Читать книгу: «До и после современности»

Постмодерн настолько же отличается от модерна, насколько уподобляется премодерну, и потому аналогом новой нормальности выступает не старая, а древняя, дольше всего существовавшая нормальность культуры охотников/собирателей.

А.В. Шипилов

© А.В. Шипилов, 2021

© Прогресс-Традиция, 2022

Введение

В последние годы в отечественной и зарубежной социологии обозначился интерес к проблематике будущего, что можно рассматривать как некий ответ первой на вызов последнего. Интерес к будущему становится характерной чертой социологии; в отличие от футурологии, понимаемой как междисциплинарная область исследований, чья предельная задача – предоставить человеку возможность управлять развитием и тем самостоятельно определять контуры грядущего, речь идет о теоретической прогностике, которая присуща социологии с момента становления как науки, однако отнюдь не является ее сильной стороной. Конструировать должное, дабы критиковать данное у основоположников и классиков получалось лучше, чем прогнозировать будущее. Вряд ли и мы сегодня способны на принципиально иное, однако перспективы общества и науки о нем взаимосвязаны, и если на данный момент вопрос о возможности социологии к пониманию и прогнозу происходящего с социумом ставится как вопрос о ее предназначении, необходимо попытаться как-то на него ответить.

Представляется, что искомый ответ следует искать в обращении к предметно-методологически близким областям социального знания, в предпочтении стремления к взаимодействию – желанию соблюсти дисциплинарную чистоту. Тематика междисциплинарного подхода в социальных науках в течение последних десятилетий является весьма обсуждаемой, при этом речь все чаще идет не только о междисциплинарности, но и о транс- и постдисциплинарности. Тренд к постдисциплинарности заставляет вспомнить о социальных мыслителях додисциплинарной эпохи, при ретроспективном обращении к которой Вико или Гиббона можно считать социологами с тем же успехом, что и философами и историками. Только произведенный позитивизмом переход от учености к научности дисциплинарно структурировал сегмент взаимного перекрывания полей философии как метафизики и историографии как литературы, сегодня же налицо обратная тенденция к десайентизации социального знания, когда его отдельные отрасли различаются не столько как дисциплины, сколько как манеры письма. Состояние науки об обществе есть неизбежный коррелят состояния самого общества; соответственно, если в эпоху становления социологии как самостоятельной научной дисциплины индустриализующийся европейский социум прогрессировал в плане разделения общественного труда, то его нынешнее постиндустриальное состояние можно описать, перефразируя Дюркгейма, как объединение общественного труда, коррелятом чего следует считать и тенденцию к размыванию дисциплинарных границ в науке. Это можно считать вызывающим сожаление синкретизмом, а можно и обещающим продуктивность синтезом; так или иначе, какие-то формы междисциплинарного взаимодействия представляются неизбежными. В этом плане мне кажется, что сегодня помощником социологии будущего может стать антропология прошлого, – далекого прошлого. Почему так?

Преподавая на протяжении четверти века различные дисциплины от истории до философии включительно, я с каждым годом все больше ощущал – и ощущаю, что понимание происходящего следствием предшествующего и причиной последующего безвозвратно покидает аудиторию. У современных студентов вне зависимости от вуза, факультета и специальности фактически нет исторического мышления, они не мыслят причинно-следственными сопряжениями, последующее для них не вытекает из предыдущего: разделенные временем события и процессы предстают не связанными, автономными друг от друга, и все они располагаются на одной плоскости – одновременной или вневременной. Время от времени на ней начинает что-то проступать, стягиваться, сгущаться; происходит морфинг событийного тела, а какое-то из уже присутствующих тем временем теряет форму, разжижается и возвращается в апейроническую до- и внесобытийную бытийность. Это не исторический, а практически мифологический способ мышления, с каждым годом все более характерный для подрастающего поколения, которое в ближайшие годы окончательно вырастет, утвердив свое неопервобытное сознание в качестве нормы.

Эта новая нормальность, все больше превращающаяся в нормативность, мне с моим образовательно-профессиональным бэкграундом историка, разумеется, представляется ненормальной; но от порицания/отрицания реальности она никуда не денется, тогда как историзм уже куда-то делся, – из общественного сознания. Памятуя истматовское бытие определяет сознание, можно предположить, что причины происходящего следует искать в происходящем в обществе, а точнее, с обществом. Требуется социологический анализ наличных трендов, векторов и азимутов, направляющих социальное развитие вперед в прошлое. Такая попытка и предпринята в данной книге; я не претендую на то, чтобы сколько-нибудь основательно объяснить только наметившееся и уже наличное, но попробую расставить точки внимания, дабы привлечь интерес к тому и другому. Речь идет об аналогиях между до- и послесовременным в сферах труда и досуга, отношении собственности и степени мобильности, типологии социальности и индивидуальности, разновидностях темпоральности и историчности. Эти симметрии и изоморфизмы связаны между собой как причинно, так и корреляционно, их совокупность можно представить и как цепочку, и как пучок; для меня в данном случае важен не столько способ репрезентации, сколько факт таковой. Как говорили древнегреческие любомудры, философия начинается с удивления; можно добавить, что и социологии сегодня стоит удивиться тому, насколько становящаяся социальность постиндустриального, информационного, сетевого и так далее общества начинает походить на, казалось бы, безвозвратно ушедшую социальность условно и собственно первобытных охотников и собирателей. Я не призываю мыслить по аналогии, я приглашаю помыслить аналогии, возникающие между постмодерном и премодерном, между постисторией и преисторией; возможно, это покажется набором натяжек, но мне кажется, что все-таки в этом что-то есть.

Глава 1
Труд, досуг, социальность

Человек труда

«Труд создал из обезьяны человека», – не писал Фридрих Энгельс. Он писал, что «труд создал самого человека», что труд есть «первое основное условие всей человеческой жизни», и что труд вместе/в связи с прямохождением, инструментальным использованием рук, членораздельной речью и пр. превратил мозг обезьяны в человеческий мозг, а стадо обезьян – в человеческое общество. «И в чем же опять мы находим характерный признак человеческого общества, отличающий его от стада обезьян?», – задавался вопросом классик, – и тут же отвечал: «В труде»¹. Как известно, речь шла не только о роли труда в процессе превращения обезьяны в человека, а о том, что, словами другого классика, труд есть «вечное естественное условие человеческой жизни»: совместный и орудийный труд как целенаправленная деятельность по производству благ, удовлетворяющих потребности человека, есть то, что перманентно воспроизводит его в качестве такового. В процессе производства Homo Faber создает не только вещи, но и себя самого как продуктора/производителя в отличие от присваивающего у природы животного, так что и при коммунизме, предполагающем изобилие предметов потребления, человек не просто продолжит трудиться – «труд станет первой жизненной потребностью людей и из тяжелого бремени превратится в наслаждение»².

Все это вещи известные. Относиться к данному идейно-идеологическому комплексу можно по разному: кто-то считает, что капиталистическая в плане генезиса и коммунистическая в смысле прогнозиса «религия труда» есть средство добровольной самоэксплуатации работника, предающегося извращенным радостям трудоголизма, этой болезни, разрушающей его как физически, так и психологически³, а кто-то убежден в том, что труд есть судьба человечества, то, что создало человека и дает ему смысл жизни, в отсутствие этого самого труда деградирующей до потребительского паразитизма⁴. Как бы то ни было, стоит заметить, что марксистская позитивная аксиология труда сложилась не на пустом месте, а в русле [младо]гегельянства, тогда как Гегель, следовавший за Кантом в проекте создания Универсальной Истории, смысл которой усматривался в осуществлении человеческой свободы («всемирная история представляет собой ход развития принципа, содержание которого есть сознание свободы»; «всемирная история есть не что иное, как развитие понятия свободы»⁵), считал труд тем, что поднимает преобразующего природу раба над лишь потребляющим производимые им блага господином. Как пишет Ф. Фукуяма, «согласно Гегелю, работа есть сущность человека: трудящийся раб создает человеческую историю, преобразуя естественный мир в мир, обитаемый человеком»⁶. Окончивший евангелическо-лютеранскую Тюбингенскую теологическую семинарию философ был достаточно укоренен в протестантской традиции, в связи с чем нельзя не вспомнить о протестантской этике и духе капитализма. Конечно, то, чему учился и то, чему учил Гегель, имело весьма отдаленное отношение к кальвинистскому пуританству, но все же интересны замечания М. Вебера о присущей последнему страстной проповеди «упорного, постоянного физического или умственного труда», где труд – это не просто средство аскезы, «он как таковой является поставленной Богом целью всей жизни человека», тогда как «нежелание работать служит симптомом отсутствия благодати»⁷. В данном контексте конфессиональные (и национальные) различия, видимо, не столь важны – Л. Февр прослеживает, как понятие «труд» во французской католической среде с XVI по XIX век приобретало все более положительные коннотации, а его денотат все чаще мыслился не проклятием, тяготеющим над обездоленными, а обязательным общественным долгом, противопоставляемым пагубной праздности монахов, вельмож и рантье⁸. Игры закончились, наступила эпоха серьезных дел и деловитой серьезности: с промышленным переворотом пришли экономическое мышление и поведение, так что в XIX столетии, словами Й. Хёйзинги, «труд и производство становятся идеалом, а вскоре и идолом. Европа надевает рабочее платье»⁹. В индустриальном обществе труд начинает восприниматься как сущностная способность, обязанность и потребность человека («Как известно, важнейшим видом человеческой деятельности является труд»¹⁰), вследствие чего происходит формирование «трудоцентричного образа жизни»¹¹.

Труд человека

«Идея труда, которая кажется нам самоочевидной, является определенным историческим изобретением», – указывает П. Бурдье¹². Это «изобретение» принадлежит индустриальному обществу, где наемный пролетариат пришел на смену самозанятому крестьянству в качестве наиболее массового социального класса. На протяжении полутора столетий население Европы и Северной Америки перемещалось из деревни в город, а рабочая сила – из сельского хозяйства в промышленность. В 1800 г. во Франции 64 % общей занятости приходилось на долю сельского хозяйства, 22 % – на долю промышленности, в США на ту же дату это соотношение выглядело как 68 % и 18 %. Столетием спустя, в 1900 г., на французское сельское хозяйство пришлось 43 %, на промышленность – 29 % занятости, в США – 41 % и 28 % соответственно. Через полвека, в 1950 г., промышленность Франции обеспечивала 33 % занятости по сравнению с 32 % сельского хозяйства, а в США при тех же 33 % промышленной занятости на долю сельского хозяйства осталось только 14 %¹³.

Переход от аграрного хозяйства к индустриальному производству изменил характер труда. Крестьянский труд отличался нерегулярностью и временно1й дискретностью, периоды интенсивной, буквально от зари до зари работы чередовались с периодами работы низкоинтенсивной и отдыхом в дни многочисленных праздников (к тому же и средства контроля были не настолько развитыми, чтобы организовать постоянную регулярную работу даже барщинных крепостных и дворовых людей, не говоря уже об оброчных и тем более о государственных крестьянах)¹⁴. «В аграрном обществе труд и работа подчинялись сезонному ритму и погодным условиям, – пишет Г. Стэндинг. – Идею о регулярном десяти- или восьмичасовом рабочем дне в те времена сочли бы нелепой. Пахать или собирать урожай под проливным дождем – какой в этом прок?»¹⁵. В отличие от крестьянина, городской рабочий трудился под крышей заводского цеха – утром и вечером, зимой и летом, и его труд был не столько природно-биологически, сколько социально-экономически обусловленным, а потому организовывался дисциплинарно контролируемыми последовательностями смен и недель. Индустрия эпохи пара и электричества предполагала присутствие в одном месте в одно время определенного количества работников, взаимодействующих с машинами и друг с другом в процессе производства¹⁶. В результате труд стал постоянным, регулярным и хронометрически упорядоченным и именно в этом виде был аксиологически и идеологически введен в массовое сознание как самоцель и самоценность. О том, насколько широко и глубоко распространились и проникли соответствующие представления и ценности, свидетельствует тот факт, что по данным общеевропейского опроса 2016 г. 64 % респондентов высказались за введение безусловного базового/основного дохода (выплаты, обеспечивающей удовлетворение всех основных нужд, которая может быть предоставлена вне связи с наличием или отсутствием других источников дохода и вне зависимости от того, работает человек или нет), но только 7 % указали, что в случае получения ББД станут меньше работать¹⁷. «Работа очень глубоко въелась в нашу идентичность», – отмечают Н. Срничек и А. Уильямс; «Тот факт, что большое количество людей не может даже представить себе осмысленной жизни вне работы, показывает, до какой степени наше сознание заражено трудовой этикой», преодоление которой «потребует от нас преодоления самих себя»¹⁸.

Мне представляется, что преодоление индустриальной трудовой этики, если таковое действительно потребуется, не будет сопряжено с подобными подвигами, так как само индустриальное общество на протяжении последних десятилетий все больше выглядит уходящей натурой. Возвращаясь к приводимым Т. Пикетти цифрам занятости в сельском хозяйстве и промышленности, отметим, что в США на 2012 г. в первом осталось 2 %, в последней – 18 % трудоспособного населения (вместе со строительством; без него – 10 %), во Франции – 3 % и 21 % соответственно; в Германии с 1980 по 2011 г. доля занятых в промышленности снизилась с 34 % до 20 %¹⁹. От двух третьих до четырех пятых занятости в развитых странах теперь обеспечивает сфера услуг. В настоящее время в сельском хозяйстве последних занято от 1,5 % до 4 %, в промышленности доля занятых не превышает 20–25 % (как и в развивающихся странах), а все остальное приходится на сферу услуг – это 70–80 %²⁰. Тенденция к росту сервисной сферы обсуждается более полувека: уже в 1970–1980-е гг. теоретики постиндустриализма констатировали прогрессирующее снижение доли рабочего класса в структуре занятости, когда «синие воротнички» уступили первенство «серым» и «белым» и все большая часть работников оказывалась задействованной в сфере услуг и управления²¹. Следует заметить, что речь здесь идет только о последнем скачкообразном увеличении доли занятых в сфере обслуживания, но она поступательно росла и до этого, поглощая деклассирующееся крестьянство наряду с промышленностью: если на 1800 г. в ней было занято 14 % трудоспособных во Франции и 13 % в США, то в 1900 г. – 28 % и 31 %, в 1950 г. – 35 % и 50 %, в 2012 г. – 76 % и 80 % соответственно²².

Перетекание рабочей силы из индустрии в сервис имело ту же причину, что и предшествовавшее ее перетекание из сельского хозяйства в индустрию – повышение производительности труда как результат технико-технологического развития²³. Производительность труда в промышленности с 1960 по 2011 г. выросла в Германии в 4 раза, в США – в 5 раз, в Японии – в 12 раз²⁴. Соответственно, за те же полвека численность пролетариата в развитых странах уменьшилась вдвое, и этот процесс продолжается. Металлургические, машиностроительные, химические и прочие индустриальные корпорации, увеличивая выпуск продукции, сокращают количество рабочих – с ростом производства коррелирует не увеличение, а снижение занятости²⁵. По мере автоматизации промышленности все меньшее число трудящихся создают все большее количество продукции/стоимости, а высвобождающаяся рабочая сила поглощается сферой услуг.

Работа и роботы

Так выглядел процесс постиндустриализации до конца XX века, но в начале XXI века ситуация стала меняться. В последние десятилетия не только в индустриальном секторе, но и в производстве товаров и услуг в целом рост ВВП коррелирует с падением занятости и сокращением совокупного рабочего времени²⁶. Как пишет М. Форд, «мы производим все больше и больше, но при этом обходимся все меньшим и меньшим количеством работников»; по приводимым им данным, за 1998–2013 гг. в США численность населения выросла на 40 млн чел., а стоимость произведенных частными компаниями товаров и услуг увеличилась на 42 %, однако общий объем рабочего времени совершенно не изменился и равнялся 194 млрд часов²⁷. В сервисе так же, как и в индустрии, значение труда снижается, так что brave new world может оказаться world without work. Работу над этим разделом я начал с того, что набрал в Google словосочетание «мир без работы»: через 0,37 секунды поисковый робот выдал 4 750 000 000 результатов. Трудно сказать, насколько данная цифра может свидетельствовать о росте интереса к тому, как жить в этом новом мире, но названия публикаций типа «Роботы наступают: развитие технологий и будущее без работы» (вышеупомянутый М. Форд) в последнее время встречаются все чаще (по некоторым прогнозам, к 2025 г. в мире будет использоваться более 1,5 млрд роботов, а к началу 2030-х гг. их станет больше, чем людей²⁸), поэтому проблема, видимо, действительно является актуальной. Заключается она в том, что если некоторые исследователи полагают, что информационные технологии не могут вытеснить значительную часть рабочей силы из сферы занятости²⁹, то другие доказывают, что прогрессирующая автоматизация и роботизация, в отличие от предшествующих технологических нововведений, создают куда меньше новых рабочих мест, чем упраздняют (даже фазы экономического подъема не продуцируют в этих условиях новые рабочие места, если не считать таковыми содержательно фиктивные bullshit jobs по Д. Греберу³⁰), и последствия четвертой промышленной революции могут оказаться значительно более масштабными, чем трех первых³¹.

Уже с 1990-х гг. тенденции к сокращению труда (экономически – процентному уменьшению его доли в ВВП³²) наблюдаются не только в производственной, но и в сервисной и управленческой сферах, границы между которыми по мере распространения цифровых технологий все больше размываются³³. Как отмечал в своей вышедшей в 1995 г. книге «The End of Work» Дж. Рифкин, новые информационные и телекоммуникационные технологии вытесняют человеческий труд как из промышленности, так и из сервиса, менеджмента, сельского хозяйства и высокотехнологичных сфер экономики, что ведет не просто к безработице, а к исчезновению массовой занятости как таковой и являющейся следствием этого фундаментальной перестройке социальных структур: «Наступила информационная эпоха. В грядущие годы новые более совершенные технологии будут все в большей мере приближать цивилизацию к такому состоянию, когда почти исчезнут работающие. В сельскохозяйственном, промышленном и сервисном секторах машины стремительно замещают человеческий труд и сулят появление к середине XXI столетия экономики с практически автоматизированным производством. Полное замещение работающих машинами заставит все страны пересмотреть свои представления о роли людей в социальном процессе»³⁴. Четвертью века спустя этот «end-of-work argument» представляется вполне основательным, так как все больше работников сферы обслуживания очевидно проигрывают «race against the machine»³⁵. В свою очередь, все более значительную долю производственной сферы составляет выпуск информационных товаров, обеспечиваемый минимальным привлечением рабочей силы, тем паче, что такого рода продукция практически не требует персонала и затрат для тиражирования, транспортировки и хранения³⁶.

Внедрение новых технологий видоизменяет целые отрасли экономики. Речь идет о беспилотном транспорте (существуют расчеты, по которым к 2030 г. в эксплуатации будет находиться 100 млн беспилотных автомобилей³⁷; вообще, «в будущем человек не будет управлять транспортным средством», – говорит Н. Уэмура³⁸), автоматизированной и онлайн-торговле, компьютерном биржевом трейдинге и др. Автоматизация и робототехника снижают потребность в труде и сокращают занятость не только в сельском хозяйстве и промышленности, но и в строительстве, грузовом и пассажирском транспорте, розничной торговле, сфере общественного питания и т. д. Прогрессирующая роботизация грозит оставить без работы миллионы менеджеров, консультантов, продавцов, кассиров, водителей грузовиков и автобусов, таксистов, автомехаников, бухгалтеров, страховых агентов, врачей и представителей других профессий. Как пишет К. Шваб, «около 47 % рабочих мест в США подвержены риску автоматизации, вероятнее всего, уже в течение двух следующих десятилетий, что будет характеризоваться значительно более широким спектром профессий, разрушаемых значительно быстрее, чем в процессе сдвигов на рынке труда, происходивших в течение предыдущих промышленных революций»³⁹. Это заключение базируется на исследовании 2013 г. оксфордских ученых К.Б. Фрея и М.А. Осборна «Будущее занятости», в котором с помощью статистического моделирования была проанализирована возможность автоматизации действий и навыков, требующихся в рамках 702 профессий/специальностей. Результаты показали, что в ближайшем будущем под угрозой лишения работы окажутся не только кассиры и таксисты, но и высококвалифицированные специалисты умственного труда, такие как юристы, журналисты, финансовые аналитики и др. Рассчитанная вероятность, что к 2033 г. будет замещена компьютерными алгоритмами деятельность специалистов по телефонному маркетингу и страховых агентов, составила 99 %; для спортивных рефери данная цифра равняется 98 %, кассиров – 97 %, шеф-поваров – 96 %, официантов, равно как и секретарей юридических контор – 94 %, экскурсоводов – 91 %, пекарей и водителей автобусов – 89 %, строительных рабочих – 88 %, ветеринарных фельдшеров – 86 %, охранников – 84 %, моряков – 83 %, барменов – 77 %, архивариусов – 76 %, плотников – 72 %, спасателей на воде – 67 %⁴⁰. По другим оценкам, к 2025 г. к программируемым устройствам, роботам и умным машинам отойдет каждая третья специальность⁴¹; еще один прогноз предвещает автоматизацию 80 % рабочих мест уже в ближайшие два десятилетия⁴², и т. д.

К чему ведет гибкая занятость

Процесс депрофессионализации имеет не только количественный, но и качественный характер. Уже полтора-два десятилетия назад исследователи обратили внимание на растущее распространение новых форм организации трудовой деятельности (впрочем, в некоторых отношениях весьма напоминающих надомничество, отходничество, поденщину и другие феномены периода перехода от аграрного к индустриальному обществу): временные контракты, краткосрочные вакансии, неполная занятость, дистанционная работа, лизинг персонала, фриланс и тому подобные неотъемлемые принадлежности «гибкого рынка труда» (или даже «гибкого капитализма»)⁴³. Работника с работодателем все чаще связывает временный индивидуальный контракт (или одновременно несколько таких контрактов с разными нанимателями), он выведен за штат (аутстафинг) и является не сотрудником в традиционном смысле, а независимым исполнителем конкретного задания⁴⁴. Внештатная работа в качестве последнего становится, добровольно или вынужденно, уделом все большего количества людей, из фрилансеров превращающихся в пермалансеров (от permanent freelancer)⁴⁵. Специалисты пребывают в одной должности и организации все меньшее время, а понятия рабочего дня («стандартный восьмичасовой рабочий день плохо вписывается в жизнь современного человека»⁴⁶), рабочей недели, рабочего места утрачивают адекватность – их работа «скорее похожа на облачную торговую площадку, чем на офисный стол в традиционной организации»⁴⁷. Надомная работа как вид занятости демонстрирует ежегодный рост, тогда как в офисе сотрудники появляются лишь эпизодически для неформального общения и нарабатывания социального капитала⁴⁸. С одной стороны, работники все чаще встречаются вне офиса с тем, чтобы обсудить рабочие проблемы, с другой стороны, офис превращается в клуб, «где неформальные разговор, мозговой штурм и сплетни являются главной деятельностью», и где вечеринки становятся частью работы⁴⁹. Но и такой офис может последовать за цехом в том плане, что фрилансеры/пермалансеры не нуждаются в организации своей работы извне и свыше. Как пишет М. Ридли, «в скором будущем тон будут задавать самоорганизующиеся работники “на службе у самих себя”, чья деятельность проходит в основном в онлайне, а рабочий режим подчинен запросам самых разных клиентов, которые могут появиться в любой момент и в любом месте. Вполне вероятно, что эти новые люди будут с изумлением думать о временах боссов и бригадиров, совещаний и утверждений, равно как и о ведомостях по учету рабочего времени и профсоюзах»⁵⁰.

Возможно, что подобные предположения чересчур оптимистичны, однако нельзя не согласиться с тем, что дистанционная работа по сети на сегодняшний день получила широкое распространение в развитых и не очень странах, став одной из составляющих гибкой занятости. Соответственно, даже если речь идет не о самоорганизующихся самозанятых⁵¹, а об обычных наемных работниках традиционных предприятий/заведений/учреждений, нельзя не отметить, что надомная форма трудовой деятельности в режиме онлайн ведет к размыванию границ «между рабочим местом, домом и общественными местами»⁵². Постоянно пребывая на связи, человек занимается домашними делами на работе и работает дома⁵³, причем весь его день (а то и часть ночи) фактически является рабочим. По словам Е.М. Шульман, «то, что люди перестанут ходить на работу, парадоксальным образом означает, что они будут работать все время. Разговоры о сокращении рабочего дня до четырех дней в неделю и шести часов в день – это попытки мыслить в терминах и категориях XX века»⁵⁴. В то же время верно и противоположное – ведь работник весь день остается дома; суть в том, что труд, потребление, учеба, досуг сливаются воедино⁵⁵ или, лучше сказать, диффундируют друг в друга, так что все труднее понять, где/когда в пространственно-временном отношении заканчивается одно и начинается другое.

Цивилизация досуга

Труд и досуг в последнее время являют собой картину углубляющегося взаимопроникновения не только в хронотопическом, но и в содержательно-сущностном отношении, вследствие чего высказываются предположения, что на смену «цивилизации труда» идет своего рода «цивилизация досуга»⁵⁶. Контаминация реалий стимулирует к дефиниции универсалий – слияние досуга с трудом, а труда с досугом побуждает исследователей к новым определениям и переопределениям понятий. Так, Е.М. Клюско отмечает, что «досуг» сегодня понимается не как остаток времени от работы, а как «неработа» – деятельность, осуществляемая «ради нее самой», не связанная «с зарабатыванием средств к существованию»⁵⁷. По мнению О.В. Понукалиной, в обществе потребления сама дихотомия труд – досуг размывается в силу того, что последний служит «целям заполнения потреблением непроизводственного времени» и тем самым становится необходимым «звеном процесса производства-потребления»⁵⁸. В.Е. Золотухин указывает, что трудовая и свободная деятельность различаются контекстуально, совпадая предметно, поэтому при определенных обстоятельствах в качестве труда могут выступать и общение, и познание, и многие иные виды деятельности⁵⁹.

Под воздействием развития и распространения информационных технологий, особенно «умной» мобильной связи, труд и досуг сливаются одновременно с обеих сторон: с одной сотрудники уделяют время личным делам на работе, участвуя в общении в социальных сетях, электронной торговле и т. п., с другой – создают стоимость и в нерабочее время, отвечая на деловые электронные письма и выполняя разнообразные проектные задания дома, в выходные и в отпуске, путешествуя и т. д.⁶⁰ (Особо творческие работники этого даже добиваются: «Благодаря своей креативной идентичности, мы испытываем растущую потребность в образе жизни, построенном на креативном опыте, – формулирует данную позицию Р. Флорида от лица “креативного класса”. – Нас не устраивают прежние жесткие границы между работой, домом и досугом»⁶¹). Посвящаемый потреблению досуг приобретает экономическое значение, фактически становясь элементом производственного цикла, при этом маркетинговая стимуляция побуждает работника больше работать, дабы почти что по-коммунистически все более полно удовлетворять постоянно растущие потребности, сокращая тем самым свободное время⁶². По мнению Г. Стэндинга, современный гибко занятый работник повседневно/ежедневно находится в подвешенном состоянии, он не структурирует и не контролирует свое время, так как «должен постоянно быть в полном распоряжении потенциальных потребителей его труда». Из-за размывания понятий рабочего места и рабочего времени он работает – или должен быть готов к работе – в любом месте в любое время, и потому лишается качественного свободного времени, которое можно было бы посвятить приобщению к культуре и искусству, самообразованию, гражданской активности и т. п.; в результате всего этого досуг и обесценивается, и в дефиците⁶³.

Но критически-пессимистические рассуждения и умозаключения по поводу досуга в «третичном рыночном обществе» (понятие «терциаризация» охватывает не только ориентацию экономики на третичный сектор, т. е. сферу услуг, но и специфическую организацию трудовой деятельности, когда «разделение труда гибкое, размыты границы между рабочим местом, домом и местами общественного пользования, рабочие часы подвижны и люди могут иметь несколько рабочих статусов и несколько трудовых договоров одновременно») всей картины не исчерпывают. Тот же автор приводит данные исследований, согласно которым спустя четыре десятилетия с середины 1960-х годов досуг американцев и американок увеличился на шесть и четыре часа в неделю соответственно (несмотря на значительный рост доли женщин в трудовых ресурсах)⁶⁴. И это далеко не предел: некоторые авторы левой политической ориентации приводят исторический прецедент, когда рабочая неделя с 1900-х по 1930-е гг. сократилась с шестидесяти часов до менее чем тридцати, при этом только за первое пятилетие Великой депрессии – на восемнадцать часов. Н. Срничек и А. Уильямс вспоминают, как П. Лафарг еще в начале XX века доказывал, что «нелепая страсть рабочих к труду» есть род безумия, или, точнее, результат индоктринации пролетариата трудовой моралью, асиологией труда и воздержания, распространяемой эксплуататорскими классами ради своей выгоды («попы, экономисты и моралисты объявили труд святым, превратили его в священнодействие»), и предлагал ограничить его тремя часами в день («выковать железный закон, запрещающий человеку работать более 3 часов в сутки»)⁶⁵. В свою очередь, в начале 1930-х гг. Дж. М. Кейнс предсказывал, что через сто лет за счет накопления капитала и роста производительности труда уровень жизни вырастет в восемь раз, человечество решит экономическую проблему и столкнется с другой: «как использовать свою свободу от насущных экономических нужд, чем занять досуг, обеспеченный силами науки и сложного процента, чтобы прожить свою жизнь правильно, разумно и в согласии с самим собой?»; лишь для того, чтобы удовлетворить заложенную в людях потребность в удовольствии от труда, им понадобится «3-часовая смена или 15-часовая рабочая неделя, поскольку трех часов в день достаточно, чтобы ветхий Адам в каждом из нас был вполне удовлетворен!»⁶⁶.

Однако в годы депрессии государство и бизнес пошли по другому пути, начав для борьбы с безработицей искусственно создавать рабочие места; после Второй мировой войны рабочая неделя в развитых странах вновь достигла уровня 40 часов и стабилизировалась на этой отметке⁶⁷. (Д. Гребер объясняет переход к политике сдерживания неизбежной в случае автоматизации производства массовой безработицы путем создания фиктивных рабочих мест не только удобной для элиты аксиологией/идеологией ценности работы самой по себе, только и делающей человека морально состоятельным, но и происками правящего класса, видящего угрозу своему господству в обилии свободного времени у населения⁶⁸). Упомянутые Н. Срничек и А. Уильямс, усматривая должный вектор социального развития в движении к посткапиталистическому/посттрудовому обществу, считают делом левых XXI века «лишить труд его первостепенного значения», отказаться от него и, более того, избавиться от рабочего класса, обретя в этом «нашу синтетическую свободу». Делом сторонников общественного прогресса должны стать отказ от трудовой этики и борьба за сведение труда к минимуму: «Традиционный боевой клич левых, требующих полной занятости, должен смениться на боевой клич, требующий полной незанятости»⁶⁹.

Ни в коей мере не склоняясь к какой-либо из разновидностей многоликого левого дискурса, я тем не менее считаю, что концепция посттрудового общества, одной из предпосылок движения к которому является использование обусловленного автоматизацией/роботизацией/цифровизацией повышения производительности труда не для роста производства товаров и услуг, а для сокращения работы⁷⁰, обладает немалым эвристическим потенциалом. По крайней мере, некоторые исследования подтверждают, что современный горожанин обладает значительным досугом, но при этом хочет иметь еще больше свободного времени, предпочитая меньше работать, чем больше зарабатывать. По подсчетам Ж. Виара, европеец из всего времени своей жизни расходует на трудовую деятельность только 12 %, а по исследованию Д. Малгана, большая часть представителей среднего класса европейских городов предпочитает увеличению зарплаты на 20 % еще один свободный день в неделю. «Большинство выбирает свободный день, – пишет приводящий эти данные А.Н. Новиков. – Сейчас это мировой тренд»⁷¹. Трудно сказать, насколько предпочтения городского среднего класса развитых европейских стран можно считать мировым трендом (впрочем, в США тоже наметился микротренд «работа в рамках» – растущая часть американцев не считают работу определяющим фактором жизни, а лишь ее частью, и не самой важной⁷²), но все же некоторую наметившуюся подвижку от стремления к большему доходу к стремлению к большему досугу, очевидно, следует признать реальностью.

Общество ренты

В условиях прогрессирующей автоматизации и роботизации экономики последняя из производящей трансформируется в присваивающую, где основной экономической деятельностью становится не труд, а потребление. По мере того, как издержки вместе с рабочим временем устремляются к нулю, исчезает необходимость как работать, так и зарабатывать. По словам П. Мейсона, «информационные технологии исключают труд из производственного процесса, снижают рыночную цену товаров… и создают поколение потребителей, психологически предрасположенных к бесплатным вещам»⁷³. Информация, товары и особенно информационные товары создаются в изобилии, их перманентный профицит деформирует рыночное ценообразование, так что «главное противоречие сегодня – это противоречие между возможностью беспрепятственного получения бесплатных товаров и информации и системой монополий, банков и правительств, которые пытаются добиться того, чтобы вещи оставались в частном владении, чтобы их было мало и чтобы они продавались»⁷⁴.

Пока автоматизированно производимые блага еще остаются коммодифицированными, функцией основной массы трудоспособного населения является не производство, как прежде, а потребление («потогонное потребление»⁷⁵). Пролетариат, дифференцируясь на салариат и прекариат, превращается в консьюмтариат: по мнению А. Барда и Я. Зодерквиста, современный низший класс больше не представляет собой не только носителей рабочих профессий, но и вообще работников, «поскольку прежде угнетенные становятся потребителями»; «деятельностью, которая будет определять новый низший класс, станет скорее потребление, нежели производство, в условиях, когда примерно одинаковое количество материальных благ смогут получать все, независимо от того, трудоустроен человек или нет»⁷⁶. Постиндустриальное общество становится рентным, и этим посткапитализм до определенной степени напоминает марксистский коммунизм. «Автоматизация производства приводит к избытку материальных благ, а потому сегодня создаются комфортные условия для освобождения от труда, – пишет Д.А. Давыдов. – <…> Иными словами, речь идет о приближении к тому, что Маркс вполне бы мог назвать коммунистическим обществом»⁷⁷. Интересно, что в данном случае возникает ассоциация с не просто коммунизмом, а с первобытным коммунизмом: донеолитические охотники и собиратели жили за счет присвоения даров природы, являясь своего рода натуральными рантье (словами Дж. Бернала, первобытный человек вел «паразитический образ жизни за счет животных и растений»⁷⁸). Позднейшие виды ренты, начиная с земельной, тоже понимались по аналогии с даром природы, даже если в этом качестве выступали его социальные эквиваленты, т. е. люди и их труд. При капитализме отчуждение труда опиралось на этику/религию последнего, воодушевляясь которой, работник добровольно превращал себя в дар природы для эксплуататора. По мере технологического замещения труда источником ренты для капиталистов/ посткапиталистов становятся информация и автоматизированное производство без рабочих, которые, в свою очередь, уже не хотят работать больше, чтобы получать больше – они хотят получать больше, работая меньше, а по возможности, которая уже преобразуется в неизбежную необходимость, – не работая вовсе, тем самым тоже превращаясь в рантье⁷⁹.

Новая ли это стадия капитализма, посткапитализм, протокоммунизм или что-то еще, – пусть с этим разбираются марксисты и постмарксисты. (Некоторые авторы утверждают, что на данный момент происходит формирование не только прекариата, но и социалиата, к которому относят «работников общественного сектора, создающих общественные (бесплатно присваиваемые обществом) блага, получающие свои доходы из общественных источников (государственного бюджета и т. п.)»⁸⁰). Коммунистическое оно или нет, в обществе ренты на смену труду как основному источнику дохода приходит доступ к требующимся для жизни ресурсам, обеспечиваемый не рынком, а государством⁸¹. Имеется в виду уже упоминавшийся ББД – безусловный базовый (или основной) доход⁸². В условиях исчезновения массовой занятости рынок схлопнется – консьюмерам не на что будет потреблять; дабы этого избежать, предлагается ввести государственную выплату всем лицам, независимо от семейного статуса и наличия или отсутствия у них работы, на законных основаниях проживающим в стране или местном сообществе, которую они смогут тратить по собственному усмотрению⁸³. Каждый гражданин будет получать от государства определенную фиксированную сумму, покрывающую его основные потребности, без каких-либо обязательств; словами В.С. Мартьянова, «фактически речь идет о минимальной ренте для каждого гражданина как гарантированном пожизненном доходе»⁸⁴. Этот доход отрывается от труда, не зависит от него и вообще его не предполагает; государство берет на себя материальное обеспечение права на существование всех своих граждан⁸⁵. Пилотные проекты ББД запускались и запускаются в странах как «третьего» (Кения, Намибия, Уганда, Индия, Колумбия, Никарагуа, Перу), так и «первого» (США, Канада, Финляндия, Германия, Италия, Франция) миров и, несмотря на отдельные неудачи (на референдуме в Швейцарии в июне 2016 г. большинство граждан проголосовали против базового дохода, так как его введение предполагало повышение налогов и сокращение социальных программ) и неопределенные пока результаты, количество их растет вместе с числом сторонников⁸⁶.

Теоретические и практические аспекты введения безусловного базового дохода подробно рассмотрены в объемном исследовании Ф. Парайса и Я. Вандерборхта. Авторы исходят из того, что новая волна автоматизации производства ведет к массовой потере рабочих мест, что делает ББД «ключевой составляющей институциональной структуры свободного, честного и устойчивого общества»⁸⁷. Базовый доход должен выплачиваться на индивидуальной основе всем членам семьи/домохозяйства; за несовершеннолетних выплату (вероятно, меньшего размера) будет получать один из взрослых. Получатели ББД не имеют обязанностей работать или быть готовыми к трудоустройству, если таковое будет предложено. Конкретные суммы выплат сильно разнятся в зависимости от страны: если определить величину ББД в четвертую часть подушевого ВВП, то она составляет (на 2015 г., в долларах США) 1670 долларов в Швейцарии, 1164 долларов в США, 910 долларов в Великобритании, 180 долларов в Бразилии, 33 доллара в Индии, 9,5 долларов в Демократической Республике Конго. Если скорректировать данные цифры с учетом покупательной способности, то для Швейцарии это будет 1260 долларов, Великобритании – 860, Бразилии – 320, Индии – 130, Конго – 16 долларов. Всемирный ББД, финансируемый четвертью мирового ВВП, равнялся бы 210 долларам в месяц или 7 долларам в день⁸⁸. Правда, о базовом доходе во всемирном масштабе говорить пока рано; первые шаги по его введению должны быть предприняты на уровне национальных государств, далее – на наднациональном уровне в географически ограниченных масштабах (Европейский союз), и только потом можно задуматься о глобальной перспективе.

Ф. Парайс и Я. Вандерборхт считают, что ББД имеет ряд преимуществ по сравнению с аналогичного предназначения проектами – базовой начальной выплатой, отрицательным подоходным налогом, принудительным сокращением максимальной продолжительности рабочей недели. Он может финансироваться любыми видами налогов при любой шкале налогообложения; это могут быть налоги на наследование, дарение, трансакции, добавленную стоимость, выбросы углекислого газа и пр. Выплата ББД для госбюджета облегчается тем, что он должен заменить собой (или вобрать в себя) большую часть других социальных выплат, налоговых и специальных вычетов. Государство может финансировать базовый доход за счет своей собственности на природные активы, подоходного налога и так далее. Таким образом, с материальной стороны введение ББД выглядит достаточно реальным. Есть, правда, затруднения этического характера: в рамках современной идеологии и морали считается, что человек, получающий доход не работая, живет за счет других – трудящихся – людей, является социальным паразитом и потому подлежит порицанию/осуждению⁸⁹. Авторы считают подобное понимание социальной справедливости устаревшим, не отвечающим новому положению дел, когда в силу технического развития, углубления разделения и повышения производительности труда, накопления капитала, для удовлетворения базовых потребностей (пища, одежда, жилище) требуется труд уже не 9/10, а лишь 1/10 населения. Любой человек так или иначе получает ренту от природы, научных открытий, технических изобретений, опредмеченного труда предшествующих поколений, социальных преобразований, культурных инноваций и т. д., однако распределяется она крайне неравномерно, и задача ББД – «гарантировать, что каждый член общества будет получать справедливую долю того, к чему никто из нас не приложил руки»⁹⁰. Введение базового дохода послужит не только установлению социальной справедливости, но и формированию нового, лучшего общества. Это выглядит утопией, но не так давно утопиями считались социальное страхование, подоходный налог, всеобщее избирательное право, всеобщее бесплатное образование и др. Безусловный базовый доход вряд ли будет введен единовременно, повсеместно и в большом размере; скорее всего, выплаты (или отрицательный подоходный налог) будут небольшими, дополняемыми государственной помощью и социальным страхованием, сам ББД может быть не совсем безусловным (а связанным с какими-то обязательствами) и не вполне базовым (а частичным), но это в любом случае лучше, чем если большинство окажется не только без работы, но и без средств к существованию⁹¹.

Жизнь без труда

Формирующееся посткапиталистическое общество предстает посттрудовым, где наемные работники превратятся в досужих рантье. И это дело не столь отдаленного будущего: по некоторым прогнозам, при сохранении существующих тенденций к середине текущего столетия половина трудоспособного населения развитых стран станет безработной, а к концу века это произойдет и с остальным миром⁹². Введение безусловного базового дохода даст возможность каждому выбирать – работать ему или нет; возникнет принципиально новая ситуация, когда любой пожелавший сможет прожить жизнь, не трудясь⁹³. В связи с этим высказываются соображения, что такое свободное тунеядство встретит негативное отношение со стороны носителей преобладающей еще трудовой морали (из-за рассогласования ценностей вероятен и внутриличностный конфликт). Ряд авторов считают, что этическое давление на выбравших отказ от труда будет значительным, поэтому добровольных бездельников не может быть много. Говоря о возможности того, что часть получателей ББД ограничится выдаваемой суммой и перестанет работать, М. Форд справедливо отмечает, что «все это, разумеется, очень трудно увязать с общим нарративом протестантской трудовой этики», и высказывает предположение совершенно в духе последней, что на отказ от работы в результате свободного выбора «пойдут только самые безынициативные и ленивые», и что «доля таких людей будет очень небольшой»⁹⁴. «Подавляющее большинство не станет довольствоваться одним лишь базовым доходом, – уверен Г. Стэндинг. – Они хотят работать и рады возможности улучшить свое материальное и социальное положение. Набрасываться на крошечное меньшинство из-за их “лености” – это знак нашей слабости, а не доблести»⁹⁵.

Впрочем, пока что на беззастенчиво предающихся радостям досуга добровольных безработных из числа получателей ББД никто не набрасывается, так как последний ни разу еще не вводился в полном размере, на постоянной основе и в национальном масштабе. В то же время труд/работа действительно становятся не столь необходимыми для выживания/жизни, что ведет к идентификационным сдвигам: все меньше людей во все меньшей степени продолжают определяться и самоопределяться через профессию и рабочее место. М. Кастельс отмечает, что «традиционная форма работы, основанная на занятости в течение полного рабочего дня, четко очерченных профессиональных позиций и модели продвижения по ступеням карьеры на протяжении жизненного цикла медленно, но верно размывается»; З. Бауман утверждает, что «работа больше не может являться осью, вокруг которой группируются самоопределения, идентичности и жизненные планы»; Г. Стэндинг указывает, что принадлежность к состоящему в основном из временных работников растущему классу прекариата подразумевает «отсутствие надежной профессиональной самоидентификации»⁹⁶.

Но дело не только в кризисе распространенной в индустриальном обществе профессиональной идентичности, альтернативами которой одновременно и разновременно выступали и выступают национальная, классовая, сословная, конфессиональная и т. д. Вопрос заключается в том, чем будет заниматься новый useless class, не имеющий ни возможности, ни необходимости работать, в свое свободное время, когда все его время станет свободным, и в чем смогут обрести смысл жизни люди, who are not just unemployed, but unemployable?⁹⁷ В антропологической модели жизни как достигания человек предстает существом принципиально целерациональным. Он взыскует осмысленности и находит ее через предназначение, связывая смыслы с целями; если его основной деятельностью становится не труд, а досуг, последний все равно должен включать в себя целенаправленные активности, иначе неизбежен экзистенциальный смысложизненный конфликт⁹⁸. Эта проблема тоже обсуждается: так, Г. Стэндинг считает, что «вместо идеи рабочих мест следует поставить во главу угла право человека на деятельность. Для этого нужно дать людям больше возможностей заниматься делом, которое не является трудом, причем эти возможности должны быть равны для всех»⁹⁹. Что это за дело, не являющееся трудом? Ю.Н. Харари считает, что в качестве такового может рассматриваться игра, развлечение, спорт, творчество, религия. Компьютерные игры и трехмерная виртуальная реальность в целом способны обеспечить эмоциональную вовлеченность не меньшую, а даже большую, чем real life. То же относится и к религии, которая суть древнейшая игра, подчиняющаяся не естественным законам, а искусственным правилам, в следовании которым правоверные мусульмане или ортодоксальные иудеи находят ничуть не меньше смысла, чем в профанной работе. (Часть израильских ультраортодоксов вообще никогда не работают, живя за счет работающих жен и государственных пособий, посвящают все свое время изучению Писания и исполнению ритуалов, и при этом больше удовлетворены жизнью, чем любая другая часть израильского общества). Немало радости дает также потребление, представляющее собой вполне целенаправленную деятельность¹⁰⁰. В обсуждении участвуют и отечественные авторы, у которых слияние труда с досугом и все более полное замещение первого последним вызывает ряд сомнений и опасений. Так, Е.М. Шульман указывает, что проблемой нашего века становится то, «как и чем занять людей, чья работа не нужна», дабы помочь им избежать неизбежного в этом случае саморазрушения¹⁰¹, а В.А. Кутырев настаивает на том, что «жизнь без труда – это деградация»¹⁰².

Таким образом, наряду с оптимизмом по отношению к грядущей life without labor присутствует и определенный пессимизм по поводу того, что роботизация производства и минимизация труда превратят человеческую жизнь в бессмысленный паразитизм. Разделяя до некоторой степени эти опасения, я тоже задаюсь вопросом: действительно ли человеку разумному «невесело живется без работы», естественно ли для него трудиться и считать труд ценностью?

Отношение к труду в доиндустриальный период

До индустриальной революции понятия труда и ценности, работы и счастья скорее исключали, чем предполагали друг друга. По словам Г. Стэндинга, «древние греки понимали, что смешно и нелепо оценивать все с точки зрения труда»¹⁰³; древние римляне также рассматривали negotium как негацию otium (труд как «досада» и «неприятность» был отрицанием покоя/досуга, буквально «не-досугом»¹⁰⁴), да и для Средневековья в семантике «работы» «труд» и «рабство» слабо отделялись друг от друга – это имеющее отрицательную ценность занятие низших сословий и классов рассматривалось как диаметральная противоположность праксиса/досуга, т. е. самоцельной деятельности высших¹⁰⁵. Трудовая деятельность (особенно что касается работы по найму) приобрела высокий этический и аксиологический статус только в эпоху капиталистического модерна. «Культ самозабвенного труда и материального производства исторически не так стар, как может показаться на первый взгляд», – замечает Д.А. Давыдов: в докапиталистическом обществе власть и собственность обеспечивались распределением природной и/или социальной ренты, и только в XVII–XVIII столетиях под воздействием промышленной революции распространились представления о том, что не только богатство и могущество, но и вообще лучшее качество жизни являются следствием трудовых усилий, что получило наиболее оформленное выражение в протестантской «религии труда»¹⁰⁶. З. Бауман подчеркивает: идея о том, что богатство произведено трудом, стала возможной в эпоху перехода к индустриальному обществу, когда произошло отделение работников от средств производства и в ходе этого освобождения труда от его связи с природой сама трудовая деятельность была концептуализирована как таковая, тогда как раньше она была невычленима из тотальности традиционного образа жизни¹⁰⁷. (В доиндустриальный период не только труд, но и экономика в целом были фактически растворены в социальном контексте, отсутствовало экономическое мышление и товарно-денежные отношения выступали формой отношений услуго- и дарообмена¹⁰⁸. Словами Д. Гребера, «еще триста лет назад “экономики” как таковой не существовало, по крайней мере в том смысле, что люди не говорили о ней как об обособленной сфере со своими собственными законами и принципами. Для подавляющего большинства людей, живших в разные исторические эпохи, “экономические отношения” были лишь одним из аспектов того, что мы называем политикой, правом, частной жизнью или даже религией»¹⁰⁹.

«В обществах древности, крестьянских обществах недавнего прошлого и современности и в тех, которые сейчас изучает антропология, экономическая сторона жизни, как правило, неотделима от всех остальных, – указывает К. Леви-Стросс. – Экономическую деятельность членов этих обществ нельзя свести к расчету, производимому с единственной целью максимизировать доходы и минимизировать убытки. Работа является не только способом получить прибыль: возможно, ее главный смысл – завоевать авторитет и приумножить блага общины. Действия, которые, с нашей точки зрения, носят чисто экономический характер, отражают одновременно технологические, культурные, социальные и религиозные принципы жизни общины»¹¹⁰). Настолько же, насколько труд вообще понимался как деятельность по производству материальных благ для удовлетворения общественных потребностей, он рассматривался как удел рабов и вилланов – унизительное занятие социальных низов, недостойное гражданина/дворянина, чья деятельность осуществляется лишь ради нее самой, являясь ничем иным, как досугом¹¹¹.

Остановимся на этом немного подробней. Труд есть дистанция усилия между желанием и его удовлетворением и в этом качестве суть мера несамодостаточности. Для античного сознания, отождествляющего самодовление и благо, трудовая деятельность в принципе представлялась недостойной, унижающей достоинство свободного/господствующего человека/гражданина. Трудиться – значит испытывать нужду в чем-либо помимо себя, находиться в зависимости от внешнего; напротив, политический человек – собственно, единственно подлинный человек, может и должен заниматься только не-необходимым, тем, что требуется не для выживания, а для достойной/благой жизни. Аристотель в «Политике» прямо указывает, что деятельность есть лишь средство для досуга как цели и самоцели. Досуг «есть определяющее начало для всего»; он «заключает уже в самом себе и удовольствие, и счастье, и блаженство, и все это выпадает на долю не занятых людей, а людей, пользующихся досугом. Ведь занимающийся чем-либо занимается этим ради чего-либо, так как цель им еще не достигнута, между тем как счастье само по себе есть цель, и оно соединяется, в представлении всех людей, не с огорчением, а с удовольствием». Лишь человек досужий есть приличный человек, все прочие – в известном смысле недочеловеки, ибо не имеют способности/возможности существовать самостоятельно, т. е. в полной мере. «Уважением пользуются люди щедрые, мужественные и справедливые, – констатирует Стагирит, – а такими считаются люди, не живущие в зависимости от других, каковы люди, существующие трудами рук своих, и из них в особенности люди, добывающие себе пропитание обработкой земли и другими ремеслами». Человек – это zoon politicon, и лишь полноценные люди-граждане составляют полис, остальные же только обеспечивают его существование. Членам политического сообщества – такого, каким оно должно быть – не следует заниматься ни земледелием, ни ремеслом, ни торговлей (для этого предназначены рабы/варвары), они должны быть лишь воинами и законодателями.

Труд есть то, что унижает человека, лишает его мудрости и достоинства, препятствует полноте блага/бытия. Основополагающий постулат античной аксиологии гласит: лицо, работающее на другое лицо, теряет лицо; оно утрачивает достоинство, понимаемое как независимость, уподобляется несвободному-несамодостаточному, негосподину-негражданину – рабу. В чеканной формулировке Пакувия, «жалованье делает человека рабом»: работать на другого за деньги, брать плату за свой труд – это наглядно демонстрировать собственную неполноценность-несамодостаточность. Работающих за зарплату ремесленников, равно как и торговцев, изначально не только не допускали к общественным должностям, но и к самому членству в гражданском коллективе. Община первопоселенцев монополизировала земельный фонд и благодаря этому через несколько поколений превращалась в аристократию; тем, кто позже приходил со стороны, земли не доставалось, потому они были вынуждены обращаться к ремеслу и торговле – занятиям презираемых чужаков-ксенов. В Афинах ремесленников-демиургов начали включать в состав гражданства только при Солоне: они, как правило, попадали в низший цензовый класс фетов, которым в результате реформ разрешили участвовать в экклесии и избираться в гелиею. Однако занимать какую-либо государственную должность им запрещалось вплоть до времен Перикла, да и позднее, получив на это формальное право, феты магистратур практически не занимали. И это еще была Аттика, бедные почвы которой рано вынудили афинян обратиться к торгово-промышленной деятельности; что же касается земледельческих областей, то в некоторых полисах и много позже гражданам прямо запрещалось заниматься ремеслами и торговлей.

Таким образом, наличной или хотя бы долженствующей нормой античности было положение/представление, что гражданин – это земледелец/землевладелец, а ремесленник/ торговец – не гражданин; первый обеспечивает себя сам, работает на себя, сам собой управляет, он суть замкнутый на себя самодовлеющий субъект, второй наоборот – работает на другого, существует через другого как его предикат, разомкнут, не самостоятелен экономически и политически, а потому неполноценен этически и онтологически. Правда, не всякий труд одинаково позорен: если ремесленник есть фигура однозначно порицаемая и презираемая, то крестьянин являет полную ему противоположность. Крестьянин – это принципиальный непрофессионал и антиспециалист, он работает не на другого, а на себя, воплощая идеал самодовления. Предельно замкнутый на себя крестьянский двор, эта сфайровидная автономная и автаркичная монада натурального хозяйства есть совершенное подобие, своего рода модуль благого бытия, не нуждающегося ни в чем, кроме себя. Словами Аристотеля, «сами земледельцы трудятся для самих себя», и это самодостаточное самовоспроизводство самодовления настолько соответствовало идеалам грекоримского общества, что аксиологическая связка «земледелие/крестьянство – справедливость/добродетель» оставалась неизменным лейтмотивом античной аксиологии даже в период расцвета рабовладения и ориентированных на рынок товарных ферм, не говоря уже о позднейшей эпохе ренатурализации. Как бы не осмыслялась благость земледелия, какими бы соображениями и аргументами не обосновывалась прирожденная добродетель крестьянина (даже если свободный земледелец-землевладелец, ведущий натуральное хозяйство в пределах клера/парцеллы, успел превратиться в условно-символическую фигуру, в эмблему mores maiorum) – идея, понимание, ощущение/представление/образ доброго пахаря (а потом и пастыря, причем все более пасторального) выступали неотъемлемой частью античной традиции до самого ее конца¹¹².

Несколько иное отношение к труду характеризует европейское Средневековье. Как указывает А.Я. Гуревич, в античном мире «труд не мог считаться добродетелью, более того, он вообще не рассматривался как существенный признак человека». Гражданин – это «личность, развивающая себя вне сферы материального производства», для него труд является «отклонением от нормального образа жизни», и вообще πóνος наряду со значением «труд» имеет значения «тягота», «страдание», «болезнь»; «Физический труд – мука и боль – удел несвободных и низших, тяжкое и нечистое занятие, унижающее человека и приближающее его к скотине»¹¹³. В отличие от этого, христианство, распространявшееся сначала преимущественно среди тех самых «несвободных и низших», смотрело на труд как на нормальное занятие и даже нормативное предназначение человека. «Ибо когда мы были у вас, то завещевали вам сие: если кто не хочет трудиться, тот и не ешь, – писал апостол Павел во Втором послании к Фессалоникийцам. – Но слышим, что некоторые у вас поступают бесчинно, ничего не делают, а суетятся. Таковых увещеваем и убеждаем Господом нашим Иисусом Христом, чтобы они, работая в безмолвии, ели свой хлеб»¹¹⁴. Однако сам Иисус Христос не работал и учил людей быть подобными птицам небесным и полевым лилиям, которые не трудятся, не прядут, не сеют, не жнут и не собирают в житницы, но их питает и одевает Отец Небесный (Мтф. 6:26–30). Труд рассматривался церковью как следствие первородного греха, как наказание Адама и Евы, вкусивших от эдемского древа познания добра и зла и изгнанных за то из рая, чтобы в поте лица добывать свой хлеб; «безгрешное состояние человека, как и пребывание его вблизи бога, не предполагало труда»¹¹⁵. Соответственно, трудящийся мирянин на лествице восхождения к Богу занимал низшую ступень по сравнению с духовенством (особенно с монашеством), laboratores стояли ниже bellatores и oratores. Для последних труд был не экономической категорией, а инструментом аскезы, с помощью которого обуздывалась плоть, вырабатывались самодисциплина и прилежание. Сама по себе трудовая деятельность не должна была отвлекать от духовных упражнений; в воскресные и праздничные дни, составлявшие третью часть года, работать категорически запрещалось.

Как и в античности, сельскохозяйственные занятия имели более высокий статус по сравнению с ремеслом и торговлей. Духовным лицам запрещалось заниматься многими ремеслами – ткачеством, сукноделием, крашением, пивоварением, хлебопечением, сапожным, кузнечным, мельничным делом. В «Светильнике» Гонория Августодунского утверждалось, что «почти все» ремесленники попадут в ад, тогда как крестьяне «по большей части спасутся», «ибо ведут простой образ жизни и кормят народ божий»¹¹⁶. Труд земледельца считался правильным и праведным в отличие от труда ремесленника (впрочем, в период Высокого Средневековья последний несколько поднялся по ценностной лестнице, но не в качестве производительной деятельности, а как один из видов исполнения божественной заповеди и один из путей, ведущих к спасению¹¹⁷). Однако позитивное отношение к крестьянскому труду и самому крестьянству было присуще лишь некоторой части духовенства, ценившего вклад, вносимый этим ordo в общий социальный порядок, тогда как для светской аристократии все крестьянское было «низшим». Понятие rusticatio («земледелие», «сельский труд», «деревенская жизнь») служило синонимом rusticitas («невежество», «необразованность», «неотесанность», «грубость»). Для дворянства крестьянин – это человек низшего порядка, подвластный, неполноправный, язычник, грешник, невежественный, хам во всех смыслах слова (по одной из популярных средневековых теорий, сервы произошли от библейского Хама¹¹⁸); он всегда illiteratus – неграмотный, необразованный, его язык – это sermo rusticus, грубая мужицкая речь, и если он вдруг захочет подражать сеньорам, то неминуемо кончит жизнь на виселице. Презрение к крестьянину красной нитью проходило через многочисленные произведения рассчитанной на аристократические (и даже более широкие) круги литературы; популярностью пользовались песни типа: «Доченька, хочешь ли крестьянина, /Черного и гадкого? /Не хочу крестьянина, дорогая матушка»¹¹⁹. Уничижительное отношение к крестьянам характерно для многих произведений вагантов – так, в некоем «грамматическом упражнении» слово «мужик» склоняется таким образом: «этот мужик, этого мужлана, этому мерзавцу, эту сволочь». Во «Всепьянейшей литургии» к небу возносятся мольбы: «Боже, иже вечную распрю между клириком и мужиком посеял и всех мужиков господскими холопами содеял, подаждь нам… от трудов их питаться, с женами и дочерьми их баловаться и о смертности их вечно веселиться». В «Мужицком катехизисе» говорится: «Что есть мужик? – Существительное. – Какого рода? – Ослиного: ибо во всех делах и трудах своих он ослу подобен. – Какого вида? – Несовершенного: ибо не имеет он ни образа, ни подобия. – Какого склонения? – Третьего: ибо прежде, чем петух дважды крикнет, мужик уже трижды обгадится»¹²⁰.

Впрочем, это скорее уже не отношение к определенным видам труда, а элемент сословной идеологии, строящейся на предельном противопоставлении «высших» и «низших» с тотальной негацией последних. Возвращаясь к труду как таковому, следует отметить, что и в последовавшую за Средними веками эпоху Нового времени, несмотря на формирование протестантской трудовой этики, отношение к нему оставалось преимущественно отрицательным (особенно в непротестантских странах). Как указывает Л. Февр, во Франции в XVI веке труд стал обозначаться словом «travail», тогда как за употреблявшимися прежде «labourer» и «ouvrer» закрепились значения обработки земли (первое) и филантропического рукоделия (второе). Весьма показательно, что «travail» восходило к «tripalare», обозначавшему пытку посредством «tripalium» – сооружения из трех бревен, к которому в Древнем Риме привязывали наказываемого раба для бичевания. (От «tripalium» произошли слова со значением «работа» также в испанском, португальском, галисийском, каталонском, сардинском языках. В славянских языках «труд»/«trud» связан с трудностью и тяжестью, напряжением, усилием, утомлением, беспокойством, болезнью, страданием, тревогой, горем и т. п. Исходное индоевропейское *tr-eu-d- имело значения «мять», «жать», «давить», «щемить»¹²¹. В общем, семантика достаточно неприятная, что говорит о соответствующем отношении к обозначаемому). «Еще в XVII веке слово “travail” сохраняло печать своего происхождения, – пишет французский историк. – Оно обозначало иной раз затруднение, бремя, страдание и даже – унижение» (а значения «забота», «усталость» сохранялись и в середине XVIII столетия)¹²². В том же XVII веке янсенисты Пор-Рояля, упражнявшиеся в набожности, практиковали ручной труд ради самоуничижения: они пахали, копали, косили, жали и занимались иными работами «еще более унизительными, нежели утомительными», именно для благочестивого умаления – «затворники краснели (а после корили себя за то, что краснели), когда их обзывали “сапожниками”, потому что некоторые из них, самоуничижения ради, наловчились тачать сапоги»¹²³. В изданном в 1748 г. трактате Ш. де Монтескьё «О духе законов» труд рассматривался как мучение, и даже в сочинениях авторов начала XIX века понятие «труд» связывалось со страданием, нищетой, эксплуатацией и т. п.¹²⁴

Естественный образ жизни

Таким образом, отношение к труду в доиндустриальный период можно охарактеризовать как полностью или преимущественно негативное. Однако аграрным обществом, не говоря уже об охватывающей последние пять тысяч лет цивилизации (стадия социокультурного развития, определяющаяся наличием города, государства и письменности), человеческая история далеко не ограничивается. За всю историю человечества на Земле успело появиться на свет около 110 млрд представителей нашего вида¹²⁵, и подавляющее большинство из них сделали это до перехода к производящему хозяйству. Человек кормился охотой и собирательством на протяжении 90 % своей истории, и 90 % людей, когда-либо живших на Земле, практиковали присвоение; только 6 % поддерживали свое существование с помощью земледелия, и только 4 % жили в индустриальном обществе с его уникальной трудовой этикой, которую нельзя признать ни традиционной, ни естественной¹²⁶. (Что касается времени, то 99 % истории человечества приходится на период охоты и собирательства, 0,6 % – на период земледелия и скотоводства, и 0,4 % – на цивилизованный период¹²⁷; если выделить из последнего двухвековую эпоху индустриального общества, то на нее придется 0,016 % – маловато для того, чтобы ее нормы считались универсально нормативными). Заниматься производительным трудом вообще не естественно, не свойственно для человека как биологического вида; естественным, то есть соответствующим человеческой природе, является присвоение у природы. Как считает И. Моррис, «мы можем даже назвать собирательство естественным образом жизни», тогда как Р.Б. Ли и И. ДеВор настаивают, что «до сих пор охотничий образ жизни остается самым успешным и самым долговременным приспособлением к природе из всего достигнутого человеком»¹²⁸. Охота, рыболовство, собирательство суть наиболее естественные и традиционные человеческие практики жизнеобеспечения. «Традиционный образ жизни сформировал нас и сделал нас такими, какие мы есть, – напоминает Дж. Даймонд. – Переход от охоты и собирательства к земледелию начался всего лишь около 11 000 лет назад; первые металлические орудия были изготовлены примерно 7000 лет назад, а первое государство и первая письменность возникли лишь около 5400 лет назад. “Современные” условия распространились (и к тому же лишь в отдельных местностях) лишь на протяжении очень малой части человеческой истории; все человеческие общества гораздо дольше были “традиционными”, чем любое из них – “современным”»¹²⁹. Традиционно-досовременные способы приобретения необходимого для поддержания жизни являются и наиболее эффективными, раз уж, используя их, человечество провело большую часть своего существования. По мнению того же Дж. Даймонда, «за всю историю нашего вида наиболее успешным и дольше всего просуществовавшим был образ жизни охотников и собирателей. Мы же до сих пор пытаемся решить проблемы, обрушившиеся на нас с приходом земледелия, и неизвестно, сможем ли с ними справиться»¹³⁰.

Главной из проблем, обусловленных возникновением земледелия и скотоводства, явился труд как таковой. По мнению ряда авторов, труд стал значимым феноменом для человека и социума не ранее перехода к производящему хозяйству и становления аграрного общества в результате неолитической революции. «Земледелие также ввело и новое понятие в общественную жизнь – понятие труда, – писал Дж. Бернал. – Во времена охотничьей культуры труд не рассматривался как нечто обособленное от остальных сторон жизни. Действия были тесно связаны с их результатами. Вы охотитесь, чтобы добыть пищу, которую вы и ваши соплеменники намереваетесь сразу же съесть. Но в земледелии плоды своего труда вы получаете лишь по истечении большого промежутка времени, и к тому же многие из этих действий были сами по себе утомительными и изнурительными, лишенными охотничьего азарта. Правда, снабжение пищей было более надежным, но возможность удивительных охот и великих пиров отпадала. И действительно, переход от охоты к земледелию был переходом, который известен из наших легенд как “падение чловека”. Человек покинул “рай”, или “эдем”, который означает равнину, или место удачной охоты, чтобы заняться трудом, добывая хлеб в поте лица своего»¹³¹. Ю.Н. Харари, в свою очередь, говорит об этом так: «В течение довольно большого периода (можно сказать, большей части своей истории) люди вообще не работали – они выживали. <…> Наши предки, охотники и собиратели, в течение сотен тысяч лет обходились без работы. <…> Мы не можем назвать что-то “естественной” работой для человека»¹³². Наконец, К.К. Мартынов постулирует, что труд стал «целью существования цивилизации» лишь после – и в результате – того, что «наши предки изобрели себе на погибель сельское хозяйство», тогда как «в палеолите человек не трудился – он искал еду, кочевал и размножался. Поле, которое нужно обрабатывать, создало труд, его разделение и излишки еды»¹³³.

Как можно заметить, в данном случае в самом понятии труда (работы) моменты целесообразности и орудийности отходят на второй план, а на первый выходит производительность, создание искусственных, отсутствующих в природе вещей, служащих для удовлетворения базовых/физиологических потребностей. Проще говоря, речь идет о деятельности по производству пищи, и если ее не производят, а присваивают, то это уже (а точнее, еще) не труд. Разумеется, действия, производимые в процессе добывания или промысла, требуют затрат энергии, но того же требуют и любые иные действия, не являющиеся трудовыми. Деятельность добытчика не рассматривается им самим как принудительная необходимость, отделяющая потребность/желание от удовлетворения/удовольствия достаточно продолжительным временным лагом, он испытывает наслаждение и от результата (потребление), и от самого процесса (присвоение). М. Маклюэн писал: «В бесписьменном мире “труда” не существует. Примитивный охотник или рыболов был занят трудом не больше, чем сегодняшний поэт, художник или мыслитель. Там, где человек всем существом погружен в деятельность, никакого труда нет. Труд появляется в оседлых аграрных сообществах вместе с разделением труда и специализацией функций и задач»¹³⁴. Д. Эверетт, наблюдавший за жизнью современного амазонского племени пираха, так же замечает: «индейцы добывают пищу с таким удовольствием, что это едва ли вписывается в наше понятие “труда”»¹³⁵. (Для сравнения: Т.Ю. Сидорина считает, что «поскольку принужденность в труде неотделима от самого труда вообще, даже труда, протекающего в обычных условиях, он не может всегда и всюду вызывать радость или приносить наслаждение»¹³⁶). В любом случае, если трудом считать деятельность по производству благ, то деятельность по их присвоению считаться трудом не будет; общества с присваивающим хозяйством в этом плане следует рассматривать как дотрудовые, а продолжавшие соответствующие практики и после неолитической революции – как внетрудовые.

Общество первоначального изобилия

Социум охотников и собирателей М. Салинз охарактеризовал как «original affluent society», что можно перевести как «первичное/изначальное общество изобилия» или, как это чаще фигурирует в литературе, «общество первоначального изобилия». Имеется в виду, что первобытные и позднейшие, изученные уже этнографически группы foragers имели вполне достаточные ресурсы для полного удовлетворения своих ограниченных материальных потребностей, получая максимальный результат при минимальных трудозатратах¹³⁷. Подтверждающий этот тезис фактический материал столь велик, что можно привести только несколько примеров, относящихся непосредственно к питанию. По вполне понятным причинам у фуражеров северных и полярных территорий большую часть рациона составляют продукты охоты, а в южных и тропических регионах – продукты собирательства; баланс мясной (и рыбной) и растительной пищи широко варьирует, но сами рационы в любом случае соответствуют энергозатратам (если у бушменов это 2000 Ккал, то у андамандцев – 2600 Ккал, аливаре – 3000 Ккал, хадза – 3300 Ккал, эскимосов – 5000 Ккал) и, как правило, полностью покрывают их¹³⁸. Если заглянуть глубже в историю, то, согласно данным изотопных исследований, обитавшие в областях холодного климата неандертальцы были настолько плотоядны, что их питание полностью соответствовало питанию волка или гиены (по мнению некоторых исследователей, изотопный анализ костей неандертальцев свидетельствует, что они являлись хищниками даже в большей степени, чем медведи, волки, гиены и пещерные львы¹³⁹). Некоторые группы современных эскимосов и индейцев Субарктики так же не употребляют растительной пищи, у других доля последней в основном не превышает 10 %¹⁴⁰. Питались и питаются они, соответственно, рыбой (20–50 % рациона) и мясом (20–70 % рациона), и достаточно обильно: в 60-х – 80-х гг. XX в. атапаски района Большого Невольничьего озера употребляли в среднем 180 кг мяса на человека в год, у индейцев и эскимосов Аляски потребление рыбы и мяса диких животных колебалось от 100 до 280 кг в год, а у коренного населения севера Канады – от 109 до 532 кг (тоже на душу населения)¹⁴¹. Впрочем, потребление мяса было довольно высоким и на юге: так, бушмены Калахари съедали 85–96 кг мяса в год, а пигмеи мбути, чей рацион на 70 % состоял из продуктов собирательства, – 800 г в день¹⁴².

Нетрудно заметить, что приведенные данные в основном относятся к регионам с фактически экстремальными природно-климатическими условиями, где охотничье-собирательский образ жизни сохранился в позднейшие времена лишь в силу того, что местные почвы и климат не удовлетворяли потребностям производящего хозяйства. Если даже в таких условиях фуражеры способны добывать вполне достаточное для выживания количество мясной, рыбной и растительной пищи, то очевидно, что в более ресурсно обеспеченных регионах и тогда, когда конкуренция/давление со стороны земледельцев и скотоводов отсутствовали или были недостаточно сильными, обеспечиваемый присвоением у природы уровень потребления мог быть заметно выше. (Собственно, он и так был сравнительно неплохим: как замечает Г. Кларк, «британские батраки лишь к 1863 году достигли медианного уровня потребления первобытных сообществ. Более того, английский рацион в 1790-х годах, как правило, содержал меньше белков, чем рацион этих технологически отсталых сообществ. Поскольку медианный собиратель питался так же хорошо, как англичанин, то с точки зрения потребления калорий и белков охотники и собиратели, должно быть, жили намного более сытно, чем беднейшие азиатские общества»¹⁴³).

Некоторое представление о том, какие природные ресурсы находились в распоряжении охотников и собирателей, дают исторические и этнографические материалы. Для начала (и показательности) обратимся к тому, что относительно недалеко и недавно – к российским реалиям последних столетий, при этом по понятным причинам речь пойдет по большей части о природных богатствах, сохранявшихся при интенсивной эксплуатации в рамках аграрного и индустриального хозяйства.

В некоторых районах России даже при вполне развитом сельском хозяйстве дичи добывалось столько, что она стоила дешевле продукции животноводства. Академик Гмелин, посетивший Сибирь в 40-е гг. XVIII в., писал, что на рынке Тобольска, где «зерно очень дешево, а также быки и свиньи», разнообразная дичь продавалась еще дешевле: «Дичь: лоси, олени, козули, зайцы и т. д., из птиц – фазаны, куропатки, лебеди, дикие гуси, аисты – все это стоит дешевле говядины»¹⁴⁴; соотношение цен свидетельствует о том, насколько богата была данная территория зверем и птицей. Но это все-таки Сибирь, а вот несколько примеров по европейской части страны. Слова брауншвейг-люнебургского посланника Ф.-Х. Вебера характеризуют состояние охотничьих ресурсов в районе Санкт-Петербурга во втором десятилетии XVIII в.: «Перистой дичи великое множество, особенно глухарей, тетерок, рябчиков, вальдшнепов всевозможных видов, диких гусей и уток, и всякий день (кроме лета) можно договориться о покупке тетерок и рябчиков в любом желаемом количестве, даже если кому-то к столу надобно в день 400–500 штук. Зимней порой в Петербурге можно купить большого глухаря за 8 копеек, или две гривны, пару тетерок или тетеревов тоже за две гривны, а пару рябчиков – даже за 4–5 копеек, и ежедневно покупать сколько угодно. На дворе у одного полковника я почти всегда видел зимой 200–300 тетерок, отлавливаемых его людьми и то и дело присылаемых ему в город как домашняя провизия. Их употребляла преимущественно челядь, а на господском столе (поскольку из-за большого количества птица надоедала) ее почти не ели»¹⁴⁵.

При этом дичи водоплавающей добывалось в три раза больше, чем боровой, в основном о которой говорится выше. Серые гуси в степном Подонье в XVIII веке летали тучами, их здесь было столько, что они наносили серьезный урон посевам овса и гороха – во время жатвы птиц сгоняли с полей палками; то же самое было и в Волго-Уральском междуречье. Спустя век птицы оставалось еще столько, что А.В. Терещенко в своем «Быте русского народа», изданном в 1848 г., описывал ситуацию в следующих выражениях: «В саратовской и астраханской губ. все пространство по течению Волги, на разстоянии 400 верст, бывает усеяно дикими гусями, утками, куропатками, перепелками, бакланами, бабами, лебедями, журавлями, дрохвами, тетерями, бекасами, дупелями и другими птицами. Гусей и уток такое налетает множество, что они пожирают хлебные стоги и приводят в крайнее разорение поселян… К счастию обитателей низменной части Волги и луговой ея стороны, что река, во время своих разливов, потопляет птенцев в камыше и уносит с своим течением миллионы яиц-зародышей»¹⁴⁶. И спустя еще целое столетие водоплавающей дичи было достаточно: так, в 50-е гг. XX в. только в Курганской области ежегодно добывалось около 500 000 уток и гусей. То же и с боровой дичью: белых куропаток в тундрах Печорского бассейна водилось столько, что в долине реки Усы в 1842 г. 5 семей заготовили на зиму 43 000 шт., а 83 года спустя, в 1925 г., в Усть-Усинском районе было закуплено 800 000 куропаток. В это время бывали зимы, когда один охотник добывал до 10 000 птиц; в среднем же добывалось по 7000 шт. на семью или по 2000 шт. на человека (в 1940-е гг. – 1000 шт.) – местные жители употребляли мясо куропаток вместо хлеба и даже подкармливали им крупный рогатый скот.

В лесной и лесостепной зонах водоплавающую дичь часто промышляли сетями-перевесами. Во второй половине XIX в. в Сибири охотник добывал перевесом за один раз до 100 уток. В долине Оби в 90-е гг. XIX в. охотники села Самарова, расположенного при впадении Иртыша в Обь, ловили в одну ночь от 50 до 100 уток и гусей; в Нарымском крае в то же время за ночь ловили от 20 до 200 птиц. В середине XIX в. жители трех сел Василь-Сурского уезда ловили по 3 тыс. уток и гусей за ночь; в долине Шексны охотник с перевесом добывал до 200 уток за зарю, а в начале XIX в. – до 300 штук. Тетеревов, в свою очередь, ловили специальными сетями-шатрами, добывая до 60–100 штук на охотника за один день и в среднем от 300 до 1000 птиц за осенний сезон; в 1889 г. под Омском два охотника за один день добыли 39 тетеревов, а в 1927 г. на Южном Урале тоже два охотника за два дня добыли 152 птиц, и такая охота здесь считалась посредственной. Существовали и другие, еще более эффективные способы охоты. Например, уток, теряющих во время линьки способность летать, просто забивали палками. В 20-е гг. XIX века в степном Подонье охотник за два дня наполнял утками целый воз; в Сибири уток добывали еще больше – в 1822 г. на одном озере около г. Среднеколымска за два дня было поймано 7 тыс. птиц, а на другом – 2,3 тыс. за один день, и это была не самая удачная охота – иногда здесь добывали до 40 тыс. уток на одном озере. В степи подобным образом промышляли дроф, у которых во время осенне-зимних дождей с последующими заморозками смерзались крылья, так что они теряли способность к полету. Этим пользовались охотники, избивавшие дроф палками прямо на зимовках, где они собирались тысячами, а казаки загоняли со степи сотни птиц прямо в свои дворы, где их резали, морозили и солили. Понятно, что такие хищнические способы охоты были возможны только в условиях изобилия дичи. Об общем количестве пернатого ресурса дают представление следующие цифры: в начале XX века в Российской империи добывалось 37 млн шт. птицы в год; в СССР в начале 30-х гг. добыча дичи достигала 100 млн шт. в год; в середине 70-х гг. осенняя численность только тетеревиных (без перепелов и фазанов) на территории Советского Союза оценивалась в 100–119 млн особей (32–37 млн рябчиков, 40–57 млн куропаток, 8–10 млн глухарей, 20–24 млн тетеревов).

Более ценной охотничьей добычей были копытные – лось (до 570 кг), северный олень (до 220 кг), сайгак (до 40 кг), и этой добычи тоже хватало. В начале XIX века в Северо-Восточной Сибири редкий охотник не добывал 5–6 лосей в год; в середине того же столетия в Минусинском округе в многоснежные зимы лосей били столько, что лосятиной даже кормили собак; в Макарьевском уезде Нижегородской губернии в деревнях в каждом дворе заготавливали на зиму 1–2 лосей. Северные олени в XVIII веке водились во всей северной части центральной России, включая Тверскую, Смоленскую, Московскую, Ярославскую, Костромскую губернии, на Урале и по всей Сибири, где их добывали «на плави»: олени весной мигрировали на север, осенью – на юг, и когда многотысячные стада переплывали реки (численность стад измерялась десятками тысяч особей, и переправа продолжалась по три дня), их били с лодок копьями и ножами в огромных количествах. (И.К. Кирилов описывал это так: «Оленей бьют довольно на реках Лене и Оленке таким образом: когда они летним и осенним времянем идут от моря и чрез те реки плывут, тогда оные иноземцы и кои нарочно для того промыслу приезжают, колют копьями… Колотых оленей перенимают на других больших судах и, связав ремнями, вывозят на берег»)¹⁴⁷. Продуктивной была и обычная охота: в 50-х гг. XIX в. в Олонецкой губернии два-три охотника добывали по несколько десятков оленей в день. Сайгаки во множестве водились в степях от Буга до Даурии; их стада, достигавшие 10 000 голов, во время сезонных перекочевок переправлялись через Дон, Волгу и Урал, где казаки резали их «на плави» без счета; в Северокаспийской низменности ходили «неисчислимые табуны» сайгаков, на которых охотились всеми возможными способами.

В пищу шли и некоторые виды пушного зверя, в первую очередь заяц. Русаков и беляков водилось столько, что в первой половине XIX века один охотник в тундре добывал до 800 зайцев в год, в степях Волго-Уральского междуречья охотники иногда добывали до 200 зайцев в день, а в Вятской губернии охотничьи артели ловили зайцев тенетами. Численность этого зверька оставалась немалой и много позже: в промысловый сезон 1946/47 г. только на территории Украины было заготовлено 2163 тыс. шкурок русака. Иногда в пищу шли и суслики, которых добывали в основном, конечно, на мех: так, в 1957 г. в Волгоградской области было закуплено 28,2 млн шкурок, в Саратовской – 12,2 млн, в Оренбургской – 3,2 млн, на Украине – 5,2 млн. Наконец, российские охотники традиционно промышляли и морского зверя. В конце XIX в. на нижней Волге и Каспии добывали по 70–100 тыс. тюленей в год; за 1906–1910 гг. здесь было добыто 634,7 тыс. тюленей; на Белом море и в реках Архангельской губернии за те же годы было добыто 78,5 тыс. тюленей и 39,2 тыс. нерп.

Но гораздо большие масштабы и значение имел рыбный промысел. О том, сколько вылавливалось рыбы в конце XIX – начале XX вв., говорят следующие цифры. На 1899 г. размеры рыбного промысла в России, без Средней Азии и Сибири, определялись в 67–68 млн пуд. (по неполным данным), из них 2,59 млн пуд. приходилось на осетровых, 2,76 млн пуд. – на лососевых, 9,33 млн пуд. – на сельдевых, 0,65 млн пуд. – на тресковых рыб. Морских и проходных видов добывалось 16 млн пуд., озерных – 19 млн пуд., речных – 32 млн пуд.; рыбопродуктов изготавливалось: икры – 600 тыс. пуд., балыка – 450 тыс. пуд., консервов – 200 тыс. пуд., рыбьего жира – 100 тыс. пуд., рыбьего клея и визиги – по 5 тыс. пуд. Еще более впечатляюще выглядят показатели не в пудах, а в штуках. Только на Волге и Каспии в 1897 г. было выловлено: сельди – 70 млн шт. (1885 г. – 328 млн шт.), воблы – 285 млн шт., судака – 15,9 млн шт., леща – 12,3 млн шт., сазана – 4,9 млн шт., сома – 0,5 млн шт., берша – 5,8 млн шт., щуки – 1,9 млн шт., миноги – 18 млн шт., белорыбицы – 10,8 млн шт., лосося – 17,4 млн шт., лоха – 13,4 млн шт., стерляди – 74,9 млн шт., севрюги – 171,6 млн шт., осетра – 188,8 млн шт., белуги – 45,6 млн шт.

Только воблы и тарани на Волге, Урале и Кубани в конце XIX века добывали до 420 млн шт. в год. Когда весной косяки воблы входили в Волгу, то по узким протокам дельты лодки не могли свободно плавать, а в одну сеть попадало по 10–15 тыс. шт. Лещ в низовьях Днепра, Волги и Дона образовывал такие стаи, что в одну сеть попадало до 100 тыс. шт., причем размеры достигали 80 см в длину, а вес – пуда. (Боярин Б.И. Морозов в середине XVII в. предписывал своему управителю «лещами… промышлять большими, который бы лещ был в аршин и без дву вершков в аршин, и малый бы лещ в три четверти; а коли больших лещей не уловили, и он бы с малыми, что мне негодно, и не посылал и подвод не забивал»¹⁴⁸. Иными словами, если сегодня 50 см считается для леща максимальной длиной, то тогда лещ в 53,3 см длиной рассматривался как «малый», а ради еще более мелкой рыбы и подвод гонять не стоило). Белуга достигала размера двух сажен (4 м 27 см); в конце XIX века максимальный промысловый вес белуги определялся в 70–80 пуд., т. е. до 1310 кг, тогда как современный средний вес промышленной белуги не превышает 250 кг. (Б. Таннер, побывавший в 1678 г. в Москве, писал: «Некоторые рыбы, по белому мясу называемые у них белугами, величиной с быка… Надо заметить о числе и величине рыб: по крайней мере, половину одной на огромном блюде насилу внесли в палату три дюжих человека»¹⁴⁹). В целом рыбы в российских реках и озерах было столько, что ее можно было ловить в буквальном смысле руками: новгородская летопись под 1353 г. сообщает, что «новгородские людие рыбы руками имаша у брега, сколько кому надобе»¹⁵⁰.

Кроме дичи и рыбы, дарами природы являлись бортный мед (от полупуда до трех пудов из одного дупла в сезон), грибы, ягоды (кое-где крестьяне платили помещикам оброк клюквой по осмине со двора, т. е. 104,5 литра или по 8,5 ведер), коренья, съедобные растения, кедровые шишки, орехи и т. д. и т. п.¹⁵¹ Говорить об этом можно еще долго, однако все вышеприведенные материалы относятся к населению, практиковавшему в основном аграрное хозяйство и занимавшемуся присваивающими промыслами чаще всего по совместительству. Поэтому несколько слов следует сказать и об аборигенных этносах, живших непосредственно и в полной мере за счет охоты и собирательства.

Ресурса им тоже хватало: так, сибирские ханты в середине XIX века добывали в год до 20 лосей и оленей на одного охотника, не считая мелкой дичи. Тогда же аборигенное население Северной Оби (ханты и ненцы), чья численность, включая женщин и детей, равнялась 20–23 тыс. человек, добывали в год 114–183,3 тыс. шт. разного зверя, до 500 тыс. шт. птицы (14,6–24,3 тыс. пуд.), 183–240,6 тыс. пуд. рыбы, собирали до 15 тыс. пуд. кедровых орехов. В низовьях Оби, Лены, Колымы коренные жители промышляли линную дичь по несколько тысяч штук на охотника в сезон; в начале 1820-х гг. охотник добывал до 1000 гусей, 5000 уток и 200 лебедей, а в 1883 г. один наблюдатель стал свидетелем того, как двое мужчин палками убили за полчаса 1500 линных гусей; в тундре линных гусей, лебедей, морянок добывали от 100 до 300 шт. на одного участника загонной охоты, также за один рейд охотник мог набрать нарту гусиных яиц. Весьма внушительными цифрами характеризуется и рыбный промысел: так, семья нивхов на зиму заготавливала до 3840 лососевых – по 400 рыб на человека и 2000 рыб на корм собакам; на Ямале местное население добывало за сезон 100 пуд. рыбы на семью, а на притоках Среднего Таза – до 200 пуд.

И, хотя данный обзор и без того оказался слишком пространным, приведем некоторые сведения по фуражерам, практиковавшим присваивающее хозяйство в других регионах мира. Картина в этом плане вырисовывается похожая. По одному свидетельству, группа андаманцев в составе 132 человек в течение года добыла 500 оленей и свыше 200 штук мелкой дичи. На Аляске в удачные годы атапаски добывали на одного охотника до 30 бобров весом от 13 до 24 кг и до 200 ондатр весом от 1,4 до 2,3 кг (если мясо ондатры имеет калорийность 101 Ккал, то мясо бобра – 408 Ккал, превосходя в этом отношении говядину с ее 323 Ккал). То же с морским зверем и рыбой: на севере Гренландии в 20-е гг. XX века один охотник добывал в среднем 200 тюленей в год; калифорнийские индейцы добывали в течение одной ночи до 500 лососей на 6 человек (во время нереста); племена Северо-Западной Америки запасали на зиму по 1000 лососей на семью и по 2000 литров жира на человека¹⁵².