив друга за лапу. Он умолчал только о том, что в прошлый раз ведро не выдержало, а падение закончилось тремя выбитыми зубами и неделей хромоты.

Дрокс, растерявшись от такой наглости и не оказав сопротивления, оказался в ведре.

— Но как... — Он не успел договорить. Гурокс столкнул ведро вниз и запрыгнул в него следом.

Дроксу казалось, что они летят в бездонную тьму: ветер свистел в ушах, ведро раскачивалось, а верёвка угрожающе скрипела.

На самом же деле Гурокс ловко и неспешно спускал их по верёвке, продетой через скобу, вбитой в скалу. Дрокс же вопил так, словно его уже наполовину переварили в желудке у скруза. Его вопли эхом отражались от каменных стен.

— Жёваный грызл! Отрыжка скруза! Я не хочу подыхать!

Каждый звук, вырывавшийся из его пасти, был наполнен первобытным страхом и отборной бранью.

Спустившись на один ярус, ведро грохнулось об пол. Дрокс, обхватив свои ноги и не выпуская из лапы визжащего грызла, дрожащим голосом бормотал:

— Всё, я больше никогда-никогда...

Но Гурокс быстро спрятал ведро за камнем и, не обращая внимания на причитания друга, настойчиво звал его за собой:

— Быстрее! Ты же не хочешь пропустить самое интересное?

Дрокс всё ещё дрожал после спуска и едва держался на ногах. Гурокс, не теряя ни секунды, грубо схватил товарища за лапу и потащил за собой. Ошалевший Дрокс покорно плёлся следом, лишь машинально озираясь по сторонам. И было от чего.

На этом круге обитали совсем иные создания — существа более древние и чудовищные, с трудом поддающиеся описанию. Они лениво перемещались под исполинскими сводами, одним лишь видом внушая первобытный трепет. Одни походили на сплетение конечностей с глазами, похожими на пульсирующие раны в ткани реальности. Другие, крылатые, имели такие искривлённые рога, что, казалось, пронзали саму изнанку бытия. Их присутствие наполняло пространство тяжёлым, почти осязаемым гнётом ярости и мощи.

Одно такое существо — гора плоти с четырьмя когтистыми лапами и острыми шипами вместо шерсти — лениво, почти не глядя, опустило лапу, намереваясь раздавить суетливо бегущую парочку просто от скуки. Друзья проскользнули меж его пальцев, как два шустрых таракана.

Метнувшись за спасительный поворот, Гурокс выкрикнул пару ругательств в сторону обидчика и показал неприличный жест. Чудовище лишь фыркнуло от досады.

После нескольких головокружительных поворотов они вбежали в широкий проход, который привёл их в огромную пещеру.

Множество факелов ярко освещало зал, переполненный рааксами всех видов и мастей. Здесь собрались украшенные металлом и драгоценностями самки скарнов, тяжеловооружённые воины и странные создания, которых Дрокс видел впервые. У самого входа возвышался огромный скруз, шумно сопя и поводя носом, словно выискивая запах непрошеных гостей.

Гурокс, действуя быстро, юркнул под каменный выступ вдоль пещеры, увлекая за собой дрожащего от страха Дрокса.

— Ты куда нас привёл?! — возмущённо, стиснув зубы, прошептал Дрокс.

— Тсс! Тише! — прошипел Гурокс, прижимая палец к губам. — Не высовывайся, а то растопчут!

Продвигаясь вдоль скального выступа, они протиснулись глубже к центру зала и затаились.

Дрокс замер, его пасть раскрылась в немом изумлении.

Перед ним стояло Нечто.

Старое.

Слишком старое.

В Бездне редко доживали до седин — если, конечно, у её обитателей вообще могли быть седины. Жизнь здесь была бесконечной чередой схваток: клыки, когти и предательство. Ты рождался в гниющей куче себе подобных и первое, что видел — голодные глаза братьев и сестёр, уже оценивающих, сколько в тебе мяса. Если выживал — тебя ждали драки за еду, за территорию, за право не стать чьим-то ужином. Кстати, один из братьев Дрокса, хотевший его сожрать в первые часы жизни, стал оруженосцем скарна, выросши высоким, статным ублюдком, перед которым даже морксвинги расступались.

А это...

Существо возвышалось над толпой как мрачный монолит. Его тело — иссохшее, обтянутое кожей, напоминающей потрескавшийся пергамент древних свитков, — казалось, вот-вот рассыплется в прах. Длинные руки, свисавшие ниже колен, заканчивались узловатыми пальцами, похожими на корни мёртвого дерева.

Но страшнее всего были две огненные бездны вместо глаз.

— Владыка... — прохрипел Дрокс, чувствуя, как ледяной страх оплетает горло. Это был один из отрааксорождённых, тех, кто зародился от крови Изначального.

Существо находилось в трансе, вытянув вперёд руку. Дрокс проследил проследил направление этого жеста и увидел портал — огромный, мерцающий, словно раскалённое железо в кузнечном горне.

Вокруг портала, исполняя древний ритуал, кружились соблазнительные скарны. Их танец был плавным и завораживающим. Особенно привлекательной казалась одна из них — та, у которой были такие пышные формы, что Дрокс невольно представил себя героем, спасающим её от опасности. В его воображении она, конечно, была бы безмерно благодарна... Скарны, двигаясь в такт неслышимой музыке, простирали руки к порталу. Их энергия, густая, как мёд, перетекала в эфирный проход, заставляя его искриться и переливаться всеми оттенками пламени.

И тогда из портала вышел он.

Харон.

Сын владыки пятого круга.

Гора мышц, каждая из которых была размером с моркса. Его массивное тело дополнял длинный мясистый хвост, усыпанный острыми шипами, и кривые уродливые рога.

Но больше всего ужасало его лицо — абсолютно звериное, искажённое в вечной гримасе ярости. В одной ручище он сжимал меч, настолько огромный, что Дроксу показалось, что одним таким мечом можно раздавить десяток морксов. В другой волочил тушу коровы — редкого деликатеса в этих краях. Дрокс уставился на корову. Он только слышал о них в легендах: говорили, их мясо слаще, чем мозги самого жирного грызла. Слюнные железы предательски заныли.

Но Гурокс смотрел не на добычу. На груди Харона тускло поблёскивал тот самый камень, за которым он тайком следил уже не первый день, — полупрозрачный, тяжёлый на вид, будто внутри застыла капля чужого неба.

За Хароном следовала свита из скарнов, их фигуры растворялись в тени его могущества.

— Глянь, глянь! Это же Абгорр! — Дрокс толкнул Гурокса локтем так, что тот едва не выронил украденную безделушку.

Абгорр был высоким и невероятно красивым скарном. Его красная кожа была ровной и гладкой — редкость для Бездны. Учитывая количество схваток, в которых он участвовал, это было настоящим чудом. Этот чертовски ловкий противник обладал крыльями, которые казались больше, чем у остальных скарнов, — ведь далеко не все представители их рода могли похвастаться таким даром.

— Да, а вон и Чазз. — Гурокс кивнул.

Этот морксвинг с двумя парами рогов и зубастой ехидной пастью славился сверхъестественной хитростью. Единственный, кого Абгорр признал своим отпрыском. Многие заявляли на это права, но признал он почему-то его.

— Жёваный грызл! — фыркнул Дрокс. — Он такой же сын Абгорра, как моё левое копыто — королева танцев!

Странный вкус к женскому полу у этого скарна был уникальным. На самом деле, Чазз был плодом связи Абгорра и одной особенно настойчивой самки моркса, которая буквально вцепилась в него зубами во время спаривания. Но это уже совсем другая история...

В самом центре процессии двигался четвероногий скруз с закреплённым на спине массивным огнемётом, за которым восседал моркс — старый, морщинистый, но с таким надменным взглядом, что Дрокс мгновенно проникся к нему жгучей неприязнью и мысленно послал его на дно ближайшей магмовой ямы.

Позади тянулись телеги, гружённые невиданными сокровищами. Фрукты, мясо, хлеб — продукты, которые Дрокс мог видеть только в своих самых сладких снах. Их вид вызывал слюнотечение.

Портал дрогнул, словно от порыва ветра, и начал медленно закрываться. Старый раакс плавно опустил руку, и эфирный проход с тихим шипением схлопнулся. Скарны, истощённые ритуалом, рухнули на колени, тяжело дыша.

Харон приблизился к древнему существу и, преклонив колено, протянул ему тушу коровы. Старый раакс положил ладонь на голову Харона, и что-то светящееся, словно жидкий огонь, перетекло из его пальцев в тело могучего воина. Тот гортанно рыкнул, и его мышцы конвульсивно сжались. После этого Харон поднялся, и оба величественных раакса покинули зал, оставив за собой шлейф тайны.

Дрокс и Гурокс, затаив дыхание, наблюдали за происходящим, понимая, что стали свидетелями чего-то невероятно важного. В их головах крутились тысячи вопросов — и ни одного ответа.

Дрокс облизнулся, не в силах оторвать взгляд от драгоценных припасов.

— Я есть хочу... — простонал он, машинально поднося к пасти последнего пойманного грызла.

Тот, почувствовав неладное, взвизгнул и вцепился острыми зубками в палец моркса.

— АЙ!

— Нам пора! — прошипел Гурокс, шлёпнув друга по лапе. — Выбрось ты эту дрянь!

Из ослабевших пальцев выпал драгоценный грызл. Улучив момент, тот шмыгнул в ближайшую щель с такой скоростью, что Дрокс только и успел всхлипнуть:

— А-а-а! Мой ужин!

— Хватай всё, что сможешь, и БЕЖИМ! — скомандовал Гурокс, указывая на телеги с яствами.

Они рванули к обозу. Гурокс двигался ловко, словно тень, а Дрокс — неуклюже, но с диким энтузиазмом. Они вскарабкались на телегу, схватили полупустой мешок и начали загребать в него всё подряд: полусгнившие фрукты, куски мяса сомнительного происхождения и какую-то блестящую штуковину, которую Гурокс конечно же прихватил «на всякий случай».

— Вот же засранцы! — выругалась одна скарна и метнула в них огненный шар.

Гурокс молниеносно дёрнул Дрокса за руку, спрыгивая с телеги. Пламя с рёвом пронеслось у них за спиной, и Дрокс взвыл: край его набедренной повязки тлел, а кожа на левой ягодице зашкварчала.

— А-А-А! МОЯ ЗАДНИЦА!

— БЕГИ, ДУРАК! — закричал Гурокс.

Схватившись за мешок, они неслись по извилистым коридорам, петляя между ног удивлённых рааксов и теряя часть награбленного на каждом повороте. За ними гнался злобный скарн с презрительной ухмылкой на лице.

— Вонючие грызлы! Я ваши кишки на верёвку пущу! — орал он, не отставая.

Добежав до спасительного ведра, Гурокс быстро запихал добычу внутрь, привязал верёвку к тяжёлому камню и начал толкать его в пропасть.

— Чего стоишь?! — рявкнул он на оцепеневшего Дрокса.

Тот, наконец очнувшись, принялся помогать Гуроксу, всё ещё не понимая смысла происходящего.

Скарн приблизился, наслаждаясь моментом.

— Ну что, засранцы? Сами прыгнете или мне помочь?

— Сами, сами... — пробормотал Гурокс, тяжело дыша. — Болван...

— АХ ТЫ!.. — взревел преследователь, замахиваясь клинком.

В этот момент камень сорвался вниз. Гурокс проворно прыгнул в ведро, схватив Дрокса за лапу.

— Ты — отрыжка скруза! — крикнул он, показывая неприличный жест.

Клинок взлетел — но рассёк лишь воздух.

Дрокс визжал, летя вверх, судорожно вцепившись в руку друга (и да, он, конечно, обделался, хотя впоследствии будет клясться, что это просто «испарина от адреналина»).

Снизу донеслось разъярённое:

— Гадские маломерки!

Скарн получил в лицо плюху свежепереваренным завтраком — последний «подарок» от Дрокса.

Энциклопедическая справка

Алдвин Мортенсон. Великая энциклопедия Торна. «Хроники умирающих миров»

Отрааксорождённые (раксы) — это не просто порождения хаоса, а сложная иерархическая система, где каждый чудовищный малыш с первых секунд жизни вынужден бороться за место в пищевой цепочке. Самая низшая каста — это всевозможные морксы.

Морксы — рост не более метра, кожа кроваво-красного оттенка (иногда с желтоватыми узорами). Рога есть у всех, но хвосты — лишь у 60 % особей, и да, они иногда откусывают их друг у друга. Копыта, когтистые четырёхпалые лапы и врождённая привычка грызть всё подряд.

Морксвинги — тоже морксы, но с крыльями — их улучшенная версия. Отличительные черты — кожа темнее, чем у обычных морксов, с характерным сиреневым оттенком. Крылья — кожистые, как у гигантских летучих мышей, позволяют совершать короткие перелёты или резкие броски в бою.

Морксэты — эфирные батарейки Бездны. Уродливые, медлительные, но опасные по-своему.

Тоже подвид морксов. Отличительная черта — голова непропорционально большая, с выпуклыми глазами. Движения неуклюжие, будто тело не успевает за мыслями (которых, впрочем, у них немного). Особенность — проводники эфира, способные накапливать и высвобождать эфирную энергию. Свита более высших рааксов — они носят за хозяевами эфирные кристаллы и подпитывают их силу.

Статистика помёта на основе моих наблюдений. Морксы составляют около 85 % (основная пушечная плоть орд). Морксвингов уже сильно меньше, около 10 %. Далее идут морксэты — 3 %, они обладают чутьём эфира и могут взаимодействовать с энергиями. Около 2 % — нечто неклассифицируемое (обычно съедает остальных, а затем и мать, если та не успела сбежать).

Заметка: моркс, сожравший хотя бы одного сородича в первые пятнадцать минут жизни, имеет получает высокий шанс развиться в морксэта.

Личное наблюдение: видел, как голодающий моркс сожрал собственный хвост. На следующий день у него вырос новый — с шипами.

Размножение. Яйца представляют собой кожистые мешки с плавающими внутри зародышами. Из яиц, отложенных ближе к магмовым потокам, чаще вылупляются крылатые особи.

Заметка: зафиксирован случай, когда магмовый «дождь» выжег всю кладку, кроме одного яйца. Вылупившийся раакс позже стал генералом одного из легионов.

P. S. «Если вам кажется, что моркс улыбается вам… Бегите. Это не улыбка. Это он прикидывает, поместится ли ваша голова у него в пасти». — А. М., кровью вместо чернил и с привкусом серы на губах.

(Приписка на полях: «Они уже здесь. Спрячу этот том. Пусть думают, что это кулинарная книга».)

Энциклопедическая справка

Алдвин Мортенсон. Великая энциклопедия Торна. «Анатомия ужаса: трактат о биологии рааксов»

Скарны — крепкие, мускулистые, с кожей от угольно-чёрного до багрово-красного оттенка (в зависимости от подвида и места рождения), рост — от двух метров и выше. Их внешний облик вызывает страх и уважение у отрааксорождённых поменьше.

Крылья — больной вопрос. Большинство скарнов рождаются без них, и это повод для вечных комплексов. Но если уж скарну повезло иметь пару здоровенных перепончатых крыльев — считай, билет в высшее общество Бездны уже в кармане. (Правда, с такими крыльями сложно пролезть в узкий подземный коридор.)

Интеллект и социальные навыки

Да, они умнее среднего огрида, но до женской половины скарнов им, конечно, далеко. Скарны мыслят прямолинейно: «Если враг не сдаётся — его бьют по голове. Если сдаётся — всё равно бьют, на всякий случай».

Обманывать и плести интриги они умеют, но без изысков. Их схемы обычно сводятся к следующему:

— Давай нападём на них, когда они спят?

— Нет, давай сначала напьёмся, а потом нападём!

— Давай просто напьёмся?

— Гениально! Ты лучший, Гаргток!

Скарны безжалостны и беспринципны. Никогда не берут пленных, а если и возьмут, то чтобы получить удовольствие, просто оторвав ему голову. Среди всех жителей Бездны они одни из немногих, кто следит за своим внешним видом. Со стороны они больше напоминают этаких перекачанных высокомерных павлинов.

Роль в армии и промышленности Бездны

Война: скарны — это кулак Бездны. В ближнем бою — просто машины для убийства. Это бесстрашные бойцы, искусно владеющие холодным оружием. Они сражаются в авангарде, полагаясь на скорость и ярость, поэтому предпочитают подвижность тяжёлым доспехам.

Работа: заставить работать скарна не удавалось ещё никому.

Забавные факты

У них странная любовь к амулетам. Чем больше блестящего — тем круче воин.

Если скарн говорит «Я тебя не трону» — беги. Беги сразу.

Если Бездна решила кого-то завоевать или просто напугать до потери рассудка — первыми в дело идут скарны. Эти ребята — универсальные солдаты, по совместительству главные зачинщики драк в тавернах верхних ярусов Бездны. Представьте себе этаких мускулистых дебоширов с интеллектом выше среднего и моралью… ну точнее, полным её отсутствием.

Вывод: скарны — это те ребята, с которыми лучше не спорить, не играть в скольд и уж тем более не делить барную стойку. Но если вам нужно разрушить город или просто устроить дебош — они лучшие в своём деле. (А. М., единственный учёный, выживший после попытки расспрашивать скарна.)

Зов Ариста

Леон въехал в Тальку на закате. Его кобыла была так стара, что, казалось, помнила времена, когда Кастилией ещё правил бог Арист. Её кости отчётливо проступали под истончившейся шкурой, а шаг был неторопливым и усталым, словно она несла на себе груз столетий.

Молодой шевальенец двадцати лет медленно провёл ладонью по рукояти отцовской шпаги. Из-под широкополой шляпы с пышным пером на плечи спадали тёмные кудри. Ухоженные завитки усов выдавали привычку к аристократической безупречности, которая теперь мало что значила. Клинок был длинным и гордым, с выщербленным лезвием, на котором всё ещё угадывались древние руны Ариста, бога ремесла. Когда-то руны Ариста на клинке внушали почтение жителям Весторна. Теперь одного внимательного взгляда дозорного было достаточно, чтобы отправить владельца оружия на костёр. Но Леон не собирался прятать шпагу под плащом — пусть весь мир знает, с кем имеет дело!

Он был последним отпрыском дома Д’Ампьеров — некогда знатного, а ныне забытого

рода, чьи земли отобрали за верность старым богам. После того как Кастилия захватила плодородные западные земли Шевальена, семья потеряла всё. Умирая, отец хрипло прошептал: «Найди их. Они ещё живы», — словно это было так же просто, как отыскать монетку в кошельке богача. Мать отправилась на костёр инквизиции, до последнего распевая гимны Аристу, который, судя по всему, забыл о своём предназначении и не явился ей на помощь.

Сам Леон три года скитался по дорогам Кастилии, питаясь в основном горькой надеждой, жгучей ненавистью и изредка — чёрствым хлебом. Его путь был усеян потерями близких и болью предательств, но в сердце по-прежнему тлела искра веры в то, что слова отца окажутся правдой. Он верил, что найдёт несломленных — тех, кто готов умереть за прежний мир и всё ещё помнит простую истину: за веру нельзя сжигать, а бог должен внушать не страх, а любовь.

В детстве он представлял себе столицу Кастилии иначе: звон шпаг, благородные вызовы, придворных дам на балконах, славу, которую можно заслужить одним красивым поступком.

Талька же, столица Великой Кастилии, встретила его зловонием переполненных гниющими отбросами сточных канав, звоном монет в кошелях торговцев и неумолкаемым гомоном горожан. И всё это великолепие охраняли стражники в блестящих кирасах, неспешно расхаживавшие по мостовой, наводя скорее ужас, чем внушая чувство безопасности.

Вокруг городских стен, где кипела жизнь, трущобы раскинулись бескрайним морем кривых лачуг, сколоченных из гнилого дерева и разбитых судеб. Они ползли к горизонту, чахлые, пропитанные нищетой, но даже здесь царил закон Кастилии: над убогими крышами высились сторожевые вышки с колоколами и зоркими часовыми.

Леон миновал трущобы и направился к главным воротам.

На городских стенах, словно струи запёкшейся крови, развевались багровые флаги с зияющим рогатым черепом трёхглазого быка в центре. Это была не просто эмблема союза людей и отрааксорождённых. Она напоминала о власти, оплаченной человеческими жертвами ради честолюбия правителей и отродий чужого мира.

Отполированная латунь городских ворот багрово сияла в косых лучах заходящего солнца Отраакса. Не в огне, а в отполированной до ослепительного блеска латуни — по центру створок был выкован символ Очищающего Пламени. Выкованный вокруг пламени круг символизировал власть церкви, перед которой должна была склониться человеческая воля. Их храмы стояли по всей Кастилии, а самый величественный возвышался над Талькой, на главной площади.

Центральные улицы города освещались причудливыми фонарями: к каждому подходила тонкая медная трубка, тянувшаяся из-под земли. Из неё с шипением вырывался горючий газ, а языки пламени плясали в стеклянных колбах, переливаясь от ярко-жёлтого до огненно-красного. Но больше всего Леона поразили «говорящие трубы». На каждом пересечении главных улиц из мостовой выходила изогнутая медная горловина, расширявшаяся наподобие колокола. Из её жерла доносилось размеренное песнопение, предваряющее вечернюю молитву.

Леон спешился, забыв об осторожности, и принялся разглядывать диковинку. Пальцы сами потянулись к прохладному металлу — так хотелось крикнуть что-нибудь в эту загадочную пасть, — но в этот момент грубая рука в кожаной перчатке схватила его за плечо.

— Ты что делаешь, деревенщина?! — гаркнул стражник, отвешивая подзатыльник, от которого в глазах помутнело. — Ты из какой глухомани явился, что портить священные трубы собрался?

— Я... мне было любопытно, — смутился Леон, ощутив, как жар стыда разливается по щекам. Он, как мальчишка, поспешно забрался обратно в седло и двинулся дальше, стараясь не привлекать лишнего внимания. Его целью был постоялый двор «Эль Корраль дель Соль». По словам одного из встреченных путников, это была жуткая дыра, но ночлег стоил очень дёшево. Что ж, Леону приходилось экономить. Его кошелёк был почти пуст так же, как и обещания прелатов новой веры, а впереди ждали трудные испытания.

И вот теперь он стоял в самом сердце королевства, где каждый булыжник мостовой, каждый кирпич в стенах и даже каждая крыса в сточных канавах воспевали хвалу новым «богам», захватившим власть.

Узкие улочки извивались, словно кишки древнего дракона — тёмные, зловонные и полные неожиданностей. Не успел он добраться до своего крысиного пристанища, как одна из таких неожиданностей настигла его: пронзительный женский крик заставил даже его старую клячу настороженно прижать уши.

«Ну конечно, — мелькнула в голове горькая мысль. — Как же иначе».

Он спрыгнул с кобылы и поспешил в переулок, откуда донёсся новый отчаянный крик. Картина, открывшаяся ему, была отвратительно знакомой. Трое гвардейцев в бордовых мундирах с пышными буфами на рукавах. Их кирасы и морионы на головах отражали тусклый свет факельного пламени. Двое держали алебарды наготове, а третий, капрал, склонился над девушкой.

Лицо капрала отекло от дешёвого хереса и застыло в привычном выражении презрения. Его нос был сломан в нескольких местах и криво сросся, а маленькие, глубоко посаженные глазки блестели хищным азартом. Коротко стриженная щетина отливала сединой, из-под открытого ворота мундира виднелась грязная рубаха.

Девушка стояла перед ним на коленях в разорванной нищенской рубахе. Её курчавые волосы, тёмные, как безлунная ночь, были грубо схвачены его рукой. Из глаз катились слёзы, а по подбородку стекала струйка крови. В руке капрала, на тонкой цепочке, свисал серебряный кулон — молот Ариста, бога, чьё имя теперь шептали лишь в тёмных подвалах.

За один такой кулон её могли отправить на костёр.

— Молю, пощадите! — рыдала она, и её голос дрожал, разбиваясь о каменные стены переулка.

— Еретичка! Ты сгоришь во имя Очищающего Пламени! — с садистской ухмылкой процедил капрал. Его дыхание, тяжёлое и хриплое, било ей в лицо. — Кто ещё с тобой? Кто ваши сообщники, дрянь? — Он дёрнул девушку за волосы, заставив её вскрикнуть от боли.

— Эй вы, Разлом вас поглоти! — выкрикнул Леон, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Уберите руки от женщины!

Сделав несколько резких шагов вперёд, он положил руку на эфес шпаги.

Капрал, словно ядовитая гадюка, медленно повернулся. Его взгляд скользнул по Леону с ног до головы — оценивающий, насмешливый.

— Гляньте-ка, кого к нам занесло, — прохрипел он с пьяными нотками в голосе.

Затем он с силой швырнул женщину на мостовую — та упала на бок, подтянула колени к груди и сдавленно зарыдала, стараясь не привлекать внимания. Капрал же выпрямился во весь рост, демонстрируя свою власть.

— Широкая шляпа, перо, фамильная брошь... Шпага, которой, наверное, ещё в Первую эпоху мух отгоняли!

Гвардейцы с алебардами разразились гулким, издевательским хохотом, отчего их кирасы звякали, сотрясаясь.

Капрал подошёл вплотную. От него пахло перегаром, потом и жиром для доспехов.

— Из какой глуши ты к нам пожаловал? — Он щёлкнул по полям шляпы Леона. Та слетела с головы и шлёпнулась в лужу. Новый взрыв хохота прокатился по переулку.

От такой наглости кровь ударила Леону в виски. Его взгляд метнулся от ухмыляющегося капрала к хохочущим подчинённым.

— Я Леон Д’Ампьер, подданный Шевальена... — начал он, стараясь говорить с достоинством, но голос дрогнул. Леон замялся, опустив взгляд на свою грязную шляпу в луже. — Бывший подданный, — с горечью добавил он, и эти слова обожгли горло пеплом.

— Шевальенский щенок заблудился? — хихикнул один из стражников.

— Ах, вот оно что. — Капрал театрально вздохнул и медленно обошёл Леона кругом, с нескрываемым брезгливым любопытством. — Так ты из тех... «присоединённых». Отбросы, которым мы принесли истинную веру и порядок.

Все снова заржали.

— Вы... вы захватили наши земли! — Леон сжал кулаки так, что кожа на перчатках скрипнула. В его голосе прорвалась накопленная за годы ненависть — горячая и горькая. — Вы растоптали всё, что нам было дорого!

Эта вспышка ярости у того, кого он считал ничтожеством, мгновенно сожгла насмешку на лице капрала. Черты исказила чистая, неприкрытая злоба.

— Заткнись, червяк! — проревел он, и слюна брызнула из его перекошенного рта. — Вы здесь твари бесправные, и я таких, как ты...

Он не успел договорить.

Гнев затмил разум Леона. Вся боль, всё унижение вылились в один короткий, сокрушительный удар. Его кулак со всей силы врезался в скулу капрала. Раздался глухой, сочный хруст.

Капрал издал болезненный стон и рухнул в лужу, выронив кулон. Он приложил руку к разбитой губе, из которой уже текла тёмная струйка. На его лице застыло не столько страдание, сколько неподдельное изумление.

— Что смотрите, болваны?! Взять его! — прошипел он, захлёбываясь собственным бешенством.

Алебарда со свистом рассекла воздух там, где секунду назад была голова Леона. Он рванулся в сторону почти не думая — тело сработало раньше разума. Ноги скользнули по мокрой мостовой, плечо больно ударилось о камни, но Леон перекатился, подхватил с земли промокшую шляпу и в следующее мгновение уже был на ногах.

Одним движением водрузил её на голову. В тот же миг клинок со скрежетом вырвался из ножен.

— Защищайтесь, прихвостни демонов! — выкрикнул он и, не дожидаясь новой атаки, сам бросился вперёд.

Девушка, воспользовавшись суматохой, вскочила, дрожащими пальцами подобрала свой кулон из лужи и скрылась в узком проходе между лачугами.

Первый стражник ударил сверху, вкладывая в алебарду весь вес. Леон отступил на полшага — ровно настолько, чтобы лезвие с грохотом высекло искры из камня у его сапога. Шпага мелькнула снизу вверх. Остриё распороло рукав и глубоко рассекло предплечье.

Стражник взвыл, отшатнулся и выронил древко из раненой руки.

Второй уже заходил сбоку, пытаясь зацепить его крюком алебарды за плечо. Леон пригнулся. Железо пронеслось над самой шляпой, срезав мокрое перо. Молодой шевальенец возмущённо вскинул брови.

— Это подарок отца!

Он шагнул ближе, туда, где длинная алебарда становилась бесполезной, и ударил эфесом в челюсть. Хрустнули зубы. Гвардеец осел на одно колено, сплюнув на камни тёмный сгусток крови.

Капрал тем временем пришёл в себя. Он медленно поднялся, обнажил саблю — и по клинку пробежала багровая искра.

Раздалось почти неслышное шипение.

Лезвие вспыхнуло неестественным пламенем: густым, красным, словно в металле открылась жила раскалённой лавы. От жара воздух вокруг сабли задрожал. С неба сорвались первые тяжёлые капли, которые, падая на клинок, испарялись с коротким злым треском.

На лице капрала расползлась кривая улыбка.

— Ну давай, щенок. Ты сам напросился.

Он пошёл на Леона тяжело и уверенно, не как пьяный забияка, а как человек, привыкший убивать.

Леон встретил его с усмешкой, но пальцы на рукояти сжались крепче.

Первый удар капрала пришёлся наискось — быстрый, широкий, рассчитанный не столько ранить, сколько загнать противника под алебарды. Леон едва успел уйти назад. Пылающее лезвие прошло перед лицом, и жар мазнул по коже так близко, что у него защипало брови.

Слева снова рванулась алебарда.

Леон развернулся на каблуке, подставил шпагу не под удар, а под древко, увёл его в сторону и толкнул плечом самого стражника. Тот потерял равновесие, врезался в капрала, и багровая сабля на миг ушла в сторону.

Этого мига хватило.

Леон сделал выпад.

Капрал успел отбить удар, и клинки скрестились с пронзительным лязгом. Шпага дрогнула под напором более тяжёлого оружия. Жар от пылающего клинка прошёл по шпаге и обжёг пальцы через металлическую рукоять. Леон стиснул зубы, чувствуя, как сила удара уходит в плечо.

— Неплохо для уличного пса, — процедил капрал.

— А ты неплохо дерёшься для человека, который вот-вот погибнет от пьянства.

Капрал зарычал и надавил сильнее.

И тут его взгляд упал на клинок — на проступивший в отблеске огня молот Ариста среди древних рун.

Лицо гвардейца изменилось. В злости появилась радость — глумливая и торжествующая.

— Ах ты, богомерзкий сопляк... — прошипел он. — Знаешь, что за этот символ тебя на костре сожгут?

Леон резко провернул кисть, с силой увёл раскалённый клинок в сторону и шагнул вперёд, почти вплотную.

— Я не горю.

Он ударил коленом капрала в живот.

Тот хрипло выдохнул, но не упал. Лишь отшатнулся на шаг, оскалился и снова поднял пылающую саблю.

— А вот и поглядим.

К этому времени вокруг уже собиралась толпа. Кто-то выглядывал из-за ставен. Кто-то прятался под навесом рыбной лавки. Несколько мальчишек, забыв про дождь, стояли с раскрытыми ртами, пока какая-то женщина не дёрнула одного из них за ворот и не утащила назад.

Леон краем глаза заметил движение в конце улицы.

Сначала — отблеск мокрых кирас.

Потом — тяжёлый, ритмичный топот сапог.

Ещё пятеро стражей спешили на подмогу.

Улыбка Леона стала чуть менее уверенной.

— Вот теперь, — пробормотал он, переводя взгляд с капрала на приближающихся гвардейцев, — это начинает походить на настоящее недоразумение.

— Тут еретик! Взять его! Живым или мёртвым! — завопил капрал, и его ухмылка стала ещё шире.

Леон окинул взглядом переулок. Проход, по которому скрылась девушка, уже перекрыли двое подоспевших стражников, а за спиной приближался капрал.

И тут из толпы, словно отделившаяся тень, выступила фигура в рваном и грязном плаще. Пока капрал следил за Леоном и выкрикивал приказы подоспевшим бойцам, фигура плавно выскользнула из толпы и оказалась у него за спиной. Из-под тряпья скользнула рука, и рукоять кинжала обрушилась на затылок гвардейца с глухим костяным стуком. Тот беззвучно рухнул лицом в грязь.

Крики ужаса и возмущения прокатились по толпе. Незнакомец, не теряя ни секунды, швырнул под ноги подбегающим стражникам небольшой металлический предмет. Тот, звякнув, покатился по мостовой.

Хлопок.

Весь переулок мгновенно заполнили плотные клубы серого дыма с удушливым запахом серы. Одолеваемые приступами кашля горожане разбегались кто куда.

— За мной! — Хриплый, приглушённый голос донёсся сквозь чад. Спаситель ловко вскарабкался на козырёк ближайшей лачуги, подтянулся и исчез в чёрном зеве окна второго этажа.

Леон отбил наугад удар, вскочил на опрокинутую бочку и с неё прыгнул на низкий козырёк вслед за незнакомцем.

Позади хлопнул пистолетный выстрел.

Пуля высекла сноп искр из камня в сантиметре от его виска, осыпав лицо острой, колючей пылью.

— Разлом тебя поглоти! — крякнул Леон.

Незнакомец схватил его за рукав и потащил через тёмную комнату в глубину лабиринта лачуг. За спиной уже трещали доски под сапогами преследователей.

Грёзы мести

Келья была высечена в скале чёрного базальта. Темнота стояла густая, почти осязаемая. Лишь сквозь щель под дверью проникал тусклый свет лампады, и по стене дрожали слабые тени. Энрике лежал на грубо сколоченных деревянных нарах. Жёсткие стебли соломенной циновки кололи кожу сквозь рясу. Его пальцы судорожно вцепились в грубую шерсть грубую шерстяную ткань. Широко открытые глаза не замечали низкого потолка — перед внутренним взором плясали картины грядущего могущества, яркие и обжигающие, как языки адского пламени.

— Когда меня одарят силой... Когда я впущу в себя посланников Бездны... Тогда... — Губы шептали обрывки фраз, а разум возвращался к увиденным прежде преображениям, превращая их в обещание собственного будущего.

Перед мысленным взором всплывали картины увиденных им ритуалов. По телу Энрике пробегала горячая дрожь, а пальцы ещё сильнее впивались в рясу.

Он видел, как рядовые воины Кастилии преображались после нескольких вдохов «Дыхания Бездны» во время ритуала вселения. Их мышцы набухали, разрывая рубахи, кожа трескалась, обнажая багровую, пульсирующую плоть. И это были лишь самые слабые из Забытых — неприкаянные души низших рааксов.

Однажды штурмовой гвардеец Себастьян Вакеро слился с сущностью скруза. Энрике присутствовал при испытании и видел тот ужасающий момент, когда плоть Себастьяна лопнула, выпуская наружу рогатое чудовище: грудь — как кузнечные меха, руки, способные разорвать быка, зубастые челюсти, с лёгкостью перемалывающие кости, и звериная гримаса неутолимой ярости.

— Я стану сильнее его... Я... Вы все у меня... Все... — пробормотал Энрике, и безумная улыбка появилась на его лице.

Дверь тихо приоткрылась, и на пороге возникла тяжёлая тень.

— Опять грезишь наяву, болван? — раздался знакомый, флегматичный голос.

В келью вошёл Фабио. Его «напарник» — дородный, рыжеволосый детина с вечно голодным взглядом.

— Ох уж эти мне мечтатели! — Фабио плюхнулся на соседнюю лежанку. Та жалобно заскрипела под его весом. От него воняло потом и чесноком. — Вот лежишь как дохлая крыса, бормочешь что-то про «всем отомщу»... А завтра на утренней молитве снова зевать будешь, и падре Эстебан тебя плетью по спине огреет. Опять, — с лёгкой жалостью вздохнул Фабио.

Энрике даже не повернул головы.

— Отстань.

— О-о-о, «отстань»! — Фабио поднялся и навис над Энрике. — Знаешь, о чём я мечтаю? О миске похлёбки. С жирным-прежирным куском мяса. — Монах, чьи мысли явно унесли его в трапезную, причмокнул. — А ты — о каких-то рааксах. Ну их в болото! — Он махнул рукой, будто отгоняя мошкару.

Энрике стиснул зубы так, что заныли скулы.

— Ты ничего не понимаешь.

— Я всё понимаю! — Фабио хлопнул себя по округлому животу. — Что толку грезить о силе, если ты даже свою пайку хлеба у Кристобаля отстоять не можешь?

Энрике ответил тяжёлым, злым молчанием. Резко перевернулся на бок, спиной к Фабио.

— Иди к дьяргу! — процедил он сквозь стиснутые зубы, сжимаясь в комок.

Фабио громко, раскатисто рассмеялся и, шаркая потрёпанными сандалиями по каменному полу, побрёл к двери. На пороге обернулся:

— Кстати, завтра чистка нужников. Твоя очередь. Мечтай об этом, «избранный».

Дверь захлопнулась с глухим стуком.

В наступившей тишине губы Энрике медленно растянулись в жестокой улыбке.

— Скоро... — Его шёпот был тише шелеста соломы. — Скоро вы все будете ползать у моих ног. А начну я с тебя, Фабио.

Тьма в углах кельи словно приняла его слова как обет. Где-то далеко, в каменных недрах цитадели, что-то голодное завыло, будто уловив зов родственной души.

Энциклопедическая справка

Алдвин Мортенсон. Великая энциклопедия Торна. «Хроники умирающих миров»

Забытые (Oblitus Essentia) — сущности отрааксорождённых, погибших в Бездне.

Когда отрааксорождённый погибает, его сущность стремится вернуться к Отрааксу, Изначальному Разрушения. Но поскольку Бездна заброшена, душа не может достичь своего создателя и ищет новый сосуд — оружие, доспех или живую плоть.

Три пути Забытого

1. Оружие шестого круга — «Клинки, что шепчут имена мёртвых»

Кузнецы-инженеры шестого круга раскаляют металл до состояния, когда между мирами исчезает граница. Забытый вселяется в оружие, оставляя на поверхности свой лик и рунические узоры, обозначающие его имя.

Свойства:

клинок становится очень прочным и жаждет убийств;

при убийстве душа жертвы отправляется к Отрааксу, а владельцу дарует частичку бога — кристаллы веры;

если оружие ломается во время боя, сущность освобождается и возвращается к своему богу, обретая вечный покой.

«Меч мой помнит каждую смерть. Иногда он смеётся. Мне это нравится». — Гаргот Череполом, владелец двуручного меча Глотка Отраакса.

2. Фламмальеро — «Пламя Ярости»

Кастильские кузнецы создают доспехи по «ангельским чертежам», полученным через церковных мистиков. На внутренней стороне наносят печать с именем отрааксорождённого и молитву-кандалы, которые после ритуала призыва запирают Забытого в броню. Забытый подчиняет себе носителя доспехов, превращая его в неистового воина, не ведающего страха: от его ударов воздух воспламеняется, а раны тлеют, исторгая дым вместо крови. После гибели носителя доспехи вспыхивают изнутри. Забытый возвращается к Отрааксу, а от воина и брони остаётся лишь оплавленный панцирь.

«Их бой безмолвен, их жар безмерен». — Записи ордена Святого Сантьяго.

3. Одержимые — «Рабы Бездны»

Человек-адепт может добровольно впустить в себя Забытого. Это можно сделать двумя способами:

«Дыхание Бездны» — вдыхание газа с запертой внутри сущностью, распространено среди воинов Кастилии. Основной эффект — пробуждение запредельной ярости и подавление страха. Возможны и вторичные изменения: резкое увеличение силы, скорости, ловкости и выносливости, превращающее носителя в крайне опасного противника;

«Ритуал трёх кристаллов» — это второй путь, которым можно пойти для призыва Забытого, под древними менгирами — осколками камней бытия из Бездны. Избранный для ритуала носитель становится сосудом для Oblitus Grande Essentia — духа, чья сила несопоставима с низшими обитателями Бездны. Результат — катастрофическое преображение физической формы и пробуждение в нём отголосков мощи отрааксорождённого.

В обоих случаях результат сильно варьируется в зависимости от крепости веры носителя и ранга призываемой сущности.

«Он сказал, что теперь не чувствует боли. Потом отрезал себе палец, чтобы доказать. Я поверил». — Брат Элиас, свидетель одержимости.

Философский вопрос

«Если сущность отрааксорождённого не может покинуть Бездну, распространяется ли то же правило на человеческую душу? Что произойдёт с человеком, убитым там?» (зачёркиваю последние строки, пока меня не призвали «на беседу». — А. М.)

P. S. Если вам предложили «попробовать стать сосудом» — спросите, есть ли у них гарантия, что вы не взорвётесь на третьи сутки. Если ответа нет — бегите. Если есть — всё равно бегите.

Вкус свободы

Вцепившись в драгоценный мешок, Гурокс и Дрокс неслись сквозь бесконечные лабиринты Бездны как две перепуганные тени. Воздух, пропитанный гарью и пылью, резал горло, а собственный страх отдавал во рту горечью. Они петляли между ног разъярённых рааксов, ловко уворачиваясь от слепых ударов когтистых лап, и обгоняли даже самых проворных морксов, движимые животным инстинктом — унести добычу туда, где её никто не отнимет. Сердце Дрокса колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвёт грудь. Наконец в стене очередного тоннеля мелькнул знакомый, едва заметный узкий лаз, ведущий к их норе.

Гурокс, не сбавляя хода, откинул в сторону занавеску из сшитых шкурок грызлов и юркнул внутрь.

— Залезай, тугодум! — прохрипел он, втаскивая мешок и отстающего друга.

Дрокс, запыхавшийся, покрасневший до багрового оттенка, ввалился следом, едва не сорвав рогами «дверь». Тотчас же, не сговариваясь, они высыпали добычу в центре логова. Пустой мешок полетел в угол. Дрокс рухнул на колени перед кучкой трофеев. Его глаза округлились. Слюна, густая и тягучая, капала с клыков на заскорузлый каменный пол, оставляя тёмные пятна.

— Давай... давай пожрём! — прокричал он, срываясь на визгливый вопль.

Гурокс шлёпнул его по лапе, уже тянувшейся к самому лакомому куску мяса.

— Погоди, остолоп! Это тебе не дохлые грызлы — такую добычу надо приготовить! — В его тоне звучала несвойственная морксу торжественность.

— ЧТО?! — Дрокс остолбенел, будто его окатили ледяной водой. — Ещё и готовить?! И что это вообще значит? Давай просто съедим!

Но Гурокс уже не слушал. Он ловко схватил длинную стальную жердину, заготовленную заранее.

— Что... Что ты делаешь?! — Дрокс заморгал, пытаясь осмыслить происходящее. В его мире еду не «готовили» — её ловили, душили и поглощали.

— Сейчас, погоди! — Гурокс осклабился в победной ухмылке, нанизывая на вертел куски незнакомого мяса с прожилками жира, странные фиолетовые овощи, похожие на распухшие пальцы скруза, и что-то круглое, коричневое и твёрдое, чего Дрокс никогда прежде не видывал. — Сиди и смотри.

— Но... но мы можем просто СЪЕСТЬ это! — вопил Дрокс, потрясая сжатыми кулаками. В животе у него урчало и сводило болезненной судорогой, требуя немедленного насыщения. Каждый кусок на вертеле манил и дразнил, сводя с ума.

— И быть как все эти варвары? — фыркнул Гурокс, наклонился к небольшой жаровне, устроенной над тонкой трещиной, из которой сочился жар магмы. Он подбросил внутрь сухих грибов и раздул слабое пламя. — Мы не такие, Дрокс. Мы будем есть как люди. Они готовят свои яства на огне, и от одного запаха такой еды... — он закрыл глаза на мгновение, — у тебя крышу снесёт, поверь.

Дрокс ничего не понял. У него не укладывалось в голове, зачем люди мучают еду огнём, если её можно проглотить сразу. Но в голосе Гурокса звучала такая железная убеждённость, а его движения были такими уверенными, что Дрокс подчинился и замолчал, наблюдая зрелище, разворачивающееся перед ним.

И тогда по норе пополз Запах.

Сначала нору наполнил дымный аромат сухих грибов. А потом... Потом случилось чудо. Мясо начало шипеть, из него выступили крошечные пузырьки сока. Капли жира падали в огонь, вспыхивали с весёлым потрескиванием. И в воздух поднялось облачко — сладкое, пряное, мясное, дымное, невероятное. Дрокс невольно облизнулся, а потом снова, потому что слюна предательски хлынула рекой. И тут он почувствовал странное щекотание век. На глаза, сами собой, навернулись слёзы, и на этот раз дым был ни при чём.

— Это... это пахнет, как... как... — Он не мог подобрать слов. Так в Бездне не пахло никогда.

— Как свобода, — торжественно произнёс Гурокс, вращая вертел.

И Дрокс понял. Да. Именно.

Вскоре у входа в нору, несмотря на занавеску, начали появляться первые любопытные носы — влажные, сопящие, раздувающиеся. Потом послышалось шарканье копыт. Морксы и морксвинги сбились у входа. Даже один надменный скарн, забыв о гордости, опустился на четвереньки, чтобы сунуть в лаз увенчанную рогами голову. Все они, причмокивая, с немой, жадной завистью взирали на вертел, на золотеющее мясо, на двух друзей, уютно расположившихся у очага.

— Эй, отродья, — прошипел один из морксвингов, блестя в темноте голодными глазами. — Чем это у вас так... вкусно пахнет?

Дрокс, ещё секунду назад готовый расплакаться от счастья, мгновенно преобразился. Он схватил здоровенный, острый булыжник. В его мутных глазах загорелся первобытный огонь — огонь собственника, готового защищать свой пир до последнего вздоха, до последней капли крови.

— НЕ ПОДХОДИТЬ! — зарычал он так, что от стен отлетели хлопья пемзы, и швырнул камень прямо в морду непрошеного гостя. — Это НАШЕ!

— Да-да, идите жрите своих вонючих грызлов, ублюдки! — поддержал Гурокс, не отрываясь от вращения вертела.

Отогнав назойливых гостей, они вдвоём подкатили к лазу валун, который обычно лежал у стены, и загородили вход. И вот оно — готово. Еда выглядела не просто съедобной. Она выглядела великолепно. Мясо покрылось золотисто-коричневой хрустящей корочкой и аппетитно шкварчало, овощи подрумянились и обмякли, источая сладковатый пар. Запах был таким густым, что его, казалось, можно было резать ножом.

Гурокс снял с вертела первый поджаренный кусок.

Первый укус.

Дрокс замер. Мир сузился до взрыва на языке. По словам Гурокса, который вычитал название в одной из украденных человеческих книг, это была жареная курица с баклажанами. Ему пришлось трижды медленно повторить эти слова, прежде чем Дрокс их запомнил. Это было лучше самых сладких его грёз. Мясо не просто жевалось — оно таяло во рту, отдавая бульонным соком. Хрустящая корочка лопалась с нежным хрустом. Тёплый, жирный, невероятный сок стекал по подбородку. По всему телу разлилось блаженное, сонливое тепло — такое он испытывал впервые в своей короткой и голодной жизни.

— ЭТО... ЭТО НЕВОЗМОЖНО! — взвыл он, и в его вопле смешались наслаждение, боль от осознания всех потерянных лет питания падалью и восторг.

Гурокс лишь хмыкнул, с удовольствием откусывая свой кусок и вытирая ладонью подбородок.

— А ведь это ещё далеко не самое вкусное, что есть в Торне.

Дрокс замер, не донеся до пасти зажатый в лапе кусок мяса.

— ЧТО?! — Он не поверил своим ушам. Такого просто не может быть.

— Серьёзно. Это — еда простолюдинов. Там есть вещи... — Гурокс в упоении закатил глаза, будто вспоминая давний сон, — от запаха которых можно увидеть богов. Сыр, что тянется как лава. Фрукты, взрывающиеся сладостью. И вино... Говорят, от него даже люди начинают вести себя как морксы.

Дрокс уставился на него в немом, абсолютном изумлении. Его мир, мир Бездны, состоявший из боли, страха и сырого мяса, дал трещину и пополз, как стена во время обвала.

— Но... но мы же отбросы, — прошептал он, и голос его вдруг стал тихим и потерянным. — Мы слабые. Нам... никогда не позволят стать другими. Они сожрут нас, как только мы высунем нос.

— Ага. — Гурокс отложил обглоданную кость и вытер лапы. — Сожрут. Если мы будем как все. Но у меня есть идея. — На его морде расплылась хитрая, почти безумная ухмылка заговорщика, увидевшего слабое место в самой крепости мироздания.

Глаза Дрокса, только что потухшие, снова вспыхнули. Уже не жадностью, а предвкушением. В его груди, рядом с набитым животом, разгорелась крошечная, но жаркая и упрямая надежда.

— Какая? — прошептал он, придвигаясь ближе, будто боясь, что стены услышат.

Гурокс наклонился тоже. В отблесках угасающего огня его глаза светились, как два уголька.

— Мы смоем с себя клеймо отбросов, Дрокс. Не будем пробиваться к ядру, грызть тех, кто сильнее. Нет. — Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание друга. — Мы уйдём в мир богов. И станем свободными. По-настоящему.

— А если нас убьют?

— Тогда мы хоть попытаемся.

Тишина в норе стала звонкой, как натянутая струна. Снаружи доносился вечный, привычный гул Бездны. Но внутри тесной норы родилось нечто невозможное для Бездны — надежда. И пахла она свободой и жареной курицей.

Энциклопедическая справка

Алдвин Мортенсон. Великая энциклопедия Торна. «Хроники умирающих миров»

Бездна — это обломок Третьего мира, дрейфующий в пространстве мироздания, покинутый Изначальными. Его населяют рааксы — существа, зародившиеся из крови Отраакса, Изначального, воплощавшего домен Разрушения. Иерархия жизни там устроена как воронка, уходящая внутрь осколка: чем глубже, тем сильнее.

Первые три круга Бездны называют Преддверием. Здесь ещё есть подобие порядка. Города, если их можно так назвать, — это сплетения базальтовых башен, выросших из плоти мира, словно струпья. Здесь живут те, кто ещё помнит солнце (или притворяется, что помнит). Здесь торгуют, воюют, строят козни — но всё это лишь призрачная тень цивилизации, маска, которую носят перед тем, как сорвать её.

Четвёртый, пятый и шестой уровни называют Землями Вечной Войны.

Армии рааксов сходятся в битвах, которые растягиваются на столетия: победители получают право спуститься глубже, а проигравших... выталкивают наверх.

Седьмой, восьмой и девятый уровни в старых хрониках называют Непроизносимыми. Сюда доходят лишь те, кто уже забыл, что такое страх. Или те, кто ещё помнит — и потому сходит с ума. Те немногие, кто вернулся (если их ещё можно назвать вернувшимися), шепчут о «певцах без голосов», чьи песни выжигают разум. О «дворцах из спрессованного времени», где один шаг может длиться год, а тысяча лет — мгновение. О тварях, которые когда-то были рааксами, но теперь — нечто иное.

Ниже... Никто не возвращался.

Раз в девяносто девять лет происходит Нисхождение: Бездна вздыхает.

В этот день границы между кругами истончаются, и армии, победившие в Вечной Войне, получают право шагнуть вниз.

А тех, кто спустился слишком глубоко...

Она оставляет себе.

Примечание автора: «На собственной шкуре убедился: их плоть пахнет гарью и ржавым железом, а в глазах — отсвет того самого мгновения, когда их мир треснул по швам». (Записано во время беседы с перебежчиком с первого круга.)

Прощальный взгляд

Луна Ноктииса взмыла в небо, заливая землю мертвенным светом. Мир под ней выцвел, лишившись красок, подобно гравюре, тронутой временем. Плотный, тяжёлый воздух словно впитывал мертвенный свет и оседал на коже холодной сыростью.

Тишина здесь была обманчивой, наполненной звуками, от которых стыла кровь. Надрывный, неумолчный стрекот сверчков звучал как скрежет точильных камней по лезвию. Из густых зарослей терновника, где тьма сгущалась до почти осязаемой плотности, доносились настораживающие шорохи — будто что-то влажное и неспешное пробиралось сквозь лес, шелестя иссохшей листвой. Силуэты мёртвых деревьев, вытянутые и скрюченные в последней агонии, походили на лесных чудовищ из самых кошмарных баек, что солдаты рассказывали у костра, пытаясь скрыть собственный страх. И в дополнение к этому гнетущему пейзажу Кристоф постоянно чувствовал на себе незримый взгляд — пристальное, древнее и абсолютно чуждое наблюдение, исходящее из самой сердцевины ночи.

И вонь... Она плыла волнами, густая, липкая, пропитанная сладковатым душком гниющей плоти и чем-то ещё — резким, химическим, словно испорченный эфир. Этот миазм въедался в лёгкие, цеплялся за слизистую, заставляя давиться даже тех, кто, как Кристоф, давно привык к обычному смраду смерти. С каждой минутой вонь становилась всё гуще, разливаясь вокруг, словно масляная жижа, заполняя собой каждую щель. В этом месте никогда не было ветра, ни малейшего дуновения, которое хотя бы на мгновение принесло бы свежесть.

Кристоф и молодой Рихард прижались к шершавому стволу давно погибшего исполинского дерева. Трухлявая кора осыпалась под пальцами Келлера, словно пепел. Внезапно острая, жгучая боль впилась в него под кителем — какое-то отвратительное насекомое, привлечённое теплом тела, нанесло укус. Кристоф, не сдержавшись, выругался сквозь зубы, яростно встряхнув рукой, чтобы сбросить тварь. В этот самый миг из непроглядной темноты впереди донеслось то, чего они ожидали и боялись.

Сначала — отдалённое, мерное шарканье множества ног по иссохшей земле. Затем — надрывные, булькающие хрипы, издаваемые лёгкими, что давно должны были перестать работать. И в довершение — лязг. Глухой, ржавый лязг металла о металл, будто сама смерть вооружилась стальным оружием.

Из-за поворота показалась первая фигура — некогда солдат, теперь лишь тень человека.

Изодранный тёмно-зелёный мундир висел на нём лохмотьями, а серо-синяя шинель покрылась бурыми потёками. Шлем гренадера с некогда грозным забралом сидел набекрень, словно насмешка над былой выправкой. Правой руки не было вовсе — лишь окровавленные обрывки ткани, из которых сочилась тёмная, маслянистая жижа.

За ним, шатаясь и шаркая, волочился второй, сжимая в уцелевшей руке ржавую булаву. Вторая рука, перебитая, болталась безжизненно, как плеть, с каждым шагом с глухим стуком ударяя по бедру. Лицо было покрыто сеткой потрескавшейся, высохшей кожи, сквозь которую проступали мерцающие тусклым фиолетовым светом кристаллы — проклятая метка Разлома, клеймо всех тех, кому отказано в вечном покое.

Следом возник третий — по остаткам разодранной шинели и офицерскому шлему с гербом Великого государства Кригмарк можно было угадать в нём командира. Один наплечник был оторван, шлем вдавлен сбоку, а в глазах, вернее, в белёсых омутах не было ничего, кроме пустоты, втягивающей в себя свет луны Ноктииса.

Кристоф инстинктивно подался вперёд, готовясь отдать приказ, но замер, когда из тени, отбрасываемой скалой, выступил четвёртый. Пятый...

— Да сколько их, дьярг... — прошипел Келлер. Холодная волна страха, неподвластного ни опыту, ни муштре, пробрала его до самых костей.

Шестой.

Седьмой.

Восьмой.

Девятый присоединился к группе, волоча за собой потемневшее древко алебарды, с тупым скрежетом цепляющееся за камни. А замыкал этот кошмарный строй огрид. Три метра разлагающейся могучей плоти, от которой исходила вонь, перебивавшая даже общий смрад. В его огромной руке был зажат тяжёлый арбалет — без тетивы, без болтов, просто бессмысленный кусок железа и дерева, служивший уродливым символом давно утраченной мощи.

Они пали когда-то как воины, но восстали как рабы, не обретя обещанного вечного покоя. Когда-то солдаты маршировали под знамёнами Кригмарка, их сердца бились в унисон с боевыми барабанами. Их смерть пришла в бою, но она оказалась не концом, а лишь ужасной паузой. Эфирный шторм, разорвавший ткань реальности, выхватил их из объятий забвения и вновь поставил в строй. Теперь их поступь была отзвуком древних, забытых битв.

Смерть не освободила их — она лишь сменила им хозяина. Где-то в глубинах искажённого мира, за пеленой реальности, кто-то дёргал невидимые нити, заставляя мертвецов маршировать под забытый бой барабанов. Они больше не сражались за королевство или империю. Теперь они служили Тому, Кто Шепчет Во Тьме, и их души были навеки прокляты крутиться в этом бесконечном хороводе смерти.

«Солдаты не умирают — их просто... перераспределяют», — пронеслось в голове Келлера, и он с горькой усмешкой вспомнил упитанные, самодовольные лица инструкторов в учебке, разглагольствующих о «рациональном использовании» человеческих останков.

Бывший офицер в разодранной шинели внезапно замер. Его ноздри судорожно затрепетали, улавливая в коктейле запахов гнили и пыли единственный чужеродный и опасный — запах живой крови, тёплого мяса, страха. Вся группа застыла в неестественных, напряжённых позах, ожидая безмолвного приказа своего лидера.

Кристоф за долю секунды оценил ситуацию, подавив страх. С таким отрядом его группе было не справиться в открытом бою. Любой выстрел, любой звон стали в этой звенящей тишине был бы подобен удару в колокол. Лес услышит — и через считаные минуты здесь закрутится кровавая мельница, жернова которой легко перемелют его малочисленное подразделение. Сильды, привлечённые громкими звуками в зоне Разлома, моментально перебьют весь отряд.

Склонившись к бледному как полотно Рихарду, Келлер шёпотом отдал приказ:

— Возвращайся к остальным. Уводи отряд по большой дуге, в обход чащи, а затем — бегом к Орфу. Я их отвлеку. На шум придут сильды, и они станут буфером между вами и этими... «бродягами». А я догоню.

Не дав рядовому опомниться, Келлер забрал у него алебарду. Холодное древко легло в ладонь знакомой, обнадёживающей тяжестью. Затем он рванулся с места, двигаясь в противоположную от своих людей сторону. Он бежал пригнувшись, перебегая от одного мёртвого ствола к другому и скрываясь за зарослями терновника, чьи ветви, залитые бледным светом, были похожи на скрюченные когти, готовые вцепиться в него в любой миг.

Когда он наконец вырвался из цепких объятий терновника и вышел на открытую, выжженную луной поляну, он встал так, чтобы между ним и отрядом «бродяг» оказался пульсирующий вихрь аномалии — слепая, но ненасытная сила, которую он решил обратить в союзника. Голос его, обычно ровный и спокойный, теперь прозвучал с вызовом:

— Не меня ли вы ищете?

Послышался сухой, многослойный хруст — звук, от которого свело бы скулы у любого новобранца. Это пришли в движение кости и хрящи, долгое время находившиеся в покое. Все мертвецы до единого с неестественной, механической синхронностью повернули свои головы в его сторону. Их белёсые глаза, затянутые пеленой, вспыхнули нечеловеческим, фиолетовым блеском. Это было холодное сияние эфирного проклятия, горение изнутри чужой волей.

И тогда огрид зарычал. Низкий, утробный гул исходил из самой гнили его внутренностей. Разлагающаяся плоть великана затряслась, и воздух накрыла новая волна могильного смрада.

Келлер встал в боевую стойку, его тело само приняло выверенную годами муштры позу. Его алебарда чертила в воздухе зловещие узоры. Сталь, холодная и острая, поблескивала в свете луны Ноктииса и отбрасывала его бледные, угрожающие блики на приближающуюся толпу. Вызов был брошен. Не просто нежити — а самой смерти, искажённой реальности, всему этому безумию, в которое превратился окружающий мир.

Мертвецы двинулись на него единой гниющей массой — медленно, монотонно и неумолимо. Орда надвигалась; их лица, или то, что от них осталось, были искажены в гримасах вечного, ненасытного голода. Безжизненные глазницы, растрескавшаяся кожа, перекошенные рты...

Он ждал, затаив дыхание, считая секунды, рассчитывая дистанцию. Ждал, когда первые из них ступят в пульсирующий вихрь аномалии...

Но офицер — мёртвый командир — замер. Его гнилая, почти разложившаяся рука медленно поднялась вверх. На запястье выступала гроздь мелких, похожих на язвы, фиолетовых кристаллов. И теперь они засветились — ровным, едва заметным, но зловещим фиолетовым свечением.

Вся нежить застыла по его воле, как марионетки, чьи нити внезапно натянулись.

Огрид ревел в неистовстве, сотрясая ночь своей тушей, его мышцы напряглись, готовые разорвать невидимые путы. Остальные мертвецы скалили почерневшие зубы, их пальцы судорожно сжимали и разжимали древки оружия. Но ни один не сдвинулся. Восковое, мертвенно-бледное лицо офицера оставалось бесстрастным. А мутные бельма глаз, два тусклых пятна, сверлили Келлера насквозь.

Он остановился в шаге от гибели.

— Иди сюда! — рычал Кристоф, чувствуя, как ярость — горячая, живая и такая человеческая — пульсирует у него в висках, заглушая голос рассудка.

Мёртвый офицер неспешно, с тем же леденящим спокойствием, склонил голову набок, будто размышляя. Его взгляд скользнул вниз — на дрожащую, вибрирующую землю между ними, где таился вихрь. Потом поднялся вновь и впился в глаза Кристофа. Эти глаза, затянутые белёсой пеленой разложения, смотрели прямо в душу Келлера, выискивая в ней слабость, страх.

И в этих глазах на мгновение мелькнуло... понимание?

— Иди сюда, тварь! — проревел Кристоф уже почти в исступлении, сжимая древко алебарды так, что пальцы заныли.

Офицер медленно повёл рукой из стороны в сторону. Свечение кристаллов на его запястье то гасло, то нарастало в такт этим движениям. И он сделал шаг. Не вперёд, к Кристофу, а вправо. Чёткий, строевой шаг. И вся орда, как одно существо, с жуткой, безупречной синхронностью повторила за ним. Воздух сгустился от невысказанной угрозы, от этого демонстративного обхода.

Ещё шаг.

Тот же безупречный, отлаженный строй, будто они снова маршируют на параде перед своим кайзером.

Потом его мёртвые глаза вновь поднялись на Келлера. И тому на мгновение показалось — нет, он почти был в этом уверен, — что уголки почерневших, потрескавшихся губ командира мёртвого отряда дрогнули и приподнялись, складываясь в смертельную усмешку.

Офицер резко опустил руку, и мертвецы рванули вперёд, обходя аномалию коротким броском с фланга.

Кристоф вскинул алебарду, приняв боевую стойку. Мышцы напряглись как стальные канаты.

Первый удар — пика алебарды с глухим, влажным хрустом вошла в грудь однорукого гренадера. Лезвие не резало, а рвало гниющую плоть и увязло в ней, как в трясине, не желая выходить обратно.

Мёртвый офицер ринулся следом. Но громовой раскат прокатился в ночи. Пуля, выпущенная с пригорка, вошла офицеру в висок и разнесла череп. Кости, ошмётки серого вещества и клочья кожи разлетелись во все стороны, и на мгновение Кристоф почувствовал на лице мельчайшие брызги чего-то липкого и противного.

Келлер перевёл взгляд. На пригорке, в тени мёртвых деревьев, стоял его стрелок. Дымок ещё вился из дула длинного мушкета, и солдат уже механически, с привычной ловкостью, работал затвором.

Ярость, смешанная с отчаянием и внезапной надеждой, вырвалась из груди Кристофа низким, звериным рёвом. Всем телом, используя алебарду как рычаг, он втолкнул однорукого мертвеца, всё ещё беспомощно бьющегося на древке, прямо в пульсирующую аномалию.

Мир взорвался.

Там, где минуту назад царила лишь гнетущая тишина, теперь бушевал слепой, неистовый хаос. Воздух закрутился в бешеном танце, наполненном бледно-зелёными, ядовитыми всполохами высвободившейся энергии. Вихрь ревел, как дикий хищник, наконец-то дорвавшийся до долгожданной добычи.

Воронка начала расширяться, пожирая пространство с жадностью умирающего от голода существа. Её края, искрящиеся и кружащиеся, рвали всё на своём пути.

Ближайший «бродяга» рухнул, не успев издать ни звука. Гигантский невидимый коготь или сама Фруаа — божество ярости, внемлющее призыву битвы, рассекло его пополам тремя быстрыми, точными ударами. Кровь даже не успела брызнуть — плоть моментально почернела, обуглилась и рассыпалась в мелкий чёрный прах, словно истлевшая за мгновение бумага.

Ещё один мертвец, чьи гнилые зубы клацали в немой жажде плоти, уже подступал слева, протягивая костлявые пальцы.

Келлер размахнулся и с глухим, отвратительным хрустом ломающихся костей всадил наконечник алебарды мертвецу в ключицу. Но «бродяга» лишь дёрнулся, будто от назойливого укуса. Он поднял голову, и его белёсые глаза, горящие фиолетовым отблеском, уставились на Кристофа. Затем, с мерзким скрипучим звуком трущихся друг о друга костей, он вцепился в древко обеими руками. Медленно, с нечеловеческой силой он начал вытаскивать лезвие из своего тела, будто его плоть состояла из воска, не чувствуя ни боли, ни повреждений.

Стрелы со свистом пронзили воздух.

Одна из них угодила мертвецу в висок, раздробив череп. Тварь рухнула. С её лица сползла маска вечного голода, и на миг, прежде чем свечение в глазах погасло, Кристофу показалось, что в них мелькнуло облегчение. Он наконец обрёл покой, которого ждала его измученная душа.

— Дриадинты, — прошипел Келлер сквозь стиснутые зубы, — порождения проклятого леса.

Они были повсюду.

Теперь всё встало на свои места. Возможно, именно эти лесные охотницы гнали стадо «бродяг» прямо на их отряд, загоняя добычу в заранее приготовленную ловушку. Его людей использовали в качестве живого щита, как приманку.

— Я их задержу! — Голос Кристофа прорвался сквозь нарастающий шум битвы, хриплый от напряжения. — Отступайте! Прямо сейчас!

В этот самый момент вихрь, будто почувствовав пиршество смерти, взорвался с новой, ужасающей силой. Он швырял из-под себя комья грунта, с корнем вырывал кусты, ломал с сухим треском ветви деревьев и разбрасывал их вокруг, словно щепки. Гул превратился в оглушительный рёв чудовища.

Одним молниеносным движением Кристоф выдернул чеку газовой гранаты и швырнул её в густые заросли, откуда только что сыпался смертоносный град стрел.

Раздался глухой хлопок.

Едкий, зеленоватый дым с резким химическим запахом, от которого сразу же слезились глаза и першило в горле, быстро расползся по округе ядовитым туманом. И тут же из клубов дыма донеслись душераздирающие женские крики.

Келлер начал пятиться прочь от маршрута, по которому отступал его отряд.

Каждый его шаг был вызовом, каждое движение — приманкой. Он должен был увести за собой как можно больше врагов.

Мертвец с булавой, которого он упустил из виду в суматохе, внезапно сократил дистанцию. «Не заметил», — пронеслось в голове с ледяной, обжигающей ясностью.

Выстрел!

Пуля, выпущенная с пригорка, с мощным хлюпающим звуком вырвала у «бродяги» полплеча, разбрызгав тёмную, густую жижу. Но тварь, лишь качнувшись, продолжила идти вперёд, не чувствуя ни боли, ни потери конечности. Келлер, сделав резкий шаг назад, едва успел подставить древко алебарды, блокируя выпад. Удар булавы о сталь чувствительно отозвался в его запястьях, но он отбросил нападающего в сторону. Ещё один выстрел, точный и безжалостный. Тело зомби дёрнулось и грузно рухнуло в колючий куст тёрна, навсегда затихнув.

Кристоф повернул голову, его взгляд метнулся к опушке. В бледном, обманчивом свете луны Ноктииса он увидел знакомый силуэт. Его стрелок. Его верный товарищ. Тот стоял вдалеке, пороховой дымок поднимался от ствола мушкета, и он был крайним в цепи отступающего отряда.

Их взгляды встретились.

Келлер ничего не сказал.

Стрелок тоже.

В этом молчании были и нарушенный приказ, и благодарность, и прощание. Оба понимали, что новой встречи может не быть. Кристоф не вернётся. Эта жертва была необходима, и они оба её приняли.

Короткий кивок. И стрелок, не медля ни секунды, развернулся и исчез во тьме, следуя за остальными, выполняя последний приказ.

А вихрь между тем набирал силу, его вой становился всё пронзительнее, спирали энергии сжимались и разрывались в бешеном, непредсказуемом танце смерти. Очередной «бродяга», слишком близко подошедший к краю, вдруг взмыл в воздух. Его иссохшее тело мгновенно захлестнул целый рой фантомных ос — полупрозрачных, мерцающих ядовитым зелёным светом существ. Они впивались в разлагающуюся плоть тысячами жал, и через миг от «бродяги» не осталось ничего, кроме бесформенных лохмотьев и костей, отброшенных вихрем и бессильно повисших на сучьях мёртвого дерева.

Вихрь всё нарастал. Воронка была уже больше десяти метров в диаметре, пожирая всё живое и мёртвое, превращая реальность в хаос, где грань между материей и энергией, жизнью и смертью стиралась окончательно.

Огромная туша огрида, усеянная десятком стрел, как дикобраз, неумолимо двигалась в лесную чащу, ища незримых лучниц. Он ломал ветви своим массивным арбалетом, его рёв был полон слепой ярости.

«Пора бежать, — пронеслась единственная ясная мысль в голове Кристофа, пробиваясь сквозь усталость. — Нужно увести дриадинт как можно дальше от своих».

Келлер развернулся и рванул прочь. Его движения были отчаянными, порывистыми, словно за ним гналась сама смерть.

— Эй! Сюда, твари! — Крик, полный вызова и отчаяния, эхом разнёсся по проклятому лесу.

Он бежал, продираясь сквозь колючие, цепкие объятия терновника. Загнутые шипы рвали его одежду в клочья, впивались в кожу, оставляя глубокие, кровоточащие царапины. Он слышал за спиной лёгкую, почти бесшумную поступь нескольких пар ног — скорее шелест листьев, чем шаги.

Дыхание жгло трахею огнём, ноги наливались свинцом, а кровь стучала в висках с такой силой, что, казалось, череп вот-вот не выдержит и расколется.

Боль! Острая, жгучая, обжигающая — стрела вонзилась ему в спину, чуть ниже шеи, пробив стальную пластину на лопатке. Он запнулся, мир поплыл перед глазами, и он упал, перекатившись по земле. Новая, волнообразная жгучая боль пронзила его, когда древко стрелы обломилось под весом его тела. Он вскочил на ноги, почти не чувствуя их, и продолжил бежать сквозь терновые дебри, превозмогая боль и нарастающую слабость. На ходу он расстегнул ремни кирасы и сбросил её целиком. Повреждённая пластина давила на обломок стрелы и мешала дышать. Колючки рвали его лицо, оставляя кровавые дорожки, разъедаемые потом. Рубаха висела на нём клочьями, обнажая иссечённое, окровавленное тело.

Мир плыл перед глазами, краски выцветали в серо-зелёную муть.

Яд на наконечнике?

Кровопотеря?

Неважно. Цель была одна.

Впереди, в конце небольшого склона, чернел низкий вход в пещеру. Последний шанс. Последнее убежище, пусть и ненадёжное.

Три шага...

Два...

Один...

Вспышка!

Не света, а чистой, концентрированной энергии. Что-то ударило его в грудь с такой сокрушительной силой, что сознание погасло. Время словно остановилось, растянулось в бесконечную нить, а пространство сжалось до одной-единственной, невыносимо яркой точки. Он не чувствовал ни падения, ни удара о землю.

Сознание вернулось на долю секунды — в падении. Перед глазами — лишь голубые, бирюзовые, изумрудные всполохи спирали эфирного вихря, кружащие его тело в безумном хороводе. Воздух вырвался из лёгких — не осталось сил даже на крик.

Последняя, обрывочная мысль...

«Так вот каково это — быть поглощённым...»

Мир закрутился вокруг в буйном танце смерти, звуки слились в оглушительный гул, свет померк.

И тьма, тёплая и безразличная, сомкнулась над ним, поглощая целиком, как левиафан проглатывает свою ничтожную, забытую всеми жертву.

Утро Кастилии

В Кастилии нет ни атеистов, ни иноверцев — есть только мёртвые еретики.

Торкемад Котез, прелат Очищающего Пламени

Раннее утро пришло в Тальку — сердце богобоязненной Кастилии. Предрассветный туман стелился между домами, пропитанный гарью вчерашних костров и запахом свежего хлеба из пекарен. Город просыпался. Центральная площадь, вымощенная потемневшими от крови и копоти камнями, неспешно наполнялась людьми. Над головами висело тяжёлое свинцовое небо, будто придавленное самим ожиданием того, что должно было произойти.

— Встаньте навстречу первому лучу ока Отраакса! Восславим силу, восславим честь! — Низкий голос проповедника, искажённый металлическим гулом говорящих труб, прокатился по городским перекрёсткам.

Толпа плотным кольцом сжималась вокруг каменного постамента. Под гул голосов, лязг доспехов и топот сотен ног над площадью всходило солнце Отраакса. Его багровые лучи залили площадь кровавым светом.

На возвышении стоял он — прелат, сам Торкемад. Его кроваво-красная ряса, расшитая золотыми узорами пламени, колыхалась в такт утреннему ветру. Величественная тиара украшала голову, символизируя силу и власть. По обе стороны от него стояли два морксэта — большеголовые рогатые рааксы ростом не более двух локтей. В лапах они держали демонические печати и свитки. Их морды исказились в насмешливых гримасах.

Перед постаментом, отделяя толпу от прелата, выстроились гвардейцы — стальные истуканы в блестящих кирасах, с алебардами, вытянутыми перед собой.

— Братья и сестры в Пламени! — прогремел Торкемад.

— Некоторые называют нас жестокими.

Торкемад медленно обвёл взглядом площадь.

— Но что есть жестокость? Оставить ребёнка среди еретиков? Позволить душе погибнуть? Дать заразе распространиться? Нет!

Жестокость — это бездействие.

А мы лечим этот мир.

Даже если лекарство причиняет боль.

Он вскинул руки к небу, обнажив жилистые, покрытые шрамами предплечья.

— Вы пришли сюда, чтобы испросить силу у владыки войны!

Пауза. Толпа замерла. Даже ветер стих.

— Но знайте: Беллт не даёт — он берёт!

Его кулаки сжались так, что костяшки побелели. Глаза, горящие фанатичным огнём, медленно скользили по лицам в толпе, выискивая слабых, сомневающихся.

— Ты просишь победы? Отдай страх! — Его лицо побагровело, вены на шее налились кровью.

Торкемад ударил посохом о постамент, и чаши с маслом вспыхнули красно-синим пламенем, осветив его черты демоническим светом. Кто-то в толпе закрыл глаза и начал раскачиваться в молитвенном исступлении.

— Ты хочешь мести? Отдай слёзы! — Он зашагал по постаменту, гулко ударяя посохом по каменным плитам. Люди раскачивались в такт его словам.

— Ты молишься о жизни? Отдай чужую!

Он резко остановился перед адептом — наголо стриженным, босоногим, с пустым взглядом мужчиной в тёмно-красной рясе, державшим шёлковую подушку. На ней лежал клинок — пугающе кривой, по лезвию которого тянулись рельефные лики кричащих рааксов. Торкемад схватил клинок, и металл завыл от прикосновения. Народ загудел.

— Сегодня мы освятим клинки для похода на еретиков!

— Да! Убить неверных! — кричали из толпы.

Прелат поднял руку, и все смолкли.

— Но сначала — испытание веры!

Он повернулся к гвардии:

— Приведите пленников!

Цепи заскрежетали. Из прохода между рядами гвардейцев вытолкнули трёх мужчин в кандалах — измождённых, с потухшими глазами. Первый, молодой и одетый в лохмотья, шёл спотыкаясь, чуть ли не падая. Второй, в рыбацкой тельняшке, шептал молитву. Третий, гордый, одетый в разорванный камзол Приората, смотрел прямо на Торкемада — с ненавистью, смешанной с отчаянием и бессилием.

— Смотрите, братья! — Прелат указал на них клинком. — Эти жалкие последователи Опсора думали, что их «защита» спасёт мир. Но мир не хочет спасения! Мир хочет очищения! Беллт выжжет из них ложь.

Он подошёл к жаровне, где бушевало пламя. Один из адептов поднёс кувшин.

— Кровь — это чернила!

Из сосуда в пламя хлынула густая кровь, мерцающая голубым светом.

— Боль — это молитва!

Пламя взметнулось выше, в нём мелькали лики рааксов, то появляясь, то исчезая. Толпа ахнула с благоговением.

— Война — это истина!

Торкемад погрузил клинок в огонь, и металл закричал.

— Беллт! Прими эту жертву и даруй нам твою ярость! — Он быстро развернулся, и клинок вошёл в грудь первого пленника — молодого человека в лохмотьях. Хрустнули кости, пленник тихо застонал, и из раны хлынула кровь.

Взгляд Торкемада — безумный, жестокий, бесчеловечный — был прикован к глазам умирающего. Он видел, как жизнь покидала несчастного, а в его зрачках плясали огни демонического пламени.

Толпа взревела в едином порыве, и её крик слился в одно слово:

— ГОРИ! ГОРИ! ГОРИ!

Кто-то кричал.

Кто-то плакал.

Кто-то смотрел в землю, отводя глаза.

Но никто не ушёл.

Он их нашел

Выбравшись из тесных переулков трущоб на широкую оживлённую улицу, незнакомец скинул капюшон и повернулся к Леону.

Перед ним стоял мужчина лет сорока. Недельная щетина серебрилась на иссечённом ветрами лице, глубокие морщины у глаз выдавали годы тревоги и недосыпа. Через левую щёку от виска до подбородка тянулся бледный шрам. Из-под потрёпанного плаща проглядывала кираса с потускневшим, почти стёршимся гербом Шевальена — та самая золотая лилия, что когда-то означала честь, а теперь едва различалась на доспехе беглеца.

— Ренард де Монфор. — Он протянул руку. Голос, сухой и резкий, выдавал в нём солдата.

— Леон Д’Ампьер! — отозвался юноша, всё ещё тяжело дыша, но не удержавшись от широкой улыбки, будто они встретились на светском рауте, а не в переулке, где только что разбирались с городской стражей. — Благодарю вас за помощь, сударь!

Ренард даже не кивнул. Его рукопожатие было коротким и твёрдым. Он развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь, но всем видом показывая: следуй за мной.

— Так ты откуда? — устало спросил Ренард, не замедляя шага. — Такие безумцы в наших краях редкость. Большинство быстро оказывается на костре.

Ренард криво усмехнулся, словно вспомнил тех, кого не удалось спасти.

— Я из окрестностей Тэйна, — нагнав его, ответил Леон, не теряя бодрости и машинально подкручивая ус. — Почти весь мой род истребила инквизиция после того, как нас «присоединили». Я последний из дома Д’Ампьеров.

Он сделал паузу.

— И я хочу свергнуть власть Очищающего Пламени и покарать прелатов, особенно... — Леон остановился, и его лицо исказила гримаса ненависти и злобы. — Торкемада, — медленно произнёс он имя.

Ренард схватил его за предплечье и развернул к себе.

— Глупец! — прошипел он в самое ухо, а его глаза, холодные и острые, метнулись по сторонам. — Держи язык за зубами. Ты думаешь, костры по всей Кастилии горят сами собой? Здесь даже у стен есть уши.

— Я готов бросить вызов любому! — гордо заявил Леон, расправляя плечи и пытаясь высвободиться.

— Заткнись! — рявкнул Ренард, и его пальцы впились в руку Леона сильнее. — Ты молод, горяч и, судя по всему, круглый идиот. Идём. И если хочешь дожить до завтра — думай, прежде чем открывать рот.

Леон хотел возразить, но что-то во взгляде нового знакомого — не гнев, а скорее утомлённая ярость выжившего — заставило его прикусить язык.

Пересекая центральную площадь, Леон невольно замедлил шаг. Воздух здесь был густым и едким, с примесью сладковатого запаха горелого мяса и металлической горечи раскалённого железа, как после удара молота о наковальню. Его взгляд притянули три чёрных кострища — огонь уже погас, но из груды пепла ещё поднимались тонкие, извивающиеся струйки дыма, словно души неупокоенных тянулись к свинцовому небу. В центре каждого костра торчал закопчённый металлический шест, а к ним цепями были прикованы три обугленных трупа. Позы несчастных кричали о мучительной агонии: один сжимал в кулаке звенья цепей, другой, будто в последней мольбе, простирал обгорелые руки к небу, третий скрючился, пытаясь защититься от пламени, которого уже не было.

— Что это за ужас? — вырвалось у Леона, хотя в груди уже леденело от догадки.

Ренард остановился. Его лицо, обычно каменное, исказилось в гримасе отвращения и горького разочарования.

— Это? — Он кивнул подбородком в сторону костров. — Костры инквизиции. Ежедневный утренний обряд.

Он плюнул на мостовую, словно пытался выплюнуть самый вкус этой правды.

— Каждое утро прелаты приносят жертву Беллту. Несчастных приковывают к этим столбам на обозрение толпы. Перед обрядом от каждого подразделения гарнизона собирают кровь в общую чашу. — Ренард сжал кулак, но Леон успел заметить бледный шрам поперёк его ладони.

— Потом в эту кровь толкут кристалл веры — насыщают её частицей их бога. Этой смесью прелат окропляет клинок с заключённым в нём рааксом, а затем приносит им жертву... и те, чья кровь была в чаше, на весь день заряжаются яростью Беллта.

Он кинул мрачный, быстрый взгляд на обгоревшие трупы.

— И так... каждый... дьяргов... день.

В горле у Леона встал ком, тугой и горячий. Он с трудом сглотнул.

— А эти металлические столбы уходят глубоко вниз. В катакомбах под площадью стоит преобразователь веры. Муки убитых... трансформируются в новые кристаллы веры Беллта. Для укрепления их власти. Когда за их спиной стоит сила Беллта, мало кто осмелится бросить вызов.

Леон стиснул кулаки так, что ногти впились в ладони. Он чувствовал, как ненависть, холодная и тяжёлая, как свинец, заполняет каждую жилку. Патрули стражников обходили площадь, не замечая слёз родственников жертв — часть рутины, не стоящая внимания.

— Идём, — резко сказал Ренард, разворачиваясь так стремительно, что его плащ взметнулся, обнажив на миг рукоять длинной шпаги. Леон заметил на потёртых ножнах аккуратно выгравированный молот Ариста. — Нам пора.

Они пробирались через трущобы, где воздух был густ от вони помоев, рыбной похлёбки и едкого дыма дешёвого табака. Из покосившихся лачуг доносились пьяные перебранки, сдавленные стоны и — странным, жутковатым диссонансом — беззаботный, звонкий детский смех.

Наконец перед ними возникло здание, будто выросшее из груды мусора. Кривая вывеска с надписью «Рубеж» раскачивалась на ветру. Таверну, казалось, сколотили из обломков кораблекрушений — доски, покрытые солевой коркой, были стянуты железными скобами, а узкие окна больше походили на орудийные порты фрегата. Пройдя через боковые ворота, они снова оказались за городскими стенами. Там, в самом сердце нищенского района, ютилась таверна. Дверь висела на одной петле, издавая предсмертный скрип. Оттуда лился хриплый смех, матерная брань и стук жестяных кружек о дерево.

— Добро пожаловать в приличное общество. — Ренард мрачно усмехнулся и плечом толкнул дверь.

Дверь с протяжным стоном впустила их в царство полумрака. Воздух внутри был тяжёлым коктейлем из прокисшего эля, человеческого пота, подгоревшего жира и сырости, въевшейся в почерневшие стены. Несколько пар глаз из темноты мгновенно уставились на новоприбывших, оценивающе скользнув по их плащам и оружию.

— Деньги есть? — отрывисто спросил Ренард, стоя боком к залу, его рука лежала на эфесе, будто в любой момент он готов был выхватить шпагу.

— Да, немного. — Леон похлопал по кошельку, и монеты звякнули, привлекая внимание некоторых посетителей.

— Хорошо. — Ренард кивнул.

— Мне бы кобылу свою забрать, — с грустью вспомнил Леон.

— Забудь, — флегматично бросил шевальенец, не отводя взгляда от зала. — Она уже в стойле городской стражи. Это теперь не твоя собственность, а трофей.

— Жаль старушку, — вздохнул Леон. — Она ещё отца моего катала.

Ренард проигнорировал его сентиментальность и направился к стойке. За ней стоял мужчина неопределённого возраста. Его лицо было изрезано морщинами и шрамами, словно жизнь годами испытывала его на прочность. Его борода походила на воронье гнездо, а взгляд обещал, что, если не заплатишь, он выбьет долг вместе с зубами.

— Ренард... опять привёл мне горемыку? — Голос трактирщика походил на скрежет несмазанных колёс.

— Приветствую, Педро. — Ренард махнул рукой. — Новый постоялец.

Трактирщик медленно перевёл взгляд на Леона, как мясник на рынке оценивает тощую тушку.

— Два кобре в неделю. Деньги вперёд, — пробурчал он, не меняя выражения лица.

Леон, не моргнув, снял кошель и швырнул две медные монеты на липкую от грязи стойку. Они подпрыгнули и зазвенели.

— Сеньоры изволят поесть? — Трактирщик жестом указал на чан, где плавало нечто серо-коричневое.

— Обойдёмся, — отрезал Ренард и двинулся к скрипучей лестнице в углу. — Идём, — буркнул он, уже поднимаясь наверх.

Ступени жалобно стонали под их весом.

На втором этаже постоялого двора, в одной из тех комнат, что, казалось, не знали солнечного света со времён закладки первых камней в его фундамент, царил унылый полумрак. Единственное окно, размером не больше молитвенника, выходило на захламлённый задний двор и пропускало лишь жалкую струйку лунного света. Оттуда доносились два хриплых голоса, яростно спорившие о том, кому достанется последняя, тощая крысиная ножка. Время от времени спор прерывался глухими ударами, сдавленными ругательствами и треском ломаемых досок. Воздух в комнате был спёртым, пахло пылью и старым деревом.

Помещение было до того крохотным, что в нём можно было держать наказанных слуг. За грубым, неструганым столом, втиснутым между двумя койками, сидели двое.

Одна из них — женщина лет двадцати пяти. Её одежда была вызовом сама по себе: прочные штаны и поношенная кожаная куртка поверх простой рубахи. Женщина в мужской одежде — в Кастилии это граничило с безумием. Волосы цвета воронова крыла были стянуты и спрятаны под грязной банданой, но никакой головной убор не мог скрыть её взгляд — твёрдый, острый, с холодной искрой интеллекта и вызывающей дерзости.

Рядом с ней сидел мужчина лет пятидесяти, с седыми волосами, собранными в хвост, и аккуратной кастильской бородкой. Его лицо, покрытое сетью мелких, как паутина, шрамов, выдавало бывшего вояку, а в глазах читались глубокая усталость и тихая, давно остывшая тоска. К стене был прислонён старый, но безупречно чистый мушкет, на прикладе которого виднелась изящная гравировка в виде солнца Торгвара.

На столе стояли две глиняные бутылки и тарелки с несколькими лепёшками, куском сыра и остатками какой-то дичи.

Ренард широко улыбнулся, и это преобразило его измученное лицо.

— Друзья, это Леон Д’Ампьер. Он такой же, как и мы. — Он хлопнул юношу по плечу так, что тот чуть не споткнулся.

Леон неловко поклонился, впервые не найдя подходящих слов.

Женщина подняла голову. Её изучающий, заинтересованный взгляд скользнул по лицу Леона, будто читая по нему, как по раскрытой книге.

— Это Берта Вантар, — представил её Ренард, — учёная, лекарь и еретичка.

Берта ухмыльнулась, и в уголках её глаз мелькнула насмешка.

— Спасибо за лестное описание. Я бы добавила «гений», но скромность не позволяет.

Леон поклонился, стараясь вспомнить светские манеры из прошлой жизни.

— А это Диего Мендес. — Ренард кивнул на мужчину. — Бывший мушкетёр-гвардеец его святейшества, ныне профессиональный смутьян и любитель рискованных авантюр. Тоже, как ты догадался, еретик.

Диего медленно поднялся. Его движения были точными, выверенными, как у человека, привыкшего к дисциплине. Взгляд, усталый и печальный, внимательно изучал нового члена их маленького братства. Затем он протянул руку.

— Моё почтение. — Леон склонил голову. Рукопожатие Диего было крепким и коротким.

— Рад знакомству, молодой человек, — произнёс он с лёгкой, привычной хрипотцой в голосе. — Надеюсь, вы окажетесь достойным союзником в наших... начинаниях.

Леон устроился на шатком табурете, который взвыл под ним, будто протестуя против нового бремени.

— Мы — те, кто сопротивляется, — негромко начал Ренард, обводя присутствующих тяжёлым взглядом. Каждое слово падало как камень. — Нас немного, но каждый здесь хочет вернуть утраченное или хотя бы вырвать у этого мира крупицу справедливости. Любой ценой.

Повисла тишина, которую нарушало лишь потрескивание единственной сальной свечи.

— Ну что, как говорит Альваро, в пустом брюхе правды нет.

Он сел за стол, и они приступили к скудной трапезе. Лепёшки были жёсткими, сыр — солёным, вино — кислым и разбавленным. Леон рассказал о своих трёх годах скитаний, о постоянных побегах от инквизиции, о тщетных поисках тех, кто ещё помнит имя Ариста.

Ренард положил свою исчерченную шрамами руку ему на плечо.

— Мы все хотим свергнуть эту власть, — сказал он тихо, и за столом перестали жевать. — Очистить землю от демонопоклонников и их прихвостней.

Он отодвинул ворот рубахи, и в свете свечи блеснул золотой кулон — молот Ариста. Символ древней веры мерцал, словно последняя искра в кромешной тьме.

Берта скрестила руки на груди.

— Мой отец, доктор Энрик, верил, что уравнения могут изменить мир. Когда в Толеро подняли восстание, именно он наладил производство эфирного пороха для повстанцев. Толеро получил независимость... а я — урну с прахом.

Она замолчала, глядя на пламя свечи.

— Я никогда не знала своей матери. От неё осталась только истлевшая вышивка на детском одеяльце и пятно чернил в церковной книге, где её имя было старательно зачёркнуто. Теперь я изучаю не только формулы, но и травы. Особенно те, что могут тихо, без лишнего шума, остановить сердце. На случай если когда-нибудь снова услышу: «Во имя его святейшества...»

Никто не ответил. У каждого за столом была своя история, оставившая незаживающий шрам.

Диего осушил свою кружку одним долгим глотком. Капли вина застыли в его седой щетине, как бурые пятна запекшейся крови.

— В Сан-Валлене я был не палачом, — хрипло произнёс Диего, — а садовником. Выпалывал сорняки бунта.

Он налил себе ещё, но не пил, а смотрел в темноту вина.

— Когда они бежали... кто-то спотыкался, кто-то молился. А один... один упал прямо на своего ребёнка и прикрыл его собой. — Диего вновь сделал глоток, но вино, казалось, уже не могло смыть этот образ. — Мальчонка лет семи. Смотрел на меня такими... удивлёнными глазами. Как будто не верил, что взрослые могут делать такое.

Глаза Диего стали влажными. Он моргнул, скупая солёная слеза медленно скатилась по щеке, затерявшись в бороде.

— Теперь эти глаза смотрят на меня из каждого бокала. — Он с отвращением швырнул кружку о стену. Глиняные черепки со стуком рассыпались. Диего замолчал, опустив глаза, его плечи слегка содрогнулись.

Леон смотрел на него и видел, как тот из последних сил старается не моргнуть, чтобы не выронить новую слезу.

— Я родился в Наннте, — начал Ренард, и его голос был глухим, как будто доносился из глубин прошлого. — Бывшей столице Шевальена, а ныне городе-призраке, цепляющемся за край мира. Мой отец был начальником личной стражи короля. А я был капралом.

Он вздохнул.

— Когда случился первый эфирный шторм, восточную часть города поглотил Разлом, а следом к стенам подступала Великая Пустошь. Город не рухнул, не сгорел... но в его сердцевине зияла чёрная дыра, куда уходили улицы, дома и судьбы.

Он сделал глоток вина, будто пытаясь смочить пересохшие от воспоминаний губы.

— Вокруг Наннта кружили эфирные вихри. Они пели тонкими, ледяными голосами, звали за собой. И люди шли. Одних утаскивали твари — тени с пальцами-крючьями. Другие просто бежали. А некоторые... возвращались.

Ренард посмотрел куда-то поверх голов собравшихся, в ту точку, где смыкались время и память.

— Иногда через день. Иногда через год. Выглядели так же. Говорили те же слова. Но в их глазах жила пустота. Они помнили то, чего не могли знать, и не узнавали родных. Я видел, как моя соседка Лиора вернулась через месяц после исчезновения. Она стояла на пороге, улыбалась слишком широко и спрашивала, где её сын. А он умер за пять лет до этого. Она помнила. Но всё равно спрашивала.

Он умолк. Тишина в комнате стала густой, как смола.

— С каждым днём таких вернувшихся становилось больше. Они собирались на опустевших площадях, шептались, смотрели в сторону Разлома. А потом, в одну из ночей, все они разом повернулись... и шагнули в тьму. Больше их не видели.

Когда он договорил, дверь распахнулась без стука, и все повернулись. В проёме стояла фигура, в которой было больше металла, чем плоти. Обе руки до локтей скрывались в массивных механических рукавицах, напоминавших кузнечные молоты, готовые раздробить череп одним ударом. Плащ, наброшенный на широченные плечи, пах дымом, порохом и старым железом. В каждом металлическом кулаке тускло светился желтоватый кристаллик — технология Шевальена, дарующая силу, способную крушить стены.

Мужчина медленно обвёл присутствующих оценивающим взглядом. Задержавшись на Леоне, он сжал кулаки. Свечение камней вспыхнуло ярче, и в комнате послышался едва уловимый, угрожающий гул.

— Гастон Железный Кулак, — представил его Ренард. — Леон Д’Ампьер.

Леон встал. Гастон смерил его взглядом, расправил кулаки — гул стих, свечение стало тусклым. Затем поприветствовал крепким рукопожатием. Леон почувствовал, как под стальной хваткой болезненно сжались пальцы.

— Теперь понял, почему его так зовут? — ухмыльнулся Диего, вытирая глаза краем рукава.

Гастон проигнорировал реплику, уставившись на Ренарда.

— Через неделю повезут новых пленников. Конвой двинется с Эль-Кастильо-де-Скала на рассвете. — Его голос был низким, как рокот подземного толчка.

Ренард задумался, потирая подбородок. В его глазах зажёгся холодный, расчётливый огонёк.

— Узнай численность охраны и точный маршрут, — сказал Ренард. — Если всё подтвердится, устроим засаду, — сказал он, и это прозвучало как приказ. — Завтра соберём всех. Нужно готовиться.

Гастон коротко кивнул и вышел так же внезапно, как и появился. Дверь со скрипом затворилась.

— А теперь — спать. Завтра нам понадобятся все силы.

Ренард проводил Леона в тесную каморку в конце коридора и оставил ему огарок свечи.

Позже Леон долго ворочался на жёстком тюфяке, набитом колючей соломой. Перед его мысленным взором вставали то обугленные тела на площади, то глаза Диего, полные отчаяния, то металлические, светящиеся кулаки Гастона. Сон не шёл. Впервые за три года он засыпал не в одиночестве и знал, ради чего проснётся утром.

Выбор

— Опять в буквы пялишься, как книжный червь? — пробасил Дрокс, плюхаясь рядом. Его массивная, для моркса, фигура почти полностью закрывала тусклый свет пламени факела, отбрасывая на стены пещеры гигантскую тень, похожую на спящего скруза.

— Лучше быть книжным червём, чем безмозглым пожирателем грызлов, — ответил Гурокс, не отрывая глаз от древней книги, которую он «нашёл» во время вылазки к порталам. Он часто «находил» что-то ценное, особенно в чужих карманах.

— Ха! — фыркнул Дрокс, выковыривая когтем остатки вчерашней трапезы, застрявшие между зубами. — Без твоих умных слов знаю, о чём думаешь. Но помни: не будь рядом меня, твою тощую шею давно бы перегрызли, либо зарылся бы под своими книгами и умер с голоду.

Гурокс наконец оторвался от чтения, и его золотистые глаза сверкнули в полумраке:

— А не будь меня, ты бы до сих пор путал гриб Смертоносный вихрь с безобидным грызлом. Помнишь, как пускал пузыри три дня после того пиршества? — прищурился Гурокс, и улыбка расплылась на лицах обоих друзей. В пещере на мгновение словно стало светлее от их товарищеского обмена колкостями.

Их дружба была странной, но очень крепкой. Бестолковый Дрокс защищал своего друга от опасностей, пока тот создавал невероятные для обычного моркса вещи: от примитивных инструментов для изучения окружающего мира до хитроумных ловушек на юрких грызлов.

Однажды, когда они сидели у входа в их скромное убежище, Гурокс показал Дроксу своё последнее творение — причудливую конструкцию из кожи, ткани и металлических пластин, напоминающую одежду.

— Зачем это? — нахмурился Дрокс, тыча когтем в чудной наряд. — Все ходят в чём придётся, либо в доспехах. Ты снова привлечёшь слишком много лишнего внимания.

— Именно, — ответил Гурокс с гордой улыбкой, шаря по многочисленным карманам. — Я хочу показать, что мы можем быть другими. Что кроме разрушения есть и другой путь.

— Когда-нибудь меня может не оказаться рядом, — проворчал Дрокс, но в его голосе чувствовалась искренняя забота. — Надеюсь, ты знаешь, что творишь. — Дрокс помолчал, будто сам испугался собственной серьёзности, а затем встряхнулся. — Ладно. Пойдём лучше поймаем пару грызлов на ужин? — Он широко раскрыл чёрные глазки и умоляюще посмотрел на друга. — Жрать охота.

Гурокс рассмеялся:

— Конечно! Давай проверим мои новые ловушки. Я думаю, они должны сработать безупречно.

В отличие от своих братьев и сестёр, которые с рождения находили удовольствие в разрушении и кровопролитии, Гурокс выбрал иной путь — путь наблюдателя, исследователя и творца. Ростом он был чуть выше обычного моркса, его худощавое тело было гибким и проворным. Он обладал удивительной способностью: мог стащить что угодно у кого угодно, действуя так ловко и скрытно, что даже опытные скарны не замечали его проворных лапок.

Дрокс снова покосился на раскрытую книгу.

— Так что ты там читаешь? — спросил Дрокс, наблюдая, как Гурокс переворачивает пожелтевшие страницы древней книги.

— О сотворении мира, — ответил Гурокс, и его глаза загадочно блеснули в полумраке. — Знаешь, я всё чаще думаю, что Бездна — не единственное место, где мы можем жить и быть свободными.

— Свободными? — фыркнул Дрокс. — Я и сейчас свободный! Куда хочу — туда и иду. Что хочу — то и ломаю. Разрушать — вот настоящее искусство! — чуть задрав подбородок, проговорил он с вызовом.

— А кто тогда создаёт то, что потом разрушают другие? — спросил Гурокс с лёгкой улыбкой.

Дрокс на мгновение задумался, почесав затылок.

— Я не знаю. — Он пожал плечами. — Но я всё равно не понимаю, зачем тебе это нужно.

— Потому что мне нужно большего, — тихо ответил Гурокс. — Я хочу увидеть мир за пределами Бездны. Хочу узнать, каково это — созидать, а не разрушать.

— Ты с ума сошёл. — Дрокс покачал головой. — Там, внизу, тебя убьют. Ты слишком... другой для нашего мира.

— Именно поэтому я должен попробовать выбраться отсюда, — твёрдо сказал Гурокс, осторожно вытащив из-за пазухи полупрозрачный камень, «найденный» вместе с книгой. Судя по знакам на страницах, он мог указывать путь к разрыву между мирами. В свете факела на его поверхности проступили какие-то символы.

— Я верю, что есть место, где мой путь будет правильным.

— Знаешь, — сказал Дрокс, глядя на своего друга, — может, ты и прав. Может, нам действительно нужно больше, чем просто выживать. Но если ты уйдёшь... — Дрокс нахмурился. — Кто будет читать мне эти твои дурацкие книги и помогать ловить грызлов? — озадаченно и немного грустно произнёс он.

Гурокс рассмеялся, по-настоящему счастливо, и хлопнул товарища по спине.

— Не переживай, я что-нибудь придумаю...

Дрокс долго смотрел на него, затем тяжело вздохнул.

— Ладно. Но если там нас сожрут — я тебе этого никогда не прощу.

Гурокс ухмыльнулся.

Выбор был сделан.

Надежда

Солнце Торгвара уже поднималось над Кастилией, когда Леон наконец проснулся. Крик петуха ворвался в его сознание, как залп мушкетной батареи. Он подскочил на кровати словно ошпаренный и, протирая слипшиеся глаза, выглянул в узкое окошко-бойницу.

— Разлом меня поглоти! Я проспал!

Ренард уже ждал его у южных ворот, чтобы впервые провести его в лагерь повстанцев.

В считаные секунды комната превратилась в эпицентр хаоса: Леон натянул ботфорты на босые ноги, набросил плащ и попытался пристегнуть шпагу, которая цеплялась за всё подряд. Лестницу он преодолел по три ступеньки за раз и последним прыжком едва не свернул себе шею. Вылетев на улицу как пушечное ядро, он врезался во что-то твёрдое и неожиданно громко ругающееся. Незнакомец шлёпнулся в лужу, а его шикарная широкополая шляпа с пером грациозно взмыла в воздух, описав дугу, упала рядом.

Леон даже не остановился.

— Демон тебя побери! — прогремел за его спиной голос, в котором кипела неподдельная ярость. — Наглец, стой!

Леон обернулся, уже отбежав на несколько шагов. Перед ним стоял мужчина лет тридцати, с благородными, словно выточенными из слоновой кости чертами лица и глазами, полными праведного гнева. Он с отвращением отряхивал дорогие, но теперь безнадёжно испачканные штаны.

— Я тороплюсь! — отмахнулся Леон, делая шаг назад и явно прикидывая, куда улизнуть.

— Вы хам и невежа! Как ваше имя, сеньор?!

— Д’Ампьер. Леон Д’Ампьер, — пятясь, представился он, мысленно проклиная судьбу.

— Вы обязаны извиниться, сеньор Д’Ампьер! Или я вызываю вас на дуэль!

Леон замер.

«Дьярг. Опять», — промелькнуло в голове. Его взгляд скользнул по фигуре незнакомца: на поясе висела великолепная, тонкой работы шпага, а с другой стороны — дага, инкрустированная рубинами и сапфирами. На руках — перчатки, пронизанные медной проволокой, оканчивающиеся латунными наручами в форме шевальенской лилии, в сердцевине которых поблёскивали кристаллы. Не просто щёголь. И явно не бедняк.

— Непременно! — ответил он, растягивая губы в самой обаятельной улыбке. — Но, может, вечером? После ужина? На сытый желудок драться приятнее! — Что-то знакомое в осанке и выговоре этого правдоискателя щекотало память.

Незнакомец скрипнул зубами, но, кажется, ярость слегка уступила место холодной решимости.

— Я надеюсь, вы не трус и мы свидимся, — процедил он, с неприязнью поднимая шляпу из лужи. С полей стекала мутная вода. — Моё имя Себастьян Кортес.

— О, будьте уверены, сеньор Кортес! Д’Ампьер всегда держит слово! После заката, на этом самом месте! — Леон уже отходил, размахивая рукой. — Я всегда нахожу время для хорошего поединка!

И, не дожидаясь ответа, рванул к южным воротам.

«Ренард убьёт меня... Но сначала мне нужно успеть, чтобы он вообще смог это сделать».

Ноги неслись быстрее мысли. «Дуэль... Лагерь... Инквизиция...» — обрывки фраз пульсировали в такт бегу. Да, обычное утро в Кастилии.

Леон нёсся по главной улице, словно ураган в камзоле, ловко петляя между торговыми телегами и расставляющими товар лавочниками. Его плащ вздымался за спиной, как крылья испуганной птицы. В воздухе витал соблазнительный аромат свежего хлеба, жареного миндаля и — о боги! — чьих-то дорогих, туманящих разум духов.

— Куда так спешишь, красавчик? — раздался звонкий, как колокольчик, голос.

Леон затормозил и развернулся на пятке, едва не сбив стайку воркующих голубей. Перед ним стояла очаровательная брюнетка в платье, оставлявшем воображению ровно столько работы, чтобы Леон немедленно забыл, куда спешил.

— В ваше сердце, сеньорита! — отозвался он, ловко подхватывая на лету кружевной платок, который она якобы случайно уронила. — Но, увы, судьба зовёт меня дальше, — произнёс он, лихо закручивая ус.

— Жаль. А я так люблю... быстрых мужчин. — Она прикусила губу, играя веером.

— Д’Ампьер. Леон Д’Ампьер, к вашим услугам. И, если позволите, я мог бы доказать свою... скорость... сегодня у фонтана в парке. В шесть. Хотя нет... лучше в девять, — поправился он, вспомнив о вечерней дуэли, не сводя с неё глаз.

— О, сеньор Д’Ампьер, я буду ждать с нетерпением. — Она послала ему воздушный поцелуй, а Леон уже бежал дальше. Его мысли метались, как птицы в клетке: дуэль с Кортесом, встреча с Ренардом, лагерь повстанцев... Весь день уже был расписан до ночи. А теперь ещё и свидание...

«Если, конечно, Кортес не отправит меня к праотцам».

Леон уже собирался миновать очередную торговую площадь, когда краем глаза заметил странную тумбу с бархатными шторками. Рядом стоял зазывала, громогласно объявлявший:

— Театро-механико! Чудо техники и благочестия! Всего один кобре — и вы узрите божественное представление!

К аппарату подошёл тучный горожанин, ведомый за руки двумя детьми.

— Папа, хочу посмотреть! — умоляюще тянула маленькая девочка.

— Папа, я буду хорошо себя вести! — вторил ей мальчишка, подпрыгивая на месте.

— Ладно, — буркнул отец и неохотно извлёк из кошеля медный кобре.

— О, сеньор! — Торговец распростёр руки, словно благословляя. — Мудрое решение! Монетку сюда, пожалуйста, — указал он пальцем на узкую щель в аппарате.

Монетка со звоном провалилась внутрь, и бархатные шторки с шелестом разъехались.

Леон замер, разинув рот, позабыв обо всем на свете. Перед ним развернулось настоящее чудо — уличный автоматон разыгрывал сценку из религиозного предания. Маленькие деревянные фигурки, движимые хитроумным механизмом шестерёнок и рычагов, плавно скользили по прорезям, кружились и изгибались под чарующую, немного жутковатую музыку, издаваемую вращающимся валиком с шипами. Демонстрировалось, как из пещер Рогатых пиков выходят вестники из мира Бездны и даруют «истинную веру» прелатам. Леон невольно поморщился, но не мог оторвать заворожённого взгляда от танцующего кошмара.

Когда представление закончилось, шторки с лёгким стуком закрылись.

— Хотите ещё посмотреть, сеньор? — обратился торговец к застывшему Леону.

— Нет-нет! — Опомнившись, он бросился прочь как ужаленный.

В голове крутилась навязчивая мысль: «Целый театр пропаганды за один кобре. Кастилия умеет удивлять».

Леон довольно ловко маневрировал в утренней толпе, когда перед ним внезапно, словно крепостная стена, выросла двухметровая человеческая гора в изысканном чёрно-белом камзоле с золотой вышивкой. В одной руке великан бережно держал лепёшку размером с поднос, начинённую ветчиной, сыром и залитую яичным соусом.

— Пропустите, добрейший! — крикнул Леон, уже подныривая под протянутую руку.

Но, не рассчитав траекторию, он задел головой локоть мирно завтракающего горожанина.

Раздался приглушённый шлепок.

«Разлом меня поглоти!» — пронеслось в голове Леона. Тёплый яичный соус растекался по дорогому камзолу, будто лава по склону вулкана, образуя жёлтые потеки. Наступила зловещая тишина. Даже уличные торговцы замерли, предвкушая кровавую развязку.

Быстрый захват за шиворот свободной рукой — и Леон повис в воздухе, беспомощно перебирая ногами, как котёнок, поднятый за шкирку.

— Сеньор, — голос громилы напоминал отдалённый раскат грома, — вам не кажется... — Он медленно опустил взгляд на свою испорченную одежду, затем поднял глаза на Леона. — Что вы нагло прервали мой завтрак?

Вблизи громила оказался ещё внушительнее: округлые, добродушные черты лица, холёные щегольские усы и огромные карие глаза, в которых, как на секунду показалось Леону, читалась не столько злость, сколько глубочайшее разочарование. Белоснежный манжет уже впитывал соус, а щёки мужчины начали медленно наливаться багрянцем.

— Сеньор, я тороплюсь! — Леон, барахтаясь, попробовал высвободиться.

— Вы демонстрируете манеры уличного пса, — процедил здоровяк, и в его тоне появилась стальная нотка.

Мысль пронеслась молнией: «Две дуэли за утро — это уже новый рекорд!»

— Я вызываю вас на поединок! Сегодня в шесть, у таверны «Рубеж»! — выпалил Леон, отчаянно пытаясь сохранить лицо и достоинство, вися в воздухе.

Толпа ахнула от восторга.

— В шесть! — выпалил Леон и тут же вспомнил о первой дуэли. — Хотя... лучше в семь! Здоровяк неспешно, с театральным пафосом приподнял бровь — точь-в-точь как строгий школьный учитель, выслушивающий особенно нелепое оправдание нерадивого ученика.

— Как знаете, сеньор, — буркнул мужчина с ледяной, почти церемонной вежливостью. Он разжал пальцы. Леон грузно шлёпнулся на мостовую. — Меня зовут Альваро Монтеро.

— Д’Ампьер. Леон Д’Ампьер. — Юноша отскочил на безопасное расстояние и вычурно, чуть не падая, поклонился.

— Я надеюсь, вы человек чести и не обманете меня. — Альваро сурово сдвинул густые брови.

— Клянусь молотом Ариста! — выпалил Леон и поднял руку, сжав кулак у груди.

Альваро с неожиданной для его габаритов скоростью перехватил поднятую руку Леона.

— Глупец! — прошипел он, резко опуская руку Леона вниз. Тот растерялся. — Если вы не прекратите это безумие, то до нашей дуэли вы не протянете и часа!

«Да я и так едва ли дотяну до вечера», — пронеслось в голове у Леона.

— Могу ли я... продолжить? — спросил он, указывая жестом направление своего движения.

— Бежать? Непременно. — Монтеро вынул из кармана шёлковый платок и начал тщательно оттирать соус, вздыхая. — До вечера.

Когда Леон рванул дальше, за его спиной раздался тот же басовитый голос, но уже без злости:

— И, сеньор Д’Ампьер? Возьмите. Похоже, вам понадобятся силы.

Альваро вытащил из сумки второй, чудом уцелевший свёрток и бросил его Леону. Леон поймал его на лету — и чуть не свалился от неожиданной тяжести.

Внутри оказалась вторая огромная лепёшка — ещё тёплая, с сыром и ветчиной.

— Благодарю! — выкрикнул он, прежде чем скрыться за поворотом.

— Разлом меня поглоти! — пробормотал Леон. — А ведь он мне почти начал нравиться.

На ходу умяв лепёшку, он на мгновение задумался о возможном свидании. Но мысль о двух предстоящих дуэлях быстро вернула ему серьёзность. Особенно когда вдали показался Ренард — неподвижный, со скрещёнными на груди руками.

Выслушав нотацию за опоздание, Леон что-то невнятно пробормотал в своё оправдание. Ренард сжал губы в тонкую линию.

— Идём.

Он развернулся и направился за городские ворота.

Пройдя несколько кварталов через лабиринт трущоб, они вышли к пыльному торговому перекрёстку, где их уже ожидала телега, гружённая мешками и бочками. Возница щёлкнул поводьями, и, усевшись на жёсткие доски, они тронулись в сторону леса. Проехав мимо последних оживлённых предместий, они свернули на поросшую мхом тропу, ведущую к покосившейся сторожке лесника и дальше, в самую глухую чащу.

Их путь занял около часа. Когда за очередным поворотом лесные великаны наконец расступились, Леон увидел лагерь. Небольшая поляна упиралась в высокий, поросший елями холм. Солнце Торгвара пробивалось сквозь плотный полог, бросая золотистые пятна на землянки, врытые в склон. Их крыши поросли мхом и полевыми цветами, а двери из грубых досок висели на массивных кованых петлях. У одной из землянок под навесом работала небольшая кузница. Из трубы валил дымок, а по поляне разносился ритмичный звон молота о наковальню.

Слева от опушки располагалась полевая кухня с чёрным, закопчённым котлом, подвешенным над тлеющим кострищем. В котле что-то булькало, распространяя умопомрачительный аромат чеснока, дичи и горьковатых лесных трав. Рядом на табуретах сидели двое мужчин средних лет в потёртых льняных рубахах, лениво очищая картофель.

По правую сторону, между деревьями, виднелся тренировочный полигон с рядом соломенных чучел в лохмотьях. На некоторых углём были намалёваны карикатурные лица и напялены широкополые шляпы инквизиторов. В деревянных руках фехтовальных манекенов были закреплены выщербленные мечи, а вдалеке белели мишени, испещрённые отверстиями от стрел и пуль.

По лагерю сновали люди — около трёх десятков мужчин в поношенной, но опрятной, разномастной одежде. Среди них выделялась единственная женщина с хмурым, сосредоточенным лицом, в прочных кожаных штанах и просторной льняной рубахе, заправленной на мужской манер. Она стояла у стола, уставленного склянками и заваленного пучками сушёных трав, и что-то растирала в каменной ступке.

— Это же Берта! — Леон весело помахал ей рукой.

Увидев его, она не прервала работу, лишь слегка, почти незаметно улыбнулась уголками губ и сдержанно кивнула.

Подъехав к одной из землянок, их телега со скрипом остановилась.

— Сеньор Д’Ампьер, будьте любезны разгрузить повозку, — сухо, без тени сомнения в том, что его приказ будет выполнен, произнёс Ренард, спрыгивая на землю.

Старик Матео, прислонившийся к сосне неподалёку, ехидно хихикнул, жуя соломинку.

Последующие два часа для Леона превратились в каторгу. Он таскал тяжёлые корзины с провизией, одна из которых едва не придавил ему ногу; ворочал мешки с мукой, оставлявшие на его некогда нарядном камзоле белые следы; перекатывал бочонки, от которых ломило спину. Один из них, как выяснилось после тщательной, то есть случайной, проверки лично Леоном, содержал не воду, а крепкое вино.

— Ренард, я что, теперь бесплатная рабочая сила? — спросил Леон, вытирая тыльной стороной ладони пот, обильно стекавший со лба.

— И это тоже, — ответил Ренард, не глядя на него, с напряжением водружая на место очередной деревянный манекен. — Скоро посмотрим, на что ты действительно способен, — бросил он, отряхнув руки.

Его взгляд скользнул по тренировочной площадке, где звенели клинки. В прищуренных глазах читался вопрос: выживет ли этот болтливый, изнеженный щенок в настоящем бою?

А Леон тем временем погрузился в тревожные мысли о двух предстоящих дуэлях... и о том, не пора ли ему и впрямь научиться бегать ещё быстрее, чтобы избежать неприятных встреч с противниками.

Когда последние силы почти покинули Леона, а солнце начало клониться к вершинам деревьев, Ренард наконец остановился.

На плечо Леона легла крепкая мозолистая ладонь. Обернувшись, Леон увидел Диего.

— Вижу, размялся. — Ветеран тепло улыбался, и в его усталых глазах мелькнула искорка. В руках Диего был тот самый безупречно ухоженный мушкет. При ближайшем рассмотрении Леон разглядел, что ствол украшен изящной, словно кружевной, гравировкой, ложе из тёмного дуба инкрустировано серебряной проволокой, а на прикладе поблёскивало солнце Торгвара.

— Это... нестандартная армейская модель, — не удержался Леон.

Диего хрипло рассмеялся:

— Когда-то он служил капитану королевской гвардии. Теперь — лучшему делу.

Его пальцы привычным, бережным движением проверили кремень в замке.

— Ну что, покажешь, на что способен? Стрелять умеешь? — спросил Диего, прищурив один глаз.

— Доводилось... — Леон неуверенно покосился на внушительное оружие.

— Ха! — Диего усмехнулся. — «Доводилось» — это когда в кабаках из пистоля по бутылкам палил. Здесь, парень, всё по-взрослому.

Он ловко вскинул оружие.

— Правило первое: мушкет — не шпага. Он не любит спешки и паники.

Диего провёл пальцем по сложному механизму замка.

— Заряжаем так.

Он достал из подсумка бумажный сверток, ловко откусил край зубами и высыпал чёрный мелкий порох в жерло ствола. Леон невольно поморщился — вкус у него был отвратительный, сернистый и горький.

— Не торопись. Порох должен лечь ровно. — Затем он протолкнул пулю шомполом, аккуратно примяв. — Забьёшь небрежно — потеряешь и точность, и время. А в бою за такую ошибку платят кровью.

Леон кивнул, стараясь запомнить каждое движение.

— А теперь стреляй.

Диего протянул мушкет. Леон взял оружие и удивился его весу. Мушкет оказался тяжелее армейских моделей, которые ему доводилось держать.

— Становись тут. — Взяв Леона за плечи, Диего повернул его в сторону целей.

— Не дыши. Приклад плотно к плечу, — поправив хват, продолжил он. — Целься не в мишень, а чуть выше.

Леон прицелился, плотно сжимая мушкет, фокусируя взгляд на мушке.

— Сделай вдох и задержи дыхание, — проговорил Диего.

Леон вдохнул.

Выстрел!

Грохот оглушил, отдача болезненно ударила в плечо, а пуля со свистом пролетела мимо цели, оставив на стволе сосны свежую белую зарубку.

— Неплохо. — Диего склонил голову набок. — Для первого раза не убил ни себя, ни меня. — Он хлопнул Леона по плечу и скомандовал уже строже: — Заряжай!

Сделав ещё несколько безуспешных попыток, от которых у него зазвенело в ушах, а плечо начало ныть, Леон признался, смущённо улыбаясь:

— Я же говорил — доводилось...

— Но не частил, да? — Диего усмехнулся и протянул ему щётку на длинной рукояти. — Теперь учись ухаживать. Если не хочешь, чтобы мушкет разорвался у тебя в руках.

Леон вздохнул и принялся скрести ствол, а Диего тем временем достал походную флягу.

— После чистки — награда.

Закончив, Леон сделал осторожный глоток. Во фляге оказался крепкий, пряный отвар, обжёгший горло и мгновенно прогнавший усталость. Он поперхнулся, и слёзы брызнули из глаз.

Широкая, довольная улыбка расползлась по лицу стрелка.

— Видишь вон ту мишень? — Диего кивнул на самую дальнюю, почти неразличимую мишень. — Когда попадёшь в неё три раза подряд — тогда и поймёшь, что значит разговаривать с мушкетом на «ты».

Ветви деревьев сплетались над головой, образуя живой навес. Под этим сводом, где терпко пахло сосновой смолой и влажной землёй, стоял грубый стол из неструганых досок. На нём была разложена потрёпанная карта, покрытая пятнами и пометками, а рядом расставлено несколько глиняных кружек с тёмным элем, чей кисловатый запах вторил лесной сырости.

Ренард, опершись о край стола, задумчиво водил пальцем по бумажным дорогам. Его брови были сдвинуты, а взгляд устремлён куда-то далеко, будто он видел не чернильные линии, а движение караванов и тени патрулей. Группа мужчин рядом с ним переговаривалась вполголоса. Ренард встрепенулся.

— Эй, Д’Ампьер, подойди сюда! — позвал он Леона.

— Да, бегу. — Леон поблагодарил Диего за урок (бормоча себе под нос: «Всё равно шпага надёжнее и благороднее») и поспешил на зов.

— Познакомлю тебя с моими друзьями, по совместительству — инструкторами нашего

лагеря. Эй, вы двое, подойдите на минуту! — окликнул Ренард мужчин у края площадки.

Закончив разговор, те развернулись и направились к столу. Леон почувствовал, как у него похолодело в животе.

Первого Леон узнал сразу — суровые серые глаза, безупречная осанка и рука на эфесе той самой шпаги. Себастьян Кортес. Его осанка выдавала человека, знающего цену каждому движению, каждому вздоху. Длинные, изящные пальцы лежали на рукояти шпаги так естественно, будто она была их продолжением. Левая рука от кисти до локтя была прикрыта пластинчатым доспехом с потускневшей шевальенской лилией. Глаза Леона расширились. Это был тот самый надменный незнакомец, которого он сбил с ног утром!

Рядом шагал Альваро Монтеро — тот самый исполин, чей завтрак Леон успел погубить утром. При виде него здоровяк расплылся в добродушной улыбке и подмигнул. Он был в тяжёлой, но аккуратной кирасе старого шевальенского образца, руки покрывали стальные наручи, а на широком поясе мирно покоилась рукоять огромного палаша. Леону стало совсем не по себе.

— Друзья! — Ренард хлопнул Леона по плечу, заставив того вздрогнуть. — Это Леон Д’Ампьер. Последний из своего рода. И, как видите, пока ещё жив. Постарайтесь это не исправить!

— Разлом меня поглоти... — прошептал Леон себе под нос, чувствуя, как под ледяным взглядом Себастьяна по спине пробежал противный холодок.

— Сеньор Себастьян Кортес, — представил Ренард. — Мастер дестрезы. Наш инструктор по фехтованию. Лучшего клинка в трёх провинциях не сыскать.

Себастьян медленно, с театральной неспешностью приподнял бровь. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по фигуре Леона, задержавшись на нём чуть дольше необходимого.

— Мы уже... мимолётно знакомы, — произнёс он, и в голосе зазвучала сталь. — У нас с этим юношей назначена... встреча сегодня вечером. Так ведь, сеньор Д’Ампьер? — с лёгкой издёвкой поинтересовался он.

— Ха-ха-ха! — Альваро басовито рассмеялся, его могучие плечи заходили от смеха. — И у меня, выходит, тоже! Вот так совпадение!

Леон опустил взгляд, чувствуя себя зайцем, который по глупости запрыгнул прямо в волчье логово.

— Кстати, как завтрак? — Альваро добродушно подмигнул ему ещё раз. — Хуан делает лучшие лепёшки в Тальке, — задумчиво протянул он, причмокивая, будто вновь ощущая тот вкус.

Леон, собрав остатки духа, неуверенно улыбнулся.

— Благодарю, сеньор. Она была... очень хороша, — пробурчал он, изучая узоры на своих сапогах.

Ренард, немного озадаченный этой странной беседой, провёл рукой по лицу.

— Я так понимаю, вы уже встречались. Альваро — наш инструктор по штурмовым действиям и рукопашному бою. Если нужно сломать ворота или чью-то глупую голову — Альваро справится.

Он окинул взглядом всех троих.

— Ну что ж. — Ренард скрестил руки на груди. — Раз у тебя, Д’Ампьер, сегодня такой насыщенный вечерний график, советую не тратить дневной свет попусту. Особенно если питаешь надежду завтра самостоятельно подняться с постели. — Он бросил многозначительный взгляд на бесстрастное лицо Себастьяна.

Себастьян лишь усмехнулся. Альваро же добродушно, но с невероятной силой хлопнул Леона по спине так, что тот непроизвольно сделал несколько шагов вперёд, едва не врезавшись в стол.

«Отлично. Дуэль с мастером дестрезы и битва с великаном. И всё в один вечер, — пронеслось в голове Леона. Он вздохнул так глубоко, что закружилась голова. — Торгвар, видимо, решил, что моя жизнь была недостаточно... насыщенной».

— Не дрейфь, щенок. — Альваро сжал его плечо своей лапищей. — Дуэли будут тренировочные. Без фатальных исходов. Скорее всего.

— Скорее всего? — переспросил Леон.

Себастьян посмотрел на солнце и неспешно снял перчатки.

— Раз уж мы оба здесь, не вижу смысла ждать вечера, сеньор Д’Ампьер.

Леон шагнул на площадку и посмотрел на шпагу Себастьяна.

Ещё утром лагерь повстанцев казался ему спасением. Теперь оставалось надеяться, что он переживёт знакомство с ним.

Энциклопедическая справка

Алдвин Мортенсон. Великая энциклопедия Торна. «Воинские пути и забытые искусства».

Дестреза — не просто техника фехтования, но танец стали и хитрости, рождённый в туманных дворах Аростэна и отточенный в кровавых сражениях. Легенда гласит, что первые мастера дестрезы обучались не у людей, а у теней — отсюда её плавные, почти неестественные движения, способные пробивать самые крепкие доспехи с лёгкостью клинка, скользящего сквозь воздух.

Буквально имя её переводится как «мастерство», но те, кто хоть раз видел истинного адепта в бою, знают: это слово слишком скромно. Дестреза — это искусство предвидения, где шпага в правой руке рисует смерть, а дага в левой — плетёт защиту.

Дага — кинжал, верный спутник, «теневая рука» воина. В старинных трактатах упоминаются даги, зачарованные на «пожирание стали» — их владельцы могли одним движением перерубать мечи, словно сухие ветви.

Говорят, последний великий мастер дестрезы, дон Эстебан ди Моргарот, мог сражаться в кромешной тьме, ориентируясь лишь по звуку дыхания врага. Правда, после его исчезновения школа пришла в упадок, а его личный учебник «Сто ударов без луны» бесследно пропал...

Примечание автора: однажды попробовал парировать дагой летящий пирог и потерпел сокрушительное поражение. Настоятельно советую не повторять данный эксперимент дома.

Тёплый прием "Братьев народа"

Алдвин Мортенсон шагал по горной тропе к монастырским воротам с уверенностью человека, для которого дорога давно стала домом, а ноги, казалось, помнили каждую милю Торна. В свои пятьдесят он был закалён бесконечными странствиями и двигался с грацией боевого леогриффа — уже без юношеской лёгкости, зато с мудрой экономией каждого движения.

Обожжённое солнцами Торна лицо избороздили глубокие морщины — следы пережитых бурь и пройденных дорог. Глаза же, яркие, голубые и живые, выдавали ненасытное любопытство учёного, готового разгадывать тайны мира до последнего вздоха. За спиной — огромный рюкзак, набитый до отказа книгами, свитками и странными инструментами, а вместо доспехов на нём был потрёпанный жилет с доброй дюжиной карманов.

Перед ним возвышался монастырь, будто высеченный из самой скалы. Гладкие стены из чёрного базальта сливались с тёмными утёсами Рогатых пиков. Узкие окна-бойницы свидетельствовали о том, что в древности это место служило не просто монастырём, а настоящим фортом. Каменные гаргульи на выступах стен застыли в вечном предупреждающем оскале. Вокруг царил такой порядок, что, казалось, даже сорняки не решались здесь расти.

Алдвин мысленно отметил: «Хм. Этому месту определённо нужна отдельная глава в моей энциклопедии. Нужно будет покопаться в библиотеке и выяснить, что здесь происходило в прошлом». Он достал один из своих блокнотов, поправил очки и принялся делать заметки. Затупившимся карандашом набросал несколько строк — о стенах, гаргульях, расположении окон.

Закончив делать пометки, он подошёл к массивным дубовым воротам, окованным полосами чернёного железа. Дверной молоток в виде головы какой-то бестии из Бездны смотрел на посетителя пустыми глазницами, в которых застыло недвусмысленное обещание мучительной смерти каждому непрошеному гостю.

Алдвин смахнул со лба каплю пота — последнюю дань крутому подъёму к монастырю, сплюнул в сторону и, натянув рукав на ладонь, брезгливо взялся за голову бестии.

— Это всё ради науки, — пробормотал он себе под нос, стуча в ворота.

Гулкий звук разнёсся эхом по каменному ущелью. За несколько минут ожидания Алдвин успел придумать три возможных сценария встречи и два варианта собственного бегства. Ворота открыл монах.

Точнее, сперва в проёме появилось брюхо, а следом и он сам.

На пороге стояло воплощение монастырского гостеприимства — дородный брат из ордена «Братья народа». Его розовые щёки, казалось, светились собственным светом, а бордовую рясу украшал уникальный узор из пищевых пятен: на груди что-то маслянистое, на животе — сладковато-липкое, а на рукаве — винные разводы. Взгляд, которым он окинул Алдвина, мог бы заморозить лаву.

— Чего надо? — пробасил монах, разглядывая незваного гостя, словно дохлую крысу у порога.

— Здравствуйте, многоуважаемый хранитель древних врат! — расцвёл в ответ учёный, демонстрируя улыбку, способную ослепить василиска. — Позвольте представиться — Алдвин Мортенсон Альтендантский, скромный летописец нашего мира. Возможно, вам знакомы мои труды?

— Не читал! — рявкнул страж, скрестив руки на груди, отчего ряса издала тревожный треск. — Чё надо-то? Иди своей дорогой!

— Но я именно своей дорогой и пришёл! — не сдавался Алдвин, улыбаясь так, будто перед ним была не гора мышц и жира, а милая старушка-библиотекарша.

Он сделал тактический манёвр, пытаясь проскользнуть внутрь между монахом и створкой двери. Однако монах не моргнув глазом выставил вперёд брюхо — природный бастион, против которого оказались бессильны все дипломатические уловки. Алдвин отскочил, как шмыгл*, едва удержав равновесие и не рассыпав содержимое своих многочисленных карманов.

* Заметка №348

Шмыгл — скальное существо, передвигающееся большими прыжками. Размер тела до двадцати сантиметров, с мощными задними лапами. Имеет круглую мордочку с чёрным носом. Питается фруктами и при случае не прочь полакомиться молоком, творогом или сыром из крестьянских запасов.

— Меня ожидает падре Эстебан! Это будет краткий визит, уверяю вас. — Делая неловкие шаги в сторону входа, учёный предпринял очередную попытку протиснуться. Она также не увенчалась успехом.

Монах, не меняя выражения лица, принялся ковырять в зубах толстым мизинцем.

— Ничё не знаю.

— Не могли бы вы его позвать? — почтительно попросил учёный.

— Нет! — флегматично рявкнул монах.

Алдвин воскликнул, подняв палец вверх:

— Ах, точно! Совсем забыл! — Он снял свой легендарный рюкзак — конструкция, вызывавшая вопросы у стражников на границах всего Торна, — и начал в нём копаться.

— Как же я мог забыть? У меня для вас кое-что есть!.. Да где же оно? Ах, вот! — Алдвин извлёк бутылку с жидкостью цвета заката над полем боя. Протянул здоровяку. — Специально для вас, достопочтенный брат, «Кровавый прилив» из далёкого Галиата! Там тонкие нотки муската, сушёной клюквы и... — Но договорить он не успел.

Монах уже откупорил бутылку, поднёс к носу (ноздри его дрогнули в знак одобрения) и сделал три огромных глотка, осушив добрую половину бутылки.

Пауза.

Громоподобная отрыжка прокатилась эхом между монастырскими стенами.

— Годится, — буркнул он, отступая от двери. — Проходи.

Алдвин шмыгнул внутрь быстрее, чем крыса в нору при виде кота. За его спиной дверь захлопнулась, оставив пыльную дорогу и аромат вина.

Оказавшись во дворе, Алдвин мгновенно забыл об усталости и с восхищением завертел головой.

— Ах, какая архитектура! — пробормотал он с улыбкой, поправляя очки в золотой оправе. — Просто поразительно, как эти строители начала Третьей эпохи умудрились встроить монастырь прямо в скалу! Это же настоящее чудо инженерии!

Его взгляд скользил по величественным, но в то же время мрачным, устремлённым ввысь гротескным постройкам в позднеабберийском стиле, чьи шпили, казалось, пронзали небо.

— Восхитительно... — осматривался он вокруг. — Архитектура здесь демонстрирует превосходное понимание законов физики и эстетики.

Вдалеке, там, где стены монастыря сливались со скалой, виднелись кельи, высеченные прямо в камне.

Под навесом красовался сложный винокуренный аппарат: медные трубы причудливо изгибались между перегонными ёмкостями и десятком манометров. Из одной трубы вился сизый дымок, а в воздухе витал аромат только что перегнанного напитка — пряный, манящий. Деревянные бочки, украшенные резными ликами рааксов, стояли аккуратными рядами.

«О, как интересно... — Алдвин принюхался. — Аромат брожения, сладковатый, с явными нотами переспелых фруктов и чего-то терпкого».

Два монаха неспешно переливали брагу в одну из ёмкостей, готовя новую партию для перегонки.

«О-хо-хо! — мысленно воскликнул Алдвин. — Какое любопытное сочетание аскетизма и любви к возлиянию! Кто бы мог подумать, что в стенах столь сурового монастыря процветает столь мирское искусство?»

Но настоящее волнение вызвало центральное сооружение двора — монумент Очищающего Пламени из чёрного мрамора, одновременно служивший местом казни.

Рядом с ней, словно древний страж из жутких легенд, возвышался исполинский палач, прозванный Очистителем. Такие громилы давно уже стали неотъемлемой частью центральных площадей по всей Кастилии, наводя ужас на горожан своим присутствием.

Его двухметровая фигура, облачённая в тяжёлую броню с шипастыми пластинами, внушала благоговейный трепет. Алый капюшон с узкими прорезями для глаз скрывал лицо, а золотой обод за спиной, стилизованный под очищающее пламя, сверкал в лучах утреннего солнца, как грозное предупреждение всем о неотвратимости наказания перед лицом церкви.

— Боги Торна! — процедил Алдвин, чувствуя, как по спине пробежали ледяные мурашки. — Это всё ради науки... исключительно ради науки... — успокаивал себя учёный, но его голос предательски дрожал, выдавая внутреннее смятение.

Он невольно отступил на шаг, пытаясь справиться с нахлынувшим волнением, но его взгляд всё равно возвращался к зловещей фигуре Очистителя, чья мрачная красота казалась почти завораживающей в своём ужасе.

Когда он приблизился к храму, его слуха достигли распевы на незнакомом наречии. Звуки эти, торжественные и пугающие одновременно, просачивались сквозь древние камни, заставляя вибрировать само пространство. Казалось, что стены монастыря участвуют в этом мистическом хорале, усиливая и умножая его мощь.

Заглянув внутрь, учёный увидел несколько десятков монахов, стоящих на коленях и ритмично раскачивающихся в такт молитве. Их голоса сливались в единую гармонию, создавая неповторимую атмосферу священного благоговения.

Алдвин почтительно вышел во двор, снял свой знаменитый рюкзак, который, по слухам, мог вместить целую библиотеку, и приготовился ждать, параллельно делая записи в один из своих блокнотов. Его карандаш скользил по бумаге, запечатлевая каждую деталь увиденного, а острый нюх тем временем уловил аппетитные запахи, идущие из соседнего здания — несомненно, монастырской кухни. В животе предательски заурчало, напоминая о том, что утро ещё не было встречено должным образом.

«Ах, запах утренней трапезы! — подумал он, вдыхая полной грудью. — Каша, если не ошибаюсь, с мясом... и какими-то местными травами».

Под урчание живота Алдвин закончил делать заметки и начал копошиться в своём бездонном рюкзаке. В этот момент служба подошла к концу. Тоненький ручеёк монахов потянулся к трапезной, где их ждал скромный, но питательный завтрак.

Когда последний монах покинул храм, Алдвин осторожно вошёл внутрь, бережно неся небольшую деревянную шкатулку, украшенную замысловатой резьбой. Прохлада монастырских стен стала благословенным облегчением после утреннего зноя.

Внутри храм оказался ещё величественнее: высокие своды терялись в полумраке, а витражи изображали сцены очищения — костры, преклонённые фигуры и золотое пламя. В центре возвышалось каменное изваяние Очищающего Пламени. Алдвин невольно задержал дыхание, рассматривая детали витражей, каждый из которых рассказывал свою историю о вере, искуплении и очищении.

— Чем я могу вам помочь, сын мой?

Алдвин, на мгновение замешкавшись, опустил голову. Он перевёл взгляд и увидел за кафедрой падре — мужчину далеко за шестьдесят, с бронзовой кожей и глубокими морщинами. Его фигура была внушительной, даже скорее чрезмерно упитанной. Тёмно-бордовая ряса с золотым воротом дополнялась высоким головным убором, украшенным золотыми языками Очищающего Пламени.

— Преподобнейший падре Эстебан! — Учёный подошёл и почтительно поклонился, заметив, что священник не стоял за кафедрой, а сидел на большом, искусно вырезанном из дерева троне.

— Позвольте выразить вам глубочайшее почтение и признательность за возможность посетить эту удивительную обитель познания и духовного совершенствования! — произнёс Алдвин с искренним воодушевлением.

Падре, закрывавший огромный фолиант, внимательно посмотрел на гостя.

— Ах да, помню, помню... — Взгляд настоятеля монастыря был пронзительным, проникающим в самую душу.

Алдвин задержал взгляд на переплёте. Кожа была подозрительно тонкой, бледной и совершенно не похожей на телячью. Его лицо на мгновение исказила едва заметная гримаса отвращения, которую он тут же постарался скрыть.

— Это всё ради науки, — прошептал он себе под нос. — Только ради науки...

— Вы же тот самый А. М.? Автор Великой энциклопедии Торна? — Падре смотрел прямо в глаза учёному, не моргая. В глубине его зрачков Алдвину почудилось странное мерцание, словно отблески далёкого пламени, обитающего в потаённых уголках души.

Собравшись с мыслями, Алдвин ответил с присущей ему жизнерадостностью:

— Да-да, это моя скромная персона! Хотя должен заметить, что заслуга принадлежит не только мне, но и многим моим коллегам, без которых...

— Ах да! — перебил сам себя Алдвин, протягивая шкатулку. — Это вам, преподобнейший, небольшой презент с далёких Жемчужных островов! — Алдвин мысленно похвалил себя за догадливость. В порту Сан-Валлена один торговец, поставлявший провиант в монастырь, обмолвился о странной слабости падре к острым специям — то ли он был гурманом, то ли что-то демоническое в нём жаждало остроты.

Падре осторожно и недоверчиво открыл шкатулку. Увидел содержимое, и на его лице появилась лёгкая заинтересованность. Он наклонился и втянул носом воздух, принюхиваясь, — и тут же закашлялся так, будто вдохнул пламя. Глаза его покраснели и заслезились, а щёки вспыхнули, словно опалённые внезапным жаром.

— Вот это да! — воскликнул он сквозь кашель. — Это же куан-куан! Самый жгучий перец во всём Торне!

Алдвин удивлённо приподнял брови:

— Вы... знаете этот сорт?

— Как же я о нём мечтал! — признался падре, и его голос внезапно стал тёплым, почти мальчишеским. Кашель отступил, уступив место широкой улыбке.

— Ну-с, рассказывайте, что привело вас в нашу скромную обитель?

Разговор явно принимал неформальный характер, чему Алдвин был несказанно рад.

— Как вам известно, я учёный и исследователь, — начал он. — Мне довелось услышать, что в окрестностях этих гор обитает...

— Да-да, всё это потом! — перебил его падре. — У нас как раз сейчас трапеза. Пойдёмте поедим!

Он дважды стукнул кулаком по подлокотнику, и трон... зашевелился! Алдвин обомлел: падре, не вставая с деревянного кресла, вышел из-за кафедры. Точнее, его вынесли. Трон стоял на теле многоногого существа. Алдвин не сомневался — это одно из отродий Бездны.

Существо имело дискообразную форму с тремя парами коротких, но толстых лапок. У него было два чёрных глаза-бусины, тёмно-пурпурная кожа и широкая зубастая пасть. Алдвин стоял как зачарованный, его распирал ужас и любопытство.

Поравнявшись с Алдвином, падре взял того за локоть и потащил так быстро, что учёный едва успел схватить свой непомерных размеров рюкзак, который оставил у входа. Увидев изумлённый взгляд гостя, Эстебан сказал с гордостью:

— Это подарок от наших... — он немного замялся, — союзников.

Они вышли на улицу. По пути падре рассказывал о том, что их повар готовит великолепную кашу из шурукоза — блюдо, от которого, как он уверял, Алдвин будет в восторге.

В трапезной царила оживлённая атмосфера. Длинные дубовые столы были покрыты грубыми холщовыми скатертями и уставлены дымящимися мисками с кашей, деревянными блюдами с запечёнными корнеплодами и глиняными кувшинами с мёдом. Воздух был густым от ароматов жареного мяса, свежего хлеба и пряных трав, урчание в животе стало нестерпимым.

Падре Эстебан величественно проследовал к главному столу, восседая на деревянном троне на спине жуткой твари. Он властным жестом указал на монаха слева — тот сразу вскочил, чуть не опрокинув свою кружку, и поспешил освободить место для гостя, унося полупустую миску с собой. Перед Алдвином тотчас появилась дымящаяся тарелка, доверху наполненная золотистой кашей с внушительными кусками мяса, от которых истекал прозрачный жирок. Рядом поставили глиняную кружку.

— Попробуйте с куан-куаном! — предложил падре, щедро посыпая свою порцию ярко-красным порошком.

— Нет-нет, любезнейший, сердечно благодарю, — вежливо отказался Алдвин, — но мой желудок, боюсь, не справится с таким... сильным вкусовым впечатлением.

Падре с детским восторгом отправил в рот ложку приправленной каши. На его лице появилась блаженная улыбка, но через мгновение глаза покраснели, а по щекам потекли слёзы.

— Вот это то, что нужно! — воскликнул он, хлопая Алдвина по плечу. — Уважил ты меня, путник!

Схватив массивную глиняную бутыль, падре быстро выдернул пробку зубами и наполнил обе кружки мутноватой жидкостью, от которой исходил резкий спиртовой запах.

— За науку! — провозгласил он и залпом опрокинул в себя содержимое.

Алдвин осторожно пригубил свою кружку — и едва не поперхнулся. Крепчайший напиток обжёг горло, ударил в нос и вызвал слёзы. Он поспешно заел огненный глоток кашей, чувствуя, как по лицу разливается жар, а в голове начинает шуметь.

Падре весело хмыкнул, наслаждаясь зрелищем:

— Ну что, учёный муж, как вам наше монастырское гостеприимство?

— П-потрясающе... — сдавленно просипел Алдвин, судорожно сглатывая и изо всех сил сдерживая предательский кашель. — П-просто незабываемо... Хотя, признаться честно, не каждый день мне доводится пробовать такие... экзотические напитки.

Падре Эстебан откинулся на деревянном троне, и только теперь Алдвин разглядел, насколько этот предмет мебели выбивался из аскетичного убранства трапезной. Годы, а может, и века оставили на тёмном дереве глубокие трещины, но искусная резьба в виде переплетающихся змеиных тел всё ещё поражала мастерством. Гримаса довольства расползлась по лицу падре, как тёплое масло по только что испечённой лепёшке. Его жирные пальцы лениво барабанили по округлому животу, подчёркивая сытость, затем он взял из тарелки обглоданные бараньи кости и небрежно швырнул их на каменный пол.

Тварь под троном тут же оживилась. Её пасть приоткрылась, выпуская длинный липкий язык неестественного фиолетового оттенка. Молниеносным движением существо подхватило кости и с хрустом, напоминающим перемалывание стекла, принялось их дробить. Алдвин невольно поёжился, чувствуя, как по спине пробежали мурашки.

— Ну что, учёный муж, — прохрипел падре, причмокивая от удовольствия, — раскрывай карты. Кого ты тут собрался тревожить в наших горах?

Алдвин поправил очки, которые упрямо норовили сползти с носа, и ответил с присущей ему учтивой вежливостью:

— Многоуважаемый падре, я намерен найти и описать скалозуба.

Падре замер. Даже его довольная улыбка слегка потускнела.

— Зачем тебе эта тварь? — спросил он, нахмурившись. — Его укус не просто рвёт плоть, а словно превращает кровь в воду. Людей, слава Пламени, они обычно не трогают, но...

— Но скот? — подхватил Алдвин, записывая что-то в свой блокнот.

— О да! — Падре хлопнул ладонью по столу, заставив кружки подпрыгнуть. — Одна такая мерзость может за ночь перебить целую отару. Кусает, утаскивает одну овцу, а остальные истекают кровью, как проколотые бурдюки!

Алдвин задумчиво пробормотал, не отрываясь от записей:

— Интересно... Должно быть, в их слюне содержится антикоагулянт. Возможно, даже несколько...

— А сейчас у них брачный период, — продолжил падре, скрестив руки на груди. — Они злее обычного. И голоднее.

— Не беспокойтесь, я буду предельно осторожен, — заверил его Алдвин, закрывая дневник с лёгким щелчком.

Падре вздохнул и развёл руками.

— Ваше дело. Если настаиваете — идите на западный склон. Дойдёте до середины — увидите тропу к одной из наших церемониальных пещер. Сверните левее. Пару недель назад я сам видел там самца.

Он тяжело потянулся, кости затрещали, как сухие ветки.

Падре задержал на нём взгляд чуть дольше, чем требовала вежливость.

— И ещё, мастер Мортенсон. В этих местах не любят людей, которые задают слишком много вопросов о пещерах. Особенно если вопросы звучат так, будто спрашивающий уже знает половину ответов.

Алдвин улыбнулся так невинно, как умел только человек с тремя запрещёнными трактатами в рюкзаке.

— Уверяю вас, падре, я знаю куда меньше, чем хотел бы. В этом, собственно, и трагедия моей жизни.

— Я распоряжусь, чтобы вас пропустили. Но если вас разорвут на куски — не говорите, что я не предупреждал.

Алдвин вежливо поклонился, поправил переполненный рюкзак и с лёгким трепетом в сердце, который он чуть позже зафиксировал в дневнике как «здоровое научное волнение», отправился в путь. Навстречу приключениям. И, возможно, очень плохой свёртываемости крови.

В его голове уже крутились мысли о том, какие удивительные открытия ждут его и как эти открытия могут изменить понимание мира. Но сейчас главное — не забывать о предостережениях и быть предельно осмотрительным в своих исследованиях.

Прохлада пещеры

Солнце Торгвара уже стояло в зените, а багровый свет Отраакса безжалостно жарил землю, когда Энрике де Толедо восходил по извилистой горной тропе. Его дыхание было надрывным, а пот струился по лбу, несмотря на прохладу высокогорья. Капюшон он сбросил ещё у подножия и теперь чувствовал, как солнце обжигает непокрытую голову.

Молодой ослик, которого он вёл на поводу, недовольно фыркал, покачиваясь под тяжестью тюков с маслом для светильников, вином и водой. Животное явно не разделяло энтузиазма своего хозяина.

— Ничего-ничего, — бормотал себе под нос Энрике, стиснув зубы. — Я всем им покажу... Докажу, что достоин большего. Я — Энрике де Толедо! Пусть трепещут!

Его гордость была уязвлена. Через два дня должно было состояться открытие портала — великое таинство, к которому допускали лишь старших членов ордена. Энрике же снова отправили за припасами и велели держаться подальше от обряда.

За поворотом тропы показался вход в пещеру. В тени утёса сидели трое церемониальных стражников. Их округлые кирасы были украшены изображениями бычьих голов, а на коленях лежали шлемы-морионы с бордовыми символами очищения. Длинные алебарды стояли рядом, но воинов, казалось, больше занимала игра в скольд, чем исполнение обязанностей.

Один из стражников, нахмурив брови, сосредоточенно размышлял над следующим ходом, его лицо выражало мучительную работу мысли. Второй, склонившись над плечом товарища, нетерпеливо тараторил:

— Магистром ходи! Сгореть мне в очищающем пламени, если это не лучший ход!

— Ты уже сгорел бы три раза, если бы Пламя слушало твою болтовню, — буркнул третий, лениво облокотившись на скальный выступ. Он скользнул взглядом по приближающемуся Энрике и тут же снова уставился на игровое поле.

Энрике, заметив небрежность стражников, внутренне вскипел от возмущения. Как они смеют пренебрегать своими обязанностями в столь ответственный момент? Но вслух он лишь вежливо кашлянул, привлекая внимание.

— Я Энрике де Толедо, монах ордена «Братья народа», — произнёс он с достоинством. — Мне нужно...

— Да-да-да, проходи. Опять с поклажей? — небрежно махнул рукой один из охранников, даже не взглянув на Энрике.

Энрике остолбенел. Кровь ударила в лицо, заливая щёки густым багрянцем.

— Невежды! — Его голос сорвался на хриплый шёпот. — Вы ещё пожалеете!

Он резко рванул поводья, втащив осла в пещеру и скрылся в темноте, не оглядываясь. Никто из охраны даже не обернулся.

Внутри было прохладно и сумрачно. Факелы чадили вдоль стен, а в центре, на цепях толщиной с человеческую руку, висел мутно-красный кристалл. Именно здесь проводились ритуалы вселения сущностей, после которых адепты ордена обретали сверхъестественные способности.

Энрике достал флягу с разбавленным вином, сделал глоток и, присев на каменный выступ, забормотал себе под нос:

— Я избранный... Я достоин большего... Когда-нибудь этот орден будет моим...

Передохнув, он встал и начал совершать церемониальный круг вокруг кристалла, размахивая руками в причудливых жестах и шепча слова о власти, избранности и великом предназначении. От входа донёсся сдавленный смешок. Энрике медленно повернул голову. Охранники уже забыли об игре и смотрели прямо на него, едва удерживаясь от хохота.

Первым не выдержал капрал. Его смех прокатился эхом по пещере.

— Продолжайте, ваше преподобие! — с издёвкой произнёс один из них, давясь от смеха, его лицо раскраснелось от веселья.

— Давай уже разгружай осла, — добавил третий.

Энрике покраснел от унижения. Кулаки сжались так сильно, что захрустели костяшки. Он не смотрел на стражников — боялся, что если встретится с ними взглядом, то бросится на них с голыми руками.

— Вы ещё пожалеете об этом, — процедил он сквозь зубы. Голос дрожал от сдерживаемой злости.

Медленно, с нарочитой небрежностью он начал снимать с осла поклажу, но в его голове уже зрел коварный план мести. Он докажет этим невеждам, что они недооценивают его. Энрике де Толедо не был обычным монахом — в его жилах текла кровь древнего рода, и он был уверен, что судьба уготовила ему нечто большее, чем быть на посылках у старших братьев ордена.

Снаружи снова раздался хохот стражников.

Энрике медленно опустил взгляд на тюки.

Масло для светильников. Вино. Вода. И маленький кожаный мешочек с печатями, который ему приказали передать старшему брату только перед началом обряда.

Он должен был просто сгрузить поклажу и уйти.

Энрике провёл пальцами по шнуру мешочка. Потом посмотрел на кристалл.

— Нет, — прошептал он. — На этот раз вы не оставите меня за дверью.

Он спрятал мешочек под рясу и впервые за весь день улыбнулся.

В тот же миг кристалл над его головой едва заметно качнулся, хотя воздух в пещере оставался неподвижным. Энрике не заметил этого. Он уже представлял, как через два дня войдёт в ритуальный круг не слугой, а избранным.

Энциклопедическая справка

Алдвин Мортенсон. Великая энциклопедия Торна

Скольд — тактическая игра Первой эпохи, где каждый ход может стоить империи. Её истоки теряются в дымке веков, но большинство учёных сходятся во мнении, что скольд изобрели древние альбские стратеги, чтобы обучать будущих полководцев без риска потерять настоящие армии. Каждый игрок управляет армией фигурок, вырезанных из камня, кости или, в богатых наборах, золота.

«Говорят, сам император Албахари проиграл однажды партию в скольд своему рабу — и даровал тому свободу. А той же ночью велел тайно его убить, не вынеся позора. Что правда, а что ложь — неизвестно, но с тех пор умные советники стараются не обыгрывать королей слишком убедительно».

Культурное значение

В тавернах в скольд играют на деньги, выпивку или честь — нередко на всё сразу.

Во дворцах с помощью скольда разыгрывают будущие кампании и проверяют военные планы.

Турниры: в Кастилии ежегодно проводят Кубок Искупления — победитель получает титул великого стратега и право на помилование любого еретика.

Примечание автора: однажды я проиграл в скольд свои запасные очки и неделю принимал собственные примечания за древние руны.

P. S. Если вам предложили сыграть в скольд с сомнительными правилами — вежливо откажитесь. Последний, кто согласился, теперь играет с призраками на кладбище. Постоянно.

Забег

Первый луч солнца едва коснулся зубчатых стен древнего монастыря, а Алдвин Мортенсон уже шагал к воротам. Падре Эстебан, вопреки первоначальным ожиданиям, оказался весьма любезным хозяином — он не только предоставил учёному кров, но и снабдил бутылью того самого монастырского напитка, который накануне едва не спалил Алдвину глотку. Учёный предусмотрительно припрятал драгоценную бутыль в недрах своего рюкзака, приберегая для особых случаев.

Перед выходом Алдвин скрупулёзно проверил всё своё снаряжение. Его походная жилетка представляла собой настоящий шедевр практичности: специальные карманы для карандашей и перьев, встроенная чернильница с надёжной защитой от проливания, а снаружи рюкзака красовалась целая лента из свитков пергаментов с записями похода по северу Кастилии.

— Хм... Нужно как следует подготовиться. Мало ли что может случиться, — произнёс он, аккуратно перекладывая колбочки с реактивами.

Особое внимание Алдвин уделил своему вооружению. Галайд — изящный клинок работы альбских мастеров, идеально сбалансированный, словно созданный специально для руки учёного. Название меча на древнем наречии означало «Стремительный», и оружие полностью оправдывало своё имя. Всполох — кинжал Первой эпохи, реставрация которого обошлась учёному в кругленькую сумму. При ударе его лезвие высекало миниатюрные молнии — весьма полезное свойство, особенно когда нужно отпугнуть излишне любопытного хищника или прогнать незваного гостя.

«Так, всё на месте», — хмыкнул Алдвин, водружая на спину свой знаменитый рюкзак, который местные монахи между собой прозвали бездонным мешком. Тяжёлая поклажа, но он слишком хорошо знал, что нужным обычно оказывается именно то, что оставил дома.

Через два часа изнурительного подъёма Алдвин достиг развилки. Основная дорога уходила дальше в горы, теряясь в туманной дымке, но едва заметная тропинка, о которой упоминал падре Эстебан, скрывалась в густом кустарнике слева.

— Хм. Кажется, мне туда!.. — подметил учёный, поправляя рюкзак. Пот уже струился по его лбу, прочерчивая солёные дорожки на запылённом лице, когда он ступил на узкую тропу.

Через несколько десятков шагов дорога неожиданно оборвалась. Алдвин остановился, внимательно осматриваясь вокруг. Перед ним расстилался красивый пейзаж: низкорослый кустарник, слева серебристой лентой извивалась горная река, а справа возвышалась внушительная каменная насыпь, подпирающая почти отвесную скалу, уходящую ввысь. За ней простирался практически отвесный открытый склон, поросший редкой травой.

На влажной земле у осыпи виднелись крупные трёхпалые следы.

«Отличное место для наблюдения», — подумал учёный.

С облегчением сняв рюкзак — спина уже была мокрой от пота, — он прислонил его к массивному валуну и устроился в засаде среди густого кустарника.

День тянулся медленно, и Алдвин провёл в ожидании долгие часы, периодически вздрагивая и тревожно озираясь по сторонам.

К закату Алдвин уже начал клевать носом, как вдруг его слух уловил странные звуки — нечто среднее между утробным урчанием и пронзительным мяуканьем. Алдвин тут же встрепенулся. Звуки доносились из-за каменной насыпи. Аккуратно размяв затёкшие конечности, он осторожно пополз вверх по каменистой осыпи. Камни предательски уходили из-под коленей, а острые края царапали ладони, но жажда научного открытия перевешивала все опасности.

Забравшегося на вершину насыпи учёного ждал удивительный сюрприз — два скалозуба стояли на уступах, практически на отвесной скале, в двух десятках шагов от него, полностью поглощённые брачными играми. Их массивные когтистые лапы с трудом помещались на узких выступах утёса, а мощные тела грациозно изгибались в причудливом танце.

Не теряя ни секунды, Алдвин достал карандаш и блокнот. Его пальцы дрожали от возбуждения, когда он начал быстро зарисовывать происходящее, параллельно делая подробные заметки на полях.

Алдвин едва не задохнулся от восторга.

— Нет... Быть не может... Настоящий брачный танец! — ликовал учёный, старательно фиксируя каждое движение редких существ. Его глаза горели энтузиазмом, а сердце билось в такт с ритмом брачного танца скалозубов.

Он торопливо записывал:

Скалозуб — приземистое млекопитающее размером с крупную пуму. Отличительные особенности:

•

шипастый гребень вдоль спины (у наблюдаемого экземпляра целых четыре ряда!);

•

маскировочная окраска (удивительные серо-бежевые переходы, сливающиеся со скалой);

•

множественные ряды мелких острых зубов;

•

издают звуки, напоминающие...

В этот момент камень под коленом Алдвина предательски дрогнул и покатился с насыпи вниз. Грохот осыпающихся камней эхом разнёсся по ущелью, привлекая внимание животных.

Самец мгновенно прижался к скале, его глаза вспыхнули яростью, а пасть распахнулась в угрожающем оскале, обнажая ряды острых зубов. Все четыре ряда спинных шипов поднялись дыбом, усиливая грозный вид.

Алдвин, не теряя самообладания, ещё быстрее зашуршал карандашом по бумаге, торопливо делая финальные заметки:

«Самец демонстрирует ярко выраженную территориальную агрессию и...

...и, полагаю, сейчас попытается меня убить, мне пора спасаться бегством, ибо он мчится прямо на ме...»

Мысль оборвалась на полуслове, когда скалозуб сделал молниеносный рывок в его сторону. В два мощных прыжка преодолев расстояние до насыпи, хищник оказался совсем близко и уже карабкался к учёному.

Засунув блокнот за пазуху и сунув карандаш в специальный кармашек, Алдвин ринулся вниз по склону. Камни с грохотом летели из-под ног, у подножия он потерял равновесие и кубарем покатился вниз. Болезненное приземление и будущие синяки Алдвин тут же мысленно окрестил научными трофеями. Подхватив рюкзак, он забросил его за спину и помчался по тропе. Тяжело дыша, он принялся шарить в одном из многочисленных карманов. Через несколько мгновений он крепко сжимал в руке флакон с «Особым репеллентом № 7» собственного изобретения.

«Хм... Какая доза потребуется для...»

Рык прямо за спиной прервал химические изыскания учёного.

«Ай! Ладно, эмпирический метод тоже имеет право на существование!»

Не оборачиваясь, Алдвин швырнул флакон через плечо на тропу позади себя. Хрустнуло стекло. Ветер тут же догнал Алдвина облаком вони, от которой у него заслезились глаза и свело желудок. Из-за спины донёсся не яростный рык, а жалобный, захлёбывающийся визг. Оборачиваться было некогда, но рёв быстро отдалялся.

«Надо будет записать... позже... когда переведу дух...» — мысленно пообещал себе учёный, не снижая скорости и борясь с подступающей тошнотой. Смердело поистине адски.

Его бегство по горной тропе сопровождалось танцем рюкзака на спине и позвякиванием в такт колб на поясе. И единственной мыслью было: «Зато теперь я точно знаю, что скалозуб способен прыгнуть дальше, чем указано в любом бестиарии!»

Наука, как водится, потребовала жертв. Достоинство, порванные брюки и, по всей видимости, обоняние на ближайшие несколько дней были принесены на её алтарь. Но какая разница! Ведь теперь он твёрдо знал: три ряда гребней у скалозуба — не предел!

Рюкзак продолжал биться о спину, колбы на поясе — издавать бодрый перезвон, а в голове учёного уже рождался новый план исследования: нужно будет изучить состав выделений скалозубов и сравнить с его репеллентом. Но это потом. Сейчас главное — убраться подальше от этого места и найти источник воды, чтобы умыться.

Заметка № 349

Репеллент № 7 оказался чрезвычайно эффективен против скалозубов.

К сожалению, он оказался столь же эффективен против автора данного исследования.

Требуется доработка.

Всё или ничего

Дроксу снилась жареная курица, сочные фрукты и нечто невероятно сладкое и тягучее, названия чему он не знал. Он проснулся посреди ночного цикла Бездны, отчаянно вылизывая очередной булыжник в тщетной попытке воссоздать тот самый ускользающий вкус. Затем шумно втянул носом воздух, надеясь уловить хотя бы остаток волшебного аромата.

— Это не курица, — уныло констатировал он и отложил влажный камень в сторону. Его мордочка, тускло освещённая лавовым ручейком, выражала глубочайшее разочарование.

После этих снов даже привычные грызлы казались ему пресными и пустыми — для моркса почти верный признак тяжёлой болезни.

Но куда сильнее еды Дрокса беспокоил Гурокс.

Тот вёл себя более чем подозрительно. Последние дни он исчезал где-то в верхних тоннелях, а возвращался со странными книгами. Он часами чертил углём на стенах сложные схемы, похожие то ли на план штурма крепости, то ли на рецепт супа. Тайно встречался с какой-то скарной, а это уже само по себе не сулило ничего хорошего. Скарны на морксов даже не смотрели, если только не хотели их пнуть или использовать в качестве рабов. И самое пугающее — он перестал ворчать, когда Дрокс гадил мимо грибной плантации. Такое молчаливое попустительство было в их быту неслыханным явлением.

Заметив, что Дрокс проснулся, Гурокс оторвался от своей стены, испещрённой каракулями. Он подошёл, пристально глянул другу в глаза и произнёс с непоколебимой уверенностью:

— Мы это сделаем. Сегодня. — И, не дожидаясь ответа, решительно направился в угол с грибницей.

— Сделаем... что? — флегматично пробурчал Дрокс.

Гурокс, копаясь в нужнике, что-то отыскал. Выпрямился, сжимая в испачканной руке что-то тускло мерцающее. Глаза его горели нездоровым, лихорадочным энтузиазмом.

Морщась от отвращения, Дрокс медленно перевёл взгляд на испачканную руку друга.

— Выберемся из Бездны. В мир богов! — гордо заявил Гурокс, выпячивая грудь.

Дрокс почувствовал, как его желудок совершает резкий кульбит, пытаясь сбежать через пищевод. То ли от ужаса, то ли от голода — Дрокс и сам не понял.

— Ты что, записал нас в рейдовый отряд?! — с опаской, почти со страхом, поинтересовался он. Сама мысль о том, чтобы идти в набег, где его разорвут в первые же секунды, леденила душу.

Гурокс широко ухмыльнулся, показав все острые зубы.

— Лучше!

И протянул руку. Дрокс брезгливо отпрянул, но любопытство оказалось сильнее отвращения.

На грязной ладони лежал...

Кристалл эфира — замызганный, вонючий и слегка облепленный тем, что Дрокс производил лучше всего. Но настоящий! Настоящий, мерцающий внутри тусклым светом кристалл эфира! Дрокс почувствовал, как у него подкашиваются ноги, а сердце готово было выпрыгнуть из груди и ускакать в темноту.

— Ты... ты где его взял?! — пролепетал он, едва шевеля онемевшими губами. Глаза, наполненные смесью ужаса и благоговения, стали круглыми.

Гурокс на всякий случай оглядел их тесную, пропахшую грибами нору и понизил голос до заговорщического шёпота.

— У Гаркранда, — произнёс он с ноткой неуверенности, словно и сам до конца не верил в дерзость содеянного.

— У... у... — Дрокс побледнел настолько, что его красная шкура приобрела болезненный розоватый оттенок. Усевшись на пол, он неверяще смотрел куда-то в пустоту.

— Да, у того самого Гаркранда, — подтвердил Гурокс, наблюдая за реакцией друга и разводя лапами, будто говоря: «Да, вот так вот».

— У... у... — Дрокс попытался проглотить собственный язык, но вместо этого из его пасти брызнули слюни. — У того Гаркранда?! Командира рейдового отряда?! Сотника четвёртого круга?! Того, который однажды разорвал моркса пополам просто за то, что тот не так на него посмотрел?! Он же тебя убьёт! Он же... он же убьёт нас медленно и очень изобретательно!

— Только если узнает, — пожал плечами Гурокс с напускной, хрупкой небрежностью. — А он не узнает.

— КАК ЭТО «НЕ УЗНАЕТ»?! — Голос Дрокса сорвался на визг, дрожащий от абсолютного, животного страха.

— Потому что я стащил кристалл из кучи, куда он сбрасывает всякое барахло, награбленное в рейдах. Там этого добра... — Гурокс сделал многозначительную паузу, — как грязи в тоннеле. Он даже не заметит пропажи.

Дрокс уставился на кристалл, не в силах отвести взгляд. Его разум, привыкший к простым схемам «увидел еду — съел», отказывался воспринимать происходящее как реальность. Это была сказка. Страшная, прекрасная, самоубийственная сказка.

— И... и что, мы просто возьмём его и... — Его переполняли противоречивые эмоции, с таким их накалом он сталкивался впервые. — У нас есть... — Дрокс ощутил, как его жизнь резко укорачивается на несколько десятилетий, а в животе образовалась ледяная, сосущая пустота. — Какой-то план?!

Гурокс ухмыльнулся, и в этот раз ухмылка была настоящей, хитрой.

— А ты сомневался? У меня всегда есть план. Просто ты о нём узнаешь в самый последний момент. Так надёжнее.

Гурокс посмотрел на чёрный свод их норы.

На грибницу.

На тоннель.

На место, где родился.

И впервые понял — он больше никогда этого не увидит.

В воздухе повисло напряжённое молчание, нарушаемое лишь сопением Дрокса, который всё ещё не мог прийти в себя от услышанного.

Гурокс спрятал кристалл, подхватил приготовленный мешок и первым шагнул в тоннель. Дрокс после короткого колебания поплёлся следом. Коридоры, выточенные в чёрном камне, уходили в глубину, теряясь в клубах серного тумана. Где-то вдали капала магма — её тяжёлые капли разбивались о камень с глухим шлепком, словно часы, отсчитывающие последние минуты их существования.

Дрокс шаркал следом за Гуроксом, нервно почёсывая когтем бок. Его копыта предательски скользили по влажному, склизкому камню, а сердце так и норовило выпрыгнуть из горла.

— Опять эти дьярговы коридоры! — проворчал он, спотыкаясь о зияющую трещину в полу и едва не упав. — Ты точно знаешь, куда нас ведёшь?

Гурокс не ответил — он уже исчезал в узкой, почти невидимой расщелине в стене. Дрокс издал унылый предсмертный вздох и полез следом. Камень скрёб по его шкуре и царапал рога, словно живая пасть, не желавшая пропускать его дальше. В какой-то момент, застряв, Дрокс запаниковал, решив, что это и будет его могила — тёмная, тесная и бесславная. Но впереди показался багровый отсвет, и они наконец вывалились в зал.

Зал напоминал тот, где они раздобыли свой «вкусный ужин»: те же портальные арки, тот же чёрный камень. Только здесь всё давно было заброшено. Тёмный, запылённый, с потрескавшимися арками неработающих порталов, похожих на пустые глазницы. Гулкое пространство освещалось лишь редкими кровавыми проблесками багрового отсвета из массивной арки входа, выхватывая из тьмы глубокие трещины и древние, стёртые временем руны, что-то вещавшие про «великие завоевания» и «неукротимый гнев». Дрокс, конечно, никогда не умел читать.

В центре зала стояло нечто — то ли ритуальный чан, то ли гигантская купель, то ли просто огромная тарелка для пира владык. Дрокс не мог понять назначения предмета, но у него в животе, всегда жившем своей жизнью, предательски и громко заурчало при виде этой загадочной конструкции.

У главного входа, спиной к расщелине, через которую пробрались морксы, сидели двое воинов-скарнов. Один — высокий, сухопарый, с рогами, закрученными в изящные спирали, — скучающим движением копыта выцарапывал на полу похабные картинки. Его сосед, более коренастый, с почти прямыми и опасными, как кинжалы, рогами, держал на коленях длинный изогнутый клинок и медленно и размеренно точил лезвие. Каждый проход камня по стали звучал одинаково ровно. Их присутствие наполняло зал тяжёлой, почти осязаемой угрозой, от которой у Дрокса по спине пробежал ледяной ручей мурашек. Он только открыл рот, чтобы выдохнуть «ой!» — и тут же получил ладонью по морде: Гурокс зажал ему пасть.

— Ты хочешь, чтобы нам головы оторвали и поиграли ими, как в мяч?! — прошипел Гурокс, его глаза в полумраке сверкнули чистой яростью.

И в этот момент... вошла она.

Скарна. Не просто скарна — а та самая, с которой Гурокс вёл свои тайные переговоры.

Её красивое женское тело изгибалось, как язычок чёрного пламени, бёдра колыхались в такт неслышимой порочной мелодии. Изящные ноги оканчивались столь же изящными копытами. Красная кожа отливала мерцающим перламутром, а золотые глаза светились, как два осколка звёздной ночи, утопленные в тёплом, густом мёде.

— Привет, мальчики, — прошептала она, и даже спёртый воздух зала загустел, пропитался её голосом, звучание которого напоминало скольжение шёлка по обнаженной коже.

Воины ожили мгновенно, словно их окатили холодной водой. Первый резко вскочил, с грохотом поправил нагрудные пластины и расправил плечи, внезапно вспомнив, что он — воплощение воинственной харизмы и мощи.

— О прекрасная погибель моего сердца! — провозгласил он с таким пафосом, что даже Дроксу стало за него неловко.

Второй скарн посмотрел на своего товарища так, будто видел его впервые и был глубоко разочарован. Опомнившись, он важно кивнул девушке и приподнял клинок, демонстрируя игру тусклого света на безупречно отточенном лезвии.

— Затачивал, чтобы враги падали к твоим ногам, моя погибель, — пробормотал он басом, и Дрокс поклялся бы, что видел, как тот подмигнул.

Обворожительная скарна рассмеялась — звук разлетелся по залу звонким, серебристым эхом.

— Вы такие героические, — протянула она, проводя длинным, изящным пальцем по плечу первого скарна.

Тот закатил глаза и прижал руку к груди, словно готовился признаться в любви.

— Я бы сложил к твоим ногам тысячу миров!

— А я бы их для тебя разрушил, — не теряя темпа, вставил второй, откладывая клинок в сторону с видом знатока.

Скарна улыбнулась, обнажив белоснежные зубы. Ловким движением она достала из сумки, висевшей через плечо так, что та подчеркивала все её изгибы, две бутылки с мутной, переливающейся жидкостью.

— Давайте выпьем, мои храбрецы, — предложила она с соблазнительной, обещающей улыбкой.

Одну бутылку она протянула первому стражу, а из второй сделала маленький, изящный глоток сама. Первый скарн с щелчком открыл пробку, залпом хлебнул, закашлялся, но тут же, покраснев, принял гордую позу.

— Изысканно! Как... как вкус твоих губ! — выдавил он, с трудом подавляя кашель, и опустился на валун.

Второй, не церемонясь, выхватил у него бутылку, глотнул, причмокнул, оценивая послевкусие.

— Отдаёт серой, гарью и... — он задумался, скосив глаза на скарну, — твоим ароматом, погибель.

Девушка рассмеялась снова и плавно уселась первому стражу на колени, обвивая его шею тонкими руками.

— Ты такой сильный, — промурлыкала она прямо ему в ухо, проводя когтистым пальцами по его затылку.

Воин замер. Его взгляд затуманился, стал влажным и невидящим.

— Я... я чувствую...

— Спи, герой, — нежно шепнула она, дотрагиваясь кончиком когтя до его подбородка.

Веки воина медленно опустились. Он обмяк, завалился на стену и мгновенно захрапел.

Второй скарн заморгал, пытаясь сфокусировать взгляд на обольстительнице.

— Эй, а что это было?.. — начал он, но искусительница уже была рядом, заполнив собой всё его поле зрения.

— Ты же не оставишь меня здесь одну? — едва слышно произнесла она, проводя тыльной стороной ладони по его шершавой щеке.

— Я... э-э-э... — Его взгляд поплыл.

— Так... тепло и темно... — Её бархатный голос обволакивал и убаюкивал.

Веки второго задрожали. Он зашатался, опёрся о каменный выступ, бормоча что-то невнятное про розовых скрузов и вулканический мёд, и медленно сполз вниз, к подножию стены, где и затих, начав посапывать.

Зал погрузился в тишину, нарушаемую лишь нестройным храпом двух воинов.

Дрокс вытаращил глаза, его челюсть отвисла от изумления.

— Что... что это было?! — пролепетал он, всё ещё дрожа от страха и непонимания.

Гурокс самодовольно ухмыльнулся, его глаза блеснули в полумраке.

— Она дала им «Дыхание Бездны» в чистом виде. Ну и чары скарны конечно же, — пояснил он с ноткой профессиональной гордости в голосе.

— А почему они не... сдохли?! — Дрокс всё ещё жался за камнем, а Гурокс уже стоял в полный рост, осматривая зал, словно ничего не боялся.

— Потому что они — скарны. А скарны могут переварить что угодно... кроме женского внимания. — Гурокс флегматично махнул рукой в сторону стражников. — Всё, идём, время на исходе!

Девушка-скарна повернулась к ним и подмигнула. Дрокс мог поклясться, что видел сиреневое гипнотическое свечение, ещё несколько секунд пульсирующее вокруг голов уснувших стражей.