Читать книгу: «Группа эксперимента», страница 3

– Не нашей. Но хорошо, допустим, – Транин или решил не спорить с моими аргументами, или сделал такой вид.

Лучше бы я сам с ними согласился, честное слово! Рвущееся наружу грозное рычание адресатом своим не имело ни самого старшего майора, ни весь Комитет Государственной Безопасности в целом. Зарычать мне стоило на себя самого!

От этого хотелось повести себя на манер наказанной собаки: прижать уши, опустить виновато повиливающий хвост и не смотреть собеседнику в глаза. Сдержаться удалось с трудом.

Лучшая защита – нападение. Я немедленно принялся искать внутри себя причину, повод, хоть что-нибудь, чтобы рассердиться на старшего майора – так, чтобы это не казалось слишком надуманным… Нашел.

– Мне, товарищ старший майор, – начал я почти официально, – более всего непонятно вот что.

– Излагайте, – Транин сделал внимательное выражение лица.

– Мои личные контакты – мое личное дело. Чем вызван такой деятельный интерес вашей службы к тому, с кем я общаюсь? Понимаю – вам положено интересоваться подобным по долгу службы, но спрашивать такое у figurant напрямую и в лицо – это уже слишком!

Чего угодно ожидал, в общем. Холодного тона, взрыва негодования, площадной ругани, даже нового ареста… Получил совсем иное.

Старший майор Транин улыбнулся. Не так, как положено, даже не так, как обычно – в улыбке его тепла было не меньше, чем когда улыбается доктор Железо или советский астронавт.

Еще мне показалось, что сидящий за соседним столиком Рустам Багаутдинович – я очень удачно забыл офицерское звание товарища Мотауллина – зримо расслабился, перестав играть в гляделки с моим левым фасом: пристальный взгляд я ощущал во все время разговора с его, Рустама, начальством.

У меня отличное воображение: показалось даже, что раздался щелчок предохранителя, снимаемого с боевого взвода! Хотя тот из офицеров, что был в этой комнате младшим, огнестрельного оружия при себе не имел. Или умело то скрывал, что для меня сейчас было одно и то же.

Профессор Амлетссон – не дурак. Был бы дурак – не понял бы, что все, что сейчас происходило, было проверкой. Не знаю уж, что именно проверял офицер государственной тайной полиции, но саму процедуру я прошел.

– Вот вам интересно, почему я Вас об этом спрашиваю, профессор… – откинулся на спинку стула товарищ старший майор, – Просто потому, что такое поведение – в смысле резкого обрывания постоянных контактов – явный признак работы под контролем.

– Извините, под чем? – всерьез удивился я.

Глава 5. Контроль над работой

«Когда между собакой и кошкой вдруг возникает дружба, то это не иначе, как союз против повара.»

Стефан Цвейг

Ожидал – чего угодно.

Меня могли запереть в отдельном помещении и водить на работу под конвоем – почти уверен, что такой вариант тоже рассматривался.

Могли еще как-то ограничить и ввести постоянный контроль.

В конце концов, никто не мешал Комитету Государственной Безопасности признать меня нежелательным элементом и взаправду выдворить за пределы Советского Союза…

Знаете, что сделали власти? Да ничего!

Профессор Амлетссон продолжал делать свое дело, и делать его хорошо.

Прямо сейчас таковое делание выражалось в поиске решения некоей проблемы: не сиюминутного, но глобального, такого, чтобы один раз и навсегда, и тут стоит пояснить.

В привычном нам подлунном мире слишком многое делается приложением эфирных сил. С одной стороны, это хорошо: именно волшебные воздействия с каждым годом делают жизнь человека все проще в смысле выживания и интереснее в плане досуга.

Наверное, могло быть иначе…

Представьте себе мир, в котором нет элофонов, счетников, эсомобилей и многих других эфирных механизмов, систем и средств. Мир, в котором самый быстрый вид транспорта – тихоходный поезд на чистом паровом ходу, лучшая связь – примитивный, передающий точки и тире, искровой телеграф, богатейший урожай зерна – сам-пять, в лучшие годы и на самых жирных почвах.

Вообразите себе население, сотнями тысяч вымирающее от самых простых болезней: нет алхимии – нет лекарств, как и нормальной диагностики не может быть без применения тауматургии!

Еще, например, дома, возводимые не выше пяти-шести этажей – без дополняющего примитивный сопромат эфирного конструирования.

Это все, конечно, умозрительно – не владей мы, человечество, эфирной физикой, нас бы уже и на свете не было – как совокупности разумных подвидов: сожрали бы подчистую хтонические чудовища, истребленные или изгнанные именно что методами высшей магии!

Как и у всякой медали, у этой имеется две стороны, и эта была первой – аверсом. Есть и реверс, и у него – концептуально – с каждым годом появляется все больше сторонников и последователей.

Если бы не было магии, считают эти очевидные фантазеры, значительно активнее развивались бы наука и техника.

Например, мы, человечество, достигали бы не только ближних звезд, до которых современным звездолетам лететь не менее пары недель, но вмиг перемещались бы к границам дальних систем – скажем, кратной звездной Тета1 ОрионаС, до которой, на минуту, от Земли – все полторы тысячи световых лет!

Таких деятелей называют технофашистами – от слов «техника» и «фасция», последнее – в смысле пучка ликторских розог как символа объединения. За то называют, что те пытаются собраться вокруг завиральной концепции чистой немагической технологии.

Странные они, конечно. Любому из них можно задать простой, но длинный, вопрос: «как бы вы управляли космической техникой и за счет чего та бы двигалась, не будь в мире эфирных сил, цифродухов и механодемонов, рунических конструктов и сущностей, заклятых на подчинение?». Услышав такое, технофашист не находится с нормальным ответом: начинает брызгать слюной, переходит на личности, вовсе лезет в драку.

Тут как бы две группы.

Первая, основная – группа эксперимента. «Магия есть и потому все вполне удачно получилась»

Вторая – фармацевты называют подобное группой плацебо – творится всякая ненаучная ерунда.

Тем не менее, иногда – или просто редко – случается необычное. Применение магии в подобных случаях необходимо не то, чтобы полностью исключить (это, как вы понимаете, совершенно невозможно), а сократить до minimum minimorum, когда меньше уже нельзя.

В нашем случае ситуация стала именно такой, и я, кажется, уже объяснял, почему так получилось – конкретно над серьезным и всеобщим решением проблемы я сейчас и размышлял, попутно выполняя и другие, повседневные, задачи.

Несмотря на все странности, чьи-то происки, шпионские истории и прочие моменты, каковые в сумме британцы ехидно называют tech-no-logical, Проект двигался вперед, как набирающий скорость магнитный экспресс Мадрид – Кейптаун. Вы не поверите, но мы даже не отстали от графика работ!

Этот день и начался, и шел совершенно обычно: все были заняты делом. Однако если бы сторонний наблюдатель вздумал сравнить два разных периода, отстоящих один от другого на какую-то неделю, он бы поразился одному серьезному изменению: инженер Хьюстон и профессор Амлетссон теперь вели себя совершенно не как непримиримые противники, а ровно наоборот.

Мы с американцем бросили собачиться по поводу и без, и, образом, для постороннего человека странным, образовали отличный рабочий тандем, нечто вроде производственной дружбы.

Сегодня мы с Денисом – вдвоем, не считая иногда пробегающих мимо нас помощников – хаотически носились по Объекту, заглядывая во все уголки, щели и технологические отверстия. Мы искали: предметы, явления и процессы, сбивающие настройки одного важного прибора.

Сам прибор, эфирный изолятор, был уже подключен к электрической сети. Располагался он несколько в стороне от края Ямы – был установлен на той самой площадке, где раньше проходили общие совещания…

Изолятор, похожий на большой многорогий шкаф, время от времени искрил разрядом, пробегавшим между рогов, пыхтел паром, сбрасывая лишнее тепло и изображал ту самую, как бы лишенную эфира, технологию – своим примитивным видом и достаточно простыми задачами.

Мы с инженером бегали примерно с равной скоростью. Разница была только в нагрузке, да и та представлялась несущественной.

В моей руке был крепко зажат небольшой, но крепкий и тяжеленький, планшетный счетник, оснащенный торчащей в сторону антенной: я искал места, в которых помехи могут возникать в принципе.

Инженер Хьюстон таскал за собой тяжелый и длинный тестер, видом своим похожий на искатель мин: в его, инженера, задачу входило точное определение источника наводок.

Казалось бы, заниматься подобным должен кто угодно, но только не научно-техническое руководство Проекта… Мы даже пробовали, иначе – не получалось.

– Помех нет, – сообщил старший смены технического контроля, еле заметный внутри надетого зачем-то скафандра, немолодой карла. – Вот, пусто.

На экране контроллера и вправду не было ни единой точки или кривой, и это было бы хорошо, если бы не…

– Товарищ техник, – американец оставался столь же ехиден, что и раньше, только злую свою иронию теперь направлял не на меня, а на других коллег, – скажите, а что будет, если этот ваш контроллер включить? Я, конечно, понимаю, что кнопочка будто специально сделана предельно незаметной…

Черная кнопка, занимающая половину фронтальной части кожуха – тот был, кстати, бежевого цвета! – измерительного устройства, и украшенная большой белой надписью «ВКЛ / ВЫКЛ», действительно была бы малозаметной… Если бы я, по примеру техника, тоже надел скафандр!

Кнопка была нажата, прибор – включился, показал очевидные помехи самого разного толка… Бригада технического контроля была вытолкана взашей – даже несмотря на скафандр руководителя.

– Если не справились техники, – решил Хьюстон, – надо звать инженеров!

Ну, хоть передохнуть удалось… Правда, не очень-то я к тому времени и устал.

Битый час мы с коллегой наблюдали за тем, как два специалиста, имеющих профильное высшее образование, ходили друг за другом кругами: в конце концов оказалось, что оба забыли выключить элофоны. Те – по инструкции – нужно класть в экранированный ящик…

Итераций по привлечению к нужной, но не очень интересной, работе, состоялось пять штук. Все они, логичным образом, потерпели фиаско.

– Хочешь сделать хорошо – делай сам, – изрек инженер, умудренно удержавшись от того, чтобы наделить удаляющихся акторов пятой итерации ускорительными пинками. Я, устав от происходящего, вынужденно согласился: слишком намаялись мы с ней, нашей попыткой номер пять.

У нас даже имелся подробный план работ! На проверку всей площадки отводилось целых шесть часов… Пять из которых уже прошли.

– Поспешим, – предложил я. – Никакого желания ломать график!

– Тем более, – согласился американец, – по мелочам. Добро бы, что-то серьезное… Ускоряемся!

Спешка нужна при ловле блох, а еще – это очень смешно.

Однако, вопреки расхожей советской поговорке, насмешить людей у нас не получилось – вероятно, просто потому, что на вблизи не оказалось никого смешливого… Вообще никого! Все, кто мог и успел, попрятались – не желая делать работу пусть и обязательную, но скучную и неприятную.

Представьте себе, закончили вовремя: уложились в оставшийся час.

– Мы молодцы, – заключил Хьюстон. Я в ответ только кивнул, борясь с желанием высунуть язык.

Всего нам удалось найти двенадцать источников эфирных помех: одиннадцать стационарных и один, так сказать, мобильный. Стационарные мы экранировали, мобильный (забытый кем-то на площадке элофон) – торжественно засунули в хладного железа сейф и мстительно закрыли на ключ.

– Не отдадим, – решил я.

– Отдадим, если сам догадается, – возразил Денис Николаевич. – А так – пусть пока лежит! Рабочий день, кстати, всё.

– Ой, – невпопад согласился я.

Решили отметить окончание дня – выпив по чашке (в моем случае – вылакав по миске) чего-нибудь вкусного и без всякого спирта.

– Кофе закончился, – сообщил я американцу. – По крайней мере, в тумбе.

– Дай, я посмотрю, – расстроился коллега. – И правда, только чай… Ладно, вполне подойдет!

Успели запустить samovar, вскипятить воду, даже насыпать мелкого чайного листа в заварочный чайник… И ничего больше.

В восемнадцать десять нас настигло неотвратимое: явился патруль трудовой инспекции.

Сегодня таковой состоял из одного человека: эльфа, пожилого и чудовищно занудного, как и все жители пущ. Не в смысле, конечно, «все пожилые», но вот по части правил и инструкций…

– Товарищи, – сообщил нам грозный враг нарушения трудовой дисциплины, привычно уже растягивая гласные, – вас обоих нет в списках участников сверхурочных работ! Вам следует покинуть площадку!

Ворчали, огрызались, подчинились – при этом инженер Хьюстон клацал зубами и рычал чуть ли не громче, чем я сам.

Пошли, и вышли прочь.

– У меня есть мысль, Локи, – сообщил инженер по дороге в жилой корпус.

– У тебя она всегда есть, Денис, – ответил я. – И я догадываюсь, какая именно. Идем же!

Да, мы совсем подружились, перешли на «ты», и из принципа общались между собой только на советском. Мысль же заключалась в следующем: буфет закрывается в девять вечера, в тот же момент не было еще и семи часов пополудни… Значит – в буфет!

– Знаешь, Локи, – сообщил мне утоливший первую жажду и легкий голод коллега, – а я и не думал, что мы с тобой можем так лихо сработаться.

Я согласился: общение наше раньше… Не было никакого общения!

– Да уж, – подтвердил я. – Цапались, как кошка с собакой. Причем кто из нас двоих собака, понятно сходу, а вот с кошкой не все так просто.

Тут инженер Хьюстон изволил даже не засмеяться: он натурально заржал в голос, что твой конь. Смех оказался странным: невеселым, но громким и долгим. На нас стали оборачиваться и посматривать со значением, а кто-то из прочих посетителей буфета даже предложил нам…

– Что это с ним? – спросил неизвестный мне товарищ, одетый в комбинезон младшего техника. – Переработал? Ну что же вы так, товарищ! Отдыхать же надо!

Я смотрел на Дениса с недоуменно: по скромному моему убеждению, ничего, способного вызвать истерику сказано не было. Перебивать хохочущего американца не пришлось: я подумал, что сейчас тот успокоится и сам все расскажет. Так, в итоге, и вышло.

– Локи, ты ведь ничего не знаешь о моей жизни в Америке, верно? – уточнил, отсмеявшись, мой товарищ и коллега.

Я ничего не не знал – кроме той скудной информации, что со мной разделили девушка Анна Стогова и другие официальные лица.

Дэннис Николас Хьюстон, американский инженер и коммунист, получивший политическое убежище в Советском Союзе. Родился и вырос в бедной семье. Образом неизвестным смог получить пристойное образование. Кажется, был на старой родине редким ходоком, каковое качество не избыл окончательно и на Родине новой. Чистокровный хомо сапиенс сапиенс, эфирные силы стандартные до средних, не дурак выпить, в позе Ромберга устойчив…

Пока я пытался вспомнить, кто такой этот ваш Ромберг, что за поза и почему так важна достигнутая в ней устойчивость, инженер прервал немного затянувшуюся паузу.

– Практически, все так и есть, – Денис Николаевич подтвердил все, мной подуманное – оказалось, что я произнес все или почти все свои мысли вслух. – Я только не очень понял про Ромберга. И, кстати, по поводу ходока – наносное. Ноблес оближ, как говорят наши галльские друзья из шестой, или какая у них там она по счету, республики… Единственное, в чем ты ошибаешься – это вид.

Я стал внимателен, присмотрелся и даже подключил свое знаменитое чутье: сразу в двух диапазонах, интуитивном и визуальном.

Что в первом, что во втором товарищ Хьюстон ощущался человеком базовой линии, за исключением смутного какого-то искажения, которое я, не будь между нами этого разговора, отнес бы на счет внешних наводок или вовсе посчитал по разряду статистической погрешности. Мало ли, какая человеческая раса из сотен, населяющих Землю, могла влезть на родовое древо моего собеседника два-три десятка поколений назад?

– А что вид? – я даже подумал на секунду, что к инженеру вернулось его идиотское чувство юмора, и прямо сейчас он меня разыгрывает, а я, стало быть, розыгрышу поддаюсь.

– Скажи, Локи… Ты вообще в курсе того, как в североамериканских соединенных штатах живется представителям человечества, не относящимся к чистокровным хомо, которые конкретно дважды сапиенс? – Денис посмотрел на меня как-то необычайно серьезно, и мысль о возможном розыгрыше померла, толком не родившись. – Даже эльфы, карлы, гномы и – в некоторых штатах – гоблины, считаются вполне себе людьми. Бывает местечковый расизм, но это полная ерунда по сравнению с видизмом, как говорят в СССР, махровым.

Про признак, присущий полотенцам, я не уловил – достаточно серьезный запас известных мне советских идиом всеобъемлющим не был, но этот вопрос я решил прояснить как-нибудь потом.

– Тебе какую версию, советскую или антлантическую? – осторожно уточнил я.

– Можно даже обе, – немедленно отреагировал инженер. – Все равно ни та, ни другая и близко не стоит к реальному масштабу бедствия. Ты ведь знаешь, какие народы считались коренными до завоевания Северной Америки европейскими хомо?

– Конечно, знаю, – как раз об этом я могу рассказывать долго, и, тщу себя надеждой, интересно. – Север и крайний север были заселены моими видовыми родственниками, причем не так давно, веке в девятом. Эрик Рыжая Шкура, Рагнар Шерстяные Лапы, другие достойные представители хвостатых и мохнатых северян. Юг – это орки и урукиды, причем тысяч десять лет назад, явились через Северный Перешеек из Азии. Центр… Тоже что-то было, но как-то смутно.

– Вот! Как раз это самое «смутно» – следствие политики властей… Тамошних! – несколько даже горячо сообщил мне собеседник. – Центр континента еще со времен палеолита был за фелиноидам, то есть – коренными котоамериканцами! Теперь их и осталось мало, и живут они в резервациях, буквально на подножном корму, и в городах работы им не видать – разве что, высотными рабочими.

– Ну да, – зачем-то перебил я. – Хомо сапиенс фелис не боятся высоты!

Такая острая, я бы даже сказал, яростная, позиция представителя социального большинства в отношении угнетенных коренных жителей делала моему визави честь. Денис Николаевич неожиданно раскрылся передо мной с новой, прогрессивной, стороны, и сторона эта немедленно вызвала уважение.

– Но ведь сам ты, – я решил, все же, внести ясность в ситуацию, – стопроцентный человек в том самом, американском, понимании?

Хьюстон вдруг весь как-то ссутулился, оперся локтями о столик, и посмотрел мне прямо в глаза взглядом собаки, незаслуженно побитой любимым хозяином.

– В том и дело, – ответил он минуту спустя. – В том и дело, что человек, да не совсем.

Глава 6

Шерсть на моем загривке растет совершенно не просто так.

Кроме функции понятной – греть верхнюю часть хребта одного псоглавца по наступлению редких в северной Атлантике морозов, есть и вторая – менее очевидная, но куда более заметная.

Шерсть на загривке просто идеально подходит для того, чтобы вставать дыбом, и сейчас был как раз такой случай.

Если вы читаете мой дневник – а вы его именно что читаете, иначе откуда Вам обо всем этом узнать – вам уже хорошо известно о том, что всякую страницу я могу переписывать набело по несколько раз.

Я ведь совсем не писатель, не литератор, не властитель умов и душ. Скромные заметки мои интересны, наверное, только мне самому и самым близким мне людям, ну еще, может быть, вам – и я не знаю, кем вы можете быть. Добросовестные исследователи, рядовые читатели, досужие сплетники… Извините, не хотел никого обидеть.

Эту страницу своего дневника я переписывал семь раз.

Сначала текст состоял из двух десятков строчек: только самое важное, основное, лишенное душащих меня и по сию пору эмоций.

Потом я решил несколько развернуть смысл написанного. И еще раз. И снова.

Понял, что не могу подобрать собственных слов для описания того, что услышал – благо, память моя, и без того отличная, усилена особым волшебством, и я бережно храню внутри ментальной сферы своей каждый звук, прозвучавший тем вечером.

Значит, так было сказано самим Денисом Николасом Хьюстоном, и в точности записано со слов рассказчика.

– Давно это было, – начал бывший американец, глядя куда-то внутрь себя остекленелым взором. – Не прямо много лет назад, но три десятка тех прошло точно. В общем, примерно, начало девяностых двадцатого.

Я тогда был совсем юн – едва ли лет двенадцать исполнилось, то есть – только и перешел рубеж, отделяющий ребенка от подростка. Поэтому не помню, например, в каком году в президенты страны избрали очередного демократа, подвинув с этого поста представителя республиканцев. Фамилию того человека, конечно, не забыл, вот только даже называть ту не желаю… Мерзко.

Америку тогда штормило. Как грибы после дождя, повылезали разного рода движения, комитеты противодействия и сопереживания, общественный деятель, не принимающий участия в борьбе за чьи-нибудь – неважно, чьи именно – права, мог уверенно считать себя политическим трупом… Главной темой повестки неожиданно стали угнетаемые коренные американцы – те из них, что еще сохранились чисто физически.

Не то, чтобы помню, скорее, прочитал об этом намного позже: демократическая партия, получив, в свой черед, временную власть, взяла курс на так называемую «политику социальной разрядки» – в соответствии с лозунгами, под которыми кандидата сначала выдвинули, а после и задвинули в Треугольный Кабинет.

Демократ на главном государственном посту – это, как правило, смена, по цепочке, одной трети от общего числа – или даже больше – губернаторов штатов. Не все они оставляют свои посты добровольно, но сейчас речь немного не о том.

Извините меня за то, что захожу издалека: так я укрепляюсь в решимости… Кроме того, я действительно считаю столь долгую преамбулу необходимой.

Так вот. Получив местную власть, некоторые инструкции и даже финансирование, всякий губернатор-демократ понял требования федерального центра по-своему.

Получалось всякий раз очень по-разному. Где-то приняли десяток разных законов, уровняв некоторые права разных рас… На бумаге, конечно. Иные губернаторы, самые простодушные, и, по случайному совпадению, руководящие беднейшими штатами, действительно принимали некие реальные меры.

Скажем, коренным американцам – и фелиноидам, и зеленокожим, предоставили квоты на бесплатное обучение – в колледжах, конечно, и не самых престижных, плюс некоторые гарантии трудоустройства.

Я в те годы жил – вместе с любящими родителями – в штате Массачусетс, в предместьях Бостона, и, прямо скажем, не очень хорошо, хотя юному мне то существование казалась, буквально, райской жизнью.

Небольшая семья наша редко собиралась за одним столом: родители много работали, часто брали дополнительные смены и другие подработки, не чураясь ничем, кроме совсем чего-то противозаконного – в те годы труд коренного американца ценился слишком дешево. Впрочем, так оно и до сих пор, несмотря на все годы исполнения трескучих лозунгов.

Тот вечер стал исключением среди прочих: сначала приятным, потом – обратившись кошмаром, что нельзя забыть.

Не назову даже повода, но точно то не был день чьего-то рождения или очередной праздник нации: просто сложные графики родителей совпали с моим простым расписанием. Припоминаю, что на ужин были свиные отбивные – редкие и роскошные гости на столе представителей американского рабочего класса, настоящий признак хорошей жизни… Ужин просто обязан был удасться.

Перед едой мы молились – не то, чтобы действительно верили в Главного Американского Бога, но и отцу, и матери казалось очень важным исполнение признаков истинного американца, а не какой-то там хвостатой нелюди.

Во время молитвы в дверь и постучали.

– Семья Хаустьон? – полицейский, которому открыл дверь отец, приехал, верно, откуда-то из южных штатов: ни тогда, ни после я больше не слышал подобной версии нашей фамилии.

– Хьюстон, – поправил отец.

– Ну да, Хаустьон, – согласился косноязычный страж закона.

– Чем обязан, офицер? – вежливо осведомился отец.

– У нас ордер, – заявил полисмен, не пожелав даже представиться. – Мы войдем.

Я посмотрел в окно: нашу, тщательно мной постриженную, лужайку, топтали еще четверо коллег визитера – в такой же черной униформе, двое с жезлами, двое – с пистолетами. Того, что стражникам, вообще, не положено разгуливать с оружием наизготовку, и что таковой факт – очень плохой признак, я, по малолетству, не знал.

– П… Проходите, – предложил отец. Спорить с полицейским, да еще при ордере, в те годы не рискнул бы не только что коренной американец, но даже и белый хуман.

– Мы ненадолго, – зло улыбнулся полисмен. – Вот за ним, – немного корявый палец, оканчивающийся – я запомнил эту картину на всю жизнь – криво обкусанным ногтем, указал на меня.

– По какому праву? – возмутился отец. – Предъявите ордер!

– О, да это же прямо оказание сопротивления, – гнусно ухмыльнулся нежданный гость, расстегивая кобуру, – киса царапается!

В протоколах, которые мне – по знакомству, не зная, что речь обо мне и моем семействе – дали почитать много позже, так и значилось: «полицейский наряд вынужденно применил летальное оружие, столкнувшись с вооруженным сопротивлением родителей пациента»…

В доме нашем оружия никогда не было – вторая поправка не распространялась тогда на зверограждан, с криминалом же наша семья дела не имела принципиально. Даже концентратор, которым мама пользовалась, облегчая себе работу по дому, был какой-то простенький, да еще и не совсем полноценный: я отлично помню три кольца-блокиратора, размещенных на его рабочей части. Отцовский жезл был ограничен двумя такими кольцами.

Самое страшное, чем мог бы пригрозить полицейскому мой отец – вздумай он действительно оказать сопротивление – стали бы туповатые кухонные ножи… Или, наверное, большие садовые ножницы, которыми мы с отцом подрезали живую изгородь. И этот человек, мой отец, был сам вождь и сын вождя…

Мать же и вовсе была убежденной пацифисткой – у нас дома даже хранилось несколько кристаллов музыкальных записей того ирландского барда, который еще женился на кицунэ – вы должны его помнить. Что-то о дружбе, понимании, живущем в воображении идеальном мире…

Родители были очень, очень законопослушными гражданами – кроме всего прочего, верили в «служить и защищать», и меня учили тому же – «пусть лучше несут шестеро, чем судят трое».

Дальнейшего я почти не помню: как убивали моих родителей, и действительно ли тогда их убили до смерти, а не увезли куда-нибудь пропадать… Потому, что потерял отчего-то сознание и пришел в себя очень нескоро.

Меня, наверное, подстрелили из полицейского транк-ружья, или заколдовали подобным по действию заклятьем – память не сохранила ни того, как меня увозили, ни каких-то еще важных подробностей.

Иногда – очень ненадолго – я почти приходил в сознание. Слушал сквозь мутную пелену обсуждение моего роста, обхвата головы, длины хвоста, разговор о тестах, которые я, конечно, не сдавал, но поддельные результаты их все равно оказались вложены в мое личное дело – я смог достать копию и прочесть ту много лет спустя.

Тогда я этого не понимал, но меня для чего-то долго отбирали – среди, конечно, сотен таких же претендентов. Наконец, отбор был завершен.

В первый раз – окончательно – я очнулся на какой-то поверхности, гладкой, твердой, но не холодной. Лежал на спине, и в лицо мне били лучи огромного светильника о дюжине ламп. Руки мои, ноги и хвост оказались заперты специальными зажимами, и только голову я мог поворачивать по сторонам – правда, совсем недолго. Эмоций своих не помню: все происходило будто не со мной – то, конечно, было действие то ли магии, то ли лекарств.

– Третья операционная, подопытный на столе! – крикнул кто-то. Я ощутил легкий, почти безболезненный укол куда-то в область правого локтя, прикосновение чьих-то теплых пальцев… Уснул.

Подопытный. Это слово я запомнил на всю жизнь.

Таких пробуждений было потом еще несколько: их я помнил намного лучше, просто потому, что никто не посчитал нужным вновь применять к подростку гасящие волю – вместе с болью – дорогостоящие средства.

Впечатления и ощущения не отличались: главной была долгая, тяжелая, страшная боль, и я даже не могу точно вспомнить, что именно у меня болело. Страшно тоже было, но недолго: не умея понять сути происходящего, я скоро устал бояться.

Все закончилось одним днем: меня разбудил злой рыжий человек.

Долго дергал и тряс, бил по щекам, обливал водой… Разбудил, поставил на ноги – стоял я, кстати, нетвердо – и подвел к зеркалу.

Тогда я вновь потерял сознание, и это было в последний раз за всю мою следующую жизнь. Причина была: из большого, пусть и мутноватого, зеркала на меня смотрел кто-то другой.

Позже я внимательно изучил свое новое тело. Нашел некоторые общие признаки со старым – например, мелкий шрам, оставшийся от детской царапины, располагался ровно там же, где и до того, и даже выглядел более заметно – вместо привычной мне рыжеватой шкуры, шелковисто поросшей мелкой шерстью, теперь имелась совершенно обычная, светлая и почти безволосая, кожа хумана. Поражали и другие отличия: не стало больше хвоста, когтей, превратилась в совсем круглую голова…

Мне исполнилось, наверное, около тридцати лет – и это было через два десятка тех после самоосознания в обновленном теле – когда правительство рассекретило тот самый проект: номера его я не помню, да и вряд ли тот имеет значение.

Важно было другое: эм-ай-ти, знаменитый Массачусетский Технологический, получил щедрый правительственный грант, и на эти деньги разработал – в своих лабораториях – опасную магенетическую методику, позволяющую менять расу живым разумным… Тем из последних, кто выживет после дюжины изуверских операций. Методику требовалось опробовать – сначала хотели на собаках и кошках, но вовремя вспомнили: в распоряжении экспериментаторов тогда было сколько угодно нелюдских детей…

Мнением ни самих юных зверограждан, ни их родителей никто, конечно, не интересовался – всякий раз изъятие будущей жертвы эксперимента производилось примерно так же, как и в моем случае: взрослых членов семьи цинично убивали на месте, прикрываясь фиговым листком «оказания вооруженного сопротивления». Сама концепция была – формально – направленной на борьбу с расизмом и видизмом… «Разумный выбор видовой идентичности», вот как это называлось и тогда, и до сих пор.

Мне тогда повезло: я и выжил, и не стал, подобно почти всем моим товарищам по несчастью, необратимо жутким уродом, лишь слегка напоминающим своим видом человека базовой линии.

Потом было разное.

Сначала – неплохой, по совести, христианский приют, в котором нас даже чему-то учили, пусть и не совсем всерьез, похуже, чем в обычной школе.

Потом – случайный выигрыш квоты на обучение в колледже и еще три года самой учебы.