Читать книгу: «Киллер по назначению»

Глава 1

Вот уже пятнадцать минут в маленьком деревянном доме царила идиллия. Две девочки, которых объединяло абсолютное генетическое сходство и абсолютная же несхожесть во всём остальном, уютно устроились на продавленной кровати. Мария, вся в розовом и косичках, листала книгу о прекрасном принце, который, судя по иллюстрациям, забыл побриться. Мишель — она же Миша, боевая подруга в пижаме цвета мокрого асфальта с ультракороткой стрижкой — штудировала энциклопедию выживания в лесу. Тишину нарушало лишь поскрипывание половиц за дверью.

И тут этот самый мир пошатнулся.

Голос отца, который всегда звучал как сигнал тревоги, разнёсся по коридору глубоким баритоном, способным разбудить даже мертвого лося:

— Миша! Миша, мать твою, ты где?

Девочки переглянулись с такой скоростью, будто обменивались секретным донесением вражеских шпионов. Книги были забыты. Сказа про принца отправилась в свободное плавание по одеялу. Энциклопедия судорожно закладкой ушла под подушку.

— Давай лучше я, — выдохнула Мария, поправляя длинные волосы. Вся её поза кричала: «Я доброволец, отправьте меня на смерть». — Я выйду.

— Иди, — безразлично пожала плечами Мишель, но в её глазах уже зажглась лампочка облегчения. Никто не любит разборок с папой, даже будущий Рэмбо в юбке.

Мария вдохнула поглубже, изобразила на лице выражение образцовой дочери (спасибо тренировкам у зеркала) и выскользнула в коридор, притворив дверь с мягкостью дипломата на переговорах.

— Папуль, привет! — голос её звучал на две октавы выше обычного. — А Миша — она сделала драматическую паузу, — спит. Только не шуми.

Отец почесал щетинистый подбородок, отчего звук напомнил трение наждачной бумаги о дерево. Он стоял в дверях, скинув засаленную куртку, и пахло от него так, будто он обнимался с каждой сосной в округе.

— Не вовремя заснула, — протянул он, и в его усмешке проступило нечто зловещее. Или просто усталое. С отцом никогда не поймешь. — Или вовремя. — Он сделал шаг ближе. — Передай ей: завтра идём на охоту. Ружья смазаны. Подъём в шесть утра. Не проспать.

— Обязательно передам, — кивнула Маша с видом парламентёра, подписавшего мирный договор, и тут же испарилась обратно в детскую.

Там её уже ждал суровый взгляд сестры - близняшки.

— Я всё слышала, — мрачно протянула Мишель, сидя на кровати по-турецки. В свете лампы её короткий ёршик волос отбрасывал воинственную тень на стену. — Охота. В шесть утра. Я буду должна застрелить что-то пушистое.

— Давай я пойду! — воодушевилась Маша, у которой внутри боролись две страсти: любовь к сестре и острое, почти извращённое любопытство к миру, где разрешено стрелять. — Я за тебя схожу! Скажу, что это я. Мы же одинаковые.

Мишель даже бровью не повела — подвиг.

— Ага. Ты, Мария, прямо настоящий снайпер. Будешь целиться в белку, а попадёшь в лесника. И потом — волосы. Они тебя выдадут. Или ты их спрячешь глубоко под кепку?

— Спрячу! — не сдавалась Маша. — Закручу узлом, надену кепку.

— Ага. А ветер подует, кепка слетит — и нам обеим влетит. Нет уж, — Мишель приняла решение с суровостью командира. — Я Миша. Мне и идти. Кому-то же надо добывать мамонта.

Она щёлкнула выключателем. Лампа погасла, комната наполнилась густой, как кисель, темнотой. Только бледный лунный луч пробивался сквозь занавеску. Миша с разворота плюхнулась на подушку, всем видом показывая: «Вопрос закрыт, разговоры окончены, расходимся, граждане».

Маша легла рядом, натянув одеяло до самого носа. Но сон не шёл. Вернее, он пришёл, посидел на краю кровати, понял, что атмосфера не та, и ушёл курить в другое место.

Тишина звенела как натянутая струна. Было слышно, как за стенкой отец пьёт чай в три глотка. Как тётя Галя где-то на кухне грудью встаёт за последний кусок пирога.

И тут Маша резко села, распугав всех чердачных привидений.

— Я решила.

Миша лениво приоткрыла один глаз. В темноте он блеснул как лезвие ножа. Или монетка на дне колодца.

— Пока ты будешь на охоте, — голос Маши дрогнул от смелости и ужаса одновременно, — я, я постригусь.

Повисла пауза. Тяжёлая, как мешок картошки. Миша переваривала информацию. Потом её плечи едва заметно дёрнулись — её фирменное «пожимание плечами», означавшее целую гамму чувств: от «ну ты и дура» до «ладно, посмотрим, что из этого выйдет».

Она ничего не сказала. Просто улыбнулась в подушку. Потому что на самом деле эта идея была безумно крутой.

А за окном в ту же секунду сорвался с ветки первый осенний лист. Или, может быть, это была чья-то отрубленная надежда. Утро обещало быть весёлым.

Глава 2

Утро началось с того, что будильник не зазвенел — его задушили подушкой ещё на этапе планирования. Вместо этого в роли паладина сна выступил голос отца, прорвавшийся сквозь стену с силой тарана:

— Подъём, мать вашу! Пушистые сами себя не убьют!

Мишель, которой снилось нечто очень приятное про то, как она ест пирожки и никого не убивает, открыла глаза с выражением глубокого философского разочарования. Соседняя кровать пустовала. Маша видать уже проснулась. Тишина. Идеальный момент, чтобы сбежать от судьбы. Но судьба, как назло, уже стояла в дверях с двустволкой наперевес.

Двадцать минут спустя Мишель, натянувшая на себя камуфляж размера «папа, ну зачем ты купил это на вырост», брела по промёрзшей тропинке за спиной родителя. Её берцы хлюпали по осенней грязи так, будто вся природа заливалась смехом. Отец шагал впереди — широкий, как шкаф из Икеи, но собранный. Он нюхал воздух так же чутко, как тётя Галя нюхала его куртку после рыбалки (всегда с подозрением).

— Иди сзади, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Метров на десять. Чтобы не спугнуть зверя, и чтобы я тебя ненароком не подстрелил. Хотя, судя по твоим оценкам по математике, это я должен от тебя держаться подальше.

Мишель промолчала. В её голове крутилась одна-единственная мысль: «Маша, дура, ну зачем ты сказала, что пострижёшься? Могла бы сейчас спать. А я.. я тут. С ружьём. И с папой». Она покрепче перехватила оружие, которое в её десятилетних руках смотрелось как пушка на велосипеде — эффектно, но бесполезно.

Лес встретил их запахом прелых листьев и сырости. Берёзы стояли голые, словно стеснялись своего вида. Где-то вдалеке стучал дятел, который явно был не в курсе, что сейчас на него могут нацелиться по ошибке.

— Запомни, — отец шёл не оборачиваясь, но его голос разносился эхом, — главное в охоте — терпение. И холодный рассудок. И чтобы патроны были. Зверь — он хитрый. Он не полезет первым, если не почует опасность. Или если ты не залезешь на его территорию. Или если он голодный. Или если — пауза. — В общем, стреляй, когда я скажу.

— Гениальные инструкции, — прошептала Мишель. — «Стреляй». А в кого? В берёзу? В дятла? В папу?

Она даже не подозревала, насколько пророческими окажутся эти слова.

Лес становился гуще. Воздух — тяжелее. Отец вдруг замер, поднял руку в жесте «стоп-машина». Мишель вжалась в землю, даже не поняв зачем. Сердце ёкнуло и отправилось в свободное падение куда-то в район пяток.

Впереди, в тридцати метрах, за кучей валежника, кто-то был.

Точнее — что-то. Большое. Бурое. И очень, очень недовольное жизнью.

Из зарослей, как танк на параде, выкатилась медведица. Нет, не выкатилась — вытекла, словно сама земля родила этот комок мышц и шерсти. Она встала на задние лапы, и в этот момент Мишель поняла две вещи: первая — медведица выше отца на голову, вторая — у неё очень маленькие и очень злые глаза.

— Твою ж дивизию, — выдохнул отец, делая шаг назад.

Медведица качнулась. Шаг. Ещё шаг. С её губ сорвалось низкое, грудное рычание, напоминавшее звук запускаемого бензопилы — только если бензопила выросла до размеров микроавтобуса и обзавелась плохим настроением.

— Миша, — отец заговорил шёпотом, — аккуратно достань ружьё. И стреляй. Медленно. Спокойно.

Мишель смотрела на медведицу. Медведица смотрела на Мишель. Отец стоял между ними и, судя по выражению лица, усиленно перебирал в голове все молитвы, которые знал (их было три: «Отче наш», «Господи помилуй» и «Мама, я дурак»).

— Миша — снова позвал он, уже громче. В его голосе прорезались нотки, которые девочка никогда раньше не слышала. Страх. Настоящий. Человеческий. Не тот, когда «боюсь опоздать на работу», а тот, когда «я сейчас умру, и это будет очень больно и глупо».

Но Мишель не двигалась. Её руки приросли к ружью так крепко, что даже если бы сейчас кто-то предложил ей миллион рублей с условием разжать пальцы, она бы осталась без миллиона и с ружьём. Ноги налились свинцом. Глаза расширились до размера блюдец. В голове — белый шум. Ни одной мысли. Только одно чувство: «Я слишком маленькая для этого дерьма».

Медведица между тем теряла терпение. Она опустилась на все четыре лапы, угрожающе качнула головой и издала звук — наполовину рёв, наполовину всхлип. Перевод: «Ну, мужик, ты сам напросился».

— МИША!!! — отец уже не говорил, он орал так, что в соседнем районе попадали листья. — СТРЕЛЯЙ, МАТЬ ТВОЮ!!!

Медведица бросилась.

Это было нечто среднее между лавиной, грузовиком и кошмаром, который приснился после слишком жирного ужина. Она двигалась быстрее, чем Мишель могла моргнуть. Когти вспороли землю, пасть раскрылась, демонстрируя ряд инструментов для перемалывания всего живого.

Отец отшатнулся, но поздно. Зверь ударил лапой — и мужчина отлетел в сторону, как тряпичная кукла. Раздался треск. То ли ломались ветки. То ли рёбра. Мишель не знала. Не хотела знать.

— С-стреляй — прохрипел отец откуда-то с земли.

И тут внутри девочки что-то щёлкнуло.

Это был не щелчок выключателя. Это был звук переключателя скоростей в механизме «выжить». Страх не ушёл — он трансформировался. Стал острым как лезвие. Холодным как сталь. И очень, очень точным.

Мишель вскинула ружьё. Отец учил её правильно: приклад к плечу, щекой к прикладу, глаз на мушку. Только сейчас она не целилась в медведя. Она целилась в пространство между папой и медведицей. Потому что если промахнётся, то... нет, не думать. Не думать вообще.

Медведица нависла над отцом. Огромная тень закрыла утреннее солнце.

Палец Мишель нащупал спусковой крючок.

Выстрел.

Грохот разорвал лес на атомы. Птицы, которых до этого не существовало, взлетели со всех деревьев одновременно. Дятел, которому просто не повезло сидеть в радиусе поражения ударной волной, выронил свою шишку и решил стать перелётным.

Пуля вылетела. И в этот самый момент отец дёрнулся. Попытался отползти. Или заслониться. Или просто всхлипнул от боли — кто теперь разберёт.

Траектория полёта снаряда — штука капризная. Как и судьба. Как и папы, которые учат десятилетних детей стрелять по медведям.

Мишель опустила ружьё.

Дымок от выстрела медленно таял в холодном воздухе.

Лес затих.

Слишком затих.

Даже медведица, казалось, замерла, удивлённая тем, что её не разорвало на куски. Она стояла над отцом, но уже не рычала. Просто смотрела. Тоже, наверное, осмысливала. А потом — медленно, вальяжно, будто перед ней извинялись за беспокойство — развернулась и скрылась в чаще. У неё были дела поважнее, чем разбираться в чужих семейных драмах.

А отец лежал.

И Мишель смотрела на его одежду. На ней быстро, как цветок в ускоренной съёмке, распускалось красное пятно.

— Папа? — голос прозвучал чужим. Тонким. Слишком тонким для человека, который только что выстрелил из ружья. — Пап?

Тишина.

А где-то далеко, в маленьком деревянном доме, где пахло пирогами и нафталином, царила атмосфера заговора.

Маша сидела перед трюмо в позе королевской особы, которой только что объявили, что королевство переименовали в «колхоз имени дурака». Её длинные светлые локоны, которыми она гордилась ровно десять лет, три месяца и двенадцать дней, лежали на полу аккуратными золотистыми косичками. Нет, не косичками. Обрубками.

Тётя Галя, женщина с руками, которые могли и борщ сварить, и зайца освежевать, и, как выяснилось, превратить девочку в её же сестру-близняшку за пятнадцать минут, орудовала ножницами с видом сапёра на минном поле.

— Ты уверена? — спросила она уже в пятый раз, но ножницы не останавливались. — А то знаешь, отращивать обратно — это годы. И терпение.

— Уверена, — Маша смотрела в зеркало и не узнавала себя. Оттуда глядела Миша. — Мы одинаковые. Только Миша всегда ходит злая, а я весёлая. Но это же можно исправить?

— Исправить весёлость? — тётя Галя поправила очки, которые вечно съезжали на кончик носа. — Деточка, обычно люди делают наоборот. Но ваша семья — она вздохнула так глубоко, что занавески колыхнулись, — ваша семья всегда идёт против течения. Как лосось в период нереста. Только шума больше, а толку

Ножницы клацнули в последний раз. Тётя Галя отступила на шаг, оценила работу и выдала вердикт:

— Готово. Ты — вылитая Мишель.

Маша повертела головой. Короткий ёршик волос топорщился забавными иголочками. Она провела ладонью — непривычно, колюче, ветер будет задувать за уши. Ей понравилось. Очень. Даже слишком.

— Круто же! — выпалила она, сверкая глазами. — Я теперь могу иногда заменять Мишу. Ходить вместо неё на рыбалку. Отвечать на папины нотации. Это же гениально!

Тётя Галя аккуратно стряхнула волосы со стула, собрала их в горсточку — будто хоронила чьи-то светлые надежды — и бросила в печь. Платье со цветочками, ещё вчера любимое, сиротливо висело на спинке стула. Сегодня Маша надела тёмную футболку Миши. Чужую. Но почему-то очень родную.

— Думаю, не совсем, — вздохнула тётя Галя, и в этом вздохе было всё: и опыт прожитых лет, и знание того, что дети всегда придумывают ерунду, и предчувствие, что эта «ерунда» аукнется так, что мало не покажется. — Игры — это хорошо. Но тайны в семье — как мыши в амбаре. Сначала их не замечаешь, а потом они съедают все запасы.

— Какие запасы? — не поняла Маша.

— Душевные, деточка. Душевные.

Она хотела добавить что-то ещё, какое-то мудрое наблюдение из серии «всё тайное становится явным, обычно в самый неподходящий момент, например, за ужином», но не успела.

Потому что в эту секунду дверь в дом распахнулась с такой силой, что половик свернулся в позу эмбриона и укатился под шкаф.

В дверях стояла Миша.

Нет, сначала показалось, что там ветер. Или буря. Или маленький ураган в человеческом обличье. Девочка влетела внутрь, не разуваясь, не закрывая дверь, даже не сбив грязь с берцев. Всё её тело дрожало. Лицо — белое, как тот самый первый снег, который выпадает неожиданно и сразу тает, оставляя после себя слякоть. Глаза — красные, опухшие, совершенно безумные.

Тётя Галя охнула. Маша замерла с расчёской в руке.

— О господи, — выдохнула тётя Галя, — что случилось? Медведь? Волки? Ты в кого-то стреляла? Где папа?

— Я — голос Миши сел. Он был чужим. Не её. Словно кто-то другой говорил через неё. — Я я убила

Маша вскочила со стула. Сердце ухнуло куда-то вниз, пробило пол, фундамент и отправилось к ядру земли.

— Зверя? — спросили они хором. Маша — с надеждой. Тётя Галя — с облегчением, которое ещё не успело родиться. — Ты убила зверя?

Миша подняла на них глаза.

Такие же, как у Маши. Такие же серо-голубые. Но в них больше не было жизни. Только паника, ужас и что-то ещё. Что-то, что появляется в глазах человека, который только что переступил черту, о существовании которой даже не подозревал.

— Отца, — выдохнула она.

Слово повисло в воздухе маленьким, круглым, нелепым шариком. Шариком, который вот-вот лопнет.

В доме стало тихо.

Настолько тихо, что было слышно, как в печи догорают Машины волосы. Как за окном ветер играет с забытой на крыльце кепкой. Как где-то в лесу медведица — виновница, нет, свидетельница всего этого — вылизывает лапу и думает: «А ведь могло быть хуже. Для меня».

Тётя Галя медленно опустилась на табуретку.

Маша открыла рот, закрыла, снова открыла. Ни один звук не выходил. Её новая стрижка вдруг стала ужасно колючей. И холодной. И ненужной.

А Миша стояла в дверях, дрожащая, грязная, с ружьём за спиной, которое только что отняло у неё всё. И думала только об одном: «Она убийца!»

Где-то вдалеке, совсем некстати, запела птица.

И это было самым неправильным в этом дне.

Даже не правильнее, чем десятилетний ребёнок с двустволкой.

Глава 3

В маленьком деревянном доме, который ещё час назад был крепостью детских секретов и запаха пирогов, воцарился хаос. Но не тот весёлый хаос, когда потерялся носок или пролилось молоко. Нет. Хаос настоящий, взрослый, с привкусом крови и пепла.

Тётя Галя, которая всю жизнь считала, что её удел — печь шарлотки и вязать носки, вдруг поняла: она — единственный взрослый в данный момент. И этот взрослый, чёрт возьми, должен что-то делать.

— Так, — сказала она голосом, которого никто из девочек никогда не слышал. Это был голос командира роты специального назначения, только с деревенским акцентом и лёгким привкусом укропа. — Миша, садись. Сейчас, сейчас, милая.

Она подхватила дрожащую Мишель под локоток — девочка была бледнее, чем простыня после стирки с хлоркой — и усадила на кухонную лавку. Руки Миши тряслись так, что казалось, сейчас начнётся землетрясение магнитудой 7,5 в отдельно взятой кухне.

— Выпей, — тётя Галя извлекла из заветного шкафчика пузырёк. На этикетке было написано что-то про «сердечные капли», но в деревнях такие штуки годятся от всего: от плохого настроения, от гриппа и от случайного отцеубийства. — И это. Тоже выпей.

Вторая таблетка была снотворным. Тем, которым тётя Галя лечила бессонницу после того, как соседский козёл съел все её георгины. Двойная доза для десятилетнего ребёнка — звучит сомнительно, но, когда у тебя в доме девочка, которая только что застрелила папу, сомнительное становится единственно возможным.

Миша проглотила таблетки, не запивая. Даже не поморщилась. Глаза у неё были пустые. Как у куклы, у которой выпали стёкла.

— Теперь рассказывай, — мягко, но настойчиво сказала тётя Галя, присаживаясь напротив. — Как вы шли. Что видели. Всё, до последней травинки.

И Миша рассказала. Отрывисто, деревянными фразами, словно не она говорила, а кто-то за неё читал вслух криминальную хронику. Про утро. Про медведицу. Про крик «стреляй». И про то, как отец дёрнулся в самый последний момент.

— Он сам — прошептала Миша перед тем, как веки стали тяжеленными, как гири. — Он сам сказал стрелять

Снотворное сделало своё дело. Голова девочки упала на грудь, дыхание выровнялось. Она спала. В первый раз за последние два часа — без кошмаров. Потому что кошмары теперь будут ждать своего часа. Они терпеливые.

— Господи Иисусе, — выдохнула тётя Галя и перекрестилась на икону в углу. Икона изобразила глубокую задумчивость, как будто тоже переваривала услышанное.

Следующий звонок был в город. Кузьме. Брату. Человеку, который умел решать проблемы, не задавая лишних вопросов. Потому что в этой семье лишние вопросы — как лишний вес: набираются быстро, сбрасываются мучительно.

— Кузя, — сказала тётя Галя в трубку, и голос её дрогнул ровно настолько, чтобы брат понял: это не обсуждается. — Ты нужен. Срочно. Приезжай.

Она не сказала «умер». Не сказала «несчастье». Сказала «нужен». Кузьма понял. Кузьма всегда понимал.

— Маша, — тётя Галя повернулась к другой девочке, которая так и сидела на стуле, вжимаясь в него всем телом, будто пыталась стать частью мебели. — Ты. Сидишь дома. Не высовываешь нос. Ни в окно, ни в дверь, ни даже в форточку. Ни с кем не разговариваешь. Даже если сам председатель придёт. Даже если

— Я поняла, — голос Маши был тоненьким, как ниточка, которую вот-вот порвут. — А ты куда?

— Туда, — тётя Галя натягивала старую телогрейку. — В лес.

— За папой?

— За правдой, деточка. За правдой.

И она вышла.

Сосед дядя Коля, как раз чинил забор, когда к нему пришла Галя с лицом человека, который видел, как рушится мир, но не потерял способности пить чай с мятой.

— Коль, беда, — сказала она без предисловий. — У меня предчувствие плохое. Надо в лес сходить. Возьми ружьё, возьми кого-нибудь ещё. И тихо. Без шума.

— Предчувствие? — дядя Коля почесал затылок. — Галя, ты ж баба умная. Предчувствия — это для экстрасенсов и бабок на лавочке.

— Коль, — она посмотрела ему в глаза. — Просто сходи. Пожалуйста.

И он пошёл.

Через два часа бригада из трёх мужиков — дяди Коли, соседского Витька и вечно пьяного, но меткого на глаз Санька — вернулась с носилками. Самодельными. Наскоро сколоченными. И тем, что на них лежало, накрытым старой простынёй.

Тело отца девочек.

Они обнаружили его в овраге, в тридцати метрах от места, где медведица решила, что сегодня не её день. Рядом валялась шапка, которую мать девочек когда-то связала к празднику. Шапка была красивая. С оленями.

Тётя Галя взглянула на простыню, перекрестилась второй раз за день (годовая норма была превышена) и сказала:

— В морг. Не сюда. Девочки не должны.

— А как же? — спросил дядя Коля.

— Скажем, что угодно.

Мужики переглянулись. Но спорить не стали. В деревнях, когда баба говорит твёрдо, мужики делают, как велела баба. А если баба при этом ещё и тётя Галя, то без вариантов.

Кузьма приехал к вечеру. На тёмно-синей «Ниве», которая видала виды и, наверное, могла бы рассказать пару историй пострашнее этой, но предпочитала молчать. Он был высоким, молчаливым, с руками, которые умели и дом построить, и человека прижать, если надо.

Тётя Галя встретила его на крыльце.

— Всё так плохо? — спросил Кузьма вместо приветствия.

— Хуже, — ответила Галя. — Садись, Кузя. Разговор есть.

За чаем, который остыл, и никто не заметил, она рассказала всё. Про двух девочек, про стрижку, про охоту, про выстрел. Кузьма слушал молча. Только желваки ходили ходуном.

— Мишу надо увозить, — сказала Галя, когда закончила. — Надолго. Может, насовсем. Тут она не выживет. Тут каждая травинка будет напоминать. Каждый мужской шаг за стеной.

— А Маша?

— Маша остаётся. Под моим присмотром. Она ничего не знала, ничего не делала. У неё хотя бы есть шанс на нормальную жизнь.

Кузьма помолчал минуту. Может, две. Может, целую вечность. Потом кивнул.

— Я её устрою. Никто не найдёт.

— И ещё, — Галя посмотрела на брата в упор. — Научи её быть девочкой.

— Чему? — удивился Кузьма.

— Платья, косички, танцы

Кузьма понял. Не сразу, но понял. Кивнул второй раз. И пошёл к девочкам.

Беседа была короткой. Тётя Галя уже всё объяснила. И про то, что Мише нужно уехать далеко-далеко, где никто не знает про охоту, про медведя и про то, как папина рубашка стала красной. И про то, что Маша останется здесь, будет ждать и писать письма. Только письма — не настоящие. Потому что настоящие могут найти. Прочитать. И спросить лишнее.

— Ты согласна? — спросил Кузьма у Миши.

Миша посмотрела на него. Такими глазами смотрели, наверное, все его клиенты перед тем, как сказать «да» на любое предложение, лишь бы их оставили в покое.

— Да.

— А ты? — к Маше.

Маша обняла сестру. Крепко. Так, что затрещали рёбра. И прошептала на ухо что-то. Что именно — никто не услышал. Да и не нужно было.

Через час «Нива» Кузьмы уехала.

Миша сидела на заднем сиденье, смотрела в окно на удаляющийся дом, на тётю Галю, которая стояла на крыльце, и на Машу, которая махала рукой. Своей короткой стрижкой Маша сейчас была похожа на Мишу. До жути. До мурашек.

— Не вовремя стрижка, — прошептала тётя Галя, когда машина скрылась за поворотом. — Не вовремя, деточка.

Она погладила Машу по колючей голове. Маша не отстранилась. Только всхлипнула.

— А если она не вернётся? — спросила Маша.

— Вернётся, — ответила тётя Галя, хотя в душе была уверена в обратном. — Обязательно. Только — она замялась, — только ты к тому времени уже, наверное, волосы отрастишь.

Маша промолчала.

А в городе, в тёмно-синей «Ниве», маленькая девочка по имени Мишель, сжимала в кармане куртки прядь волос. Машиных. Светлых. Длинных.

На память.

На прощание.

На тот случай, если однажды понадобится напомнить себе: когда-то у неё была сестра. И дом. И жизнь.

А теперь — только дорога, дядя Кузьма и ружьё, которое она поклялась больше никогда в жизни не брать в руки.

Но клятвы, как известно, существуют для того, чтобы их нарушать.

Глава 4

Бар назывался «У Вилли», хотя Вилли уже три года как уехал на Кипр, а бар продолжал работать по инерции и привычке. Пахло здесь дорогим виски, дешёвыми сигаретами и чужими секретами. Идеальное место для разговоров, которые не предназначены для чужих ушей.

За стойкой, на высоком барном стуле, который помнил задницы трёх поколений алкоголиков, сидела девушка. Стройная, как берёзка, которую не тронул топор. Длинные светлые волосы водопадом стекали по спине, поблёскивая в приглушённом свете софитов. На ней был простой чёрный свитер — дорогой, но без логотипов. Потому что логотипы — это для тех, кому есть что доказывать. А ей уже давно ничего никому не нужно было доказывать.

Рядом сидел парень. Тоже стройный. Тоже симпатичный. С лёгкой щетиной, которая выглядела не как «я забыл побриться», а как «я настолько крут, что могу себе позволить». На запястье — часы за полторы его зарплаты. На пальце — татуировка в виде крошечного паучка, который словно полз к костяшкам.

Миша — потому что это была именно Миша, хотя сейчас она походила на Машу из того самого детства до неузнаваемости — крутила в пальцах бокал с чем-то янтарным. Лёд тихо позвякивал, отсчитывая секунды до важного разговора.

— Я решила, — сказала она, и голос её звучал так, будто она объявляла о смене погоды. Не больше и не меньше. — В этом году лечу на Мальдивы.

Парень, которого звали Борис, но для близких — просто Боб, отставил свой виски и посмотрел на неё с выражением человека, который только что услышал, что кошка собралась лаять.

— Отличное решение, — медленно произнёс он, пробуя слова на вкус, как сомнительную уху. — Когда летишь?

Миша пожала плечами. Плечи у неё были красивые — тренированные, но без фанатизма. Кузьма, царствие ему небесное (он умер два года назад от инфаркта, прямо за рулём своей «Нивы», и это была самая мирная смерть в их семье), научил её всему. И стрелять, и маскироваться, и главное — врать так, чтобы враньё было вкуснее правды.

— Это ещё не решила, — она сделала маленький глоток, наслаждаясь тем, как напиток обжигает горло. — Но предположила.

— И что предположила? — Борис подался вперёд, облокотившись на стойку. В его глазах загорелся азарт. Он знал эту женщину двадцать лет. И каждый раз, когда она говорила «предположила», нужно было готовиться к подлянке.

Миша поставила бокал. Посмотрела на своё отражение в тёмном стекле — длинные волосы, светлые, как у Маши. Маша... интересно, отрастила она снова свои локоны или так и ходит с ёршиком?

— Выхожу из игры, — сказала она спокойно. Так спокойно, будто речь шла о том, чтобы перестать пить кофе по утрам.

Тишина.

Бар «У Вилли» никогда не был тихим. Там всегда кто-то смеялся, кто-то ругался, кто-то разбивал посуду. Но в этот момент показалось, что даже музыка затихла. Даже бармен, который протирал один и тот же бокал уже три минуты, замер.

А потом Борис рассмеялся.

Сначала тихо, потом громче, а потом так, что сзади кто-то обернулся и подумал: «Парню либо очень весело, либо очень плохо, но лучше не вмешиваться».

— Не верю, — выдохнул он, вытирая выступившие слёзы. — Не верю, что просто выйдешь. Ты этим живёшь, Миша. Ты... ты как наркоман, только вместо наркотиков у тебя адреналин и чужие жизненные сроки.

— По-твоему, мне больше ничего не интересно? — Миша посмотрела на него в упор. В её глазах не было злости. Только спокойное, ледяное любопытство, как у кошки, которая наблюдает за мышью, но пока не решила, стоит ли игра свеч.

Борис перестал смеяться. Он знал этот взгляд. Он видел его на заданиях, на переговорах, на разборках. И каждый раз этот взгляд означал: «Сейчас либо бей, либо беги».

— Кроме Мальдив в этот момент — нет, — честно ответил он, не отводя глаз. — Чем себя займёшь без игры? Предположила?

Миша откинула волосы назад — жест, который она скопировала у Маши в детстве.

— Ну... наметала, — протянула она.

— Что по шву? — Борис щёлкнул пальцами, подзывая бармена для новой порции. — Конкретнее, сестрёнка. Ты меня заинтриговала, теперь отвечай.

— Фотография... — Миша произнесла это слово так, будто пробовала его на вкус впервые. — Пейзажи. Люди. Может, даже выставка.

Борис присвистнул.

— Хм... неплохо. Серьёзно, неплохо. У тебя всегда был глаз. Помнишь, как ты в позапрошлом году того... э-э-э.. клиента щёлкала? Не из пушки, а на камеру? Перед тем как... ну, ты поняла.

— Помню, — губы Миши дрогнули в подобии улыбки. — У него были очень выразительные глаза перед концом.

— Вот-вот. Так что, когда выход?

— Думаю, последняя игра, — она взяла шот, который поставил перед ней бармен. Прозрачная жидкость пахла анисом и почему-то детством. — Одна. И всё.

— Есть заказ? — спросил Борис, понижая голос.

В баре стало чуть шумнее. Кто-то заказал песню в музыкальном автомате — старую, восьмидесятых, про любовь и разлуку. Идеальный саундтрек для разговора о смерти и пенсии.

Миша посмотрела на свой шот. Потом на Бориса. Потом куда-то сквозь него, в туманную даль, где когда-то был дом, тётя Галя, пироги и неправильный выстрел.

— Как будет, — сказала она наконец, — это будет последний, братишка.

Борис взял свой шот. Поднял.

— Мне твой выход нравится больше, чем в неё заход, — сказал он, и в его голосе вдруг проступило что-то тёплое. Несвойственное. Человеческое. — Честно. Я боялся, что ты никогда не остановишься.

— Я знала, что ты меня поддержишь, Борис, — Миша коснулась своим бокалом его.

— Конечно, сестрёнка. Я за твою безопасность. Всегда был и буду.

Они выпили. Жидкость обожгла горло, ударила в голову лёгким хмелем, но не затуманила мысли. Миша уже давно научилась пить так, чтобы мысли оставались ясными. Это одно из первых правил, которым учил Кузьма: «Хочешь жить долго — будь трезвым, даже когда пьяный».

— За тебя, — сказал Борис, ставя пустой шот на стойку.

— За меня, — повторила Миша.

В баре «У Вилли» остались два пустых шота, лёгкий осадок от аниса и три невысказанных секрета. Миша и Борис сидели ещё с час, а может, и два — кто в таких местах смотрит на часы? Только параноики и люди, которым завтра на работу. К первой категории Миша себя причисляла, но сегодня сделала исключение. Сегодня можно было быть просто девушкой, которая пьёт с братом (не родным, но ближе, чем любой родной) и вспоминает былое.

— А помнишь, как ты в Праге... — начал Борис и тут же захлебнулся смехом, даже не договорив.

— Не напоминай, — Миша закатила глаза, но улыбнулась. — Этот горе заказчик

— Зато теперь он на коляске катается с видом на Варшаву, — Борис промокнул глаза салфеткой. — Говорят, даже книгу пишет.

— Шедевр современной литературы, — Миша хмыкнула. — Обязательно куплю, если напишет.

— А помнишь того клиента в Берлине? — Борис подался вперёд, понижая голос до заговорщического шёпота. — Который всё пытался договориться, а потом предложил тебе выйти за него замуж?

— И предложил в качестве приданого пол Германии, — Миша покачала головой. — Бедный. Он так искренне верил, что я передумаю, если он подарит мне Бранденбургские ворота в аренду на сто лет.

— И что ты сказала?

— Сказала, что у меня аллергия на немецкую пунктуальность и на него лично.

— А потом?

— А потом он всё равно умер. Но быстро. Почти безболезненно. Это был мой подарок ему на прощание. Такая... иммерсивная экскурсия по загробному миру.

Борис рассмеялся так громко, что бармен, который уже начал свёртывать стулья, обернулся и метнул в их сторону красноречивый взгляд. Перевод: «Мальчики и девочки, тут вообще-то закрываемся, если вы не заметили».

— Ладно, — Борис сполз со стула, бросил на стойку пару купюр — щедро, как человек, который не привык считать чужие деньги, потому что своих — куры не клюют. — По домам. У меня — очередная красотка, которая уже заждалась.

— Опять та, с фиолетовыми волосами? — Миша поднялась, поправила свитер.

— Нет, та ушла к риелтору. Говорит, он больше зарабатывает. Теперь новая, с зелёным смузи. Она веганка, знаешь ли, и йогу практикует на рассвете.

— Борис, ты псих.

— Я романтик, сестрёнка. Романтик широкого профиля.

Такси подъехало через три минуты. Жёлтая «Тойота», пахнущая автомобильным освежителем «хвойный лес» и чужими судьбами. Водитель — мужик лет пятидесяти с лицом человека, который видел всё и удивить его могут только налоги — молча кивнул, нажал на газ, и машина влилась в ночной поток.

Борис, как настоящий джентльмен, довёз Мишу до самого подъезда.

— Выходи, приехали.

Миша вылезла из такси, поправила сумку — кожаную, немецкую, с потайным отделением для вещей, которые лучше не показывать на таможне. Обернулась.

— Спасибо, братишка.

— Не кисни там, — Борис высунулся в окно, и ночной ветер растрепал его идеальную причёску. — Мальдивы никуда не денутся. Ты сначала эту... последнюю игру заверши. А потом — кокосы, песок и никакой стрельбы. Ну, почти никакой.

— Ага, — Миша усмехнулась. — А ты — веганов не мучай.

— Они сами себя мучают, — отмахнулся Борис и уже начал закрывать окно, но вдруг остановился. — Миш... — голос его стал серьёзнее. — Ты аккуратнее там. Если что — звони. Я серьезно.

— Всегда, — она кивнула и постучала костяшками по двери такси. — Беги уже. Девушка с зелёным смузи, наверное, уже замучила свечи зажигать и мантры читать.

— Точно! — Борис достал телефон, быстро набрал номер. В трубке ответили почти сразу — женский голос, радостный и чуть пьяный. — Привет, зайка. Да, еду. Да, уже скоро. Нет, не с ней, с сестрой. Да не ревнуй ты...

Такси уехало, оставив после себя облачко бензинового выхлопа и звук голоса Бориса, который уже переключился на режим «я тебя обожаю, купи мне что-нибудь вкусненькое».

Миша осталась одна. Подъезд встретил её тишиной. Как обычно Миша поднялась пешком на шестой этаж. Квартира была маленькой, но уютной. Никаких трофеев на стенах, никаких фотографий на полках. Только ноутбук на столе, кофеварка на кухне и огромное окно, из которого открывался вид на соседнюю стену. Идеальное место для человека, который не хочет, чтобы его нашли.

Миша скинула ботинки, прошлёпала босиком к столу, щёлкнула ноутбуком. Экран засветился, запрашивая пароль. Она ввела комбинацию, которую не забыла бы, даже если бы ей стёрли память: 25121976. Не её день рождения. День рождения отца. Того самого, которого она когда-то...

Не надо. Не сейчас.

Почта загрузилась. Среди кучи спама — «Увеличь свой доход в десять раз!», «Сертификат в фитнес-клуб в подарок!», «Ты выиграла миллион!» — жирным курсивом выделялось одно письмо. Без обратного адреса. Без темы.

— И не прогадала, — прошептала Миша, нажимая на сообщение.

Текст был коротким. Как всегда. Без лишних слов. Без эмоций. Только факты:

«Объект: К. Подтверди».

Миша смотрела на экран минуту. Может, две. Потом медленно выдохнула и набрала: «Подтверждаю».

Ответа не последовало. Письмо исчезло, будто его и не было. Спам остался. Миллион, фитнес, увеличение дохода — всё на месте. А вот реальность растворилась где-то в бинарном коде.

— Последний, — повторила она вслух, чтобы поверить себе. — Последний, последний, последний. Хватит. Я выхожу из игры.

Она открыла новую вкладку. Набрала в поиске: «Мальдивы, туры, всё включено».

Сайт был ярким, солнечным, до боли счастливым. Фотографии бирюзовой воды, белого песка, пальм, которые качались на ветру, и улыбающихся людей, у которых не было ни оружия, ни конвертов с заказами, ни вечно бегающих глаз.

Миша выбрала тур. Кликнула «Забронировать». Ввела данные паспорта — того самого, на имя «Анна Соколова», который она никогда не использовала для работы. Только для отпусков. Которые так и не случились.

— Оплатить, — она нажала кнопку и почувствовала, как что-то щёлкнуло внутри. Не в механизме, а в душе. Тот самый переключатель, который когда-то, двадцать лет назад, превратил испуганную девочку в киллера. Теперь он щёлкал в обратную сторону.

На почту пришло подтверждение бронирования. Две недели на райском острове. Никакой слежки, никаких заказов, никаких «объектов». Только она, солнце и коктейль с зонтиком.

— А зонтик, — усмехнулась Миша, закрывая ноутбук, — лучше пластиковый. Потому что металлические — это уже работа.

Она выключила свет, легла на диван и уставилась в потолок. В соседней квартире кто-то громко ссорился. За стенкой плакал ребёнок.

— Ну что, Миша, — прошептала она в темноту, — последняя игра, значит? Посмотрим. Посмотрим, кому ты на этот раз выстрелишь в сердце. Надеюсь, не себе.

Глава 5

Утро в квартире Мишель наступило неожиданно, как налоговая проверка или чувство совести. За окном хмурился типичный городской рассвет — серый, унылый и явно не в курсе, что его хозяйка собирается совершить последний в своей жизни подвиг, а потом улететь к пальмам.

Будильник не звонил. Миша проснулась сама — ровно в 7:00, без секундной стрелки, как заведённая. Эту привычку в ней воспитал Кузьма, который говорил: «Если ты просыпаешься от будильника, значит, ты уже мертва. Труп может спать сколько угодно. Живой — нет».

Она села на диване, свесила ноги, и несколько секунд смотрела в одну точку. В голове шёл процесс загрузки: «Я — Миша. Мне тридцать. Последний заказ. Кофе. Потом — работа. Потом — Мальдивы. Потом — свобода».

Система загрузилась.

Кофе для избранных (и для киллеров тоже).

На кухне, которая больше походила на лабораторию безумного учёного, чем на место приготовления завтраков, Миша включила кофемашину. Аппарат зажужжал, зашипел и выдал порцию густого, чёрного, пахнущего цинизмом напитка. Но простое кофе Миша не пила. Простой кофе — для простых людей с простыми жизнями, где нет слежки, конвертов и моральных дилемм.

Она открыла верхний шкафчик, где на специальной полке стояли три пузырька. Коньяк — для тела. Ликёр — для настроения. Водка — для... ну, для водки.

— Сегодня особенный день, — сказала Миша самой себе, доставая все три. — Сегодня — последний.

Она налила в чашку кофе, затем добавила пять капель коньяка. Не больше, не меньше. Потом пять — ликёра. И порцию капель — водки. Секретная формула, которую ей передал Кузьма перед смертью вместе с паролем от швейцарского счёта и напутствием: «Не вздумай пить это на голодный желудок».

Рецепт назывался «Утренняя бодрость киллера» и работал безотказно. Кофе прогонял сон. Алкоголь снимал дрожь в руках (не от страха, от напряжения). А коктейль из трёх видов одновременно создавал иллюзию, что всё под контролем. Даже когда контроль уже давно уплыл в неизвестном направлении.

Миша сделала первый глоток. Горячо. Горько. Сладко. Пьяно. Идеально.

— Ну что, дорогая, — она погладила чашку, как старого друга, — сегодня мы узнаем, кто такой этот загадочный Кирилл Ветров. И почему он стоит столько же, сколько маленькая квартира в центре.

Она поставила чашку на стол, открыла ноутбук — тот самый, который вчера видел её мечты о Мальдивах — и начала сеанс глубокого погружения.

Глава первая: Агентурная разведка в стиле «всё включено»

Работа киллера — это не только пальба и погони, как показывают в боевиках. На девяносто процентов — это скука. Тоска. Бесконечный серфинг по базам данных, изучение фото, где объект ест бургер, и попытки понять, в какой именно ресторан он пойдёт завтра вечером, чтобы там его и навестить.

Миша открыла защищённый канал — тот самый, куда вчера пришло письмо. Нажала кнопку «Досье». Загрузился файл. Тяжело, медленно, с пафосом, будто сервер говорил: «Ты уверена, что хочешь это видеть?»

— Уверена, — ответила Миша экрану и сделала ещё глоток кофе.

Объект: Кирилл Ветров, 35 лет.

Статус: бизнесмен, меценат, филантроп.

Сложность: высокая.

— Тридцать пять, — Миша присвистнула. — Молодой. И уже филантроп. Не женат, не обременён лабрадорами. Интересно, кто ж ты такой, Кирилл, что тебя заказали так дорого?

Она углубилась в изучение.

Ветров, как выяснилось, был не простым бизнесменом. Он был бизнесменом с принципами. А это, как известно, хуже, чем бизнесмен с проблемами с законом. Потому что принципиальных нельзя купить, нельзя запугать, их можно только убить. И то — не факт, что они не встанут из могилы и не начнут читать лекции о морали.

Миша листала страницу за страницей. Фотографии: Кирилл на благотворительном вечере (в смокинге, с бокалом, улыбается так, будто выиграл в лотерею). Кирилл с детьми в интернате (купил им компьютеры, сам их настраивал, судя по закатанным рукавам рубашки — было весело). Кирилл с друзьями на яхте (загорелый, довольный, беззаботный). Кирилл один, в офисе, за столом, с лицом человека, который перебирает варианты и не находит ни одного хорошего.

— Хм, — Миша приблизила последнее фото. — А вот это уже интересно. Ты, дорогой, не так прост, как кажешься. За этой улыбкой что-то прячется. То ли усталость, то ли... страх?

Дальше — расписание. Где бывает Кирилл? Везде. Но в основном — в трёх местах: офис в центре, ресторан «У Теодора» (по вторникам и четвергам, как по расписанию — скучает по домашней еде или там кто-то ждёт?), загородный дом (выходные, иногда с друзьями, иногда один). Охрана — шесть человек, все бывшие военные, один даже служил в спецназе. Машина — бронированный Mercedes. Любит классическую музыку, и, по слухам, сам играет на саксофоне.

— Шесть охранников, — Миша покачала головой. — Ты, Кирилл, либо очень популярен, либо очень хорошо знаешь, кто хочет тебя убить. Саксофон, говоришь? Мило. Я в детстве мечтала научиться играть на пианино. Но так и не научилась.

Но самое интересное ждало её в разделе «Окружение».

— Так-так-так, — Миша пододвинулась ближе к экрану. — Семья: отец — Константин Ветров, 65 лет, основатель бизнеса, на пенсии. Мать — Елена Ветрова, 60 лет, домохозяйка. Братьев, сестер нет. Партнёры: кто-то, кто-то и кто-то.

— Ну-ка, Борис, что ты там знаешь про Ветрова-младшего? — Миша потянулась за телефоном.

Борис ответил после третьего гудка. Судя по голосу, он или только что проснулся, или до сих пор не ложился. Рядом кто-то хихикал — похоже, веганша оказалась настойчивой.

— Сестрёнка, ты охренела? Сейчас восемь утра!

— Утро, Борик, — ласково сказала Миша. — Солнце встало, птички запели, кто-то работает. Что ты знаешь о Кирилле Ветрове?

В трубке повисла тишина. Потом Борис зашептал — видимо, отошёл в другую комнату:

— А он тебе зачем?

— Заказ, — коротко ответила Миша. — Последний.

— Ты серьёзно? Ветров? — Борис присвистнул так, что Мише показалось — у неё в квартире завыл ветер. — Миш, это не объект. Это крепость. У него охрана как у президента. И связи такие, что, если ты его тронешь, тебя будут искать не заказчики, а вся его... э-э-э... "музыкальная группа". А они, скажу я тебе, очень настойчивые. И не очень музыкальные.

— Я справлюсь, — отрезала Миша. — Ты лучше скажи, где у него слабое место.

— Слабое место? — Борис задумался. — У него их два. Первое — он слишком доверчивый. Верит людям. А это в нашем деле — смертельный грех. Второе — его отец, Константин. Старик Ветров — это вообще отдельная песня. Он создал бизнес с нуля, из девяностых, с кровью и потом. И сына учил тому же. Но Кирилл... он другой. Он хочет быть честным. Представляешь? Честным бизнесменом. В наше-то время.

— Честным? — Миша подняла бровь.

— А вот этого я не знаю, — признался Борис. — Но, если узнаю — скажу. Миш, будь осторожна. Этот парень не простой филантроп. За ним — тень отца. А тень Константина Ветрова — она длинная и.. кровавая, если копнуть глубже.

— Поняла, — Миша кивнула, хотя Борис этого не видел. — Ладно, спи дальше. И пусть твоя веганша не кормит тебя одной травой — тебе мясо нужно для мужской силы.

— Иди ты, — беззлобно ответил Борис и отключился.

Миша снова уставилась в экран.

Работы предстояло много. Нужно было изучить маршруты, найти точку входа и выхода, понять, когда охрана моргает чаще всего, и главное — придумать, как исчезнуть после выстрела так, чтобы никто и никогда не нашёл.

Она открыла карту города. Отметила офис Ветрова красным. Ресторан «У Теодора» — синим. Загородный дом — зелёным. Потом добавила возможные пути отхода — чёрным.

— Кирилл, — прошептала Миша, — тебе тридцать пять, ты красив, богат, неженат и, судя по фотографиям, умеешь улыбаться так, что тают даже такие засохшие кактусы, как я. Это плохо. Я не люблю, когда объекты мне нравятся до того, как я их... ну, ты понял.

Она отхлебнула остывший кофе, поморщилась и поставила чашку.

— Так, — хлопнула она в ладоши, обращаясь к пустой квартире. — План такой: сегодня — наблюдение. Завтра — встреча. И — Мальдивы, кокосы и никакой стрельбы. Все согласны?

Квартира молчала. Только ноутбук тихо жужжал, напоминая, что до свободы остался всего один шаг.

Один выстрел.

Одна игра.

Один Кирилл Ветров, который, сам того не зная, вот-вот войдёт в историю как последний объект лучшего киллера в этом городе.

Или, может быть, не последний?

Или, может быть, не киллера?

Или, может быть, не объект?

— Хватит философствовать, — одёрнула себя Миша и потянулась за курткой. — Пора на дело. Мальдивы не ждут.

Глава 6

День обещал быть долгим, нудным и полным разочарований. Как и любой день, когда ты следишь за человеком, который, по всем данным, ведёт скучную, правильную жизнь филантропа. Миша обожала такие дни. Потому что скучный объект — это предсказуемый объект. А предсказуемый объект — это мёртвый объект. Точнее, скоро-мёртвый. Но пока — просто пьющий кофе в офисе с панорамными окнами.

Локация 1: Офисный планктон с видом на смерть

Утро в центре города встретило Мишу запахом выхлопных газов, свежей выпечки из уличной палатки и суетой тысяч людей, которые куда-то бежали, что-то доказывали и кого-то обгоняли. Миша стояла у витрины книжного магазина напротив бизнес-центра «Платина», делая вид, что очень заинтересована в бестселлере «Как стать успешным за 30 дней». На самом деле её интересовало только одно: чёрный Mercedes у входа.

— Дорогой, — прошептала она, обращаясь к машине, — ты стоишь здесь уже полчаса. Твоя охрана курит у крыльца. А твой объект, судя по всему, пьет свой пятый кофе за утро и смотрит на город сверху, как король Лир. Только без королевства и дочерей-предательниц.

Она подняла глаза на тринадцатый этаж. Там, за тонированными стёклами, угадывался силуэт. Одинокий. Прямой. С легким наклоном головы — будто Кирилл разговаривал по телефону или слушал музыку.

— Или саксофон, — добавила Миша. — Тоже вариант.

Охрана — шесть человек, как и обещал Борис — расположилась у входа с видом настороженных пингвинов. Двое у дверей, двое в машине, один ходит по периметру, ещё один, судя по всему, где-то наверху, с объектом. Вся эта конструкция напоминала крепость, которую охраняют профессиональные, но до ужаса скучающие солдатики.

— Ничего, ребята, — мысленно обратилась к ним Миша, — скоро я вас развлеку. Обещаю.

Она зашла в книжный, купила тот самый бестселлер про успех (потому что если уж следить, то с пользой — хоть почитает, как правильно жить, пока готовит чью-то смерть) и вышла через другую дверь. В руке у неё был свежий американо из соседней кофейни и булочка с корицей. Долгая слежка требует углеводов.

Следующие два часа Миша провела, гуляя по району. Она изучила каждую подворотню, каждый запасной выход, каждую парковку. Где можно встать так, чтобы не привлекать внимания. Где можно уйти так, чтобы никто не заметил. Где можно сделать выстрел так, чтобы эхо разнеслось по площади, но пуля нашла цель.

— Выход один — через подземный паркинг, — шептала она в диктофон, записывая наблюдения. — Но там камеры. Много. И охрана внизу. Можно сделать на выходе, когда он садится в машину. Но тогда свидетели — весь район.

Она вздохнула. Сложно. Очень сложно. Но не невозможно.

Локация 2: Ресторан «У Теодора» — гастрономический рай и могила для наивных

К обеду Миша переместилась в ресторан «У Теодора». Не сам ресторан, конечно. Она устроилась в кафе напротив, через улицу, откуда отлично просматривался вход.

— Теодор, — прочитала она вывеску. — Звучит как имя шеф-повара, который готовит тебе ужин перед тем, как ты умрёшь. Очень романтично.

Внутри, судя по отзывам в интернете (Миша изучила их все, сидя на скамейке), было уютно, дорого и очень вкусно. Кирилл заезжал сюда по вторникам и четвергам, всегда в 19:00, всегда с одним и тем же заказом: стейк с кровью, салат Цезарь и бутылка красного полусухого.

— Стейк с кровью, — Миша записала и это. — Значит, ты не боишься вида крови. Интересно. А своей испугаешься?

Она представила, как заходит внутрь, садится за соседний столик, смотрит ему в глаза, улыбается, поднимает бокал... а потом идёт в туалет, достаёт пистолет и ждёт его выхода. Банально. Но эффективно.

— Слишком банально, — отмела она эту идею. — Слишком много камер. Слишком много свидетелей. И потом, Теодор — он же потом спать не будет. Узнает, что в его ресторане убили постоянного клиента. Век будет кошмары смотреть.

Она отметила на карте запасной выход — через кухню. Потом через чёрный ход, который выходил в переулок. Потом ещё один — через крышу соседнего здания.

— Вариант есть, — кивнула она сама себе. — Но рискованный.

Локация 3: Загородный дом — вотчина одиночества и саксофона

К вечеру Миша добралась до загородного дома Ветрова. Это была не резиденция олигарха из девяностых — никаких мраморных львов, золотых ворот и фонтанов. Обычный двухэтажный дом из дерева и камня, с большой верандой, ухоженным садом и видавшим виды гаражом.

— Скромно, но со вкусом, — оценила Миша, прячась за деревьями на противоположной стороне дороги. — Ты, Кирилл, явно не из тех, кто кичится богатством. Или просто хороший пиар. Сейчас не поймешь.

Охрана здесь была меньше — всего двое на въезде и один, судя по всему, внутри. Камеры — по периметру. Забор — высокий, но не непреодолимый.

Миша обошла дом по кругу, стараясь не шуметь. Осенние листья шуршали под ногами, выдавая её присутствие, но ветер помогал — он дул как раз в сторону дома, заглушая звуки.

— Слабое место — задний двор, — прошептала она в диктофон. — Там старый дуб. С него отлично видно веранду. Если он выйдет вечером с саксофоном... — она представила картину: сумерки, одинокий мужчина играет джаз, а где-то в ветвях сидит киллер с оптическим прицелом. — Красиво, чёрт возьми. Даже романтично. Но я не на свидание пришла.