Читать книгу: «Михаил Катков. Молодые годы»

© Лубков А. В., текст, 2018

© МПГУ, 2018

* * *

От автора

Настоящее издание в какой-то степени является продолжением исследования творчества видных фигур общественной мысли и общественного движения России, долгие годы, по разным причинам, пребывавших в историческом забвении. Ранее, в 2008 году, в серии ЖЗЛ вышла книга, посвященная жизни и деятельности выдающегося представителя русского либерализма, общественного и политического деятеля и оригинального мыслителя – князя Д. И. Шаховского. Новая работа знакомит читателей с Михаилом Катковым, человеком, неоднозначно воспринимаемым современниками и потомками, чьи идейные взгляды претерпели со временем разительные изменения. Будучи в молодые годы приверженцем либеральных идей и ценностей, в дальнейшем М. Н. Катков обрушил ожесточенную критику не только в адрес своих идейных противников – радикалов-нигилистов, но и, казалось бы, своих сторонников – российских либералов самых разных оттенков.

Прослеживается явная преемственность и взаимосвязь двух изданий. Автор продолжает попытки разобраться в необъятной многогранности человеческой личности, постичь богатство и глубину ее внутреннего мира. Самобытные мыслители определяли направления духовного самопознания России, являлись инициаторами многочисленных личных и общественных начинаний. Всецело поглощенные повседневными заботами о благе и устройстве нашего Отечества, они привлекали значительные фигуры и силы русской науки и культуры к решению задач государственного масштаба, консолидировали политических единомышленников, а подчас и оппонентов.

По-разному сложились жизненные пути героев книг. Отстаивание идей справедливости, свободы и человеческого достоинства, столь свойственное русскому человеку, привело Д. И. Шаховского к итогу, оказавшемуся столь неожиданным для многих интеллектуалов. Они «хотели ледокола, а получилось землетрясение», разрушившее основы государственной власти и устои русского общества. Идеология феврализма так и не сумела соединить державность и государственность с идеей свободомыслия, самоуправления, с идеей гражданского общества и правового государства. И это стало трагедией для людей, которые считали себя искренними патриотами. Очевидно, что само понимание блага России и видение ее реального исторического пути находились в глубоком противоречии в их сознании и деятельности.

М. Н. Катков продемонстрировал иной путь русской национальной традиции, став видным выразителем имперского сознания. Автор очерков, воссоздающих историю общественного движения в дореволюционной России, А. А. Корнилов одним из первых обратил внимание на эту особенность эволюции мировоззрения М. Н. Каткова. Катков, стоя на либеральных или консервативных позициях, неизменно приглашал «наших умников» «выкинуть дурь из головы…», «найти заглохший путь к народной святыне.», «обновить в себе дух нашей истории, перестать быть иностранцами и стать поистине детьми своей страны, живою частью своего народа.». Предложенный им «царский путь» не был путем «либерализма или консерватизма, новизны или старины, прогресса или регресса». Не был он и путем золотой середины между двумя крайностями. Единственный смысл его состоял в заботе о благе «своего стомиллионного народа»¹.

Но так или иначе, служение народу и Отечеству и было тем идеалом и компасом, которые направляли устремления наших героев, выбравших для себя свою дорогу в жизни.

Объединяет их и география пространства Москвы – Зубовский бульвар, дома, стоящие друг напротив друга. Доходный дом М. М. Любощинского № 15, квартира 23, стал постоянным местом жительства Д. И. Шаховского с 1912 года, когда он с семьей переехал из Петербурга в Москву. Дом сохранился. В настоящее время он принадлежит Государственному музею истории российской литературы имени В. И. Даля (Государственному литературному музею).

На противоположной стороне, рядом с Провиантскими складами, ближе к Москва-реке, располагался Московский императорский лицей в память цесаревича Николая, общеизвестный как «Катковский» лицей. Своим главным фасадом он выходит на Зубовский бульвар.

Здание сохранило не только свой архитектурный облик последней четверти XIX века, но и свое предназначение. В настоящее время оно продолжает служить просветительским целям на ниве образования и науки. Сегодня на Остоженке, 53/2 располагается Дипломатическая академия Министерства иностранных дел России.

Такое совпадение тоже невольно обращает на себя внимание, особенно если вспомнить события, связанные с Польским восстанием 1863 года. По свидетельствам современников, «Катков сделался тогда героем дня», «самым популярным и самым влиятельным представителем русского общественного мнения не только в России, но и в Европе»². Его усилия по консолидации общественного мнения и выражению общего патриотического настроения сыграли неоценимую роль в поддержке русской дипломатии и ее блестящей победе над дипломатией западных держав.

На здании можно увидеть мемориальную доску к 200-летию со дня рождения выдающегося дипломата и государственного деятеля Александра Михайловича Горчакова. Мемориальных досок, запечатлевших имена Шаховского или Каткова, мы не увидим сегодня, но сами здания, сохраняющие свой незабвенный облик, напоминают нам о тех, чей глас разносился по городам и весям великой державы и далеко за ее пределами. Примечательно, что соратники Шаховского и Каткова не раз возвращались к пониманию и оценкам своих идейных вдохновителей, своим учителям и наставникам, отмечая их незаурядные личные качества и выдающиеся заслуги на общественном поприще. И первым в этом ряду всегда был А. С. Пушкин.

Так удивительным образом во времени и пространстве соединяются и сегодня личности и идеи, жизненное кредо и судьбы людей. Россия предстает как живая Вселенная. Ее бесконечные глубины таят в себе еще неразгаданные миры, многообразные традиции, которые необходимо правильно освоить и на которые следует опереться в нашем движении вперед. В их органичном синтезе и гармонии заключена национальная симфония, сложность, многогранность, богатство и красота мира отечественной истории и культуры.

Автор сердечно благодарит своих учеников Сергея Данилина и Ирину Кузьмину (Литвинову) за многолетнее совместное сотрудничество и помощь в подготовке настоящего издания, а также выражает глубокую признательность всем товарищам и коллегам, родным и близким людям, неизменно поддерживающим его в период работы над книгой и в разные периоды жизни.

2015–2018 годы

Вступление
Постижение России

О России я думаю и мечтаю очень часто и всякий раз более чувствую крепость связей, соединяющих меня с моим народом.

М. Н. Катков. Из письма матери и брату. 1842 год³

Этот человек доказал, что в решительную минуту он способен всё поставить на карту, готов рисковать всем своим личным положением и благополучием ради того, что он считал пользой своего Отечества.

Вл. С. Соловьёв. 1897 год⁴

Имя крупнейшего русского мыслителя и общественного деятеля Михаила Никифоровича Каткова занимает яркое и особое место в ряду властителей дум и литературных законодателей общественно-политической мысли XIX века. Наравне с П. Я. Чаадаевым и А. С. Пушкиным, возвращающими нас к осмыслению духовного и социокультурного пространства русской истории, к диалогу и размышлениям о цивилизационных основаниях и национальном самосознании, М. Н. Катков актуализировал проблему воспитания государственной национальной идеи.

Предложив свой ответ на задачи российской цивилизации и ее предназначение, он принял живое участие в важнейших не только для своего времени дискуссиях. Борьба концепций и интерпретаций обогащает понимание ключевых тем и поисков в истории отечественной общественно-политической мысли, позволяет увидеть за классификационной дихотомией обычных людей – носителей определенной общественно-политической доктрины, противоречивую цельность их мировоззрения, исследовать истоки формирующихся «внутренних» установок сознания и ценностей, распознать единое поле для творчества, основополагающие константы.

Невольное сопоставление, на первый взгляд, диаметрально противоположных по своим взглядам людей, относимых к явно полярным «лагерям», несовместимых по своим воззрениям, подчас выявляет нечто большее, чем собственно разделение на славянофильские и западнические платформы, левых или правых, почвенников или консерваторов, и обнаруживает действительное творчество национального самосознания на основе любви к своей Родине, к чему и призывал в свое время идейных противников Н. А. Бердяев⁵.

Своих будущих идейных противников Катков хорошо знал уже в молодости, поскольку все они были объединены общим кругом интересов и знакомств. В бурной творческой атмосфере студенческих и литературных обществ постигались достижения науки и культуры разных эпох и народов. Молодые люди находились в постоянном процессе самообразования, исследовательском и духовном поиске. Не случаен поэтому наш интерес к периоду юности и взросления Каткова, где коренятся основы вызревания принципов и убеждений, транслируемых впоследствии на широкой арене общественно-государственной деятельности. Они важны для осмысления идейной эволюции, имеющей свою предысторию.

Становление цельной мировоззренческой картины свершалось бок о бок как с единомышленниками, так и с оппозиционерами, с кем жизненные пути разошлись. Интересно заметить, что 1830–40-е годы многие относят и к возникновению феномена российской интеллигенции, к тому времени, когда именно в мировоззрении русского образованного общества происходят глубокие изменения.

Катков предвосхищал развитие важных идей, получивших дальнейшее осмысление в русской литературе, философии, культуре, с глубинами которых он будет знакомить своего читателя совсем в скором времени на страницах «Московских ведомостей» и «Русского вестника», когда собственно и станет известным общественно-политическим деятелем, идеологом и выразителем определенного идейного направления. Подогреваемый редактором «Московских ведомостей» и «Русского вестника» интерес к проблематике антинигилистического романа как мировоззренческого произведения сыграет важную роль в идейной борьбе в литературе второй половины XIX века и отразит «диалектический момент в судьбе России»⁶. Катков будет глашатаем общественного мнения, серьезно влияющим на политику и правительственные круги. Проводимые «московским громовержцем» идеи органично воспринимались в обществе и пользовались высокой степенью доверия. Значимость его авторитета и роли в общественной мысли и жизни не вызывала сомнений. Подчеркнем важность того факта, что благодаря Каткову образ России будет формироваться и за рубежом.

Исходя из понимания традиционных ценностей и опыта, заложенного в культурно-исторических основаниях русского народа, Михаил Никифорович Катков развивал осмысленные им еще в молодости идеи народности (самобытности) и солидарности, духовности, открытости и любви. Вопрос о судьбе родины оставался неизменным идейным стержнем в его воззрениях и деятельности как в раннем творчестве («Песни русского народа», 1839), так и во все последующие годы. «…Итак, скажите лучше прямо, что такое Русь, что такое православный русский народ, из каких стихий сложился его характер, какие свойства составляют существо его духа, в чем проявлялась жизнь его, и что это за жизнь, как развивался он и в чем заключается его развитие? – О, если вы можете, то, Бога ради, отвечайте на эти вопросы!» – обращался к своим современникам М. Н. Катков⁷.

Исследуя струны русской души – народные песнопения, Катков как исследователь воссоздавал живой организм русского народа, стремясь найти ключ к разгадке тайн его души и духа. «Углубляйтесь в поэзию народа для того, чтобы изведать содержание, глубину и мощь его фантазии, чтобы лицом к лицу познакомиться с его духом, проникнуться им и после узнавать его везде, во всех разнообразных проявлениях»⁸, – наставлял он. «Читатель! благослови свою родину, благослови народ, из которого ты вышел. Этот мир, на который мы взглянули теперь мельком, – этот мир – дивное создание творческой фантазии»⁹.

Катков говорил о необходимости воспитания любви к своему отечеству. Это чувство родного А. С. Пушкин называл «животворящей святыней», основой «самостоянья человека», «величия его». Без него «наш тесный мир – пустыня», «алтарь без божества». Выступая против разрушения и ниспровержения основ государства, в своем служении на общественном поприще Катков стремился сплотить русское общество могущественной скрепой национального самосознания, уча его критически оценивать и осмысливать происходящее, распознавать разрушающие нигилистические тенденции, быстро укореняющиеся в сознании. Он практически воплощал русскую духовную традицию – идею соборности, гармонии целого и свободы составляющих его частей.

Незаурядность и оригинальность личности, живое воздействие ума и таланта породили богатство мнений о Каткове и оценок. Но все едины были в одном: на Страстном бульваре в Москве появилась своего рода «инспекция всероссийской службы», которую боялись, ненавидели, клеветали на нее. «В Петербурге, и именно во “властных сферах”, боялись Каткова. Чего боялись? Боялись в себе недостойного, малого служения России, боялись в себе эгоизма, “своей корысти”. И – того, что все эти слабости никогда не будут укрыты от Каткова, от его громадного ума, зоркого глаза, разящего слова». «Критерием же и руководящим в критике принципом было то историческое дело, которое Москва сделала для России. Дело это – единство и величие России»¹⁰.

Некоторые, вслед за К. Н. Леонтьевым, настаивали, чтобы Каткову был установлен памятник напротив памятника Пушкину, ибо редактор «Русского вестника» был великим поэтом государственности российской¹¹.

Обращение к его научному и творческому наследию и сегодня обогащает наше понимание поисков и ответов, перспектив развития личности человека и общества в эпоху самых драматических и динамических изменений.

Глава 1
Мир детства (1818–1826)

Семья

Михаил Никифорович Катков родился в Москве 1 ноября 1818 года¹² в семье титулярного советника Никифора Васильевича Каткова, мелкого чухломского помещика, происходившего из личных дворян Костромской губернии. Отец служил в Московском губернском правлении, был огромного роста и красавцем, а умер внезапно от удара¹³, оставив вдовой жену, Варвару Акимовну (Екимовну), и двух сыновей. Младшему, Мефодию, в 1823 году едва исполнилось три года, а старшему сыну, Михаилу, не было и пяти лет.

Особого богатства Никифор Васильевич Катков за свою короткую жизнь не нажил. Единственным его достоянием можно считать дворянскую честь и верность Отечеству и престолу: небесному и земному, что для человека из благородного сословия всегда являлось главными добродетелями. Но и здесь были свои сложности. Никифор Катков успел дослужиться до чина титулярного советника (чиновник IX класса) и правами потомственного дворянства не обладал. Потомственное дворянство в России первой половины XIX века мог получить чиновник VIII класса (коллежский асессор). Михаил и Мефодий Катковы фактически пользовались правами личных дворян и относились к сословной группе обер-офицерских детей. Это была особая социальная категория лично свободного населения империи. Пётр Иванович Бартенев (1829–1912) – известный историк, литературовед-пушкинист, основатель и издатель «Русского архива» – пояснял в одной из своих публикаций, что в формуляре Каткова значилось, что он сын обер-офицера¹⁴.

В книге костромского краеведа Александра Александровича Григорова (1904–1989), посвященной местным дворянским родам, есть одно интересное упоминание о Каткове. Автор приводит рассказ о своей бабушке, которая «была знакома с М. Н. Катковым – консервативным деятелем того времени, основателем Московского («Катковского») лицея, иначе – лицея цесаревича Николая на ул. Остоженке, близ Крымского моста (после революции в здании Лицея размещался Институт красной профессуры). Катков и посоветовал бабушке отдать своих сыновей в этот лицей»¹⁵. Факты семейной хроники, приведенные А. А. Григоровым, обращают на себя внимание именно в контексте связи Каткова с костромичами. То, что они являлись для него не просто знакомыми, но и земляками, видимо, не составляло секрета для прекрасного специалиста, отличавшегося глубокими и обширными знаниями своего предмета. Но, очевидно, какими-то другими сведениями по истории дворянских корней Каткова А. А. Григоров не обладал. Можно предположить, что в родословных книгах местного дворянства о них ничего не было сказано.

Катковы – до сих пор распространенная фамилия в Костромской области. Среди ее обладателей известные костромичам люди. Например, замечательный местный художник Виктор Сергеевич Катков и его супруга, ведущий специалист по истории и культуре края Светлана Сергеевна Каткова, знаток русской иконописи и декоративно-прикладного искусства. В сказочном пространстве костромского Берендеева царства встречаются и другие люди, носящие эту фамилию¹⁶. Имеют ли они какое-то отношение к нашему герою вряд ли сегодня можно точно установить.

Между тем прямые потомки Михаила Никифоровича, его старший сын Павел и внуки, стали обладателями княжеского титула и двойной фамилии Катковы-Шаликовы, а другие дети, породнившись с князьями Шаховскими, Щербатовыми, Куракиными, Звенигородскими, имели в своих семьях представителей династий Рюриковичей, Гедиминовичей, Чингизидов. Родственниками М. Н. Каткова впоследствии оказались графы Толстые, бароны Фредериксы и Врангель, а также Энгельгардты, Роговичи и Демидовы¹⁷.

Да и сама мать Каткова, Варвара Акимовна, урожденная Тулаева, находилась в родстве с князем Петром Ивановичем Шаликовым¹⁸(южно-грузинский княжеский род Шаликашвили). В Грузии у нее оставалось небольшое наследство, которое Михаил Никифорович Катков уступил в пользу своего младшего брата Мефодия¹⁹.

Семья Тулаевых состояла из отца, матери и двух дочерей, Варвары и Веры, и была очень дружна с семьей Яковлевых, Алексея Александровича и жены его Натальи Борисовны, родных деда и бабушки Александра Герцена. Супруги Тулаевы, как и супруги Яковлевы, умерли рано, оставив малолетних детей. Их взяла на свое полное попечение сестра Натальи Борисовны Яковлевой – княжна Анна Борисовна Мещерская (1738–1827). Эта добрая и умная женщина, так никогда и не вышедшая замуж, дала как тем, так и другим детям очень хорошее по тому времени воспитание и образование и до конца своей долгой жизни оставалась для них нежной и заботливой матерью. Сестер-сирот Тулаевых она взяла под свое покровительство, перевезла к себе, любила и заботилась о них, а когда они выходили замуж, княжна Анна Борисовна выделила из своего весьма небогатого состояния хорошее приданое своим воспитанницам²⁰.

Вера Акимовна Тулаева вышла замуж за А. Ф. Верховского, а Варвара Акимовна за Никифора Васильевича Каткова. Княжна А. Б. Мещерская не имела ничего против брака Варвары Акимовны с Никифором Васильевичем, человеком молодым, хорошим, хотя и недостаточно обеспеченным. Ко времени рождения Михаила, первенца Катковых, Варваре Акимовне (1778–1850) исполнилось уже сорок лет, муж был ее моложе, но умер рано. Супружество оказалось недолгим, и жизненная перспектива после смерти мужа для вдовы и маленьких детей вырисовывалась весьма туманно.

Оставшись практически без средств, Варвара Акимовна временами передавала заботу о младшем сыне Мефодии своей сестре, а сама полностью занималась воспитанием Михаила. Дореволюционные биографы М. Н. Каткова особенно отмечают достоинства и стойкость его матери. Несмотря на трудные жизненные обстоятельства, она «сумела своею самоотверженною любовью, мудростью и энергией поставить первоначальное воспитание и развитие своего сына на столь высокую степень, что ей по праву принадлежит часть в тех заслугах, которые покрыли славой имя Каткова»²¹.

До восьми лет Миша постоянно находился при матери. По словам Татьяны Петровны Пассек, Варвара Акимовна была женщина умная, добрая, самостоятельного характера и довольно образованная. Она сама преподала сыну первые уроки русского и французского языка и арифметики. Миша учился хорошо, рос послушным и серьезным мальчиком, старался не огорчать «милую маменьку», так что к моменту поступления в сиротское училище был уже достаточно подготовленным к учебе²².

Варвара Акимовна воспитывала сына в православной вере, с уважением к церковным обрядам и религиозным традициям. И хотя Каткова увлекали различные философские и общественно-политические учения, он с детства хранил верность государю и русской церкви. Как отмечал Е. В. Маркелов, в основу мировоззрения Каткова легло православие. Вера в Бога являлась неколебимой на протяжении всей его жизни²³.

Показательно, что, находясь вдали от родины, продолжая образование в Берлинском университете, молодой Катков, как и другие его соотечественники, подвергавшиеся за границей различным испытаниям духа и житейским соблазнам, смирял желания и боролся с искушениями, старался придерживаться в быту порядка, заведенного с детства в семье. В одном из писем родным из-за границы, пришедшем на пасхальные праздники, он писал: «Не думайте, однако, что я на Святой неделе буду без пасхи, – пасха будет, и не хуже вашей. Я большой приятель с русским священником при русском посольстве – премилый, прерадушный человек, ходит разумеется в сюртуке и без бороды, что сначала было мне очень странно. В Светлое Воскресение я буду у него разгавливаться. В самом деле, разгавливаться, потому что теперь – пусть маменька утешится – я ем почти постное; несколько дней не выхожу из комнаты, роюсь в бумагах, читаю новости, обедаю дома, и хозяйка моя, за неумением лучшего, варит мне вассерсупы, морковки и проч.»²⁴.

До осени 1826 года мать и сын были неразлучны. Нежность и заботу о матери Катков проявлял всегда, вплоть до ее кончины в 1850 году. В памяти Т. П. Пассек остался один очень яркий эпизод, характеризующий отношение Михаила Каткова к матери. Уже после возвращения его с учебы из Берлина она вместе с Катковыми была приглашена на обед к известному доктору-гомеопату Константину Ивановичу Сокологорскому, с которым молодой Катков близко сошелся за границей. «Входя на довольно высокую лестницу, вместе с какими-то посетителями и Катковым с его матерью, – вспоминает Пассек, – я, будучи наверху лестницы, оглянулась и увидела, что старушка Варвара Акимовна с трудом взбиралась наверх. В то же время заметил это и Катков; в ту же минуту он быстро бежал вниз, поднял мать на руки, внес наверх и почтительно опустил ее на пол. Потом тревожно оглянулся на подымавшихся по лестнице, по-видимому, опасаясь, чтобы кто-нибудь не улыбнулся. Все были серьезны.

С этого времени, – заключает Пассек, – Михаил Никифорович стал для меня близким»²⁵.

Один из современников так запечатлел облик Варвары Акимовны Катковой: «Женщина добродетельная, отменно строгих правил. Катков женился (1853 год) только после ее кончины, зная, что мать не даст самостоятельности его жене. Любила же она его так, что, когда, бывало, он придет со службы и разбросает свое платье, она, убирая за ним, всё перецелует»²⁶. О матери Михаил Никифорович сохранил светлую память, назвав ее именем свою старшую дочь Варвару (в замужестве княгиня Шаховская), рожденную первой в семье 8 апреля 1855 года.

О младшем брате Каткова, Мефодии Никифоровиче (1820–1875), известно немного. Выпускник Первой московской гимназии, по окончании которой ему было доверено выступить с речью перед выпускниками о классической литературе²⁷. В 1844 году окончил юридический факультет Московского университета, был хорошо образован и подавал большие надежды. Однако жизнь Мефодия сложилась трагически. С этим связана семейная драма Катковых.

С раннего возраста, как свидетельствовал Катков уже после смерти брата, он страдал некоторыми психическими отклонениями. Еще в детстве у Мефодия обнаружились первые признаки ненормального душевного состояния, с ним «случались галлюцинации; он вскакивал по ночам и пугал домашних своими припадками»²⁸. Диагноз недуга сейчас трудно определить, но известно, что Мефодий дорожил дружбой со старшим братом и ревностно относился к его другим привязанностям. Вероятно, прогрессирующая со временем болезнь наложила свой отпечаток на его личность, обостряя отдельные черты характера, вызывая в нем приступы злобы, буйства и немотивированной агрессии, что и привело к роковой развязке.

Детские годы Миши Каткова проходили в постоянных разъездах, когда они с матерью навещали друзей и родственников. Так сложилось, что в тех семьях, где бывал маленький Михаил, детей либо не было, либо они были намного старше. Общения со сверстниками в этот период он был практически лишен, много времени ему приходилось проводить в одиночестве, что невольно повлияло на его характер, способствовало склонности к чтению, к мечте и фантазии. В своем письме Александру II, в 1866 году, Катков признавался, что «обстоятельства моего развития заключили меня в сферу чисто умственного интереса»²⁹. Этому в немалой степени способствовали и жизненные условия, сопровождавшие Каткова в детстве.

Круг друзей и знакомых

– Москва! – Какой огромный

Странноприимный дом!

Всяк на Руси – бездомный.

Мы все к тебе придем…

М. Цветаева. 1916 год

Почти за век до появления этих строк о Москве здесь родился Михаил Катков, у которого в родном городе на протяжении многих лет не было собственного дома. Были – бездомность и безотцовщина, но не было сиротства. Русский человек, как писал Георгий Федотов, «был сыном Великой Матери, лишенным отца»³⁰, имея в виду предстояние всякого православного перед Господом и его неразрывную духовную связь с Богородицей и Матерью-Церковью. И всегда в душе Михаила Никифоровича Каткова были Отечество и Москва, в которой жили добрые знакомые и друзья матушки, предоставлявшие кров и помогавшие кто чем мог бедному семейству, оставшемуся без отца-кормильца.

В течение жизни Катков, особенно в детстве и молодости, не раз менял московские адреса, обретая пристанище. Как только Миша подрос, Варвара Акимовна по праздникам стала брать его с собой к княжне Анне Борисовне Мещерской, иногда они гостили у Яковлевых, у княгини Хованской и Голохвастовых³¹. Друг с другом эти семейства общались по-родственному и были соседями.

Дом княжны Анны Борисовны находился на Малой Бронной, и его не тронул пожар 1812 года, тогда как дом княгини Марьи Алексеевны Хованской сгорел. До постройки или покупки нового княгиня Марья Алексеевна со всеми домочадцами и многочисленной прислугой поместилась у княжны, в деревянном флигеле с мезонином, на одном дворе с большим домом княжны, который после смерти Анны Борисовны и достался Марье Алексеевне в наследство. Голохвастовы жили рядом, их усадьба была отделена садом от двора княжны Мещерской и своим фасадом выходила на Тверской бульвар. Когда-то, если въезжать на бульвар с Арбата или Пречистенской площади, это было второе здание по левой стороне. Сейчас в сохранившемся, но полностью измененном и перестроенном доме (Тверской бульвар, 13) трудно узнать бывший особняк Голохвастовых (с 2012 года в нем размещается аппарат партии «Гражданская платформа»).

Княжна Анна Борисовна, как писал Герцен, была «набожна и благочестива»³² и старалась всегда помочь ближним. Родственники и знакомые навещали пожилую княжну, но оставались не подолгу, чтобы не затруднять и не обременять ее. Входили к ней, не нарушая заведенного порядка, вполголоса говорили и, почтительно поцеловавши у нее ручку, удалялись едва слышными шагами.

Татьяна Петровна Пассек в своих мемуарах оставила очень ценные воспоминания о мальчике Мише Каткове, с которым она встречалась в хлебосольном доме княжны А. Б. Мещерской. Она отмечала, что «маленький Миша» спокойно и тихо входил в спальню Анны Борисовны, «как будто сочувствуя царившей в ней полной, глубокой тишине. Стены ее были обтянуты зеленым штофом, а пол зеленым сукном, по которому детских шагов его не было слышно. В этой комнате, на диване, против небольшого стола, всегда сидела или лежала старушка уже княжна, а по противоположной стенке шел ниш, одной ступеней выше; там стоял широкий, пуховый диван, на котором, спала княжна, а над ним в головах киот со множеством образов в богатых окладах, сиявших драгоценными каменьями. Перед образами теплилась неугасимая лампада. Посетители, входя, должны были сделать перед образами три земных поклона и затем поздороваться с нею»³³.

Княжна, часто жалея ребенка, думая, что он скучает в обществе взрослых, обращалась к матери Каткова: – Позволь, Варвара Акимовна, Мише поиграть в зале и в гостиных. – и посылала свою пожилую служанку Костеньку присмотреть за мальчиком. И Миша «молча уходил» бродить по пустым залам³⁴.

«После обеда, – продолжала Пассек, – Мишу снова отправляли поиграть и побегать в большие парадные комнаты, водили посмотреть обезьянку, сидевшую на цепочке на выступе печи девичьей, или Аресо, попугая в бронзовой клетке, болтавшего и дико кричавшего иногда в зале.

В этих комнатах всё напоминало давно отжившие времена: огромные люстры с пожелтевшими от времени, точно дымчатые топазы, хрустальными подвесками; фигурные подзеркальники перед узкими зеркалами между окон, фамильные портреты по стенам, сделанные гуашью, всего семейства Яковлевых в их молодости, пуховые диваны с подушками и едва слышные шаги проходившей иногда прислуги. Всё это как-то совпадало в тон с тихим, точно погруженным в самого себя ребенком. <…> Я всегда брала тарелочку разных сластей и относила в парадные комнаты Мише, которого в них не было слышно; так-то он резвился, что не трудно было беречь его. Большею частью я находила его, что он сидит, облокотившись у окна и смотрит на палисадник перед флигелем во дворе, где жила княгиня Хованская с семейством, после 1812 года, когда сгорел ее дом. В этом палисаднике было несколько тенистых деревьев, а большая аллея была окаймлена черной смородиной и множеством розовых кустов. У меня было тут любимое местечко, где я часто сидела и читала. За палисадником шел направо небольшой огород, засаженный капустой, тыквой, морковью и другими овощами. А налево от него развалины, после двенадцатого года, огромного дома Неклюдовой.

Летом я иногда водила гулять Мишу в палисадник и заходила на огород, где мы лакомились морковью, вырванной с гряды, репою, редиской. Зимою же я заставала Мишу на диване у столика, обнесенного бронзовою решеткой, кроме небольшого выема, на котором он читал разложенную книгу и смотрел картинки. Иногда я заставала его перед фамильными портретами, которые он внимательно рассматривал.

– Узнаешь ли ты, Миша, кто это молоденькая девушка с розою в голове, в растрепанных напудренных волосах? – спрашивала я, указывая на княжну Марью Алексеевну Хованскую. – А вот этот стройный молодой человек в щегольском мундире – Иван Алексеевич, которого ты видишь теперь в валенках и теплой фуфайке, а вот и княжна Анна Борисовна с напудренными волосами, и как она приветливо смотрит»³⁵.

Атмосферой уходящего времени и глубоким психологизмом наполнены строки Татьяны Петровны Пассек. Перечитывая их, современный исследователь приходит к выводу, что в «образе маленького Каткова уже проглядывает та особенность его натуры, которая, как мы увидим в дальнейшем, неизменно отмечалась всеми, кто его близко знал, – внутренняя углубленность, граничащая с отрешенностью, которая и позволила ему в зрелом возрасте на протяжении многих лет успешно совмещать редакторство в крупном литературно-аналитическом журнале и ежедневной газете. Редакторское поприще сделало Каткова на несколько десятилетий невольным затворником, не имеющим времени не только для светской жизни, но подчас и для общения с семьей»³⁶.

Как и у любого человека, мир детства Каткова был уникален, он был открыт для знакомства с разными людьми, как правило, со взрослыми, с их особыми характерами, привычками и судьбами, поэтому общение с ними приучало мальчика держать дистанцию. Но и запоминалось, рождало в нем проникновенное и уважительное отношение к старшим, к старине, к заведенным порядкам, соблюдаемым в домах, где они бывали с матушкой. Маленькому Мише дозволялось и пошалить, и поиграть в комнатах и залах, но он старался охранять тишину, прислушивался к ней, был внимательным ко всему окружавшему его: к портретам на стене, к природе за окном, к самому себе. Внутренней сосредоточенности способствовало одиночество. А оно порой ведет к индивидуализму, одной из граней которого может стать ранимость, повышенное чувство собственного достоинства.

Наверное, не случайно Т. П. Пассек в своих воспоминаниях обращает наше внимание именно на эти особенности поведения Каткова и приводит их вполне сознательно потому, что «каждого человека и его труд, – подчеркивает она, – можно вполне понять только в связи со всей его жизнью, а Катков выдвинулся из ряда вон»³⁷.

И вместе с тем любая взрослеющая душа подобна расширяющейся вселенной, в которой сокрыты свои тайны и загадки и проистекают сложные, неизвестные процессы. Что не могла не отметить проницательная Татьяна Петровна: «В умных чертах маленького мальчика меня поражали глаза его, – бледно-голубые, до крайности прозрачные, временами точно с изумрудным отливом и со взором до того как бы погруженным внутрь самого себя, что не знаешь, что в нем таится»³⁸.

Какие образы рождались в этих глубинах, какие мечты и грезы возникали в сознании бедного, скромного мальчика, росшего в материнской любви и ласке? Какие пути и дороги угадывались ему в его будущей жизни, когда он, сидя у окна, смотрел на цветы в палисаднике старого московского дворика?..

Вспоминая детские годы, Катков признавался в письме к брату, что «отделенность от людей, от живых общественных отношений, беспрерывное чтение рано разыграли во мне мечту и фантазию, а потом пошли потехи, и действительная жизнь приняла меня как водоворот»³⁹.

Среди того небольшого круга родных и близких, знакомых с детства людей, признательность и благодарность к которым Михаил пронес через всю жизнь, была семья князя Петра Ивановича Шаликова (1768–1852), родственника Варвары Акимовны. У князя-поэта постоянно собирался кружок известных литераторов, в нем позднее блистала его старшая дочь княжна Наталия Петровна, отличавшаяся умом, образованием и талантом. Н. П. Шаликова (1815–1878), первая в России женщина-журналистка, была на семнадцать лет старше своей сестры Софьи Петровны (1832–1913), будущей супруги Михаила Никифоровича Каткова. Будучи взрослее Миши, юная княжна Наталия любила с ним беседовать, находя его развитым и начитанным не по летам⁴⁰. Впоследствии она сотрудничала в изданиях своего зятя и подолгу оставалась жить в его семье, ставшей для нее родным домом. И похоронена она была на кладбище московского Алексеевского монастыря в Красном селе, где упокоилась ее мать княгиня А. Ф. Шаликова (1867)⁴¹ и был погребен М. Н. Катков и его верная спутница жизни Софья Петровна, обретшая рядом с ним в семейном склепе свой вечный покой…

Князь П. И. Шаликов, издатель «Дамского журнала», в течение 1823–1828 годов шесть раз на страницах размещал заметки о бедственном положении «бесприютной, не имеющей никакой опоры, вдовы с малютками сиротами», представляющей собой «самую трогательную картину взорам сострадательности и милосердия.», призывая присылать на ее адрес благотворительные частные пожертвования⁴².

Мог ли предположить тогда искренний последователь русского сентиментализма, что его трогательная забота проявлена по отношению к будущему зятю, отцу его будущих внуков? Случайных совпадений не бывает. Став издателем «Дамского журнала», князь покинул свой скромный дом на Пресне, чудом сохранившийся после пожара 1812 года, и справил новоселье на Страстном бульваре. Он поселился на втором этаже редакторского корпуса университетской типографии⁴³, там, где через полвека стала жить семья Каткова, дети и внуки Шаликова.

Колоритная фигура князя Шаликова была весьма заметной и популярной в городе. Его часто встречали прохаживавшимся на бульварах:

 
С собачкой, с посохом, с лорнеткой
И с миртовой от мошек веткой,
На шее с розовым платком,
В кармане с парой мадригалов. —
 

шутливо рисовал его портрет Пётр Андреевич Вяземский.

Но простые горожане-москвичи по-своему любили князя-стихотворца, прощали ему чудачества и ценили за добросердечие, любезность и простодушие. Снисхождение проявляли они и к его творчеству, вызывавшему немало насмешек, слухов и эпиграмм, но где всегда находилось место возвышенному чувству, благородству и чистому человеческому порыву.

Пётр Иванович Шаликов был сыном небогатого грузинского князя, получил домашнее воспитание, затем служил кавалерийским офицером, участвовал в турецкой и польской войнах. Он вышел в отставку премьер-майором гусарского полка в 1799 году и поселился в Москве, променяв гусарскую саблю на лиру. Первые стихотворения Шаликова появились в 1796 году в журнале «Приятное и полезное препровождение времени» и в «Аонидах». Тогда же, по-видимому, состоялось знакомство его с Иваном Ивановичем Дмитриевым (1760–1837), видным государственным деятелем, поэтом и баснописцем, и с Николаем Михайловичем Карамзиным (1766–1826), первым писателем и будущим историографом российским, коих Шаликов почитал всю жизнь как своих учителей.

Еще до Отечественной войны 1812 года князь Шаликов прослыл поборником защиты общественных нравов. В редактируемом им в эти годы журнале «Московский зритель» он с негодованием писал о падении морали «почтеннейшей публики», падкой на сомнительные мимолетные удовольствия с «нимфами радости» и «Венериными жрицами». Он с негодованием отзывался о представителях высших классов, тратящих попусту время в дорогих заграничных магазинах на Кузнецком мосту и ресторанах – «школах разврата», как он их называл. Всё это наносило урон просвещению общества, за которое горячо ратовали Карамзин и другие уважаемые им авторы⁴⁴.

Хранитель твердых устоев и благовоспитанности москвичей князь проявил себя во время войны с Наполеоном, отказавшись выехать из города, захваченного неприятелем. То ли из-за недостатка средств, а может быть, и по другим, не менее значимым причинам, он остался в Москве, став очевидцем событий разорения и пожара древней столицы России. В 1813 году Шаликов написал и издал брошюру «Историческое известие о пребывании в Москве французов». Но литературную популярность принесли ему изящно изданные «Плоды свободных чувствований» и продолжение их – «Цветы граций», в которых сентиментальные прозаические миниатюры перемежались с чувствительными стихами, – всё это было вполне на уровне своего времени и в некоторых кругах, несомненно, пользовалось успехом. Его товарищами и приятелями были К. Н. Батюшков, Д. В. Давыдов, И. И. Козлов, И. А. Крылов, В. Л. Пушкин, а имя самого Шаликова тоже по разным поводам было хорошо известно современникам.

Характерно, что А. С. Пушкин, неоднократно смеявшийся над ша-ликовской чувствительностью в сатирических стихах и дружеской переписке, отзывался о нем как о поэте совсем не враждебно. Так, в первом издании «Разговора книгопродавца с поэтом» (1825) поэт, отказываясь петь для «женских сердец», отвечает книгопродавцу:

 
Пускай их Шаликов поет,
Любезный баловень природы.
 

В письме к Вяземскому Пушкин сам комментировал этот стих как «мадригал кн. Шаликову» и прибавлял при этом: «Он милый поэт, человек достойный уважения… и надеюсь, что искренняя и полная похвала с моей стороны не будет ему неприятна»⁴⁵. Шаликов относился к Пушкину с неизменным благоговением. В «Дамском журнале» помещено немало стихотворений, обращенных к автору «Евгения Онегина» и «Полтавы». Личное знакомство Пушкина и Шаликова могло произойти в 1827 году в доме В. Л. Пушкина, где Шаликов бывал очень часто. В творчестве своем – и в прозе, и в стихах – Шаликов старался подражать Карамзину, который покровительствовал Шаликову, называл его «добрым» и защищал от насмешек друзей-литераторов.

Наделенный характерной внешностью (невысокого роста, худощавый, с большим носом, черными бакенбардами, в зеленых очках), Шаликов подчеркивал свою оригинальность эксцентричностью одежды, витиеватой речью и неестественной манерой держаться – он всё время разыгрывал роль «вдохновенного поэта». Кроме того, он обладал самолюбивым и отнюдь не простым нравом, чем и наживал себе множество врагов, был, по свидетельству П. А. Вяземского, «вызываем на поединки» и навлекал на себя злые эпиграммы⁴⁶.

Умер Шаликов 16 февраля 1852 года в своей небольшой деревне Серпуховского уезда, глубоким стариком, едва ли не последним из представителей русского сентиментализма. Его похоронили в Серпухове, в пределах Высоцкого мужского монастыря⁴⁷, на крутом берегу Нары, неподалеку от ее впадения в Оку. На следующий год его дочь Софья Петровна вышла замуж за Михаила Никифоровича Каткова. Но ни князь, ни мать Каткова не дожили до свадьбы детей, и им не суждено было увидеть своих многочисленных внуков, рожденных в этом браке.

Еще одно обстоятельство заслуживает внимания. Князь Шаликов и Катков в разные годы редактировали «Московские ведомости». Газета выходила с 1756 года два раза в неделю и являлась печатным органом Московского университета, но фактически была общегородской. Поистине всероссийскую и всеевропейскую славу издание приобрело благодаря таланту, энергии, организаторским способностям и стараниям Каткова. Но именно на время руководства газетой князем Шаликовым приходится и первый заметный рост ее популярности среди москвичей в XIX веке.

Место редактора «Московских ведомостей» князь получил после окончания войны, по протекции министра юстиции И. И. Дмитриева, и руководил газетой в течение 25 лет (1813–1838). О чем только не писали на ее страницах. Здесь размещались и указы императора, и государственные установления, и новости из-за границы, и светская хроника, и всевозможные объявления. Так, летом 1818 года читатель мог уточнить подробности пребывания в Первопрестольной прусского короля Фридриха Вильгельма III, прочитать о том, что итальянец Финарди «наконец представит на лошади пьяного драгуна в весьма забавном виде», ознакомиться с «Опытами о лечении чахотки смоляными парами», узнать о чрезвычайном собрании Общества любителей российской словесности, о концерте известного музыканта Фильда, о том, что в трагедии «Танкред» будет играть госпожа Семёнова, а за оною трагедией «последует дивертисман».

Или о том, что все восемь томов «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина можно приобрести у книготорговца Глазунова за 80 рублей⁴⁸.

Москва, 1818 год

1818 год запомнился москвичам чередой разных событий, больших и малых, знаменательных, важных и неприметных. Город постепенно восстанавливался после пожара 1812 года, хотя следы его еще долго были заметны во многих местах. Большие обгорелые дома зияли глазницами окон без рам. Целые кварталы, огороженные заборами, стояли без крыш, с обвалившимися стенами, а на пустырях виднелись остатки печей и труб на них. Всюду шла работа, большая стройка охватила город. Москва возрождалась из руин. Поднимались в своем достоинстве и красоте московские соборы, и звон колоколов сорока сороков вновь наполнял сердца москвичей благодатью и радостью.

На Святой неделе, в среду, 17 апреля, в 11 часов утра в Кремле, в Архиерейском доме Чудова монастыря в семье великого князя Николая Павловича родился старший ребенок, крещенный в честь августейшего дяди Александром.

Поскольку у старших братьев Николая Павловича законных наследников не было, то новорожденный младенец воспринимался как вероятный восприемник престола и будущий русский император. Именно такой ясный и внятный порядок передачи трона по нисходящей мужской линии в доме Романовых был установлен императором Павлом Петровичем в законе о престолонаследии 1797 года. Согласно этому документу, монархический принцип, освященный Промыслом Божиим, возводился в закон Российской империи, которому царствующий государь и все его подданные должны были неуклонно следовать. Как представлялось его автору, лишенному по деяниям своей матушки законного права на престол и ожидавшему своей очереди у трона более тридцати лет, таким образом создавались непреодолимые преграды на пути любого человеческого своеволия.

…Бедный, бедный Павел…

Вся императорская фамилия в эти апрельские дни встречала Пасху в Москве. Рождение младенца в великокняжеской семье придавало особый смысл празднику Светлого Воскресения Христова. По счастливому поводу был дан салют из 201 пушечного залпа. Так уж случилось, что Александр II был и остается единственным уроженцем Москвы, стоявшим во главе Российского государства с 1725 года.

Катков угадывал знак судьбы в факте появления на свет будущего цесаревича и своего собственного в один год, в один день недели (в среду) и в одном городе – Москве. В известном письме государю (1866) он отмечал это обстоятельство. История принца и нищего на русской почве виделась ему как указание свыше, предвосхищение пересечения жизненных дорог сына бедного чухломского дворянина и его венценосного сверстника. Увы, в чем-то очень похожей оказалась и посмертная память потомков.

Москвичи – земляки Александра II – повторно удостоили царя-освободителя бронзового памятника лишь в 2005 году. Его автор скульптор Александр Рукавишников планировал установку памятника в Кремле, там, где находился торжественно открытый в 1898 году первый памятник государю работы А. М. Опекушина, Н. В. Султанова и П. В. Жуковского, сброшенный с пьедестала большевиками в 1918 году, ровно сто лет спустя после рождения будущего царя-реформатора. По разным причинам новый памятник решили установить в сквере Храма Христа Спасителя. Избежать исторических аллюзий не удалось и на этот раз. Ведь практически на том же месте был поставлен (1912) и простоял всего лишь шесть лет бронзовый образ Александра III (также работы А. М. Опекушина). Снос с постамента фигуры государя-миротворца запечатлели объективы фото- и кинооператоров. Эти кадры были многократно растиражированы потом в своих целях советскими властями, решившими на этом месте воздвигнуть монумент «Освобожденному труду».

Память о Каткове в Москве не увековечена. До сих пор в городе нет ни одного мемориального знака, а усыпальница семьи и близких варварски уничтожена в конце 1920-х годов.

Бронзовые изваяния и благодарность соотечественников не всегда следуют друг за другом. Провалы и разрывы памяти случаются не только с отдельными людьми, но и с целыми народами. Ниспровержение былых кумиров опрокидывает и что-то внутри нас. Но неведомые повороты истории возвращают на круги своя национальных героев, восстанавливая их на заслуженном пьедестале.

Преходящее отступает – нетленное остается. Вечность – сильнее времени.

В том же 1818 году, 20 февраля, в Москве торжественно открыли памятник Минину и Пожарскому.

Памятник этот всегда в нашем представлении о Москве не просто достопримечательность столицы, украшение и доминанта Красной площади, сердца города, а гораздо большее – зримое воплощение непрерывности русской истории и ее героического эпоса, сопричастного с душой каждого нашего соотечественника, российского гражданина.

Катков, будучи уже в зрелых годах, в своей статье «Заслуга Пушкина» (5 июня 1880 года) накануне открытия памятника поэту на Тверском бульваре попытался соединить два контрапункта как части единой симфонии в пространстве города: «В Москве на Красной Площади, – писал он, – высится памятник Минину и Пожарскому. Их деяние золотыми буквами вписано в русскую историю, и воздвигнутый памятник будит в нас высокое чувство народного самосознания и веру в Промысел, управляющий судьбами нашего отечества. То было в смутную пору нашей истории, с лишком три с половиною века назад. Прервалось преемство царского рода: власть, так тяжко собранная и возвеличенная, утратила свою святость, переходя из рук в руки путем преступлений, обмана, измены. Государство зашаталось. Русская земля, казалось, погибла. Иноземный враг уже владел Москвою. И вот тут-то на голос простого человека из народа встала вся Русская земля. Всё поднялось, всё вооружилось; всё несло достояние и кровь свою за веру и отечество. Великое, беспримерное народное движение, исполненное силы и духа и вместе смиренное духом, простое и некичливое в своем величии! Иноземный враг был посрамлен и изгнан, крамола раздавлена, государство спасено, и верховная власть бережно и без ущерба передана избраннику всей земли Русской, родоначальнику нового царствующего дома, открывшего новую эру в истории нашего отечества. И вот в Москве, колыбели русского единовластия, поставлен памятник вождям свободного народного подъема, которым спасено было Русское государство и в котором впервые сказалось несокрушимое единство нашего народа и его дух, воспитанный церковью»⁴⁹.

Прошло двести лет после изгнания поляков из Москвы, а русско-польская тема приобрела совершенно новое выражение.

В марте 1818 года Александр I выступил на открытии польского сейма, посулив Польше новые земли, а России – конституцию наподобие польской. За два года до этого акта 15 ноября 1815 года Александр I утвердил Конституционную хартию Царства Польского, согласно которой оно становилось неотделимой частью Российской империи; российский император объявлялся наследственным польским королем, а его власть ограничивалась хартией. Она провозглашала равенство всех перед законом, неприкосновенность личности и собственности, свободу вероисповедания, печати и другие гражданские права, разделение властей, относительно демократичную избирательную систему и т. п. Управление Царством Польским осуществлялось наместником при участии двухпалатного сейма. Поляки получали то, что русские либералы и радикалы-революционеры из дворян, каждый по-своему примеряли в качестве образцовой модели общественно-политического устройства России.

Среди принципиальных противников либеральных реформ Александра I был Николай Михайлович Карамзин (1766–1826). Еще до Отечественной войны 1812 года он сблизился с великой княгиней Екатериной Павловной, возглавлявшей аристократическую оппозицию правительственному курсу. В Твери в ее «Очарованном замке» он читал главы из первых томов «Истории государства Российского» и в феврале 1811 года по ее просьбе составил «Записку о древней и новой истории России в ее политическом и гражданском отношениях» – своеобразный меморандум, трактат русского консерватизма, вызванный его неприятием преобразовательных планов Сперанского. «Мы стали гражданами мира, перестав при этом быть гражданами России»⁵⁰, – с сожалением признавал Карамзин.

Спустя сорок с лишним лет карамзинская декларация будет иметь свое продолжение и, как бы через призму времени, содержащиеся в ней идеи преломятся в свете новых реформ. Великий князь Константин Николаевич, в отличие от своего дяди и тезки цесаревича Константина Павловича, будет пытаться играть при своем венценосном брате ту же роль, которую до этого выполнял Сперанский. Таким образом, в правительственных сферах оформлялась и развивалась в течение долгого времени политика либеральной бюрократии, против которой последовательно выступали сначала Карамзин, а затем Катков, черпавший из наследия историка поддержку в своих публицистических баталиях.

В 1870 году Михаилу Никифоровичу представилась возможность выразить свое отношение к работе Николая Михайловича в связи с запретом цензуры публиковать «Записку» Карамзина в декабрьском номере «Русского архива». «Исторические идеи имеют свою относительную ценность, – отмечал Катков. – Что перед высшими требованиями является ложью и несправедливостью, то было в свое время и истинно, и справедливо, и необходимо». Для Каткова, несмотря на его оговорку, было принципиально важным подчеркнуть именно ценность, преемственность и неизменность их общей позиции в отношении самодержавной власти в России: «Карамзин имел в виду всего более уяснить примерами из нашей истории, поставить на твердом основании и отстоять принцип самодержавия против некоторых окружавших государя людей, желавших, как полагал Карамзин, ограничить его власть в свою пользу»⁵¹.

Катков, говоря об относительном и преходящем значении любого исторического документа, попытался актуализировать аргументы Карамзина, направленные против либеральных увлечений монарха, и обосновать прямую связь государя с народом – идею самодержавия – в качестве органичного и фундаментального принципа Российского государства в его прошлом, настоящем и будущем.

Историки не раз обращались к анализу «Записки» Карамзина, видя в ней сложность и многообразие различных идейных пластов, источник консервативных устоев и положений, формирующейся национально-государственной идеологии российского самодержавия. И с этой стороны содержание представленного государю Александру I документа открывало монарху простор и возможность для творческого созидания. По мнению Нины Васильевны Минаевой (1929–2009), в 1811 году Карамзин предложил модернизацию страны, но такую, которая бы обеспечивала внутреннюю стабильность и одновременно европейский статус России как современной великой империи⁵².

Хотя имперский период русской истории не был написан Карамзиным, но им одним из первых была дана развернутая оценка царствования Петра Великого и последствий его преобразований. Именно в «Записке о древней и новой России» Карамзин попытался непредвзято подойти к личности царя-реформатора, сумевшего обратить развитие России в новое русло.

Карамзин не отрицает исторических заслуг Петра в деле возвышения России и укрепления ее могущества, но обращает внимание на два аспекта. Во-первых, он прослеживает истоки петровских преобразований, подготовленных предшествующей мудрой, терпеливой политикой московских царей в течение двух столетий, и, во-вторых, резко критически оценивает насильственный характер мер, при помощи которых Пётр проводил политику «европеизации» страны. «Искореняя древние навыки, представляя их смешными, глупыми, хваля и вводя иностранные, государь России унижал россиян в собственном их сердце», – писал Карамзин. Серьезной ошибкой Петра Карамзин считал принижение значения Православной церкви, уничтожение патриаршества, введение Святейшего Синода, контролируемого светской властью, что, по его мнению, привело к утрате Церковью своего священного назначения⁵³.

Оценки Карамзина важны и интересны не только для уяснения его историографической позиции и ее эволюции. Не меньшую ценность они представляют и в перспективе общего концептуального видения им судьбы страны и обоснования необходимости внести изменения в проводимый правительством курс реформ. Основой доказательства здесь для него служит тезис о самобытности России, ее особом пути. Н. В. Минаева обратила внимание, что этот тезис «сопряжен с уже укоренившимся представлением Карамзина о значении идеи национального достоинства. Впервые проявившееся в политической концепции Карамзина на ранних этапах увлечения его масонством представление о национальном достоинстве в “Записке” сливается с тезисом о самобытности пути русского исторического развития»⁵⁴.

Достоинства нации и народа, как мы понимаем сегодня, не могут попирать личного достоинства человека и гражданина. Одного не существует без другого. Искусственность такого противопоставления, надо полагать, была очевидной и для Карамзина, хотя проблема политической свободы, а также проблема отмены крепостного права в России действительно не рассматривались им как первоочередные. Это реальное противоречие трудно было разрешить, исходя из противостояния легитимизма – консерватизма свободе – либерализму. Необходим был синтез идеологий, их обобщение на другом уровне и другом витке истории, что позднее и попытались сделать последователи Карамзина, включая Каткова.

Следует также иметь в виду, что свою «Записку» Карамзин писал накануне войны с Наполеоном и был озадачен поисками обновленной идеологии самодержавия как ответа на вызов времени. Достоинство нации в конкретном историческом контексте выступает против свободы личности, как закон и порядок отрицают произвол, своеволие и тиранию. Принципы легитимизма, имевшие широкую популярность среди европейских консервативных кругов, подвергших ревизии идеи Просвещения, приобретают в трактовке Карамзина определенную систему. Фактически Карамзин предстает как глубокий и творческий идеолог русской самодержавной государственности, выдвинувший одним из первых классическую триаду – самодержавие, православие, самобытность (народность), позднее оформленную графом С. С. Уваровым.

Сама эта триада – не механическая сумма отдельных ее элементов, но – соединение, симфония, целостность и единство государства, Церкви, веры, истории, культуры, языка, народа и личности, существующей в данном пространстве в союзе и единении с другими, своими ближними. То, что в русской духовной традиции воплотится в понимание соборности – гармонии целого при свободе всех его составляющих.

Запад исходил и исходит из другого понимания своего опыта – из противопоставления личной индивидуальной свободы всему остальному. Осознание принципиального различия, заложенного в культурно-историческом коде, матрице двух цивилизаций – западной и восточной, происходило постепенно. В XIX веке в качестве главного фактора развития для первой утвердилась конкуренция, Россия же исходила из идеи общинности, народности и солидарности, что и получило свое официальное закрепление в государственной идеологии при императоре Николае I.

Карамзин, обращаясь к осмыслению и разрешению идеологической по своей сути проблемы, имел в виду исторические особенности и различия в судьбах России и Запада. Насущные идейно-политические задачи подвигают историка и мыслителя Карамзина продолжить заниматься исследованиями. Показательно, что, не вдаваясь в отвлеченные философские рассуждения, он предложил своим соотечественникам задуматься над темой Бытия и Времени, выдвинув свой основной довод и материал для последующих размышлений – «Историю государства Российского», открывая, как выразился Пушкин, «подобно Колумбу, русским их собственное прошлое».

Когда вышли первые восемь томов «Истории государства Российского», весь трехтысячный тираж издания вскоре был целиком раскуплен. Читатели с большим интересом встретили труд Карамзина. Не обошли своим вниманием его и будущие декабристы. Н. М. Муравьёв и Н. И. Тургенев упрекали Карамзина в монархизме и крепостничестве. У К. Ф. Рылеева труд Карамзина, напротив, вызвал восхищение, в 1822 году он зачитывался IX томом, посвященным эпохе Ивана Грозного и критике царской тирании и деспотизма периода опричнины.

Но участники тайных обществ совсем по-иному отвечали на вопрос об отношении «новой» и «древней» России. Они – освободители Европы – мечтали дать свободу у себя дома. Для них родная история также была подчинена доказательству неких идеологических постулатов, но если Карамзин, отталкиваясь от консервативных принципов, шел дальше к историческим исследованиям, подтверждая, уточняя или опровергая свои идеологемы, стал не только историографом, но историософом-мыслителем, то декабристы выбрали другую дорогу. От изначально принятой ими схемы, универсальной идеи Просвещения о свободе народов и свободе личности в их противостоянии тирании самодержавной власти, они пришли на Сенатскую площадь. Горячие патриоты, участники и герои прошедших войн и походов, они превратились в жестких доктринёров, чтобы в конце концов встать на путь борцов, революционеров, мучеников, пожертвовавших собой ради идеи.

И, как известно, – «из искры возгорелось пламя…».

Несмотря на все расхождения, для многих декабристов, как, впрочем, и для более широкого круга нарождавшейся отечественной интеллигенции, труды Карамзина стали самым популярным чтением на долгие времена, а тома его «Истории.» были настольными книгами. В своих показаниях на следствии декабристы прямо указывали на сочинение Н. М. Карамзина среди других, наиболее повлиявших на их развитие и мировоззрение книг отечественных и зарубежных авторов⁵⁵.

Заочная полемика между царским историографом и членами тайных обществ (некоторые из них профессионально занимались историческими изысканиями) продолжалась вплоть до самого выступления 14 декабря 1825 года и не закончилась в сибирской ссылке. В определенном, концептуальном смысле эту дискуссию нельзя полагать завершенной и сегодня, 200 лет спустя.

Историю отечества всякий прочитывал и понимал по-своему. Пушкин, еще молодой поэт, в 1818 году, ознакомившись с только что вышедшими томами, отозвался эпиграммой:

 
В его «Истории» изящность, простота
Доказывают нам, без всякого пристрастья,
Необходимость самовластья
И прелести кнута.
 

Со временем отношение Пушкина к труду Карамзина изменилось. Фактически он стал преемником историографа, продолжил работу практически на том месте, где остановился Николай Михайлович. Драму «Борис Годунов», написанную в ссылке в Михайловском в 1825 году, он посвятил памяти Карамзина, а уже впоследствии наследовал изысканиям историографа, приступив летом 1831 года к написанию научной «Истории Петра I». Критическое отношение к Петру сближало Пушкина и Карамзина. Карамзин собирался закончить свою историю царствованием первых Романовых, но не успел исполнить замысла, доведя изложение до главы «Междоцарствие 1611–1612». Как полагают исследователи, смерть Карамзина во многом объяснялась его потрясением, вызванным другим «междоцарствием», свидетелем которого ему суждено было стать за полгода до кончины.

Зима 1825: Петербург – Москва – Чухлома

14 декабря 1825 года вошло в историю России как начало борьбы революционеров против государственного строя. Свет и тени, сумерки и отблески этого короткого зимнего дня долгие годы будут вдохновлять всех противников русского традиционного миропорядка на новые выступления и жертвы, пока в роковом феврале 1917 года трагедия очередной смуты окончательно не обрушит существовавшую веками российскую монархическую государственность.

Клятвы на алтаре борцов с самодержавием приносили последователи декабристов – радикалы всякого рода и либералы-оппозиционеры. Они становились апологетами разрушения и ниспровержения основ государства. Или, как писал Ленин в отношении революционеров из разных сословий, они, таким образом, прокладывали этапы освободительного движения в России.

Свобода и разрушение.

Так утверждалась одна новая традиция взамен и вопреки прежней, старой. Одна вместо другой. Традиция разрушения и ниспровержения против традиции охранения государства. Что оставлять от прошлого, а от чего отказываться? Что есть созидание? И почему развитие вдруг оборачивается бездумным отрицанием всего предшествующего опыта? На все эти вопросы каждое поколение пытается дать собственные ответы, но при этом история, как заметил В. О. Ключевский, ничему не учит, а только наказывает за незнание уроков.

Восстание 14 декабря последователи Карамзина называли «вооруженной критикой» на его «Историю государства Российского». И, как считал Юрий Михайлович Лотман, его сломило⁵⁶. Сам Карамзин после событий 14 декабря признавался: «Я, мирный историограф, алкал пушечного грома, будучи уверен, что не было иного способа прекратить мятеж»⁵⁷.

14 декабря 1825 года Николай Михайлович Карамзин стал еще и свидетелем действия, исторического по своему масштабу и последствиям. Утром он приехал к назначенному в Зимнем дворце молебствию по случаю присяги Николаю Павловичу, и обе императрицы, мать и супруга нового государя, просили его сходить на площадь и узнать, что там происходит. Пробираясь сквозь толпу любопытных, Карамзин подошел поклониться Николаю I.

Государь в этот момент был занят разговором с ганноверским посланником при русском дворе, престарелым графом Дернбергом, которому иностранные послы поручили испросить позволения стать в свиту императора, дабы подтвердить перед народом законность его права на престол. Выслушав Дернберга, Николай Павлович поручил ему поблагодарить своих товарищей и сказать им: “Que cette acenc tait une affaire de famille, a la quelle l'Europe n'avait rien a demeler” («Это событие – семейное дело, так что Европе нечего вмешиваться» – фр.). Ответ государя возымел большое впечатление на стоящее рядом с ним русское окружение, а иностранным дипломатам дал первое понятие о характере нового монарха⁵⁸.

Позднее император вспоминал:

«При одном из сих залпов толпа черни, стоявшая до того без шапок вокруг меня, вдруг начала надевать шапки и дерзко смотреть. Лошадь моя, испугавшись выстрелов, бросилась в сторону. Тогда только заметил я перемену в толпе и невольно закричал:

– Шапки долой!

Все шапки мигом слетели и всё хлынуло от меня прочь»⁵⁹.

Поток истории развернулся. Начиналось долгое зимнее царствование Николая I.

Зима в России для многих соотечественников гораздо лучше оттепели или, по крайней мере, предпочтительней. В это время Пушкин пишет одно из самых памятных в русской поэзии стихотворений о зиме:

 
Мороз и солнце; день чудесный!
Еще ты дремлешь, друг прелестный —
Пора, красавица, проснись…
 

Знакомые каждому русскому человеку с детства любимые строки «Зимнего утра» – светлого и радостного стихотворения – наполняют нас бодростью и оптимизмом. Оно написано спустя три года после восстания декабристов, в 1829 году, и по праву считается одним из наиболее красивых и возвышенных произведений поэта. Одной из вершин его творчества. Примечательно, что зимняя тема тогда явно не отпускает поэта. Настроение и тональность всегда особенные:

 
Сквозь волнистые туманы
Пробирается луна,
На печальные поляны
Льет печально свет она.
 
 
По дороге зимней, скучной
Тройка борзая бежит,
Колокольчик однозвучный
Утомительно гремит.
 
 
Что-то слышится родное
В долгих песнях ямщика:
То разгулье удалое,
То сердечная тоска.
 
 
Ни огня, ни черной хаты,
Глушь и снег. Навстречу мне
Только версты полосаты
Попадаются одне.
 

Зимняя дорога (декабрь 1826 года)

Или какое неожиданное продолжение лейтмотив зимы получает в сюжете об опричнике – «кромешнике» и массовых казнях при Иване Грозном (описанных Карамзиным) в «Неоконченном стихотворении» Пушкина 1827 года:

 
Какая ночь! Мороз трескучий,
На небе ни единой тучи;
Как шитый полог, синий свод
Пестреет частыми звездами.
В домах все темно. У ворот
Затворы с тяжкими замками.
Везде покоится народ;
Утих и шум, и крик торговый;
Лишь только лает страж дворовый
Да цепью звонкою гремит.
 
 
И вся Москва покойно спит.
 

27 ноября 1825 года Москва спала спокойно после того, как в учреждениях города завершили присягать императору Константину. 15 декабря москвичи присягали уже императору Николаю. Спокойствие сменялось тревогой. Из Петербурга стали доходить слухи о выступлении на Сенатской площади.

Осень и зиму 1825 года мать Тургенева Варвара Петровна с сыновьями Николаем и Иваном проводила в Москве, в недавно купленной за 70 тысяч рублей у поручика Н. П. Воейкова усадьбе на Самотёке. Под Рождество, 25 декабря, из Петербурга внезапно приезжает (скрывается, бежит из столицы после восстания) отец будущего писателя – герой Бородина Сергей Николаевич Тургенев, и семья возвращается в Спасское-Лутовиново⁶⁰.

В русской провинции спасались – искали защиту. И хотя жить в провинции всегда было тяжело, но спасаться – легче. И она спасала, иногда одним только воспоминанием о детстве, проведенном под ее благосклонным покровом.

В Чухломе, куда Варвара Акимовна Каткова с сыновьями Михаилом и Мефодием вынуждена была переехать из Москвы, предпочтя бедности в столице – бедность в провинции, 14 декабря 1825 года закончилась знаменитая на всю Костромскую губернию Екатерининская ярмарка. Время и пространство-событие в столицах и провинции текли с разной скоростью и ритмом.

Из письма Михаила Никифоровича Каткова императору Александру II (1866): «.Я родился в один год с Вашим Величеством. Живо помню то время, когда в бедном глухом городке, где я жил ребенком, в церквах приносилась присяга на верность Вашему Августейшему Родителю и Вам как Наследнику Его Престола; живо помню, как в детской душе моей оказалось тогда чувство, в котором ребенок не мог отдать себе отчета, но которое и теперь возобновляется во всей своей индивидуальности, как только я обращусь мыслью к тому времени. Мне почувствовалось, что я призван как-то особенно послужить Вам. Когда я рос ребенком, часто повторялся во мне этот голос, часто в моем детском воображении представлял я себе моего царственного сверстника и мечтал о моей будущей службе Ему»⁶¹.

Мысли и чувства, впервые посетившие Мишу Каткова еще в детстве, навсегда остались в его душе. Можно предположить, что, возвращаясь к ним всякий раз, он вспоминал и зимнюю Чухлому.

Маленький деревянный городок Костромской губернии раскинулся на высоких холмах, на берегу озера с тем же названием. Живописная природа и далеко уходящая перспектива будили воображение и рисовали картину будущей жизни. Может быть, судьба будет к нему благосклонна и когда-нибудь ему еще доведется встретиться со своим «царственным сверстником» и послужить Ему и Отечеству.

В водной глади озера отражался Авраамиево-Городецкий монастырь с колокольней, куполами храмов и крестами поверх линии озираемого горизонта. Но всё это виделось Мише как на перевернутой картинке. И только зимой в ясный морозный день силуэт монастыря поднимался и сиял на солнце во всей полноте своей прошедшей пятисотлетней истории.

Название города и озера, вероятнее всего, происходило от слова «чудь» – собирательного для всех финно-угорских племен, которые с языческих времен населяли север современной России. В XIV веке существовало и поселение на северном берегу озера. В 1370-х годах Авраамий Галичский, ушедший из Троице-Сергиева монастыря в чудские земли с миссионерскими целями, основал на этом месте Покровский Городецкий монастырь. Это был четвертый и последний основанный им монастырь, и в нем Авраамий и умер в 1375 году.

Чухлома также известна тем, что в окрестностях города находилось довольно много поместий знаменитых семейств, некоторые существовали еще с XVII века. Так, рядом с Чухломой находилась фамильная усадьба Лермонтовых, а многие члены этой семьи были похоронены на кладбище Авраамиево-Городецкого монастыря.

Для современников Каткова, так же, как и для нас, Чухлома оставалась и остается образом русской глубинки, точкой на карте необъятной страны, невидимыми нитями связанной с пространством Русского мира, его культурой, историей и народом.

Будучи тяжело больным, находясь на чужбине, в Италии, Василий Петрович Боткин признавался Ивану Сергеевичу Тургеневу, что хоть и живет он в Риме, но это «всё равно как будто бы я жил в Чухломе, римские сокровища для меня недоступны»⁶². Вольно или невольно Боткин, прекрасно знавший Европу, часто и подолгу путешествовавший по ней, указал на незримую ось: Россия – Чухлома – Европа – Рим. Указал и противопоставил оба полюса этой оси друг другу. Имея много приятелей среди славянофилов, он оставался убежденным западником и, живя в Москве, готовил отдельное издание «Писем об Испании».

За прошедшие века мало что изменилось в нашем представлении о Чухломе. Так же как, впрочем, мало изменилась и реальная Чухлома. И может быть, в этом и заключается постоянная притягательность русской провинции, русской земли, которая всегда давала силы, наполняла вечной энергией нашу историю и культуру, притягивая и друзей, и врагов, нередко превращая последних в верных подданных и защитников государства Российского, а их потомков в деятелей отечественной культуры.

Так, родоначальник русской дворянской фамилии, уроженец Шотландии Георг (или Джордж) Лермонт оказался в России в начале XVII века на завершающем этапе событий Смутного времени, будучи наемным солдатом, служившим в польском войске. В конце лета 1613 года Лермонт находился в гарнизоне крепости Белая на Тверской земле, осаждаемой русскими войсками. 3 сентября 1613 года крепость сдалась. В составе польского гарнизона находились две роты наемников – ирландская и шотландская. В этой последней и служил Георг Лермонт. Обе роты изъявили желание перейти от поляков на русскую службу и были приняты в московское войско.

В 1618 году Лермонт имел чин прапорщика, в 1619-м – поручика, позднее – ротмистра. Георг Лермонт (в России его звали Юрием, и в документах он фигурировал как «Юшко Лермонт») участвовал в продолжающейся войне с Польшей, сражался под Можайском и под Москвой. В 1621 году за службу он был пожалован царем Михаилом Фёдоровичем поместьем Кузнецове, находящимся в Чухломской осаде Галичского уезда Костромского края. Погиб первый русский Лермонт в 1634 году, под Смоленском⁶³.

И в Чухломе, в 1997 году, в пределах монастыря, в память Лермонту и его потомкам, верой и правдой послужившим России, поставлена часовня.

В упомянутом 1866 года письме Каткова к Александру II есть попытка объяснить звучавший с детства в его душе голос: «Годы моей молодости протекли почти в отшельническом уединении. Весь преданный занятиям умозрительного свойства, я не принимал участия ни в каких делах, ни в каких практических интересах и был чужд всему окружавшему»⁶⁴. Почти дословно он повторил эту мысль через восемнадцать лет, в 1884 году, в письме-исповеди Александру III: «Моя молодость протекала в уединенных и сосредоточенных занятиях предметами умозрения. И никто не мог бы подумать, что мне суждена была тревожная политическая деятельность»⁶⁵.

Для Каткова, очевидно, было очень важно понять повороты своей судьбы, в чем он и признается перед обоими государями: о сокровенном предстоянии, о еще не вполне осознанном им своем будущем призвании, уже ясно услышанном им в детстве.

И голоса, звучащие в душе, и мечты, наплывающие в сознание русских мальчиков, если они в них сильно верят, обязательно когда-нибудь исполняются.

Правда, голоса и мечты у русских мальчиков бывают разными.

Глава 2
Годы взросления и учебы (1826–1834)

Аннибаловы клятвы

Еще в детстве Катков и Герцен имели все предпосылки для раннего знакомства. Пусть не на дружбу, но на тесные контакты или приятельские отношения. Их родители были близкими, почти родными людьми – росли вместе, и, как водится, дети в таких семьях, общаясь друг с другом, тоже становятся друзьями-товарищами.

Но этого не произошло. Разница в возрасте между Герценом и Катковым была существенной и составляла 6 лет. До 1826 года такая встреча, если и могла состояться, то вряд ли привела бы к каким-то серьезным последствиям для мальчиков четырнадцати и восьми лет. После возвращения Катковых из Чухломы шансов для подобного знакомства уже практически не было. Маршруты в родном городе им были суждены разные. С 1824 года Иван Алексеевич Яковлев с домочадцами проживал в престижных Арбатских кварталах, сначала в Большом Власьевском переулке, а с 1830-х гг. – в переулке Сивцев Вражек.

Первая встреча между ними, скорее всего, состоялась в конце 1839 года в Москве, но не исключено, что в Петербурге, куда на две недели заезжал Герцен, только что вернувшийся из ссылки, и где, переходя к постоянному сотрудничеству в «Отечественных записках», с осени бывал и Катков⁶⁶.

В памяти обоих их первое знакомство не оставило особого следа. Герцен, обращаясь к времени после ссылки, только раз удостоил отметить Каткова в ряду других, принадлежавших к кругу Станкевича, называя прежде всего Белинского, Грановского, Кольцова и лишь затем Боткина, Каткова и прочих⁶⁷. Катков хранил молчание по этому поводу. Впоследствии, как известно, их характеристики по отношению друг к другу стали гораздо более выразительными и красноречивыми, а непримиримая и страстная борьба (это даже трудно назвать полемикой) между лондонским издателем и «московским громовержцем» вошла в историю.

К этому историческому противостоянию мы еще вернемся, но в данной главе для автора важны мотивы, определившие последующий жизненный выбор наших героев, а также первые сознательно сделанные ими шаги и поступки.

Источники вызревания личной и гражданской позиции так или иначе коренятся в нашей памяти, скрыты в переживаниях прошлого, связаны с радостными и горестными воспоминаниями. И с очень детскими и совсем недетскими аннибаловыми клятвами.

Советский биограф Герцена известный литературовед Иоанн Савельевич Нович (1906–1984) обратил внимание на психологическое состояние формирующейся личности: «Был отец, была мать, были нянюшки и “дядьки”, были праздники, дни рождения с подарками, а всё же радостного детства не было. Рано узнал мальчик, что он – какой-то ненастоящий сын, “незаконнорожденный”, сын не сын, сирота не сирота, а так, воспитанник у невенчанных родителей. Ложное положение мальчика в семье, естественно, породило у него горькое чувство обиды, ущемленного и обостренного самолюбия, отчуждения от своей среды. И это сыграло определенную роль в процессе раннего духовного роста Герцена»⁶⁸. Подкрепляя свой психологический анализ ссылками на письма самого Герцена к друзьям и знакомым и на его ранние произведения, И. С. Нович делает вывод о его «оскорбленном детстве», о, несмотря «на внешнее благополучие, горестном, одиноком, обидном детстве “незаконнорожденного” среди полноправных господ»⁶⁹.

Детство Михаила Каткова было другим. Свет и радость хранил он в сердце. Хотя и не было никакого внешнего благополучия, была бедность и нужда, но в отличие от Александра Герцена у него не возникало чувства обиды, ощущения сиротства или отщепенства. Так же как никогда не проникали и не закрадывались в душу Каткова «двойственность», сомнения и неприятие православной веры, Русской Церкви и Государя Императора.

У Герцена всё складывалось и пошло по-иному. Как признавался будущий Искандер, «религия другого рода овладела моей душой»⁷⁰, имея в виду свое романтическое восприятие и обожание кумиров-декабристов, их подвига и принесенной ими жертвы.

В феврале 1826 года началась дружба Александра Герцена с Николаем Огарёвым. В 1827-м на Воробьёвых горах они дали клятву: не щадя жизни, бороться с самодержавием. В «Былом и думах» этому посвящены возвышенные строки: «В Лужниках мы переехали на лодке Москву-реку на самом том месте, где казак вытащил из воды Карла Ивановича. Отец мой, как всегда, шел угрюмо и сгорбившись; возле него мелкими шажками семенил Карл Иванович, занимая его сплетнями и болтовней. Мы ушли от них вперед и, далеко опередивши, взбежали на место закладки Витбергова храма на Воробьёвых горах.

Запыхавшись и раскрасневшись, стояли мы там, обтирая пот. Садилось солнце, купола блестели, город стлался на необозримое пространство под горой, свежий ветерок подувал на нас, постояли мы, постояли, оперлись друг на друга и, вдруг обнявшись, присягнули, в виду всей Москвы, пожертвовать нашей жизнью на избранную нами борьбу.

Сцена эта может показаться очень натянутой, очень театральной, а между тем через двадцать шесть лет я тронут до слез, вспоминая ее, она была свято искренна, это доказала вся жизнь наша»⁷¹. Поклонник изящного стиля А. И. Герцен не мог не предостеречь читателя воздержаться от возможных упреков по поводу излишнего пафоса слов.

В этой торжественности для Герцена заключался особый смысл. Наверное, в нем содержалось нечто такое, чем для Каткова являлось воспоминание о зимней Чухломе. С одним исключением. Это было утверждение символики «религии другого рода».

Неслучайно Герцен на протяжении своей жизни возвращается к Воробьёвым горам как к образу святилища дружбы и верности принесенной здесь клятве. Последующие затем арест и ссылка не изменили Герцена, напротив, укоренили в правильности выбранного пути. В «Былом и думах» он признается, что «через пять лет мы возвратились, закаленные испытанием. Юношеские мечты сделались невозвратным решением совершеннолетних»⁷². И в примечании, сделанном им в 1855 году, он сознательно бросает вызов существующим порядкам, отвергая и не принимая их: «Победу Николая над пятью торжествовали в Москве молебствием. Середь Кремля митрополит Филарет благодарил бога за убийства. Вся царская фамилия молилась, около нее сенат, министры, а кругом на огромном пространстве стояли густые массы гвардии, коленопреклоненные, без кивера, и тоже молились; пушки гремели с высот Кремля.

Никогда виселицы не имели такого торжества, Николай понял важность победы!

Мальчиком четырнадцати лет, потерянным в толпе, я был на этом молебствии, и тут, перед алтарем, оскверненным кровавой молитвой, я клялся отомстить казненных и облекал себя на борьбу с этим троном, с этим алтарем, с этими пушками. Я не отомстил; гвардия и трон, алтарь и пушки – всё осталось; но через тридцать лет я стою под тем же знаменем, которого не покидал ни разу»⁷³.

И. С. Нович дает оценку юношеских торжественных обещаний в последующей судьбе Герцена и Огарёва в сопоставлении с клятвами других молодых людей той поры. Показательно, что для одного из сравнений он приводит пример маленького Каткова – впоследствии «самого яростного врага и ненавистника Герцена», который в известном письме Александру II признавался, что он «призван как-то особенно послужить» будущему царю. Исследователь полагал, что такие верноподданнические обещания нередки были в среде дворянской молодежи тех лет и более поздних времен. Нович обращает внимание на то, что подобные клятвы вообще были характерны для русской литературной традиции, в особенности, как он пишет, «для линии свободолюбивой русской поэзии» – Пушкина, Рылеева, Лермонтова. К ней он относит и тургеневскую аннибалову клятву – бороться своим пером с крепостным правом. «И не только в литературной, но и прямо политической традиции русского революционно-освободительного движения вплоть до ленинского обращения в “Искре” в 1901 году к молодежи дать аннибалову клятву борьбы за освобождение народа от деспотизма», – заключает автор⁷⁴.

Детство и отрочество Ивана Сергеевича Тургенева тоже вряд ли можно считать безоблачным и счастливым, о чем он сам неоднократно говорил и писал позднее. Нескучный сад, Воробьёвы горы, окружающие его влюбленного героя в повести «Первая любовь», или быт усадьбы на Остоженке стали не образами света и добра, а приобрели черты тревожного, драматичного и противоречивого мира дворянской семьи. В них проглядываются сложные коллизии реального взросления писателя, проходившего в Москве, но чаще в провинции – в фамильной усадьбе Спасское-Лутовиново, что находилась в десяти верстах от уездного города Мценска Орловской губернии.

Это было огромное поместье с большим домом в сорок комнат в виде подковы и церковью напротив, с многочисленными службами, оранжереями, винными подвалами, кладовыми, конюшнями, со знаменитым парком с липовыми аллеями, березовой и сосновой рощами и фруктовым садом. В начале XIX века усадьба представляла собой даже не «дворянское гнездо», а была столицей маленького царства, со своим двором, свитой и барыней-государыней.

Будучи ровесником Каткова (Тургенев родился 28 октября 1818 года, на три дня раньше Каткова), имея полную семью, и отца, и мать («мамашу», maman), маленький Иван вместе со старшим братом Николаем испытали все прелести «домашнего» воспитания с жестким распорядком дня и наказанием розгами вплоть до 10 лет. Хозяйка дома Варвара Петровна – мать братьев Тургеневых, для своего времени умная и образованная женщина и одновременно властная и деспотичная помещица-крепостница – держала в страхе своих детей.

«Чуть не каждый день секли будущего владельца Спасского, за всякую мелочь, за каждый пустяк, – пишет В. Н. Топоров в книге “Странный Тургенев”. – Достаточно полоумной приживалке шепнуть что-нибудь Варваре Петровне, и та собственноручно его наказывает. Он даже не понимает, за что его бьют. На его мольбы мать отвечает: “Сам знаешь, сам знаешь, за что я секу тебя”. На другой день он объявляет, что все-таки не понял, за что его секли, – его секут вторично и заявляют, что так и будут сечь ежедневно, пока не сознается в преступлении»⁷⁵. Такова была удручающая повседневность тургеневского детства, не оставившего в душе писателя ни одного светлого воспоминания.

Младшего, любимого сына Ивана и мать связывали очень непростые отношения, о чем впоследствии поведал писатель в своих произведениях. Вокруг утонченной, но в душе изломанной Варвары Петровны сложился характерный уклад, заставивший ее сына дать себе аннибалову клятву – навсегда покончить и разорвать связь с теми явлениями поместного быта, которые возмущали достоинство человека.

Как объяснял позднее сам Тургенев, его аннибаловская клятва имела конкретного врага. «В моих глазах, – писал он в 1868 году, – враг этот имел определенный образ, носил известное имя; враг этот был – крепостное право. Под этим именем я собрал и сосредоточил всё, против чего я решился бороться до конца – с чем я поклялся никогда не примириться. Это была моя аннибаловская клятва; и не я один дал ее себе тогда. Я и на Запад ушел для того, чтобы лучше ее исполнить. И я не думаю, чтобы мое западничество лишило меня всякого сочувствия к русской жизни, всякого понимания ее особенностей и нужд»⁷⁶.

Аннибаловы клятвы Герцена и Тургенева стали зерном созревания их будущего мировоззрения. Это действительно была своеобразная религия, точнее – формирующаяся идеология решительного неприятия существующих порядков, различные направления которой, революционно-демократического или либерально-западнического свойства, особой разницы, в представлении Каткова, после 1861 года не имели. Постепенно эта новая религия приобрела законченную форму со своим пантеоном героев, священными обрядами и святилищами.

Уже по советскому ритуалу увековечивать памятные места, связанные с борьбой «за освобождение народа от деспотизма», в декабре 1978 года на Воробьёвых (тогда еще Ленинских) горах был открыт постамент к прошедшему стопятидесятилетию знаменитой клятвы. Этот 1978 год – знаменательный год моей жизни, год окончания школы и выбора дальнейшего пути. Как и многие московские выпускники тех лет, наш последний звонок мы отмечали катанием на речном трамвайчике с остановкой на Ленинских горах. Совсем недалеко от того места, где будущие революционеры-демократы давали свои аннибаловы клятвы.

В тот же год вышла книга о Каткове и его изданиях В. А. Твардовской⁷⁷, дочери главного редактора «Нового мира» – ведущего журнала советской либеральной интеллигенции. Монография вышла в свет в год 160-летия со дня рождения М. Н. Каткова, в год его некруглого юбилея, который никто в Советском Союзе, понятно, не отмечал. Однако благодаря труду Валентины Александровны, в профессиональной научной среде возник интерес к фигуре главного публициста, редактора и зачинателя политической журналистики имперской России.

Идейное противостояние Герцена и Каткова, смысл и значение их жизненного перекрестка стали доходить до современных историков уже в ином свете.

Евгений Владимирович Маркелов (1962–2010), обратившийся к изучению этого идейного противостояния, как полагает его друг Л. А. Наумов, имел в виду не столько противопоставление одного другому, а стремился выйти на некоторый синтез их идей, доказать востребованность наследия и Герцена, и Каткова для постсоветского российского общества.

Само течение жизни, как нам кажется, должно расставить всё на свои места. Но находящемуся внутри этого потока человеку часто бывает трудно определить общее направление движения, решить, куда плыть. Нужны верные и точные ориентиры, вечные и неизменные, как путеводные звезды для мореплавателей.

Сегодня Былое и Думы прошедшего времени едва ли доходят до сознания новых поколений в том их содержании и с той искренностью, с какой они звучали когда-то. Да и клятвы подростки и молодежь давно уже не дают друг другу и своей стране, если только они не произносятся на сцене.

Весной 2006 года в Москве в Российском академическом молодежном театре была назначена премьера пьесы английского драматурга Тома Стоппарда «Берег утопии». По словам Стоппарда, как только он приехал в Россию, первым его желанием было увидеть мемориал, который построен на том месте, где когда-то Герцен и Огарёв давали клятву посвятить жизнь борьбе с самодержавием. Он к нему не шел – летел. И был страшно разочарован увиденным: исторический памятник был обезображен образцами современного художественного искусства – граффити. Так возникла идея субботника на Воробьёвых горах, причем Стоппард захотел непременно лично участвовать в акции. Его поддержали актеры театра, но собственными силами очистить памятник не смогли. Были наняты профессионалы – специализированная реставрационная фирма, потому как стереть краску и избавиться от наслоений, разрушающих и уродующих камень, подручными средствами уже не представлялось возможным⁷⁸.

Конечно, любой памятник в конце концов можно привести в порядок, очистить и смыть разъедавшую его поры грязь. Сложнее сохранить целостность нашей национальной памяти, так же как и сберечь в сердце воспоминания об ушедшем навсегда детстве.

В эпилоге последнего романа Достоевского Алёша Карамазов, обращаясь у камня Илюшечки к мальчикам, говорит им простые и великие слова: «Знайте же, что ничего нет выше и сильнее, и здоровее, и полезнее впредь для жизни, как хорошее какое-нибудь воспоминание, и особенно вынесенное еще из детства, из родительского дома. Вам много говорят про воспитание ваше, а вот какое-нибудь этакое прекрасное, святое воспоминание, сохраненное с детства, может быть самое лучшее воспитание и есть. Если много набрать таких воспоминаний с собою в жизнь, то спасен человек на всю жизнь. И даже если и одно только хорошее воспоминание при нас останется в нашем сердце, то и то может послужить когда-нибудь нам во спасение»⁷⁹.

Герцен, Тургенев и Катков, как те же братья Карамазовы, сделали свой жизненный выбор и защищали его в меру таланта и убежденности, храня с теплотой или леденящим душу холодом свои детские воспоминания. К ним следует добавить и Достоевского.

Фёдор Михайлович родился в Москве 30 октября 1821 года. Он был на девять лет моложе Герцена и на три года – Тургенева и Каткова. От его дома, больницы на Божедомке, – и тогда, и сейчас – рукой подать до Бутырского замка. Гораздо ближе, чем до внешне привлекательных особняков знати на Арбате и Остоженке.

Бутырка – Преображенское – Волхонка

Губернский Бутырский замок – один из первых известных адресов Каткова в Москве. Никакой усадьбы или «дворянского гнезда» у него в детстве не было, а был – целый Губернский замок. Не замок, а замок. То, что так называлась одна из мрачных тюрем в России, Миша Катков узнал довольно рано. Ударение на гласных в этом коротком слове расставляла сама жизнь.

Бутырка. Позднее с этим местом будет связано тяжелое воспоминание его жизни – самоубийство 1 марта 1875 года младшего брата Мефодия, повесившегося на полотенце в одиночной камере тюремной больницы. Какие злые видения посетили и терзали душу несчастного в предсмертную минуту страшного дня 1 марта?

1 марта 1875 года в Москве и 1 марта 1881 года в Петербурге слились в один черный день личной биографии Каткова и истории России.

Во времена правления Екатерины II недалеко от тихой Бутырской заставы была выстроена казарма гусарского полка с острогом, а в 1771 году по проекту архитектора Матвея Фёдоровича Казакова был возведен Губернский тюремный замок. По замыслу архитектора замок состоял из четырех башен (которые сохранились до настоящего времени), соединенных между собой тюремными стенами. В конце 1774 года после подавления крестьянского восстания Емельяна Пугачёва плененных восставших доставляли в Бутырский тюремный замок под усиленной охраной, закованных в кандалы и цепи. Пребывание здесь самого Пугачёва оставило заметный след в истории тюрьмы, в которой одна из башен и поныне называется Пугачёвской.

По легенде, передающейся в Бутырке уже более двух веков среди заключенных, между Кремлем и тюрьмой когда-то был проложен подземный туннель, по которому Екатерина в карете смогла проехать в подземелье замка и встретиться с Пугачёвым⁸⁰.

Тайные ходы, связывавшие Кремль и Бутырку, уже в XX веке перестали казаться легендой, и сам путь от вершин власти до узилища оказался много короче.

Другая легенда связана с «Кошкиным домом». Так между собой все называли особый корпус больницы для заключенных, получивший свое «детское» название по существовавшей долгие годы женской части тюрьмы. Узницы в надежде и мечтах о послаблении и смягчении приговора, а то и о полной воле стремились забеременеть и родить ребенка. Свобода приходила к ним через рождение человека. Освобождение через возрождение. И эту сторону жизни Катков начал постигать еще в детстве.

К моменту поступления на казенную должность в Губернский Бутырский замок Варвары Акимовны Катковой в 1826 году тюрьма, как ни странно, производила на современников не самое удручающее впечатление и являлась не самым неприемлемым для женщины-вдовы местом службы. Еще в 1819 году была предпринята попытка сделать тюрьму во всех отношениях «образцовой и показательной». Российские должностные лица и британские филантропы при поддержке верховной власти, озабоченной в эти годы распространением экуменических христианских ценностей в социальных мероприятиях империи, учредили Попечительное о тюрьмах общество. Перед ним ставилась задача нести религию узникам тюрем, облегчить их физические страдания и сделать тюрьму местом истинного исправления. Показательной площадкой для этих целей администрацией и был выбран Губернский тюремный замок. Посетившая Бутырку в 1823 году комиссия отмечала, что эта тюрьма построена в соответствии с идеями выдающегося филантропа Джона Говарда, британского тюремного реформатора. Добавлялось также, что узники Губернского замка «живут в поразительно хороших условиях» и что тюремный «смотритель очень вежлив». За 1830 год через тюрьму прошло 3638 заключенных; большинство из них обвинялось в мелких правонарушениях, таких как кража и несоблюдение паспортного режима⁸¹.

Однако со временем всё переменилось в худшую сторону. Комиссия по тюремной реформе, проверявшая тюрьму в 1873 году, заявила, что Губернский тюремный замок – «образец всех безобразий». По словам комиссии, это было кошмарное место с грязными, заплесневелыми, душными камерами, наполненными дымом от печей, и с охраной, которая или безразлична к нуждам заключенных, или жестоко с ними обращается. Как считала комиссия, первым шагом к усовершенствованию российских тюрем должно стать закрытие Губернского замка⁸².

Так случилось, что и другой московский адрес Михаила Каткова также был связан с познанием русской жизни, во всем ее многообразии, с разными гранями и переходами, светлыми и темными.

После возвращения Варвары Акимовны с сыновьями в Москву, очевидно, это произошло летом или осенью 1826 года, с началом работы в Губернском тюремном замке и получением жилья и жалованья, перед Михаилом открылась возможность систематических учебных занятий.

Первым образовательным заведением для него стало Преображенское сиротское училище. Нет точных данных, когда Михаил поступил в училище и когда из него ушел. Неизвестно также, завершил ли он полный курс обучения или по каким-то причинам был вынужден раньше уйти оттуда. Училище имело статус начальной школы. Среди местных жителей оно привычно называлось Матросской богадельней. Нравы здесь царили суровые: наставники внушали послушание розгами, а старшие ученики – кулаками. Такое «воспитание» наносило ущерб ребенку, уродовало личность маленького человека, заставляло, но не всех, приспосабливаться, угодничать и заискивать перед сильным и подавлять слабого. Годы отрочества укрепили независимый и твердый характер Каткова, научили его стоять за себя, если нужно, то и драться, защищая свое достоинство. Нелишнее качество для будущего мужчины, государственного или общественного деятеля.

Впрочем, были в училище и положительные стороны. Здесь не только содержали, правда, очень скромно, почти что впроголодь, но еще и учили, давая возможность воспитанникам «выбиться в люди». Была здесь, в библиотеке, хорошая подборка исторических книг и рукописей, впоследствии ими зачитывался другой ученик училища – замечательный историк, собиратель московских древностей Иван Егорович Забелин (1820–1908).

Здание Преображенского начального сиротского училища сохранилось до настоящего времени (Стромынка, 32). Хотя и в сильно измененном виде (надстроены два этажа; угол, выходящий к Яузе, снесен), но в течение всех прошедших лет оно было связано с историей московской благотворительности и образования. Сегодня здесь располагается МГУПИ (Московский государственный университет приборостроения и информатики), а в послевоенное время, в 1940-50-х годах, в нем размещалось общежитие ряда московских вузов, включая и МГУ. Память об этом общежитии хранят многие поколения выпускников.

Яуза в этом месте течет вдоль исторических достопримечательностей. На правом берегу, в районе нынешних улиц Стромынка и Матросская Тишина, еще в 1696 году Пётр I основал Хамовный двор – полотняную фабрику, где делали парусину для русского флота, а позднее на этом месте была устроена казарма для матросов и слобода, называвшаяся Матросской. С конца XVIII века здесь были открыты больницы и богадельни для матросов-ветеранов. В 1775 году рядом с Преображенской больницей Екатерина II решила основать смирительный дом, почти через сто лет, в 1870 году, преобразованный в Московскую исправительную тюрьму, печально известную «Матросскую Тишину». Такое соседство милосердия и наказания – государственная необходимость для просвещенных монархов и назидание «для предерзостных», как полагала российская императрица.

Левый берег Яузы, более высокий и крутой, был центром старообрядцев. Преображенское кладбище, возникшее в конце XVIII века, стало для староверов-беспоповцев тем же, чем Палестина является для всех христиан и иудеев. Какое влияние оказало старообрядчество на юного воспитанника Преображенского сиротского училища, трудно сказать. Явно в чем-то оно расширяло его понимание религиозных представлений русского народа. Катков всегда исповедовал православие, твердо стоял за единство Русской церкви. Но в то же время он отличался известной веротерпимостью, выражавшейся, в частности, и в его симпатиях к старообрядцам. Позднее от этих настроений его предостерегал К. П. Победоносцев⁸³. Известны факты публичного заступничества редактора «Московских ведомостей» и «Русского вестника» за последователей старой веры и в 1858 году, и позднее, особенно во время Польского восстания⁸⁴. Да и у староверов М. Н. Катков вызывал взаимное уважение и доверие. В апреле 1863 года по их поручению им собственноручно был написан адрес на высочайшее имя с выражением их преданности Престолу и Отечеству⁸⁵.

Обучение в сиротском училище продолжалось довольно продолжительное время (может быть, три или четыре года), затем в 1830 году Михаил около года учился в Первой московской мужской гимназии.

Свое название «Первой» гимназия получила не сразу: до 1830 года она называлась губернской, затем – Второй московской, поскольку при упразднении Московского университетского благородного пансиона была создана Первая московская гимназия, которая с 1833 года стала называться Дворянским институтом, а Вторая, до этого губернская, получила наименование «Первая московская гимназия».

Гимназия располагала собственным зданием у Пречистенских ворот на Волхонке (бывший дом князя Г. С. Волконского, дважды горевший и много раз перестраивавшийся, ныне улица Волхонка, 16). В 1819 году помещения были восстановлены, и до конца своего существования здесь и находилось это одно из знаменитых старейших средних учебных заведений. В его стенах, кстати, были открыты и первые в России Высшие женские курсы профессора В. И. Герье, преемником которых ныне выступают Московский педагогический государственный университет и еще два вуза – РГМУ имени Н. И. Пирогова и МИТХТ имени М. В. Ломоносова.

В свое время в гимназии учились крупнейшие русские историки М. П. Погодин, С. М. Соловьёв, М. С. Корелин, П. Н. Милюков, академик А. И. Соболевский, видный публицист и историк литературы В. Ф. Корш, профессор Московского университета Н. А. Умов, крупный русский физик, директор Харьковского технологического института Н. Шиллер, директор Петербургского технологического института Д. С. Зернов, видный русский и советский врач-акушер Н. И. Побединский, известный русский и советский зоолог Г. А. Кожевников, знаменитый русский драматург А. Н. Островский, большевистский лидер Н. И. Бухарин, писатель И. Г. Эренбург и другие.

До 1828 года курс обучения составлял 4 года, с 1828-го – 7 лет. Уста вы, определяющие деятельность гимназий, обновлялись сравнительно часто. В соответствии с Уставом 1828 года, в образовательный процесс были внесены существенные изменения: исключению из преподаваемых предметов подлежали естественные науки (кроме физики) и все части прикладной математики, зато было усилено преподавание латинского и немецкого языков, которым обучали с первого класса.

Педагогический персонал гимназии был тесно связан с Московским университетом. Для многих преподавателей работа в гимназии представляла начальную ступень, затем открывалась возможность занятий на университетской кафедре. Будущие профессора, выросшие таким образом из гимназических преподавателей, вошли в историю российского просвещения: С. М. Ивашковский, П. С. Коссович, Н. С. Тихонравов, В. И. Сергеевич, Н. Л. Дювернуа, Г. И. Перетяткович, А. И. Кирпичников, И. С. Громека. В гимназии преподавал также замечательный литературный критик и поэт Аполлон Григорьев, в течение короткого срока бывший сотрудником Каткова.

Видный государственный деятель, военный министр в 18611881 годах Дмитрий Алексеевич Милютин (1816–1912) учился в гимназии приблизительно в одно время с Катковым и оставил весьма нелестный отзыв о царившей там атмосфере и методах обучения. «В те времена гимназии вообще, не исключая и Московской, были из рук вон плохи как в учебном и педагогическом отношении, так и еще более в материальной обстановке. Везде грязь, в окнах разбитые стекла, так что в зимнее время и ученики и учителя сидели в шубах или тулупах. Со стороны учителей и начальства также мало было назидательных примеров для молодежи: они относились к учащимся неимоверно грубо и сурово; в классах не только слышались самые грубые ругательства, но доходило нередко и до телесной расправы: за одно незнание заданного урока, за невнимание в классе учителя били линейкой по пальцам, драли за уши, а некоторые призывали в класс сторожей с пучками розог и тут же, без дальнейших формальностей, раздевали провинившегося и пороли не на шутку»⁸⁶. Вероятно, подобные «детали» навсегда запали в память будущего генерал-фельдмаршала, одного из главных противников Каткова в деле пропаганды и распространения классического гимназического образования в пореформенный период.

Вплоть до 1838 года размер платы определялся каждым учебным заведением по своему усмотрению, требовалось лишь разрешение министра народного просвещения. В Первой гимназии первоначальная плата была установлена в 12 рублей ассигнациями. Но гимназическое обучение никогда не было исключительно элитным или сословным. Дети государственных служащих и сироты имели право на бесплатное обучение. Неизвестно, распространялись ли эти льготы на Каткова, но, так или иначе, спустя год после поступления Михаил был забран из гимназии и хлопотами матушки и князя Шаликова определен в частный пансион профессора Павлова, только что открытый в Москве.

Благородный пансион профессора Павлова

Дружеские связи Варвары Акимовны и Петра Ивановича помогли заручиться покровительством высоких особ. Московский генерал-губернатор князь Дмитрий Владимирович Голицын разрешил содержать сына вдовы на казенный счет в пансионе⁸⁷. К чести Каткова, впоследствии он часто сам выступал благотворителем и оказывал поддержку бедным ученикам.

Благодаря наличию в нашем распоряжении различных материалов, мы имеем возможность более подробно рассказать о страницах биографии нашего героя, раскрывающих особенности его пребывания в частном пансионе профессора М. Г. Павлова. Тем более что это время приходится на очень важный этап его жизни – отрочества и юности – поры взросления не только физического, но умственного и духовного.

Благородный пансион профессора Михаила Григорьевича Павлова открыл свои двери для будущих воспитанников осенью 1831 года на Большой Дмитровке, в усадьбе Н. А. Рудакова (в районе нынешнего дома номер 11). Именно здесь Катков встретился со своим гением места. Оберегая его и дорожа его покровительством, в 1868 году он первоначально разместил в корпусах бывшего пансиона основанное им новое учебное заведение – лицей в память цесаревича Николая.

Михаил Григорьевич Павлов (1793–1840), один из первых учителей Каткова (если не считать его матери), был уважаем современниками – и учениками, и коллегами. Среди его воспитанников были люди, впоследствии заявившие о себе на самых разных поприщах. Да и сам Павлов был человеком с разнообразными интересами и широким кругозором. Примечательно, что осенью 1826 года он был приглашен на публичное чтение Пушкиным «Бориса Годунова», состоявшееся в доме Веневитинова в Кривоколенном переулке⁸⁸. Павлов имел незнатное происхождение, был сыном священника из Воронежской епархии и всему, чего он достиг в жизни, был обязан невероятным способностям, обнаружившимся в нем с детства, собственному трудолюбию и усердию.

В Московском университете он одновременно являлся ординарным профессором физики, минералогии и сельского хозяйства и имел степень доктора медицины. Университет он окончил в 1816 году по курсам медицинского и математического отделений, получив при выпуске серебряную медаль по медицине и золотую по математике и естественным наукам, и был оставлен прикомандированным к кабинету натуральной истории. В 1818 году им была защищена диссертация на степень доктора медицины и он был послан на два года за границу для изучения естественной истории и сельского домоводства.

Этой командировкой, как говорили, Павлов был обязан главным образом основателю Московского общества сельского хозяйства (МОСХ), уже упомянутому нами генерал-губернатору Москвы князю Д. В. Голицыну, остававшемуся его покровителем и впоследствии. За границей Михаил Григорьевич изучал сельское хозяйство у знаменитого в то время немецкого естествоиспытателя, агронома и врача А. Теэра, преданным почитателем которого остался затем на всю жизнь. Кроме своих специальных предметов, Павлов увлекся натурфилософской системой Шеллинга, которая нашла в нем усердного последователя и распространителя. В 1820 году он возвратился в Москву и вскоре, в 27 лет, был избран на должность экстраординарного профессора по кафедре минералогии и сельского домоводства. Показательно, что, помимо основных курсов кафедры, Михаил Григорьевич читал в разные годы физику, технологию, лесоводство и минералогию. И как исследователь-практик много сил отдал созданию опытных станций, на базе которых потом возникла и развивалась Петровская (Тимирязевская) сельскохозяйственная академия.

Не меньшую популярность снискал Павлов на ниве просвещения и воспитания. До 1831 года он совмещал преподавание в Московском университете со службой инспектором Московского университетского благородного пансиона – привилегированного учебного заведения с особым статусом и не зависимого в финансовом отношении ни от университета, ни от государства. Пансион имел права Царскосельского лицея, но не входил подобно лицею в систему военно-учебных заведений. Пансион носил закрытый сословный характер, в отличие от бессословных гимназий и университетов. В пансион принимались мальчики от 9 до 14 лет; обучение длилось 6 лет по индивидуальным программам. По окончании воспитанники имели право на производство в офицеры и могли претендовать на те же чины гражданской службы в соответствии с «Табелью о рангах», что и выпускники Московского университета.

Заведение это пользовалось прекрасной репутацией и особыми преимуществами. Оно помещалось на Тверской и в виде большого каре с внутренним двором и садом занимало всё пространство между двумя Газетными переулками (Старым и Новым, ныне на этом месте – здание Центрального телеграфа).

Будучи автономным, имевшим собственную печать, Благородный пансион не вписывался в выстраиваемую новым императором строго иерархичную систему государственного образования. К тому же Благородный пансион при Московском университете вызывал недоверие властей. В разные годы в Московском университете и в пансионе при нем обучались более 60 будущих участников восстания на Сенатской площади⁸⁹.

В конце июля 1826 года Московский университет и Благородный пансион удостоил своим посещением император Николай Павлович. Впечатления от этого визита у государя остались крайне негативными, что и нашло свое последующее выражение в «Распоряжении относительно воспитанников Московского университета и состоящего при нем Благородного пансиона». В пансионе была произведена ревизия кадров и не устраивавшие администрацию преподаватели были удалены. С должности инспектора Благородного пансиона был уволен профессор университета И. И. Давыдов, вызывавший много нареканий у начальства. Вместо него был назначен профессор М. Г. Павлов⁹⁰.

24 сентября 1826 года император, взявший под личный контроль положение дел в московском образовании, вновь посетил Благородный пансион и нашел, что более всего этому учебному заведению не хватает строгого порядка и дисциплины. В связи с чем он направил инспектора М. Г. Павлова в Санкт-Петербург, чтобы перенять положительный опыт столичных заведений. По приказу императора тот осмотрел Инженерное и Артиллерийское училища, Школу гвардейских подпрапорщиков и юнкеров, Санкт-Петербургский университет, его пансион и Царскосельский лицей. По возвращении инспектора в устройстве Благородного пансиона был произведен ряд изменений и по существу, и в формально бытовом плане. М. Г. Павлову удалось установить должный порядок и дисциплину. Все воспитанники были одеты в мундиры по предписанному образцу. Попечитель Московского учебного округа, посетив в октябре 1827 года университетский пансион, остался удовлетворен обстановкой, найдя «в оном много перемен к улучшению, как в образовании пансионеров, так и в удобности для жительства их»⁹¹.

М. Г. Павлов был не только умелым организатором и администратором, но и замечательным ученым и педагогом, увлекающим учеников различными предметами, раскрывая их красоту и гармонию в самом неожиданном ракурсе. Он мог создать прекрасную атмосферу как в преподавательской корпорации, так и среди воспитанников, помочь найти каждому занятие по душе. В 1829 году в пансионе было двести воспитанников. Значительное место в программе отводилось правовым дисциплинам, математике, физике, географии, естествознанию, военному делу и богословию. Не меньшее внимание уделялось и свободным искусствам – музыке, танцам, рисованию.

Но особая забота Павлова распространялась на занятия по русской словесности и древним языкам. Литературное направление в пансионе считалось приоритетным. Еще в 1799 году для развития творческих способностей в области филологии было создано общество «Собрание воспитанников университетского благородного пансиона». Среди его активных участников в разные годы были В. А. Жуковский, А. С. Грибоедов, Ф. И. Тютчев. Под эгидой общества в пансионе выходили рукописные журналы и альманахи: «Арион», «Маяк», «Пчелка», «Улей». Широкую известность в 1828–1830 годах приобрел «журнал наук, искусств и изящной словесности» «Атеней», основателем и издателем которого был М. Г. Павлов. Среди авторов журнала встречаем А. А. Шаховского, М. Н. Загоскина, С. Е. Раича, А. И. Герцена и Н. В. Станкевича, который жил у Павлова в доме и был поручен его воспитанию.

В сентябрьской книжке журнала за 1830 год было напечатано стихотворение «Весна» за литерой “П’, скрывающей фамилию Лермонтова. В стихотворении юноша-поэт рисует картину весеннего возрождения вечно изменяющейся природы:

Весна

 
Когда весной разбитый лед
Рекой взволнованной идет,
Когда среди полей местами
Чернеет голая земля
И мгла ложится облаками
На полуюные поля;
Мечтанье злое грусть лелеет
В душе неопытной моей.
Гляжу – природа молодеет;
Но молодеть лишь только ей!
Ланит спокойных пламень алый
С годами время уведет,
И тот, кто так страдал бывало,
Любви к ней в сердце не найдет.
 

По мнению исследователей творчества поэта, это стихотворение было первым произведением М. Ю. Лермонтова, попавшим в печать⁹².

При всем многообразии тематики, в журнале подчеркивалась общая мысль о единстве процессов жизни, о взаимосвязи, о закономерности всего существующего и о необходимости изучать эти законы. За этим угадывалось увлечение издателя журнала шеллингианской натурфилософией. По словам выпускника пансиона, будущего академика и профессора университета, историка С. П. Шевырёва, Павлов сумел озарить «новым блеском область естествоведения. Он вносил в нее умозрения философии Шеллинговой, может быть не всегда уместной в науке природы, требующей исследования самого определенного, точного, и не признающей над собой никакой иной философии, кроме математики. Но логические стремления профессора действовали сильно на умы юношества и приносили пользу в систематическом построении наук».

Среди других предпочтений Павлова на страницах его журнала просматривался живой интерес к отечественной истории, так как в ней, полагал издатель, – «мы узнаем самих себя». Для воспитания и укрепления патриотических чувств в юных сердцах в «Атенее» были опубликованы отрывок из «Юрия Милославского» Загоскина и заметка о «Полтаве» Пушкина, а также помещена статья «О слоге Суворова».

Активная педагогическая и просветительная деятельность профессора Павлова далеко не всегда и не во всем находила поддержку начальства. В записке о профессорах Московского университета, составленной в 1831 году помощником попечителя Московского учебного округа графом А. Н. Паниным, о Павлове было сказано, что он «умен и учен, но не у места»⁹³. В сентябре 1830 года было принято решение о реорганизации Благородного университетского пансиона, лишения его прежних привилегий и низведения до уровня казенной гимназии. Через три года эта гимназия получила название Дворянского института.

Ординарный профессор Московского университета М. Г. Павлов вынужден был уйти с должности инспектора, но продолжил заниматься воспитанием юношества, открыв осенью 1831 года по своей инициативе частный пансион. Именно в него и был определен тринадцатилетний подросток Михаил Катков.

В России частные учебные заведения не являлись предметом особой заботы со стороны правительства. К ним относились с известной долей сдержанности и настороженности. Более того, в годы царствования императора Николая I наблюдалась явная тенденция сделать воспитание молодого поколения исключительно государственным делом. С приходом Сергея Семёновича Уварова на пост министра народного просвещения (1833) произошло возвращение к концепции цельной национальной системы образования, основанной на «классических» идеалах. При этом основное внимание стало уделяться гражданскому и нравственному воспитанию молодых подданных. Само просвещение в это время понималось широко – как категория познавательная, мировоззренческая и нравственная⁹⁴. В своей записке, представленной императору, Уваров, являясь одновременно и президентом Императорской Академии наук, заключал: «Не ученость составляет доброго гражданина, верноподданного своему государю, а нравственность его и добродетели. Они служат первым и твердым основанием общественного благосостояния»⁹⁵.

И вместе с тем частные пансионы оставались востребованы населением. Их преимущество перед государственными образовательными учреждениями заключалось в углубленном обучении иностранным языкам и предоставляемой возможностью за короткое время приобрести необходимые знания по различным предметам, что позволяло в дальнейшем достигать определенного положения на службе. Педагогический состав частных пансионов был также в ряде случаев более квалифицированным. В пансионе Павлова среди преподавателей и туторов было много первоклассных специалистов, некоторые из них совмещали работу в пансионе с кафедрой в университете.

Необходимым условием, предъявляемым властью к частным образовательным учреждениям, являлась унификация (или, применяя современную терминологию, стандартизация) методов обучения и учебной литературы в частных пансионах и в государственных образовательных учреждениях. В Уставе 1828 года частным учебным заведениям была посвящена отдельная глава, в ней содержались требования к ним. Устав обязывал местное начальство способствовать поддержанию и улучшению частных учебных заведений и строго контролировать их деятельность. Частные пансионы и школы, выполняющие все требования, предъявляемые государством, поощрялись правительством. Их педагоги имели право быть представленными к ордену Святой Анны 3-й степени, а само заведение получать от казны ежегодное «определенное вспоможение».

Один из воспитанников павловского пансиона, брат Н. В. Станкевича, Александр Владимирович Станкевич (1821–1912), обучавшийся вместе с Катковым, оставил важные свидетельства о жизни пансионеров в эти годы: