Читать книгу: «Паутина смерти»

Глава 1. Если бы я была там

Моя история началась ещё до моего рождения. Мои родители, богатые и прагматичные, расписали каждый мой будущий шаг: учиться на отлично, стать инженером. Они планировали даже день моего появления на свет — однако и тут я их подвела, решив родиться на неделю позже установленного срока.

Школу еле окончила, в университет не поступила. Единственным моим увлечением всегда была литература. Я обожала читать — эти воображаемые миры стали моим единственным убежищем. Затем я и сама начала придумывать свои. Написала немало рассказов, но ни один из них не нашёл отклика в сердцах людей — даже у родителей, хотя, может, так и должно быть?

Мая Рей снова облажалась, — каждый день твердила я своему отражению, пока по щекам текли ненавистные слезы. Это уже стало своего рода ежедневным обрядом. «Как же всё это надоело».

Моя маленькая квартира была завалена книгами и разбросанными вещами. Я ненавидела её. Её подарили родители. Мне уже двадцать три, а они до сих пор полностью меня содержат и твердят, что я ни на что не гожусь. Хотя, возможно, они правы — ведь работу я так и не нашла.

В дверь постучали — отрывисто, уверенно, три чётких удара, не терпящих возражений.

— Открыто! — крикнула я, собираясь на свидание.

В квартиру вошёл Тео, мой жених. Он был высоким, с широкими плечами и атлетическим телосложением, выдававшим регулярные занятия в спортзале. У него были правильные, словно выточенные черты лица: ровный нос, упрямый подбородок, всегда идеально уложенные каштановые волосы и гладко выбритые щёки. Его голос был всегда ровным, бархатным, идеально выверенным — как и всё в нём. Но был у Тео один изъян: он слишком нравился моим родителям. Богат, успешен — идеально воплощал их мечты о моём светлом будущем.

— Я принёс тебе цветы, — сказал Тео, протянув букет неестественно идеальных, восковых орхидей.

«Ненавижу орхидеи!» — мелькнуло у меня в голове. Я взяла букет и пробормотала: — Спасибо, милый.

В ресторане все столики были заняты. Тео поговорил с официантом, и нас проводили в VIP-комнату, где атмосфера, которая беззвучно, но внушительно кричала об уединении, деньгах и контроле.. Тео галантно усадил меня, и зазвучал его гладкий, будто отточенный заранее голос:

— Дорогая Мая… — он кашлянул, официант тут же принёс шампанское, и Тео поднял бокал, — два месяца назад я сделал тебе предложение, и ты согласилась. Думаю, нам пора узаконить наши отношения.

Меня охватила слепая паника, горло сдавил холодный комок. Сердце забилось часто-часто, словно птица в клетке. Я сделала вздох, опустила взгляд и затараторила:

— Да, конечно… Подожди секунду. — Я встала, сделав вид, что мне нужно в дамскую комнату, и направилась к выходу.

Я почти выбежала на улицу. Не глядя по сторонам, бросилась через дорогу к автобусной остановке. Я даже не поняла, что именно меня так напугало, но твёрдо решила: мне нужно хотя бы пару недель, чтобы всё обдумать.

Я перебегала дорогу, как вдруг яркий свет фар ослепил меня, прозвучал оглушительный гудок, в нос ударил резкий запах горящей резины… Глухой, костный хруст. Раздирающая боль. Я падаю, не понимая, что происходит. Зеваки собираются вокруг, а у меня перед глазами стоит отчётливый образ — как грустный Тео так и сидит в ресторане, и дожидается моего возвращения.

Прости меня, любимый. Если бы я только была там, рядом с тобой… Если бы не испугалась… Но теперь это уже не так уж и важно, верно?

Кажется, я умираю!

Я наблюдала за своим телом — как его пытались реанимировать, как суетились врачи. Но все их усилия были напрасны. Вокруг метались люди, из моего тела торчали трубки. Что-то было не так.

И вдруг до меня дошло: кажется, я умираю!

«Ну вот. Даже умираю я не по графику. Мама будет недовольна». – подумала я

Я смотрела на родителей, как моё состояние сломило их. Мама, всегда такая собранная и строгая, сейчас была похожа на побитую птицу: её обычная безупречная причёска растрепалась, дорогой костюм помят, макияж размазан по лицу. Отец, обычно прямой и невозмутимый, будто сжался, его плечи опустились под невидимой тяжестью, а в глазах, всегда таких горящих и расчетливых, погасла последняя надежда.

— Мне так жаль, мам! — прошептала я, и по щеке скатилась слеза. Но это была не слеза горя — это сожаление. Снова мама меня не слышала, но теперь это была явно моя вина.

К ней подошёл врач и тихо сказал, что меня ввели в кому, состояние критическое и шансов почти нет.

Эта новость окончательно добила мою маму. Она стала кричать, молиться, словно её мир рухнул, и земля ушла из-под ног. Вскоре отец, собравшись с духом, спросил:

— Неужели всё так плохо?

— Состояние критическое, — ответил врач. В этот момент всякая надежда окончательно погасла в глазах отца. — Обширные повреждения, нарушено кровообращение… Время, кажется… — Он что-то хотел добавить, но лишь покачал головой и ушёл.

Я смотрела на родителей и не понимала: как моё состояние настолько сломило их?

Странно, — подумала я. Всю жизнь они были мной недовольны, всю жизнь меня упрекали…

«Может, они расстроены, что их многолетний инвестиционный проект — я — наконец-то официально провалился?» - Усмехнулась я вслух

Мне стало жаль их, и, желая спрятаться от этого, я стала искать глазами Тео. Но его нигде не было.

Глава 2. Когда обвалится небо

Прошло несколько дней. Но то, что я узнала о женихе, было невозможно принять.

Я бродила по улицам как призрак — невесомая, невидимая, неслышимая. Мир потерял краски и запахи, став блёклой копией самого себя. Единственным развлечением стало следить за знакомыми. Было забавно, что они даже не подозревали о моём присутствии.

— Новое хобби: сталкинг без последствий. Или с ними? Я же призрак, мне всё можно, — усмехалась я вслух, но звука, конечно, не последовало.

В какой-то момент я решила заглянуть к Тео.

Всё-таки я всегда была желанной гостьей в его доме. Почему бы не нанести последний, незримый визит?

Я сделала шаг — и прошла сквозь дерево и краску двери, не ощутив ни малейшего сопротивления. Это чувство все ещё не становилось привычным. Внутри я сразу же наткнулась на своего жениха! Тео стоял под струями душа, напевая под водой ту самую мелодию, что когда-то заставляла мое сердце замирать. Его голос, такой знакомый и любимый, теперь звучал как издевательство. Горькая тоска сжала моё горло. Я уже готова была расплакаться, как вдруг....

— Дорогой, ты скоро? — донёсся из спальни кокетливый, знакомый до тошноты голос. Сахарный, сиропный, который я раньше находила милым.

Я попыталась убедить себя, что это играет телевизор — Тео часто забывал его выключать. Но моё призрачное сердце уже зашлось в ледяном предчувствии, Тео откликнулся:

— Да, уже иду.

Я была готова провалиться сквозь землю. Казалось, моё сердце, которое уже не должно было ничего чувствовать, разорвалось на миллиарды острых осколков. Я не верила, не хотела верить в предательство. Но это была правда. Он пошёл в спальню. Я, как завороженная, поплыла за ним — и увидела свою погибель. Свою лучшую подругу, с её кукольным личиком и ярким блеском на пухлых губах, полуголую, в постели моего жениха. В воздухе витал её сладкий, цветочный аромат, который я когда-то тоже любила.

— Милый, почему так долго? — говорила она своим приторным голоском. — Я уже соскучилась.

— Но я же здесь! — ответил он, отбросил своё полотенце на пол и повалился на неё.

Она обвила его ногами, и это зрелище напомнило мне хищную змею, сжимающую кольца вокруг шеи жертвы. Моей шеи. Наверное, поэтому мне стало нечем дышать. Она поцеловала его и сказала:

- Скучала, — надула она свои накаченные силиконом губки. — Особенно когда ты уходил к ней.... И даже жениться собрался!

Я не просто видела ее полуоткрытые губы, я слышала ее сладкие, ядовитые мысли, доносившиеся до меня, как будто сквозь воду: «Что он в этой засохшей мымре нашел?..

Из моих глаз ручьём хлынули слёзы.

— Отлично. Меня не просто сбили. Меня заранее отправили в ментальный нокаут. Спасибо, ребята, вы сделали мой уход в мир иной эпичнее.

Дальше я почти ничего не помнила. В слепой, бессильной ярости я закричала, пыталась швырнуть в них со стола вазу, но моя рука прошла сквозь неё, как сквозь воздух. Я вылетела из дома и помчалась по людной улице, не пытаясь обходить прохожих — я бежала сквозь них, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающей боли.

Вдруг я ощутила ледяной холод и остановилась. Посреди толпы стоял молодой человек. Он был высоким, на голову выше меня, с телосложением пловца или гимнаста — гибким и сильным одновременно. Его кожа была бледной, почти фарфоровой, что резко контрастировало с чёрными волосами, падавшими на высокий лоб. Но глаза… глаза были яркими и в то же время бездонно-чёрными, такими глубокими, что казалось — посмотрю ещё секунду, и провалюсь в них. В них не было ни капли тепла, лишь холодная, всепоглощающая глубина.

«Словно сама бездна, смотрит на тебя и не видит в тебе ничего стоящего», — невольно вырвалось у меня. Они затягивали, хотелось раствориться в них навсегда.

И эти глаза смотрели прямо на меня. Видели меня.

Он медленно повернул голову в мою сторону. Его губы не шевельнулись, но низкий, обволакивающий голос, от которого по коже побежали мурашки, прозвучал прямо у меня в голове:

— Вы в порядке?

Странно, но я перестала чувствовать боль. Вообще перестала что-либо чувствовать. Это произошло сразу после того, как он посмотрел на меня.

— Я… я… — я заикалась, затем выпалила: — Вы тоже в коме? Или умерли?

— Блестящий пикап, Мая. Прямо учебник по светской беседе. – не слышно сказала я выдохнув

Он лишь усмехнулся — уголки его губ дрогнули на миллиметр. — Вижу, что всё в порядке. Я пошёл, у меня много работы! — проигнорировав мой вопрос, он развернулся и пошёл прочь, толпа словно расступалась перед ним, не замечая.

Я бросилась за ним, но двигаться было невыносимо тяжело. Каждый шаг отзывался болью во всём теле, но я не сдавалась.

Через несколько минут боль стала нестерпимой, и я остановилась. Я уже была готова к тому, что он проигнорирует меня. Но вдруг я ощутила его — не ушами, а всем существом, кожей, теплом. Его ответ пробежал мурашками по спине, проник прямо в сознание:

«Когда обвалится небо».

— Он испарился, — прошептала я, ощущая пустоту. Почему всё всегда так?

— Загадочно и непрактично. Мог бы и номер телефона оставить. Или хотя бы инстаграм своего апокалипсиса.

Но ярость и боль от измены куда-то ушли. Осталась лишь навязчивая, всепоглощающая мысль. Он увидел меня. Он — единственный. И я найду его снова.

Глава 3. Если это не любовь, то что?

Прошло уже больше месяца с той встречи. Он оставался единственным, кто увидел и заметил меня.

Я искала его повсюду, забыв о том, что, скорее всего, никогда уже не очнусь. Но тщетно.

Его нигде нет! — в ярости кричала всему миру.

Я скиталась по городу, который когда-то был моим домом, а теперь чувствовала себя в нём чужой. Измена Тео и подруги больше не вызывала ярости — лишь глухую, ноющую пустоту. Они стали призраками из моего прошлого, а я — призраком в их настоящем.

Единственной мыслью, тлеющей в моём заблудшем сознании, как уголёк в пепле, был Он. Тот, чьи глаза-бездны увидели меня. Чей голос звучал в самой глубине того, что когда-то было моей душой. «Когда обвалится небо». Что это? Угроза? Обещание? Приглашение?

— Ищу парня. Возраст: на вид — бесконечность. Взгляд: бездна, в которой тонут надежды. Хобби: апокалиптические пророчества. Взаимность обязательна, — пронеслось в моей голове, пока я бесцельно парила над крышами. — Или хотя бы того, кто моет посуду. Мечта-мечта.

Вскоре гнев иссяк, и я стала просто постепенно исчезать. Меня больше ничего не держало здесь. Я почти растворилась. Мой мир сузился до смутного наблюдения за миром живых. Я стала тенью, забывшей собственное имя.

Как вдруг всё изменилось. Воздух сгустился, зарябил, и знакомый городской шум сменился нарастающим гулом, будто сама реальность трещала по швам. Я подняла голову и увидела, как небо... трескается. По лазури поползли чёрные прожилки, словно паутина, и с шипящим звуком рвущейся ткани мир погрузился в зловещий багровый сумрак. Это был не закат. Это был конец света.

— Ну наконец-то! Я начала думать, что он меня продинамил... а небо-то всё-таки обвалилось? Так и где тот красавчик? Неважно. Красиво, — прошептала я, не в силах отвести взгляд.

Я смотрела завороженно. Это было... прекрасно? Не знаю почему, но мёртвая пустота внутри вдруг наполнилась ликующим восторгом. На моих губах проступила чужая, сумасшедшая улыбка. Воздух был густым и тяжёлым, пах озоном после удара молнии, пеплом, медной остротой спекшейся крови и чем-то приторно сладким. Месяц назад меня бы вырвало от этого смрада, но сейчас я вдыхала его полной грудью, как пьянящий, дурманящий аромат свободы. Наконец-то что-то настоящее!

От наслаждения у меня кружилась голова, и я не заметила, как мимо пронеслись странные маленькие создания, похожие на обеспокоенных детей. Я даже не разглядела их как следует. Они устремились к разлому. Я наблюдала, как они начали его затягивать, чинить. И почему-то это меня не радовало. Напротив, я пришла в ярость. Мне захотелось немедленно уничтожить их.

Ярость закипела во мне, свежая и пьянящая, куда более реальная, чем всё, что я чувствовала все эти месяцы. Эти... существа смели пытаться починить это прекрасное безумие? Починить моё освобождение?

Нет уж, детки. Эту картину я забираю себе. – сказала я и …

С низким рыком, вырвавшимся из самой глубины того, что когда-то было моей душой, я рванулась вперёд. Моё призрачное тело, обычно невесомое и беспомощное, вдруг обрело плотность и ярость. Я не скользила сквозь воздух — я рассекала его, как окровавленное лезвие, оставляя за собой вихри багрового тумана.

Один из «детей» обернулся. Его лицо было не детским — на нём читалась древняя, безмерная печаль. Он протянул руку, и от его ладони повеяло холодом и покоем, пахнущим забвением. Нет. Нет! Я не хочу забывать. Я хочу помнить свою боль. Я хочу, чтобы они её почувствовали.

И тогда из самой сердцевины хаоса, из разверзшейся глотки мира, донёсся тот самый голос. Низкий, вибрирующий безмолвной мощью, от которого сжималось всё внутри. Он прозвучал не как приказ, а как констатация непреложного факта:

— Остановите её.

Голос болезненным леденящим эхом отдался в моём теле. Казалось, все кости переломались в один миг.

Я обернулась. Он стоял там, на краю обвалившейся реальности, его чёрные глаза пылали алым отражением апокалипсиса. Он не улыбался. Он смотрел на меня с холодным, оценивающим интересом.

Я продолжила своё нападение. Обезумевшая, я хотела уничтожить всё вокруг, и то, что меня пытаются остановить, лишь сильнее разозлило.

Он повторил приказ, и его слова впились в меня ледяными клинками:

— Остановите её.

Маленькие существа не могли меня сдержать, но стоило ему вмешаться — шансов не осталось. Один его шаг, один удар, ещё больше боли — и тьма.

____________________________________________________________________________________

Я очнулась в грязном, тёмном переулке, прижавшись спиной к холодной, шершавой стене. Вокруг царила обыденная, отвратительная нормальность. Небо было скучно-серым и целым. Воздух пах пылью и помоями. Словно ничего и не было. Ни трещин, ни пьянящего запаха распада, ни Его... лишь гнетущее чувство потери, острее и тяжелее, чем прежде.

Мне больно, по щеке пролилась слеза, я начала вытирать её, но руки отчего-то были все в крови. Из моих глаз лилась кровь? Почему? Что случилось?

От непонимания мне стало ещё больнее, ещё тоскливее. Я захотела навестить маму, посмотреть, как у неё дела.

Стоя у двери родительского дома, я не решалась зайти.

Страшно. Эта мысль отдалась болью в груди. Мне и при жизни было страшно их навещать. Но сейчас это был другой страх. Собрав последние силы, я сделала этот шаг.

Я зашла домой и увидела, как моя мама с заплаканными глазами наводит лекарство отцу. Её лицо, обычно подтянутое и ухоженное, было покрыто морщинами горя, словно нелепо наложенный грим, казалось, она постарела на десять лет за эти недели.

«Как же всё так случилось? Моя малышка, когда же ты очнёшься?» — снова мама начала плакать, затем упала. — «Я же всего лишь хотела лучшей жизни для тебя, прости меня».

Мне было очень больно смотреть на матушку, поэтому я пошла к отцу, ... он не вставал с кровати? Его сильные руки, всегда такие твёрдые и уверенные, теперь беспомощно лежали на одеяле, а взгляд был устремлён в одну точку, полный немой тоски.

Почему мой отец, воевавший, отец, который видел всю гниль этого мира, сейчас весь в слезах?

Кажется, я никогда не понимала своих драгоценных родителей, они полностью разбиты. Из-за меня. Простите меня, мои дорогие.

Глава 4. Плата за любовь

Вид отца, сломленного горем, стал последней каплей. Я не могла просто наблюдать. Не могла исчезнуть. Что-то во мне, давно уснувшее, резко и болезненно взбунтовалось.

Я рванулась прочь из родительского дома, но не для бесцельных скитаний. Мной двигала одна ясная, жгучая цель: больница. Мое тело. Единственный якорь, что у меня остался.

Я ворвалась в палату интенсивной терапии. Ничего не изменилось: все те же аппараты, монотонно пищавшие в такт моей угасающей жизни, и мое бледное, восковое тело, опутанное трубками и проводами, словно кукла на операционном столе. Но теперь я видела не просто оболочку.

И тогда я увидела её. Тонкую, почти невесомую, переливающуюся угасающим светом нить, связывающую меня с ним. Она была похожа на паутинку, истончившуюся до предела, почти порвавшуюся, но всё еще державшуюся; ее свет мерцал неровно и слабо, в такт угасающим сигналам монитора.

И рядом, в углу, залитые мерцанием экранов, сидели те самые маленькие существа, похожие на детей. Они не чинили небо — они тихо, с той же древней, вселенской скорбью во взглядах, наблюдали за нитью. Один из них уже готовился аккуратно перерезать ее тонким, почти невесомым лезвием из серебристого света.

— Нет! — крик сорвался с моих губ, беззвучный для них, но оглушительный для меня. Я бросилась между ними и своим телом, раскинув руки в бесполезном, отчаянном жесте защиты. — Я не хочу! Я не готова!

Их взгляды, полные бесконечной усталости и глубочайшего, всепонимающего спокойствия, упали на меня. В них не было и капли злобы. Лишь тихая, профессиональная скорбь. Один из них, казавшийся старше, медленно, с невыразимой грустью, покачал головой.

Воздух в палате внезапно сгустился и задрожал, стал тяжёлым и сладковатым, как перед грозой. Из самой гущи теней, бесшумно материализуясь, словно сама тьма обрела форму, вышел ОН.

Он был облачён в безупречный тёмный костюм, который лишь подчёркивал его мощное, атлетическое сложение. Кожа — мертвенно-бледная, будто вылепленная из фарфора под луной. Черты лица — идеальные и острые, будто высеченные из мрамора ледяным ветром. Но главное — это глаза. Глубокие, бездонные глаза, в которых, казалось, плавали все осколки разрушенных миров. В них не было ни злобы, ни гнева — лишь леденящая, вселенская пустота. Его голос, когда он заговорил, был тихим, но прорезал звенящую тишину, как лезвие, и каждый звук скребся по душе.

— Ты — угроза для этого мира.

И тогда маленькие существа изменились. Их детские черты растворились, сменившись на утончённые и величавые. Они стали выше, их формы излучали спокойную, безмятежную силу, исходящую от них, как тихий свет. Длинные волосы отливали белоснежным серебром, словно их сплели из лунного света и первого инея. Их лица были прекрасны и невозмутимы, с большими, миндалевидными глазами цвета замёрзшего неба, в которых светилась та самая древняя, безмерная печаль.

— О, к нам на огонёк заглянули прекрасные эльфы. Только очень-очень грустные эльфы из самого депрессивного леса Среднеземья, — громко и чётко пронеслось у меня в голове, и я сама вздрогнула от этой мысли, будто произнесла её вслух.

И тут я поймала на себе взгляд одного из них — того, что стоял ближе всех. Его большие, миндалевидные глаза устремились на меня, и в глубине древней печали плеснула едва уловимая волна... смущения? Он медленно моргнул, и его совершенные брови чуть дрогнули. Словно он впервые услышал такое определение и задумался над его точностью.

Его взгляд, полный древней скорби, на мгновение задержался на ней с необычным интересом, будто он разглядывал не призрачную душу, а нечто новое и незнакомое. Он медленно моргнул, и на его идеально печальном лице промелькнула тень чего-то, что могло бы сойти за усталое любопытство.

— Нет, показалось, — тут же отмахнулась я про себя.

Двое других Хранителей переглянулись. Один, с более тёмными, почти синими прядями в серебряных волосах, поднял бровь. Другой, самый молодой на вид, прикрыл рот рукой, изображая внезапный приступ кашля, но по дрожанию его плеч было ясно — он подавлял смех. Пятый, стоявший чуть поодаль и казавшийся самым могущественным, лишь испытующе посмотрел на меня, его лицо осталось каменным, но в уголках губ заплясала едва видимая искорка любопытства.

Первый, тот, что со смущением, бросил на молодого короткий, но весомый взгляд, полный укора, и тот мгновенно выпрямился, вновь надев маску отстранённой скорби.

Один из них, чьи серебряные волосы отливали мудростью тысячелетий, сделал шаг вперёд. Его лицо, прекрасное и печальное, выражало не страх, но бесконечную жалость.

— Господин, — обратился он, и в его интонации сквозило не раболепие, но глубочайшее уважение к чину и силе. — Прошу, прояви снисхождение. Она — дитя, не ведающее, что творит. Её душа ранена и заблудилась.

И в его голосе, помимо уважения к Самаэлю, прозвучала нота, чуждая их вечному порядку — крошечная капля личного сочувствия, которое он сам, казалось, не мог до конца объяснить.

— Это дитя чуть не прикончила тебя, Леон, — с усмешкой парировал тот. Его губы даже не дрогнули. — Вы храните баланс этого мира, если я не ошибаюсь? — продолжил он. — Это дитя — аномалия для мира. Если она будет жить, тогда этот мир может умереть раньше, чем должен.

— Аномалия. Звучит как диагноз. Доктор, это лечится? Нет? Прекрасно, я всегда хотела быть особенной. Правда, думала, это будет талант к пению, а не угроза мирозданию. Ну уж какая особенная вышла... — пронеслось у меня в голове, пока я наблюдала за этим божественным судилищем.

Тот же хранитель, Леон, чьё лицо напоминало изваяние из чистого льда, слегка склонил голову. Его губы, идеальные и бледные, не дрогнули, но по едва уловимому изменению в его осанке — лёгкому, почти извиняющемуся наклону плеч — можно было понять, что мысль была услышана, принята к сведению и... слегка опечалила его. Двое его собратьев синхронно отвели взгляды, словно изучая узоры на стенах. Молодой Хранитель снова поддавил кашель.

— Но разве она виновата в том, какой стала? Другое существо, его голос был подобен шелесту листвы под зимним ветром, мягко вмешалось:

— О, а этот вроде как за меня! — с безумной надеждой подумала я. — Может, устроим голосование? Поднимайте руки, кому не нравится апокалипсис!

На этот раз вздохнули уже трое. Даже каменное лицо пятого Хранителя дрогнуло, на лбу появилась едва заметная складка. Леон сжал переносицу.

— Именно поэтому её связь с телом необходимо оборвать, — холодно парировал Незнакомец. — Чтобы она продолжила свой законный цикл, не угрожая больше стабильности бытия.

Нить пульсировала, как раненое животное, переливаясь то тусклым серым, то алым светом. Я встала между своими спасителями и палачами, расправив невидимые крылья отчаяния.

— Я не аномалия! — мой голос сорвался в хриплый шёпот, но в нём впервые не было слёз. Сквозь него пробивалась сталь, острая и отчаянная. — Я — последствие! Плод вашего безразличия и чужой боли! Вы так стремитесь контролировать жизнь, что забыли — она состоит из страха, боли и выбора! И мой выбор — не уходить!

— Вы все, кто стоит выше, — вы смотрите на нас свысока, но не протягиваете руку! Вы позволяете нам гнить заживо в собственной боли, а потом приходите с ножом, когда вонь становится слишком сильной! Это не справедливость! Это трусость!Я повернулась к Нему, к этому воплощению холодной мощи.

— Твой выбор принесёт гибель тысячам. Ты — трещина в стекле. Сначала маленькая, но однажды всё оно разлетится на осколки.Тот Человек, чьи глаза были бездной, сделал шаг вперёд. Воздух затрещал от напряжения.

— Тогда найдите другой способ! — моё восклицание прозвучало как молитва, обращённая к серебристым существам. В моём голосе слышались отчаянная надежда и мольба. — Вы — Хранители? Так храните! Не обрезайте нить, а исцелите её! Если вы можете чинить небеса, значит, можете и это!

— Господин Самаэль, — начал один, обращаясь к тому.

— Ага, значит, этого красавчика зовут Самаэль? Звучно. Если бы он назвал своё имя раньше, мне было бы легче развесить плакаты «Разыскивается апокалипсис». Интересно, он демон или ангел? Или он просто... выносит мусор? Что ж, у него явно неблагодарная работёнка! — пронеслось у меня в голове.

На сей раз среагировал сам Самаэль. Он не повернул голову, но его взгляд, холодный и тяжёлый, скользнул в мою сторону. В его абсолютно чёрных, бездонных глазах на мгновение мелькнула искорка чего-то — не гнева, а скорее... скучающего презрения, будто он увидел надоедливую муху, жужжащую невпопад. Уголок его идеального рта дрогнул на миллиметр, но улыбки не последовало. Один из младших Хранителей, тот что с синими прядями, не сдержал тихого, изумленного вздоха.

— Господин Самаэль, возможно, в её словах есть правда. Мы веками обрезали нити, но никогда не пытались их... переплести заново.Один из существ, Леон, с печалью в глазах взглянул на Него.

— Ну же, Леон, настаивай! Подкати к нему, как настойчивый продавец ненужного хлама. «А вот не желаете ли, владыка, не стандартное решение вместо вечного покоя? Всего-то — переплести нить судьбы! Акция действует только сегодня!» Хоть бы купился, — отчаянно подумала я, чувствуя, как хрупкая надежда начинает пускать корни.

Леон, тот что первым заговорил, вдруг резко кашлянул, отвел взгляд и поправил складки на своем безупречном одеянии. Его невозмутимость дала трещину, словно он подслушал нечто крайне неуместное. Двое других Хранителей синхронно потупили взгляды, делая вид, что изучают узоры на собственных мантиях. Молодой фыркнул в ладонь. Лишь старший, пятый, сохранял полное спокойствие, но его взгляд на Самаэля стал чуть более настойчивым.

В стерильном воздухе палаты повисла тяжёлая, давящая тишина, нарушаемая лишь монотонным пиканием аппаратов, отсчитывающих последние минуты моей старой жизни. Самаэль смотрел на меня своим бездонным взглядом, в котором, казалось, отражались руины миллионов таких же потерянных миров.

— Отказываюсь. Люди — это сплошная проблема. Они неисправимы. Режь нить, Леон. Исполняй свой долг. — Его голос прозвучал низко и безапелляционно, как скрежет надгробной плиты. Это был приговор.

Сказав это, он сделал легчайшее движение, будто собираясь раствориться в тени.

Даже если для этого придется стать той самой трещиной в их идеальном стекле!— Нет! — мой крик был не звуком, а вихрем, который заставил содрогнуться стены палаты. Аппараты завизжали тревожно. — Я вернусь! Я должна! Я хочу жить!

Я бросилась к своему телу, пытаясь вцепиться в эту тонкую нить, вернуться обратно, оживить её, доказать им всем, что я могу!

Но было поздно. Один из существ, взмахнул рукой, и в воздухе сверкнул тонкий серебристый клинок, холодный и безжалостный. Он пересёк нить.

Боль. Острая, режущая, разрывающая всё внутри. Я почувствовала, как что-то важное, последнее, что связывало меня с этим миром, оборвалось. Я больше не чувствовала своего тела. Я была просто клубком боли и осознания.

Я оглянулась на Самаэля, ожидая увидеть торжество в его бездонных глазах. Но нет. Он стоял, наблюдая за моей агонией с тем же холодным, клиническим, безразличным интересом, с каким смотрят на неудачный эксперимент.

— Забирайте её, — бросил он Леону, развернулся и растворился в тенях, как будто его и не было.

— Как всегда, сделал самое гадное и испарился. Этакий мистер «Я-не-при-чем», — промелькнула у меня последняя саркастичная мысль, прежде чем Леон приблизился.

Леон подошёл ко мне. В его глазах не было злорадства, лишь бесконечная, уставшая печаль.

— Прости, дитя. Иногда милосердие — это вовремя отпустить.

Он протянул ко мне руку, и от неё повеяло холодом и забвением. На этот раз я не сопротивлялась. Во мне не осталось сил даже на сарказм.

— Ну что ж... Кажется, это конец. Идеальный финал для неудачницы. Даже смерть у меня получилась кривой и косой, — подумала я, и это была моя последняя мысль.

Я закрыла глаза, готовая принять свою судьбу. Готовая к пустоте, небытию или, на худой конец, к свету в конце тоннеля.

Но ничего не происходило. Лишь тихий, мерзкий скрежет на грани слуха, будто кто-то точит когти о стекло моего сознания.

Я открыла глаза. Я всё ещё была в палате. Моё тело лежало неподвижно, но аппараты, до этого пищавшие тревожно, теперь издавали протяжный, монотонный гудок. Ровная линия на мониторе. Смерть.

«А где моя фееричная смерть? Что за беспорядок, позовите мне начальника» — едва успела я подумать.

Пятеро Хранителей синхронно вздрогнули, их взгляды встретились, и в них читался немой вопрос. Леон сжал переносицу пальцами, будто пытаясь прогнать начинающуюся головную боль. Молодой Хранитель потерял свою возвышенную скорбную маску, и на его лице промелькнуло чистейшее недоумение. Тот, что с синими прядями, беспомощно развёл руками. Старший же лишь глубже нахмурился, его взгляд стал изучающим.

— Она... не уходит, — произнёс один из них, и в его голосе, обычно таком мелодичном, прозвучали нотки недоумения.