Читать книгу: «Перевод и межкультурное взаимодействие»

Введение

Пособие состоит из двух разделов, первый из которых соответствует дисциплине «Перевод и межкультурное взаимодействие», второй – дисциплине «Практика перевода в аспекте межкультурной коммуникации».

Первый раздел посвящён теоретическим вопросам перевода с позиций межкультурного общения. Он состоит из пяти тем, покрывающих лекционные занятия по этой дисциплине.

Второй раздел посвящён формированию практических навыков перевода и состоит из трёх частей, первая из которых направлена на формирование самых общих, базовых навыков будущего переводчика и может быть обозначена как введение в профессию.

В первой части второго раздела работа идёт в основном с письменным переводом. Вторая часть включает в себя наряду с текстами для письменного перевода и тексты для устного перевода или перевода с листа. Преподаватель может организовать занятие таким образом, чтобы учащиеся сами по одному читали отрывки (которые вводятся в курс начиная с 15-го урока), а остальные учащиеся группы переводили их последовательно. В зависимости от уровня группы возможно неоднократное воспроизведение отрывков или работа с ними (или с самыми сложными из них) в виде перевода с листа. Тот же самый формат работы может быть предложен и для полноценных текстов на устный последовательный перевод. Первая часть второго раздела соответствует первой части дисциплины «Практика перевода в аспекте межкультурной коммуникации» – письменный перевод, поэтому имеет подзаголовок «Письменный и устный перевод». Третья часть второго раздела соответствует второй части той же дисциплины, поэтому имеет подзаголовок «Устный и письменный перевод». Подзаголовки призваны подчеркнуть, что вторая часть второго раздела направлена в основном на формирование компетенций письменного перевода, третья часть второго раздела – в основном на формирование компетенций устного последовательного перевода.

Каждый урок второго раздела предваряется замечаниями теоретического характера, иногда такие же замечания предшествуют отрывкам на последовательный перевод. Эти замечания предназначены не столько для того, чтобы познакомить учащегося с некоторыми положениями теории перевода, сколько для того, чтобы дать ему информацию о тех трудностях, с которыми может столкнуться начинающий переводчик в своей профессиональной практике.

Весь объём основных заданий рассчитан на 144 часа аудиторного времени, однако в зависимости от учебного плана и особенно от уровня знаний учащихся преподаватель может варьировать это время, оставляя некоторые части уроков на самостоятельную работу студентов.

Раздел I
Перевод и межкультурное взаимодействие

Первый раздел данного пособия посвящён теоретическим вопросам перевода. Пять тем, из которых он состоит, дают общие представления об основных вопросах современного переводоведения.

В первую очередь будут рассмотрены подходы к определению и изучению перевода, затем – основные понятия теории перевода, после чего будут освещены некоторые вопросы собственно деятельности переводчика и в конце раздела – вопросы переводческой этики.

Тема 1. Понятия перевода, эквивалентности и адекватности. Способы достижения эквивалентности и адекватности текстов различных функциональных стилей и жанров

Если понимать перевод как соотношение систем двух языков или как соотношение двух текстов, то в самом процессе перевода нет и не может быть того, чего нет в языке и в языковых знаках. А значит, об особом статусе переводоведения как науки говорить не приходится.

На сегодняшний день, однако, практически общепринятым считается мнение, что переводоведение (или теория перевода) окончательно сформировалось в отдельное, самостоятельное научное направление, имеющее собственные объект, предмет, систему понятий и категорий, методы исследования. Научные работы, так или иначе связанные с общими и частными вопросами перевода, не поддаются обозрению. Прояснить многочисленные фигуры и сюжеты этой пёстрой картины трудно, но некоторые тенденции наметить можно.

Положение дел в отечественном и зарубежном переводоведении, которые на современном этапе их развития, конечно, не находятся в изоляции, во многом сходно.

Зарубежное переводоведение прошло длинный путь и пережило несколько этапов изменения довлеющего подхода к изучению перевода [Snell-Hornby 2006; Venuti 2004], что, впрочем, не мешает некоторым авторам выражать сомнения (вполне справедливые) в качестве изменений: они касаются лишь формы, не затрагивая концептуального аппарата теорий. Высказываются иногда и весьма смелые мнения, что переводоведение за последние десятилетия не прошло такого внушительного пути, как принято считать [Kuhiwczak, Littau 2007: 5–6; Snell-Hornby 2006: 2].

Среди новых веяний в науке о переводе разные авторы называют социологический поворот, идеологический поворот, также никем не оспаривается влияние когнитивной лингвистики. С другой стороны, между многими авторами не всегда наблюдается идейная общность, даже при её констатации самими авторами.

Так, Э. Честерман замечает, что, несмотря на отмечаемый многими учёными переход от лингвистических теорий перевода к теориям культурно-ориентированным, часто игнорируется тот факт, что сама лингвистика вышла за рамки привычного для неё объекта, а многие переводоведческие труды рассматривают перевод не столько с культурологических, сколько с социологических позиций, что вносит некоторую путаницу [Chesterman 2006: 9–10]. Между тем и сам Э. Честерман, относя к культурно-ориентированным исследованиям рассмотрение идей (мемов), а к социально-ориентированным – рассмотрение наблюдаемого поведения людей [Там же: 10–11], упускает, как представляется, из виду, что нередко поведение обусловлено некоторыми нормами и стандартами (например, традиции), которые, в свою очередь, имеют непосредственное отношение к культуре. Более того, эти традиции, обусловливающие поведение людей в тех или иных видах общения, существуют в сознаниях этих людей, т.е. как идеи. Таким образом, наблюдая лишь видимое поведение людей (переводчиков), мы не сможем с достаточной степенью обоснованности говорить о причинах этого их поведения, не изменив нашу точку зрения на них, что будет уже социологическим «перекосом». Получается, что в попытках снять одно ограничение мы накладываем на себя самих другое, в чём-то более узкое ограничение.

М. Розарио Мартин Руано указывает, что многие учёные склонны позиционировать свои изыскания как претендующие на универсальность и абсолютность или на исключительность. Сама она скептически относится и к первым, и ко вторым, так как первые не учитывают, что разрабатываемые ими положения – это лишь одна из возможных точек зрения, вторые игнорируют разносторонность перевода [Rosario Martín Ruano 2006: 47–48]. Однако из этого положения некоторые лингвисты делают вывод о невозможности междисциплинарного изучения перевода [Там же: 48].

М. Розарио Мартин Руано также соглашается с М. Кронином в том, что болезнь универсализма сменилась болезнью диверсификации [Там же: 49], которая выражается в эклектизме и игнорировании работ других авторов, не вписывающихся в рамки исследования.

После периода бурного расцвета идей в 80-е и 90-е зарубежное переводоведение столкнулось с проблемой поиска самого себя и самоопределения в том разнообразии, которое им же и было порождено [Kuhiwczak, Littau 2007: 5]. Однако такой поиск, как правило, направлен также на частные проблемы, а вопросы о текстовых различиях сменились вопросами культурных (этнических, гендерных и т.д.) различий, но поиски ответов на них осуществляются всё в том же ключе, что неминуемо ведёт к эклектизму и мнимому прогрессу [Там же]. Работы одних авторов в большей или меньшей степени склоняются к традиционному взгляду на перевод [Pym, Shlesinger, Simeoni 2008], другие же авторы стремятся выйти за привычные рамки лингвистического, литературоведческого или культурологического взгляда на перевод [Gambier, Shlezinger, Stolze 2007; Wing-Kwong Leung 2006].

Ещё в большей степени такая ситуация характерна для отечественного переводоведения, где большинство учёных, занимающихся проблемами перевода, могут быть разделены (хотя и несколько условно) на два идеологических «лагеря»: те, чьи взгляды близки традиционным подходам, зародившимся несколько десятилетий назад, и те, кто преподносит свои концепции как альтернативу традиционным теориям, пытаясь разрабатывать проблемы перевода под новым углом зрения. Обратимся сначала к первому «лагерю».

Если несколько десятилетий назад на страницах монографий, учебников и сборников статей нередко можно было встретить серьёзную полемику вокруг тех или иных вопросов онтологии и методологии перевода, то в настоящее время многие авторы как будто пришли к единому, общему для всех взгляду на перевод. Полемика всё чаще сменяется апологетикой и цитированием «классиков» переводоведения, за которыми скрываются всё те же эклектика и игнорирование других точек зрения, а если полемика и встречается, то затрагивает чаще всего намного более частные вопросы, нежели сущность перевода и основные категории теории. Например, М.В. Мажутис пишет: «Если понимать перевод как акт межъязыковой коммуникации, то тексты на исходном и переводящем языках (ПЯ) сопоставляются с точки зрения не только языковых, но и культурных особенностей (курсив наш. ‒ А.Я.) [Мажутис 2006: 19]. Как видно, повествование идёт полностью в русле традиционных взглядов на перевод, который понимается как языковое соотношение, меняются лишь акценты в рассмотрении этого соотношения, соответствующие более современным тенденциям в языкознании.

Встречаются даже попытки точно определить дату становления теории перевода как автономного направления в науке о языке. Так, например, Е.Л. Лысенкова называет выход книги Н.К. Гарбовского «Теория перевода» вехой, ознаменовавшей «…прорыв на пути к окончательному формированию теории перевода как относительно автономной филологической науки» [Лысенкова 2006: 111], а также констатирует якобы объективное наличие «давно существующих под другими обозначениями» законов теории перевода.

Действительно, в науке о переводе сложился комплекс мнений (чаще всего это суждения всё тех же «классиков», разработавших наиболее известные концепции и модели), которые считаются непререкаемыми, а если начинающий исследователь ссылается на них, то это, в свою очередь, считается своего рода меткой, что работа автора прочно основана на многолетней научной традиции и не противоречит ей. В такой ситуации молодой исследователь, как правило, выбирает то или иное определение понятия, исходя из удобства применения этого определения (но не содержания понятия!) к проводимому исследованию, что, к сожалению, почти всегда ведёт к эклектизму.

Данное положение дел не мешает, впрочем, многим теоретикам перевода вести дискуссии о приемлемости и содержании того или иного понятия, но дискуссии эти носят чаще всего лишь внешний, некритический, а иногда и неконструктивный характер. Например, В.Н. Шамова критикует скопос-теорию за её слишком размытую трактовку эквивалентности, однако приводит определение этого понятия, по своей неопределённости практически ничем не отличающееся от критикуемого [Шамова 2005: 179]. Ту же картину можно наблюдать в диссертации Л.Г. Романовой, полностью посвящённой этому вопросу, где даются почти идентичные определения этих понятий [Романова 2011: 12], а положения, выносимые на защиту, во многом противоречивы [Там же: 7–8]. Даже при заявлениях о первостепенной роли переводчика и внесении в понятийный аппарат новых аспектов продолжается изучение перевода с традиционных позиций, а дежурные фразы об учёте «человеческого фактора» просто повисают в воздухе. С другой стороны, попытки лишь частичной коррекции понятий и подходов свидетельствуют о стремлении учёных отыскать такую методологическую процедуру, которая освободила бы их от необходимости пересмотра общих принципов, но позволила бы оставаться в рамках общепринятой терминологии. Подобные стремления, как мы полагаем, относятся и ко второму «лагерю» исследователей, возможно, даже в большей степени, – к тем, кто разрабатывает проблемы переводоведения с привлечением новых и бурно развивающихся сегодня научных направлений, не вписывающихся в ортодоксальные парадигмы и точки зрения. Рассмотрим теперь и этот «лагерь».

Изменения в языкознании совершенно закономерным образом повлекли за собой соответствующие изменения и в переводоведении [Нефёдова, Ремхе 2014]. Возникают такие ракурсы рассмотрения перевода, которые пытаются учесть его коммуникативные и когнитивные особенности [Волкова 2010]. Разумеется, с развитием смежных с переводоведением направлений появляется всё больше работ, авторы которых стремятся к соединению различных подходов для решения тех или иных вопросов и зачастую открыто заявляют о противопоставлении своих взглядов традиционным, например: [Алексеева 2010; Дзида 2010; Леонтьева 2012; Кушнина 2004; Шутёмова 2011; 2012]. Так, Н.Н. Дзида в своей диссертации рассматривает проблему асимметрии концепта при переводе художественного текста с позиций когнитивно-деятельностной теории перевода (в трактовке Н.Л. Галеевой). Новую когнитивно-деятельностную парадигму переводоведения, направленную на понимание текста оригинала, автор работы противопоставляет старой, традиционной, ориентированной на язык и культуру перевода [Дзида 2010: 7]. Однако далее, говоря о причинах асимметрии концептов при переводе, Н.Н. Дзида замечает, что проблема заключается в отсутствии эквивалентов и полных соответствий концептам в разных языках, а одним из главных факторов, затрудняющих перевод, является межъязыковая асимметрия: «При переводе с одного языка на другой происходит взаимное наложение картин мира языка (курсив наш. – А.Я.) перевода и языка оригинала… Частичность и неполнота воссоздания системы смыслов оригинала (курсив наш. – А.Я.) признаются нами объективными свойствами (курсив наш. – А.Я.) перевода. Они обусловлены неизбежной асимметрией любой контактирующей пары языков, межъязыковой асимметрией (курсив наш. – А.Я.)…» [Там же: 11]. В этом высказывании явно просматривается параллель с «классическими» теориями и моделями перевода, от влияния которых автору, очевидно, не удалось полностью избавиться.

Как попытки оспаривания традиционных теорий, так и попытки их соединения с наиболее актуальными (читай: модными) направлениями науки в большинстве своём носят внешний и фрагментированный характер и никак не связаны с серьёзным пересмотром мнений об онтологии перевода. Здесь в качестве иллюстрации в добавление к цитированной только что работе можно привести диссертацию Н.А. Мороз (ср. её определения перевода, единицы перевода, эквивалентности и др., почти дословно повторяющие традиционные [Мороз 2010: 135, 117, 20]). Хотя некий пересмотр подходов и констатируется, но чаще всего остаётся лишь на уровне декларации, а понятия и их определения, взятые из разных направлений и теорий, просто механически сцепляются друг с другом. Ещё одним ярким примером подобного рода может быть работа Л.В. Кушниной, в которой перевод трактуется как межъязыковое и межкультурное транспонирование (т.е. попросту перенос, замена одного на другое) смысла из одного текста в другой [Кушнина 2004: 16, 388], в результате чего порождается не эквивалентный или адекватный, а гармоничный текст [Там же: 16, 395–396]. Речь вполне традиционно идёт о передаче информации с одного языка на другой или из одного текста в другой.

Даже само понятие перевода, как и в рамках «классических» теорий, трактуется либо как соотношение языковых систем [Комиссаров 1980: 37; Швейцер 1970: 41; Nida 1964: 4], либо как соотношение текстов [Бархударов 1969: 3; Catford 1965: 20], только выражается в более современных терминах. Такое стремление и быть «на волне» современной науки, и остаться в рамках традиции ведёт к эклектизму и мнимому многообразию мнений, когда каждый автор на основе собственных взглядов на перевод (в сущности своей мало отличающихся от взглядов его коллег) вырабатывает собственную терминосистему, не коррелирующую практически ни с какими другими системами; последние же либо приводятся некритически, либо просто игнорируются. Попытки привлечения данных других научных направлений не только не помогают прояснению ситуации, но нередко способствуют её ухудшению. Можно предложить сопоставить различные дефиниции, скажем, таких фундаментальных понятий, как эквивалентность и адекватность, например, в [Гарбовский 2007: 263–316; Валеева 2010: 110–137; Кулёмина 2006: 65–68; Романова 2010; Шамова 2005; Bassnett 2002: 32–38; Nida 2004; Toury 1995]. Вне зависимости от того, в каком аспекте рассматривается перевод (когнитивно-деятельностном, коммуникативно-функциональном или каком-то другом), в содержание понятий не вносится по большому счёту ничего нового, в лучшем случае приводятся аргументы в пользу того или иного толкования понятия, впрочем, далеко не всегда убедительные.

На фоне отсутствия или размытости базовых понятий и категорий не вполне понятными и часто методологически безосновательными выглядят попытки некоторых учёных выявить некие универсалии, основополагающие законы перевода. В упомянутой выше работе Е.Л. Лысенкова называет и поясняет следующие, якобы объективно существующие, законы теории перевода: перевод всегда существует в форме текста, любой текст может быть переведён много раз, всякий текст может быть переведён на другой язык и т.д. [Лысенкова 2006: 113]; см. также: [Гарусова 2007; Леонтьева 2013; Chesterman 2004; Nida, Taber 1982: 4–6; Toury 2004]. Нетрудно заметить, что подобные «законы» замыкаются на самих себе и не дают ничего переводоведению: из них невозможно далее вывести положений, реально помогающих лучше понять процесс перевода.

Нередки случаи, когда у одного автора в рамках одной и той же работы могут встретиться различные, иногда противоположные, трактовки некоторых понятий, с которыми автор соглашается. Например, Е.В. Медведева, цитируя О.С. Ахманову, говорит о переводе как о передаче информации, «…содержащейся в данном произведении речи, средствами другого языка…» [Медведева 2003: 39]. Затрагивая эквивалентность и адекватность (отметив, что адекватность – основной критерий эквивалентности), автор приводит слова В.Н. Комиссарова [Там же]. Относительно единицы перевода она, ссылаясь на А.В. Фёдорова, приходит к выводу, что выбор таковой зависит от типов (?) и жанров переводимых текстов, а также от целей и намерений переводчика [Там же]. Однако далее Е.В. Медведева заключает, что единицей перевода может быть любая единица языка – от морфемы до целого текста, но со ссылкой уже на Л.С. Бархударова [Там же]. Каким образом всё это соотносится с концепциями В.Н. Комисарова и А.В. Фёдорова, надо сказать, далеко не полностью совпадающими, Е.В. Медведева не уточняет. При всём различии взглядов цитируемых авторов на перевод эти суждения соседствуют друг с другом на одной странице текста. Подобные ситуации, скорее всего, имеют место потому, что переводоведы либо приводят цитаты, не учитывая их контекста, не принимая во внимание целостности взглядов цитируемых авторов, игнорируя место понятий в категориальных системах соответствующих теорий, либо вообще не-утруждают себя вдумчивым прочтением первоисточников.

По всей видимости, именно непререкаемость ортодоксальных теорий и некритичность подходов молодых учёных создали условия для описанной выше ситуации. Определённую роль сыграло также и стремление переводоведов продемонстрировать и доказать независимость разрабатываемого ими направления, непременное наличие у теории перевода собственных объекта, предмета, понятий, методов и т.д., что привело к замкнутости теории перевода, к тому, что данные других наук, изучающих человека, в ней практически не используются, а если и используются, то фрагментарно и поверхностно.

Если на начальном этапе своего развития теория перевода оправданно стремилась отмежеваться от других областей науки, оказывавших на неё существенное влияние (главным образом, различных направлений и разделов лингвистики), то не пришло ли сейчас время «заглянуть за соседнюю дверь» [Gambier 2006: 32]? Возможно, именно теперь, в век всё нарастающей и усиливающейся специализации и профилизации не только науки, стоит разобраться, могут ли данные смежных наук о человеке быть применимы в науке о переводе? И если да, то какие и как? Тогда анализу следует подвергнуть и сами «классические» теории, модели и понятия, ведь создавались они как раз в процессе отмежевания переводоведения от других наук и могут не вполне подойти при интеграции данных различных научных направлений. Это будет означать не отсутствие автономии и неустойчивость терминологии переводоведения, а, наоборот, развитие, жизнеспособность понятийной системы и общих представлений о переводе.

Стремясь к интеграции различных научных направлений (а не просто констатации стремления), следует помнить, что, по справедливому замечанию Е.Е. Соколовой, «…интеграция, требующая действительной системности, строго говоря, невозможна на основе “методологического плюрализма” и эклектики (в данном случае это будет не “полилог”, о чём мечтают плюралисты, а коллективный монолог – каждый участник такого полилога будет говорить о своём)» [Соколова 2006: 110].

Следует подчеркнуть, что в переводоведении по-настоящему интегративного типа нельзя выделить и противопоставить разные его аспекты – чисто лингвистический, чисто психологический и т.п. Переводоведам следует приложить все усилия, чтобы переводоведение, во-первых, преодолело болезнь роста, при которой его понятийный и методологический аппарат складывается из отдельных разрозненных фрагментов, часто просто вырванных из других наук, но не переосмысленных, и, во-вторых, устранило прямую зависимость от взятых за основу концепций и теорий; одно без другого труднодостижимо, если вообще возможно. Это, в свою очередь, означает, что во всём широком круге вопросов, затрагиваемых переводоведением, ни один из них не должен решаться с использованием средств лишь одного какого-либо направления и не может быть отнесён к ведению только одной науки или исследовательского подхода.

По-видимому, выход из описанной ситуации терминологической и методологической неопределённости следует искать в создании такого подхода к изучению перевода, который был бы совершенно отличным от традиционных теорий (но не противопоставлен им!) и методология которого объясняла, снимала бы (в гегелевском смысле) противоречия традиционных теорий. То есть в частичном или полном переосмыслении онтологии перевода и, следовательно, в пересмотре основных положений теории (а не только терминов и их дефиниций) с идущим отсюда (именно в такой последовательности) следствием о переработке понятийного аппарата этой теории. Такой пересмотр не только желателен как свидетельство в пользу жизнеспособности теории перевода, против её ригидности и догматичности, но и необходим как основа сближения переводоведения с другими областями знания, в том числе новыми и динамично развивающимися, а не только эклектичного соединения некоторых их фрагментов. И для такого сближения традиционные (во многом односторонние) взгляды на перевод попросту неприемлемы.

Даже сегодня встречаются определения перевода, которые были введены на заре переводоведения. При так понимаемой онтологии перевод не может быть представлен как динамический процесс, как деятельность переводчика; перевод в данном случае проецируется только на одну плоскость: либо это плоскость систем языков, либо плоскость текстов. А теория перевода сводится к сопоставительному изучению (чаще всего анализу) систем языков или текстов.

Возможен и иной, более динамический подход, при котором перевод понимается как перекодирование сообщения. Однако и здесь нас подстерегает противоречие, состоящее в приравнивании пар «язык/речь» и «код/сообщение», в редукции перевода к этим парам. Такое приравнивание неправомерно, так как речь не является ни простой манифестацией языка, ни передачей сообщения, или информации получателю [Кацнельсон 2009: 97–98; Леонтьев А.А. 2006: 51– 52; 2007: 17]. А потому при рассмотрении перевода именно как вида речевой деятельности нам не могут быть полезны данные узко семиотических подходов к переводу, представляющих его именно как прямой переход от одной системы знаков к другой. Во избежание одностороннего взгляда на перевод следует рассматривать его с точки зрения речевой деятельности в целом, что крайне затруднительно без привлечения данных других наук, в частности психолингвистики и психологии.

Разумеется, если понимать перевод только как соотнесённое функционирование языков или как замену сообщения на одном языке сообщением на другом, то вопрос о деятельностной (или лучше сказать: деятельной) сущности перевода и не возникает. Толкование перевода как деятельности не ново для науки, деятельностью (в том числе речевой) перевод называли многие учёные – как «классики», так и более современные [Ширяев 1979; Валеева 2010; Whyatt 2010: 82]. Даже при декларировании психолингвистического подхода к переводу нередко анализируемые явления рассматриваются с вполне традиционных лингвистических и переводоведческих позиций [Красильникова 1998; Нуриев 2005]. Большинство авторов, употребляя слово «деятельность», не вкладывают в него того понятийного содержания, которое за ним закреплено в деятельностном подходе в психологии: «Определяя перевод как “деятельность”, авторы только подчёркивают активный характер этого процесса, не предполагая психологического анализа его содержания как деятельности» [Зимняя 2001: 122]. Зачастую учёные смело говорят о переводе как особом виде речевой деятельности, что, на наш взгляд, неочевидно и требует если не доказательства, то хотя бы обоснования.

В общем и целом мы согласны с суждениями И.А. Зимней (хотя и не без оговорок), которая называет перевод вторичным видом речевой деятельности: он основан как на рецептивных видах речевой деятельности (слушании, чтении), так и на продуктивных её видах (говорении, письме). Рецептивную речевую деятельность И.А. Зимняя определяет как такую, в которой предметом деятельности является чужая мысль, продуктивную – в которой предметом является собственная мысль субъекта деятельности [Там же: 125, 128], на этом основании перевод характеризуется как рецептивно-репродуктивный вид речевой деятельности [Там же: 126]. Однако же подобное разграничение видов речевой деятельности мы считаем несколько категоричным. Нельзя однозначно утверждать, что, например, при чтении текста индивид воспринимает именно чужую мысль, что она не становится его достоянием, его собственной мыслью; выражения типа «отыскать смысл в тексте» или «передать смысл» являются в лучшем случае метафорами, которые нельзя понимать буквально [Заика 2012: 232]. Скорее, содержание текста возбуждает во мне, читающем или слушающем, мою собственную мысль; смысл текста – это всегда мой смысл, того конкретного человека, который означивает текст (см.: [Заика 2012: 232–234; Залевская 2002: 63–64; Рубакин 2006: 106]).

Также нельзя согласиться с тем, что три звена перевода (осмысление, понимание смысла, формирование и формулирование высказывания) всегда последовательны во времени относительно одного отрезка сообщения, как это утверждает И.А. Зимняя [Зимняя 2001: 131]. Даже для самого малого отрезка характерны «наложения» разных психических процессов, о чём подробно будет сказано ниже.

Наряду с высказываниями о звеньях перевода очевидна некоторая атомарность приводимой И.А. Зимней схемы: «…Если элементарный коммуникативный акт определяется отношением Г₁ → С₂ [Говорящий → Слушающий. – А.Я.], то есть говорит один человек и слушает второй, то в процессе перевода этот акт опосредуется деятельностью переводчика и определяется отношением Г₁ → С_{ПЕРЕВОДЧИК} → Г_{ПЕРЕВОДЧИК} → С₂» [Там же: 133].

Такое соотношение участников перевода представляет его чисто формально и представляется шагом назад – к модели перевода, в которой переводчик сначала выступает в роли только слушателя, а потом в роли только говорящего, в конце концов – к трактовке перевода как перехода от одного сообщения к другому. Мы полагаем, что И.А. Зимняя не до конца проводит логику различения перевода как речемыслительной деятельности и как общественного явления.

Следует сказать, что, в отличие от речевого акта, который, по словам А.В. Бондарко, начинается со смысла и кончается смыслом [Бондарко 1978: 126], в процессе перевода последовательность переходов от «работы» со смыслом к «работе» с языковыми элементами обратная – перевод начинается с восприятия языковых единиц (звуковых или графических) и заканчивается такими же единицами, выражением смысла с их помощью. Это позволяет сделать вывод о структурных особенностях перевода: перевод является как бы «вывернутым наизнанку» речевым актом.

Ещё одной характерной чертой перевода, отличающей его от других видов речевой деятельности, является, по всей видимости, то, что в речевой деятельности язык используется как система ориентиров либо для осуществления собственной деятельности индивида, либо для обеспечения ориентировки других людей [Леонтьев А.А. 2003: 292], а при переводе язык всегда используется для обеспечения ориентировки других людей в мире субъект-объектных (человек – вещь) и субъект-субъектных (человек – человек) отношений. Но обязательность ориентировки других людей не исключает наличия ориентиров для собственной деятельности переводчика. Особыми здесь являются лишь случаи обучения переводу, но они относятся не столько к самому переводу, сколько к обучению, то есть общению между учителем и учащимся. При обучении обеспечивается ориентировка того, кто переводит, а точнее, учится переводить.

Важным представляется высказаться в пользу трактовки перевода как речемыслительной, а не только лишь речевой деятельности. При рассмотрении модели перевода мы увидим, что в переводе велика доля психических процессов, не связанных напрямую с языком. Если перевод не есть мыслительная деятельность, как утверждает И.А. Зимняя, то с его помощью очень проблематично развивать мышление. Развитие мышления при обучении переводу не только реально, но насущно и целесообразно. Характеристики мышления и мыслительного акта, рассмотренные в той же главе, полностью относятся и к переводу, что подтверждает нашу позицию. Ниже не везде перевод назван речемыслительной деятельностью, а лишь речевой для удобства и краткости, но всегда имеется в виду и мыслительная «составляющая» перевода.

Все упомянутые отличия перевода от других видов речевой деятельности могут показаться как бы самоочевидными, поверхностными – лежащими на поверхности. Действительно, до сих пор нами рассматривались имманентные характеристики перевода для обоснования его трактовки как речемыслительной деятельности. Но «с одной речью человеку делать нечего: она не самоцель, а средство, орудие, хотя и может по-разному использоваться в разных видах деятельности» [Леонтьев А.А. 2007: 27]. Закономерно возникает вопрос: можно ли найти и следует ли искать обоснования для трактовки перевода как вида речемыслительной деятельности вне самого этого процесса, так сказать, трансцендентно? Ведь перевод, как говорилось выше, всегда включён в состав и структуру поведения человека. По всей видимости, именно там, в этой общей деятельности человека в целом, мы только и найдём существенные и не сводимые к самому процессу перевода доводы в пользу такой трактовки. Одним из наиболее очевидных ответов здесь будет следующий: перевод является особым видом деятельности потому, что в обществе существует профессия переводчика со всеми вытекающими отсюда следствиями. В сознании и языковой картине мира индивида, в социальной практике, в культуре существует устойчивый образ людей, занимающихся именно этой профессиональной деятельностью, учебных заведений, готовящих таких людей, а также тех, кто нуждается в подобных специалистах. То есть в обществе существуют такие «профессионалы языка» (наряду с журналистами, редакторами и т.д.), которые осуществляют именно переводческую профессиональную деятельность [Chesterman 2006: 14–15, 19]. По справедливому и остроумному замечанию В.А. Артёмова, речь становится деятельностью, когда за неё начинают платить деньги (цит. по: [Леонтьев А.А. 1997: 63]). Перевод как вид речевой деятельности обслуживает такие виды профессиональной деятельности, в которых цель не может быть достигнута никаким другим путём, кроме перевода. Следовательно, доводы в пользу подхода к переводу как особому виду речемыслительной деятельности имеют не столько внутренний (хотя и внутренние характеристики тоже важны), сколько внешний по отношению к переводу характер – они лежат в сфере конкретных ситуаций взаимодействия людей, в сфере закономерностей жизни и развития общества и культуры.

Говоря в общем, перевод как вид речевой деятельности рождается не из наличия некоторых элементов или явлений, а из отношений, складывающихся между социальными индивидами в их взаимодействии и средствами и способами осуществления их общения (не только речевого).

Учитывая вышесказанное, рабочее определение перевода будет следующим. Перевод – это речемыслительная деятельность по нахождению способа выражения смысла текста средствами языка перевода в конкретных условиях ситуации общения. Перевод, собственно, и состоит в выработке, формировании этого способа. Ниже более подробно будет рассмотрено именно такое толкование перевода вместе с некоторыми традиционными его трактовками.

Важно понимать, что в реальной деятельности переводчик не только не придерживается логико-рационалистических критериев при переводе, – его выбор в принципе довольно хаотичен и многогранен, и его очень сложно подвести под общую тенденцию или модель. Невозможно приравнивать теорию как построение учёного и реальные действия переводчика (первые отражают не речемыслительные процессы в рамках деятельности переводчика, а то, как учёный интерпретирует результаты и продукты этих процессов). Всё большую перспективность для исследования действий переводчика приобретает разработка таких экспериментальных приёмов, которые учитывали бы все факторы – от самых объективных до наиболее субъективных и эмоциональных. Создание таких экспериментальных методов – дело будущего.

Вопросы и задания

1. Сравните основные черты отечественного и зарубежного переводоведения. Что их объединяет, а что различает?

2. Какие преимущества и недостатки имеют традиционные и более современные подходы к переводу?

3. Какие изменения в лингвистике, по вашему мнению, послужили толчком к каким изменениям в переводоведении?

4. Какими универсалиями, по вашему мнению, обладает перевод?

5. Ознакомившись с несколькими работами, приведёнными выше, обоснуйте своё мнение о том, какая трактовка перевода наилучшим образом подходит для того или иного типа текста.

6. Может ли переводоведение охватить все сущностные характеристики перевода? Обоснуйте ваш ответ.

Тема 2. Понятие единицы перевода. Формальные, стилистические и культурные особенности перевода

Понятия «эквивалентность» и «адекватность» являются базовыми для общей теории перевода. Их чёткое определение считается жизненно необходимым для любой теории и различных теоретических и практических исследований, где эти понятия являются одними из наиболее обсуждаемых. В связи с этим возникают два основных вопроса. Во-первых, возможен ли частично эквивалентный перевод, допустим ли такой перевод в переводческой практике? Во-вторых, считать ли эти два термина синонимами или же между ними есть различие (и если есть, то какое)?

С различных сторон эквивалентность рассматривается в рамках теории уровней эквивалентности В.Н. Комиссарова [Комиссаров 1980]. Вполне обоснованная, по нашему мнению, критика этой теории дана в статье А.Н. Крюкова [Крюков 1984]. «…На первый же вопрос, который возникает в связи с системой пяти типов эквивалентности, – когда, где и какой тип эквивалентности следует реализовывать и на каком типе переводчику следует в том или ином случае остановиться – лингвистическая концепция ответа не даёт и дать не может, потому что, как мы уже отмечали, исходит из презумпции свершённости перевода, элиминируя тем самым коммуникативную историю порождения текстов оригинала и перевода. Поэтому и модель уровней эквивалентности – это, строго говоря, не модель интуиции переводчика, как полагает В.Н. Комиссаров (интуиция, сводящаяся к типам эквивалентности, позволяет выбирать текст из числа имеющихся, но не порождать его самому, что имеет дело в действительности), а, скорее, модель рефлексии учёного, исследователя, который занимается теоретическим осмыслением перевода уже после того, как переводчик сделал свое дело» [Крюков 1984: 10–11].

В науке существует и противоположное мнение: перевод может и должен быть эквивалентным не на каком-то одном уровне, а во всём комплексе ПТ. «Только если перевод на уровне языковых знаков и высказывания объективно невозможен… оправдано установление эквивалентности на таком высоком уровне, как уровень сообщения, когда ситуация объявляется минимальным компонентом смысловой структуры, подлежащим передаче» [Ермолович 1977: 21]. Переводчик должен стремиться достигнуть эквивалентности на максимально возможном количестве уровней, которые структурно и функционально различны, более высокий не состоит из единиц более низкого. Подразумевается, что достигнутая эквивалентность на каком-либо из этих уровней сохраняется и на более высоких [Там же: 12]. А значит, эквивалентность на одном не гарантирует эквивалентности на другом. Следовательно, необходимо достигать именно такой эквивалентности, которая не могла бы быть отнесена только к какому-то одному уровню. Такую точку зрения мы считаем более перспективной.

А.В. Фёдоров употреблял термин «адекватный» в значении «полноценный, семантико-стилистически эквивалентный» [Фёдоров 1983: 127]. Но более подробно этот вопрос не рассматривался: оставалось неясным, какое именно место занимает в такой трактовке семантическое содержание, какое место отдано стилю. Термины «адекватность» и «эквивалентность» употреблялись синонимически: «адекватный» значит «семантико-стилистически эквивалентный».

Подобное же мнение высказывал и Р.К. Миньяр-Белоручев: «Адекватный перевод – воссоздание единства содержания и формы подлинника средствами другого языка. Адекватный перевод является целью художественного перевода» [Миньяр-Белоручев 1980: 221]. Однако такое определение не может быть признано удовлетворительным: как известно, между планом выражения и планом содержания нет изоморфизма. «Отсутствие изоморфизма между планом выражения и планом содержания приводит к тому, что одна единица содержательного плана может оказаться “распределённой” между несколькими единицами плана выражения и, наоборот, несколько единиц содержательного плана могут оказаться сосредоточенными в одной единице плана выражения» [Кацнельсон 2009: 20]. Так что на практике достижение единства формы и содержания весьма сомнительно. К тому же в определении Р.К. Миньяр-Белоручева, как и многих других ученых, термины «эквивалентный» и «адекватный» употребляются как синонимы, что неочевидно.

Некоторые исследователи справедливо полагали, что одного только соответствия между исходным текстом (ИТ) и переводным текстом (ПТ) недостаточно, и это дало основания говорить о динамической эквивалентности, которая, в свою очередь, дала почву для возникновения так называемой скопос-теории. Так, Ю. Найда считает, что нельзя рассматривать принципы соответствий при переводе, не признавая, что существует множество различных типов перевода. Различия в видах перевода можно объяснить тремя основными факторами: 1) характер сообщения; 2) намерение автора; 3) тип аудитории. По его мнению, существуют два основных типа эквивалентности: формальная и динамическая. При формальном виде перевода переводчик пытается буквально воспроизвести форму и содержание. Перевод, цель которого – создать не формальную, а динамическую эквивалентность, базируется на «принципе эквивалентного эффекта» [Найда 1978: 115]. При таком переводе стремятся создать динамическую связь между сообщением и получателем на языке перевода, которая (связь) была бы такой же, как связь, существующая между сообщением и получателем на языке оригинала.

Под формальной эквивалентностью понимается наиболее близкое соответствие формы и содержания ИТ и ПТ, динамическая эквивалентность заключается в наиболее равноценном воздействии перевода на реципиента [Hatim, Mason 1990: 5]. Употребление этого различия некоторыми исследователями расширяется. Ньюмарк, например, использует термины «семантический» и «коммуникативный перевод» [Newmark 1981: 39]. Но здесь, однако, возникает закономерный, но остающийся без ответа вопрос: как быть в случае, когда необходимо передать и формы ИТ? Случаи (надо сказать, весьма частые), когда динамическая эквивалентность достигается за счёт формальной эквивалентности (нужный эффект на получателя производит именно форма сообщения, текста), остаются нерассмотренными. Они и не могут быть проанализированы с позиций столь резкого разделения двух видов эквивалентности.

А.Д. Швейцер резюмировал точку зрения на динамическую эквивалентность: «Динамическая эквивалентность – это свойство перевода, в котором содержание исходного сообщения передано таким образом, что реакция иноязычного получателя во всех существенных чертах соответствует реакции получателя сообщения на исходном языке» [Швейцер 1973: 75]. Такая трактовка несколько односторонне отражает процесс восприятия текста конечным его получателем как реакции на текст. К тому же мнение, что «цель перевода состоит не в подгонке текста под чье-либо восприятие, а в сохранении содержания, функций и идейно-художественной ценности оригинала» [Виноградов 1978: 24], вполне разумно.

При всей своей привлекательности, модная и во многом успешная скопос-теория создаёт определённые затруднения, главное из которых состоит в том, что, во-первых, реакцию получателя текста часто предугадать сложно, а во-вторых, нацеленность лишь на определённое воздействие на реципиента может увести переводчика от подлинной эквивалентности.

С другой стороны, существует мнение о невозможности определения строгих рамок эквивалентности. В.С. Виноградов, например, считает, что эквивалентность перевода подлиннику – понятие всегда относительное. Степень сближения с оригиналом зависит от многих факторов – от мастерства переводчика, от особенностей сопоставления языков и культур, характера переводимых текстов. По его мнению, эквивалентность – это сохранение относительного равенства смысловой, семантической, стилистической и функционально-коммуникативной информации [Там же: 18]. Такое определение наталкивается на ряд трудностей. Если учесть все (или хотя бы самые значимые) приводимые им факторы, от которых зависит степень сближения ИТ и ПТ, то такое сближение почти неосуществимо.

Н.К. Гарбовский, в свою очередь, пишет: «Каждый переводчик-практик, освоив теоретические основы перевода, вырабатывает собственную концепцию эквивалентности, которой он и руководствуется в своей творческой деятельности, принимая решения в силу своей общекультурной и языковой компетенции» [Гарбовский 2007: 316]. Получается, что эквивалентностей может быть сколько угодно много: существует отдельная система эквивалентности для каждого переводчика.

Возможно, что именно подобные идеи толкают на мысль о недостаточности понятий эквивалентности и адекватности. Например, Н.А. Мороз приходит к выводу, что «критериев адекватности и эквивалентности для оценки перевода недостаточно» [Мороз 2010: 155−156]. Но различие этих двух понятий автор видит том, что «адекватность ориентирована на воспроизводство коммуникативной составляющей (эффекта) исходного текста, в то время как эквивалентность нацелена на соответствие воспроизводимого текстового варианта соответствующим критериям базового (исходного) текста» [Там же: 20]. Это приемлемое разграничение, но оно внутренне противоречиво: не вполне понятно, каким именно критериям ИТ должен соответствовать ПТ и почему «эффект» рассматривается отдельно, как будто потенциальное коммуникативное назначение не заложено в самом тексте. К тому же из такого весьма размытого понимания эквивалентности и адекватности характеристики процесса перевода невыводимы. Трактовка Н.А. Мороз остаётся взглядом на уже свершившийся перевод. И если вслед за нею представить перевод в виде системы транспонирования смыслов текста одной культуры в текст другой культуры [Там же: 135], то эквивалентности и адекватности действительно недостаточно. Но такое понимание перевода возможно только по отношению к литературному переводу, который как раз и рассматривается в работе Н.А. Мороз, но неприемлем для характеристики перевода вообще.

Проблемой является и то, что большинство учёных пытаются установить и разграничить эквивалентность и адекватность на уровне слов, словосочетаний и предложений, постулируя при этом, что переводу подвергается текст.

Так, В.Н. Комиссаров задаётся вопросом: «…в какой степени адекватный перевод всех высказываний текста в отдельности обеспечивает адекватный перевод текста в целом?» [Комиссаров 1976: 9]. Можно с уверенностью ответить: ни в какой. Перевод текста как цельного речевого произведения не может быть сведен к переводу отдельных высказываний.

Мы считаем, что преодоление этой проблемы может быть в значительной мере обеспечено решением вопроса о проведении чёткого различия между адекватностью и эквивалентностью. Но трудность здесь заключается в том, что эти термины, как отмечалось, часто необоснованно употребляются как синонимы.

Весьма глубокое научное описание различия понятий, обозначаемых терминами «эквивалентность» и «адекватность», отметил А.Д. Швейцер: «Если эквивалентность отвечает на вопрос о том, соответствует ли конечный текст исходному, то адекватность отвечает на вопрос о том, соответствует ли перевод как процесс данным коммуникативным условиям» [Швейцер 1988: 95]. «Адекватный» означает «оптимальный в данных коммуникативных условиях». «Перевод может быть адекватным даже тогда, когда конечный текст эквивалентен исходному лишь на одном из семиотических уровней или в одном из функциональных измерений», – заключил он [Там же: 96]. В общем и целом с такой трактовкой можно согласиться. В таком понимании эквивалентность и адекватность не слишком обособляются и между ними не ставится знак равенства.

Если принимать во внимание приведенные выше определения, то эквивалентность представляется как соответствие функционального, семантического и стилистического планов ПТ соответствующим планам ИТ. Адекватность – как конкретные языковые средства достижения эквивалентности, т.е. средства, пути, которыми три вышеуказанных плана ИТ достигают своего выражения (точнее, не они сами, а за счет действий переводчика) в ПТ. Однако это не означает, что эквивалентность соответствует плану содержания текста, а адекватность – плану выражения. Между этими двумя планами нет ни прямого изоморфизма, ни абсолютного противопоставления.

При таком разграничении адекватности и эквивалентности остаются всё же нерешёнными два важных вопроса. Первый из них состоит в следующем. Если адекватность есть частный случай эквивалентности, то зачем оперировать двумя терминами? Нельзя ли употреблять выражения «относительная адекватность» или «максимальная эквивалентность»? Во всех приведенных определениях и трактовках они отличаются друг от друга лишь количественно, но не качественно, это разные степени одного и того же критерия перевода.

Различение этих двух понятий должно происходить не по их внешним особенностям (адекватность – предельная эквивалентность), но по характеру решаемых задач, по тем целям, на которые эквивалентность и адекватность направлены.

Эквивалентность не может быть относительной, перевод должен быть равноценным оригиналу (ПТ либо соответствует ИТ по смысловым, функциональным и стилистическим характеристикам, либо не соответствует – третьего не дано). Как справедливо указывал А.Г. Витренко, словосочетание «частично эквивалентный перевод» подобно эвфемизму советского времени «недовыполнение плана», которое означало по факту невыполнение [Витренко 2005:]. Но это не означает еще, что адекватность невозможна без эквивалентности, а эквивалентность – без адекватности. Если это две содержательно и функционально различные характеристики, то такую возможность можно допустить.

Эквивалентность – это содержательная (смысловая, стилистическая и т.д.) и функциональная равноценность ИТ и ПТ. Функцию определенной языковой единицы мы понимаем так, как она трактуется в рамках функциональной грамматики – способность к выполнению определенного назначения [Бондарко 1984: 29]. «Зависимость между функцией на уровне высказывания и функцией на уровне целостного текста может быть взаимной: функции на уровне высказывания, повторяясь в разных высказываниях, конкретизируют определенный функциональный план текста; с другой стороны, этот план, утвердившийся в части высказываний, далее уже определяет реализацию аналогичной функции (в сходных условиях) в других частях текста» [Там же: 42]. В таком случае остаётся непреодолённым основной минус большинства определений – употребление понятий эквивалентности и адекватности относительно текстов, а не самого процесса перевода, т.е. перенесение акцентов с деятельности на продукт этой деятельности. Анализируя процесс перевода, нельзя переносить акценты на продукт (хотя он может быть источником анализа, «исходным пунктом», но не более).

В таком случае необходимо представлять и эквивалентность, и адекватность динамически, в качестве процессов (и такая интерпретация лишь внешне напоминает интерпретацию Н.А. Мороз и А.Д. Швейцера). Эквивалентность – совокупность действий и операций, необходимых для того, чтобы ПТ стал содержательным и функциональным эквивалентом ИТ. Адекватность – совокупность конкретных действий и операций, необходимых для того, чтобы ПТ стал коммуникативным эквивалентном ИТ в данных условиях. Следует сразу же отметить, что коммуникацию мы понимаем не как простую передачу кодированного сообщения от одного индивида другому [Леонтьев 2007: 25; 2005: 13, 27], а, скорее, как общение. Эквивалентность – это процесс выражения смыслового содержания ИТ, процесс выбора средств для такого выражения; адекватность − процесс наполнения ПТ коммуникативными возможностями для данных условий, процесс выбора конкретного способа выражения содержания ИТ, который (способ) соответствует данным условиям. Через адекватность перевод как вид речевой деятельности получает связь с переводом как видом межъязыкового посредничества, переводом-общением.

Такая трактовка эквивалентности и адекватности включает в себя и делает необязательным распространенное понятие стратегии перевода. Эквивалентность подчинена общим целям перевода, адекватность – целям перевода в конкретных условиях; в любом случае, это целенаправленные процессы, причем их цели подчинены переводу в целом и во многом совпадают. Переводчик не вырабатывает четкой стратегии, пока не попадет в конкретные условия осуществления перевода, но здесь имеют место эквивалентность и адекватность. О стратегии можно говорить, но лишь относительно перевода-общения.

Говоря другими словами, благодаря эквивалентности продукт перевода становится содержательным и функциональным эквивалентом исходного текста. Адекватность же обеспечивает то, что ПТ станет коммуникативным эквивалентом ИТ. Эквивалентность можно охарактеризовать как интенциональный аспект перевода (какой набор смыслов нужно передать), адекватность – как операциональный аспект (как передать этот смысл). Но именно как процесса целиком, ведь средства выражения одного и того же смысла зависят именно от конкретных условий – как лингвистических, так и экстралингвистических. Динамичность эквивалентности и адекватности состоит также в их взаимопереходах. Один и тот же комплекс смыслов может иметь различную значимость в различных условиях, но и разница в условиях обусловливает различие ролей разных аспектов смысла. Отсюда следует, что перевод, адекватный в одном случае, может быть неадекватным в другом. Более того, в определенных условиях перевод может быть адекватным, но не быть эквивалентным. То есть хотя ПТ и выполняет ту же функцию (хотя бы и потенциально) в коммуникации, что и ИТ, но ПТ не является содержательным эквивалентом последнего: коммуникативная функция выполняется за счет иного содержания и смысла. Если эквивалентность можно рассматривать «в вакууме», то об адекватности нельзя ничего сказать, не зная конкретных условий перевода.

Обратимся теперь к рассмотрению понятия «единица перевода».

Традиционные взгляды на перевод исходят, так сказать, из арифметического понимания единицы перевода. Достаточно сравнить определения и суждения классиков переводоведения: [Гарбовский 2007: 251, 259; Комиссаров 1973: 185–190; Миньяр-Белоручев 1980: 87, 99; Ревзин, Розенцвейг 1964: 113, 117; Рецкер 1974: 25]. Обратим внимание на одно характерное в этом отношении высказывание А.Д. Швейцера по этому вопросу: «…любая единица – это постоянная величина… Наконец, любая единица позволяет как бы “измерить” однородные величины…» [Швейцер 1973: 71]. Именно в этом следует искать корни идей о том, что единицей перевода может быть и весь текст, и предложение, и синтагма, и слово, и даже морфема, что якобы зависит от выбора переводчика. Строго говоря, никакого иного взгляда на единицу перевода не могло дать его сугубо лингвистическое понимание как взаимодействия двух языковых систем или двух текстов. В рамках чисто лингвистического подхода к переводу нельзя иметь что-либо против такого взгляда на его единицу.

Однако возможен и иной подход – психолингвистический. В отечественной психолингвистике понятие единицы восходит к знаменитым суждениям Л.С. Выготского, который под единицами понимал «…такие продукты анализа, которые, в отличие от элементов, образуют первичные моменты не по отношению ко всему… явлению в целом, но только по отношению к отдельным конкретным его сторонам и свойствам, которые, также в отличие от элементов, не утрачивают свойств, присущих целому и подлежащих объяснению, но содержат в себе в самом простом, первоначальном виде те свойства целого, ради которых предпринимается анализ» [Выготский 2000: 464–465]. Несмотря на то, что требования ориентироваться не на элементы, а на единицы иногда характеризуются как трудновыполнимые [Зинченко 1998: 41], всё же эти положения Л.С. Выготского остаются основополагающими, так как «нам гораздо более важно то, из каких единиц складывается процесс, чем то, на какие элементы мы можем разложить продукт» [Леонтьев А.А. 2003: 232]. Потому единица перевода – это не какая-то единица текста, для которой подыскивается «соответствие» в другом тексте, это составляющая процесса, деятельности, характер связи между действиями и операциями.

По большому счёту, определение единиц перевода обусловлено общим теоретическим подходом исследователя в рамках той или иной концептуальной системы. Следовательно, возможен подход, при котором в каких бы то ни было единицах перевода необходимости вообще не возникнет. С другой стороны, то или иное определение единицы перевода означает не его приемлемость ко всем и любым случаям и типам перевода, а только лишь его приемлемость к данному способу анализа процесса.

Одна из возможных точек зрения состоит в том, что единица перевода – это речевая ситуация целиком, в которой осуществляется перевод: совокупность условий (языковых и неязыковых), роли и места участников ситуации (прежде всего, переводчика), возможных средств и способов (вербальных и невербальных) решения задач, возникающих перед переводчиком в процессе преобразования этой ситуации, и т.д. Однако такая «единица» будет охватывать весь процесс перевода от начала до конца, достаточно лишь прибавить к ней соответствующий временной промежуток, то есть, собственно говоря, она не будет являться единицей.

Мы полагаем, что единицей перевода можно считать переводной, или переводный акт, то есть такой акт, такое отдельное действие, в результате которого переводчиком осуществлён перевод какого-то отрезка текста, решена промежуточная задача речемыслительной деятельности. Модель единицы перевода может представлять собой как бы симультанный взгляд на иерархию уровней модели. Это, так сказать, поперечный срез процесса перевода; «ширина» такого среза выбирается в соответствии с целями анализа, с теми свойствами целого, ради которых предпринимается анализ. Основываясь на изложенной выше трактовке перевода, единицу перевода можно изобразить как систему, связывающую первичную и вторичную формы текста с их ментальными моделями в сознании переводчика (рис. 1).

Рис. 1. Модель единицы перевода. С – сознание переводчика; СП – смысловое поле; Ф₁ – первичная форма текста; Ф₂ – вторичная форма текста; МПФ₁ – ментальная проекция первичной формы текста; МПФ₂ – ментальная проекция вторичной формы текста; ОПБ – образ потребного будущего; ИО – изменение Образа

Важно обратить внимание на то, что выделение некоторых единиц из целого не означает его дискретизации, его редукции к набору таких единиц: «Речь характеризуется… не только членораздельностью, не только дискретностью своих “составляющих”, но также объединением и сращением их в непрерывные единства» [Кацнельсон 2009: 98]. Единицы перевода, на каком основании они бы ни выделялись, не являются некими кирпичиками, узлами, из последовательного сложения которых образуется агрегат перевода; они являются результатом научного анализа процесса (конструктом), осуществляемого чаще всего через его продукт. Иначе говоря, единицами перевода как некоторыми «отдельностями» оперирует не переводчик в своей деятельности, а лингвист, эту деятельность изучающий.

Отрезки, обозначенные на первичной и вторичной формах текста, – это та часть текста, которую в данный момент воспринял и перевёл переводчик; они неодинаковы, и нельзя точно сказать, какие именно языковые элементы в них входят, так как последние определяются особенностями восприятия и порождения речи и текста, отношением переводчика к ним как к значимым или не значимым и другими факторами. «…Понимание воспринимаемого слова или текста не может быть обозначено в виде дискретной единицы – это всегда условный интервал, намечающий некоторый более или менее чётко определимый участок на многомерном перцептивно-когнитивно-аффективном континууме» [Залевская 1999: 41]. Стрелки на Ф₁ и Ф₂ обозначают процесс восприятия текста, «продвижение» сознания переводчика по тексту, если за точку отсчёта («наблюдения») мы принимаем сознание; если же за точку отсчёта принимать Ф₁ и Ф₂, то стрелки будут иметь обратное направление. Под сознанием в данном случае понимаются все психические процессы, так или иначе задействованные в переводе: внимание, память, мышление, разнообразные перцептивные эталоны и т.д.

Ментальная проекция первичной формы текста и ментальная проекция его вторичной формы «в сумме» дают образ содержания текста (далее – Образ), или его смысл, что обеспечивает переводчику возможность рассматривать текст оригинала и текст перевода и в единстве, и в отдельности. Смысл текста не относится напрямую лишь к одной предметной реальности, такое отнесение возможно через ментальную проекцию. Если взглянуть на Образ с точки зрения индивида, можно сказать, что отношение к Образу субъекта деятельности (личности) наделяет его смыслом, без этого отношения Образ так и останется набором значений. В Образ входит текст вместе с ситуацией (см. выше), то есть образ содержания текста совместно с образом речевой ситуации, условиями и характеристиками восприятия и порождения текста и его использования в качестве инструмента общения. Иначе говоря, смысловое поле субъекта деятельности «преломляет» МПФ и МПФ через переживание, создавая тем самым смысл текста «для меня здесь и сейчас», но в то же время этот смысл может переживаться как «для него/неё здесь и сейчас» [Залевская 2005: 472], так как деятельность переводчика направлена на других участников общения, пусть и подразумеваемых.

Фокус сознания (смыслового поля) может «сужаться» и «расширяться», переходить от одной «точки пересечения» МПФ₁ и МПФ₂ к другой, осмысляя их на разных уровнях осознавания, что даёт возможность переводчику мысленно вернуться к уже выраженному, переосмыслить (отрефлектировать) его и иначе выразить.

Относительно МПФ₁ следует говорить о вероятностном прогнозировании, а относительно МПФ₂ – об упреждающем синтезе, но, как было сказано ранее, они являются формами проявления закона опережающего отражения. Однако мы предпочитаем говорить о встречном конструировании (оно обозначено стрелками на МПФ₁ и МПФ₂), подразумевая, что сознание строит образ «изнутри» – навстречу перцепции, строящей его «снаружи». Встречное конструирование Образа происходит не только под воздействием собственно смысла текста, но и под действием смыслового поля личности и других элементов сознания – воли, ориентиров и эталонов, находящихся в памяти, образа потребного будущего и т.д., а также при учёте уже осмысленной и выраженной части текста.

Единицы суть элементарные действия, обеспечивающие переход от одного промежуточного состояния системы к другому. Это значит, что единицы перевода следует представлять себе как такие действия, в результате которых некоторая часть МПФ₁ перейдёт в некоторую часть МПФ₂, некоторая часть МПФ₁, которая выступала в качестве ориентира, станет выступать в качестве опоры в МПФ₂. Когда то, на что была направлена деятельность переводчика, станет тем, что само будет определять и направлять эту деятельность, а это и есть элементарное действие. Внешнее перейдёт во внутреннее (Ф₁ – МПФ₁), и внутреннее перейдёт во внешнее (МПФ₂ – Ф₂). Какие именно языковые элементы будут отражены в соответствующих частях Образа, ментальной проекции текста, не столь важно: они будут каждый раз обусловлены огромным количеством объективных и субъективных факторов – от стиля и прагматики текста до психических особенностей индивида.

Так как мы рассматриваем модель единицы перевода-речи, а не перевода-общения или перевода-текста (которые имели бы несколько иной вид и включали бы в себя иные составляющие), на рисунке не отображена ситуация общения, в которой осуществляется перевод. Как говорилось ранее, ментальная проекция (и первичной, и вторичной формы текста) содержит в себе не только «содержание» текста, но и значимые характеристики и условия речевой ситуации, для индивида это всегда текст-в-ситуации (мы сознательно избегаем здесь термина дискурс, который остаётся на сегодняшний день слишком размытым и, что важнее, относится к иной теоретико-методологической парадигме [Кибрик 2003]). Изменение Образа (встречное конструирование), которое изображено стрелками, направленными к смысловому полю, происходит под влиянием нового воспринимаемого и переводимого отрезка текста и под влиянием изменений ситуации, отражаемых (лучше – отображаемых) сознанием переводчика. То же относится и к «источнику» изменения Образа, стрелки направлены не только от форм текста, но и от характеристик ситуации, которые не менее существенны для построения Образа. Это отображение в модели единицы перевода связей разных уровней модели самого перевода, изложенной ранее. С другой стороны, изменение Образа может иметь «внутренние», личностные причины – образ потребной ситуации, включающий в себя и образ других участников общения, воля, эмоционально-оценочное переживание и т.п. При этом перестраивается не какая-то отдельная часть ментальной проекции, а Образ и смысл целиком как система, что влечёт за собой возможность изменения способов и средств осуществления перевода, и эта возможность возникает не только по воле переводчика и не только под воздействием внешних обстоятельств, а через взаимодействие внешнего и внутреннего при личностном преломлении их взаимодействия.

Изменение Образа не может осуществляться без контроля (пусть и неосознаваемого) со стороны сознания, который направлен не столько на «правильность высказывания», сколько на сохранение необходимого соотношения МПФ₁ и Ф₁, МПФ₂ и Ф₂, Образа в целом и МПФ₁/МПФ₂, Образа и образа потребного будущего и т.д. Более того, пунктирные стрелки, идущие от ещё не воспринятой и не выраженной части текста, обозначают то возможное изменение «содержания» текста и ситуации, которое также оказывает влияние на Образ, а находящийся в данный момент в сознании отрезок текста воспринимается, понимается/переживается и переводится с учётом наиболее вероятного развития ситуации, которая также отражается в сознании. Следовательно, переводчик не оперирует непосредственно с предметной реальностью, «телом» текста, а всегда либо через идеальный, сознательный образ этой реальности, либо только с этим образом – образом реальных предметов, явлений и событий, и даже тех, которых ещё нет в реальности, – они подразумеваются или переживаются как возможные.

Можно констатировать постоянное «перетекание» одного в другое: Образ и смысл (образ мира переводчика в целом) изменяются под влиянием внешних факторов – восприятие нового отрезка текста, изменение ситуации, но оба они, Образ и смысл, со своей стороны, определяют то, как будет проходить дальнейшее восприятие текста и ситуации (выделение в них значимых моментов) и какими средствами будет выражаться смысл и изменяться ситуация по направлению к желаемым. И внесённые в текст и ситуацию изменения мгновенно оказывают обратное влияние на Образ и смысл (задавая, как мы говорили, новые мотивы деятельности), что отражается на дальнейших действиях по восприятию текста и переводу смысла, и так далее – пока цель деятельности не будет достигнута. Словесное выражение смысла текста подчинено Образу, но и Образ существует благодаря выражению и для него. Как не вспомнить здесь классическую формулу А.Н. Леонтьева: «Действительная противоположность есть противоположность образа и процесса, безразлично внутреннего или внешнего, а вовсе не противоположность сознания, как внутреннего, предметному миру, как внешнему» [Леонтьев А.Н. 1994: 43].

В соответствии с пониманием единицы деятельности в отечественной психолингвистике как элементарного действия следует указать, что в предлагаемой нами интерпретации единица перевода есть именно такое элементарное действие, промежуточное состояние модели [Леонтьев А.А. 2010: 37], которое обеспечивает переход от одного её состояния к другому. В случае с переводом это элементарное действие обеспечивает переход некоторой части образа потребного будущего в часть продукта деятельности, который в дальнейшем может служить опорой для формирования нового образа или его «части», для осуществления деятельности. Иными словами, единица перевода реализует переход части текста из идеальной формы в его вторичную форму и далее вновь в идеальную, но уже в качестве опоры деятельности.

Важно не выпускать из виду ещё одно обстоятельство, а именно то, что данная модель представляет общий случай, она изображает один из «серединных» промежутков перевода – часть текста уже переведена, часть нет. Следует рассмотреть два важнейших частных случая: начало и окончание перевода.

Представляется, что в случае, когда переводимый отрезок текста – последний, то единица перевода будет хотя бы частично лишена опережающего отражения. Но при устном переводе всё же, по-видимому, учёт возможного изменения ситуации и продолжения деятельности (пунктирные двунаправленные стрелки) останется. Во втором случае, наоборот, роль учёта вероятностей, догадок и предположений, а также встречного конструирования усиливается. Изменение образа (его частей, имеющихся в сознании переводчика ещё до начала восприятия текста) происходит только за счёт осмысляемого отрезка текста и ситуации.

Резюмируя сказанное, можно отметить, что конкретное предметное содержание единицы перевода зависит от большого числа взаимодействующих факторов как внутреннего, так и внешнего характера, не всегда оказывающих влияние непосредственно, имеет большое число степеней свободы и уровней контроля, коррекции и самокоррекции, что говорит в пользу её рассмотрения как динамической самоорганизующейся системы, не имеющей строго заданного центра управления, кроме, видимо, мотива деятельности. Но и мотивом единица перевода не задана однозначно и непосредственно хотя бы потому, что любая деятельность обусловлена множеством мотивов, ни один из которых не является всегда преобладающим. Функциональное единство компонентов единицы перевода не дано заранее, каждый компонент по мере осуществления деятельности корректирует и ограничивает другие компоненты, что приводит к их координации и взаиморегуляции.

Вопросы и задания

1. От чего, по вашему мнению, зависит та или иная трактовка понятий переводоведения?

2. Какая трактовка основных понятий переводоведения представляется вам наиболее подходящей для изучения перевода?

3. От каких факторов, по вашему мнению, зависит адекватность и эквивалентность перевода?

4. Какие особенности взаимодействия людей в обществе оказывают влияние на процесс и результат перевода? Обоснуйте ваш ответ.

Тема 3. Понятие переводческой трансформации. Связь трансформаций с особенностями текста и эквивалентностью перевода

С самого своего возникновения теория перевода занималась вопросом трансформаций. Практически все переводоведы разделились на два «лагеря». Одни, как Я.И. Рецкер и А.В. Фёдоров, считали, что определенной единице исходного текста должна или, по крайней мере, может соответствовать такая же единица текста перевода. То есть трансформация представлялась как пример несоответствия единицы ИТ единице ПТ, пример соотношения этих двух текстов. Другие исследователи, например Л.С. Бархударов, трактовали трансформации как целенаправленные приемы переводческой деятельности.

Следовательно, как и в случае с эквивалентностью, возникает два вопроса. Первый – считать ли трансформации неизбежными изменениями при переводе или целенаправленными действиями переводчика, то есть считать их следствием или причиной перевода. Решение этого, казалось бы, отвлеченного и не имеющего к сути перевода вопроса может существенно обосновать то или иное понимание онтологии перевода и, наоборот, сам может быть выведен из такого понимания. Второй (более комплексный, состоящий из двух) возникающий в связи с проблемой трансформаций вопрос: 1) что конкретно трансформируется (план содержания или план выражения) и в какой степени; 2) при каких условиях можно избежать ненужных трансформаций, и если возможно, то какие их виды можно выделить?

Решение всех этих вопросов напрямую зависит от трактовки процесса перевода как такового. Из понимания онтологии перевода вытекает и понимание сущности и состава трансформаций.

О переводческих трансформациях Н.К. Гарбовский пишет, что они «являются обычной процедурой любого процесса перевода в силу асимметричности систем любой пары языков, сталкивающихся в переводе» [Гарбовский 2007: 364]. Самой трансформации он дает следующее определение: «Переводческая трансформация – это такой процесс перевода, в ходе которого система смыслов, заключенная в речевых формах исходного текста, воспринятая и понятая переводчиком в силу его компетентности, трансформируется естественным образом вследствие межъязыковой асимметрии в более или менее аналогичную систему смыслов, облекаемую в формы языка перевода» [Там же: 366].

Следовательно, Н.К. Гарбовский рассматривает трансформации не как целенаправленные операции, а как сопутствующие переводу изменения текста: «…не всякий процесс перевода оказывается трансформацией. Если в переводе система смыслов, заключенная в исходном речевом произведении или его фрагменте, не подверглась никакому изменению, если элементы смысла не оказались перегруппированными, если не добавились новые элементы смысла и не выпали некоторые из тех, что были присущи исходному речевому произведению, никакой трансформации не произошло» [Гарбовский 2007: 364]. Можно сделать вывод, что трансформациям, по Н.К. Гарбовскому, подвергается смысл. В той же работе автор указывает: «С точки зрения “постороннего наблюдателя” результат одних и тех же операций, называемых иногда переводческими приемами, может расцениваться либо как трансформация, т.е. со знаком “плюс”, либо как деформация, т.е. преобразование со знаком “минус”» [Там же: 535].

Однако в другой, более ранней своей работе автор, соглашаясь с В.Г. Гаком, трактует переводческие трансформации как «отход от использования изоморфных средств, наличных в обоих языках» [Гарбовский 1982: 97]. Далее Н.К. Гарбовский пишет: «Проведение (курсив наш. – А.Я.) переводческих трансформаций может быть вызвано различными факторами» [Там же]. То есть здесь трансформации мыслятся как целенаправленные действия переводчика, что можно только поддержать. Как видно, изменение взглядов автора на трансформации не привело его к решению этой проблемы. Во второй из цитированных работ автор выявляет «факты межъязыковой (курсив наш. – А.Я.) асимметрии» [Там же: 109], сравнивает формы и функционирование русских и французских деепричастных оборотов. «Эта асимметрия в употреблении языковых средств выражения, имеющихся в системах обоих языков, обусловливает проведение (курсив наш. − А.Я.) соответствующих переводческих трансформаций» [Там же: 108–109]. Таким образом, становится не вполне ясно, как же трактовать переводческие трансформации и к чему относить перевод: к языку или к речи (работа А.Ф. Ширяева, в которой он вполне справедливо относит перевод к собственно речевым видам деятельности [Ширяев 1982], размещена в том же сборнике, что и [Гарбовский 1982]).

Схожее мнение на трансформации высказывает и А.Д. Швейцер: «Термин “трансформация” используется в переводоведении в метафорическом смысле. На самом деле речь идет об отношении между исходными и конечными языковыми выражениями, о замене в процессе перевода одной формы выражения другой, замене, которую мы образно называем превращением или трансформацией» [Швейцер 1988: 118]. Налицо противоречивость определения: совершенно непонятно, представляет ли переводческая трансформация операцию переводчика или случай несоответствия каких-либо элементов ИТ и ПТ.

Но такое противоречие не вызывает недоумения, если вспомнить, что перевод детерминируется отношениями между двумя языками [Комиссаров 1980: 6, 37; Швейцер 1970: 41]. Если языковые системы «самостоятельно» функционируют в процессе перевода, то и трансформации происходят сами собой.

С иных позиций рассматривает трансформации Р.К. Миньяр-Белоручев. В связи с тем, что он понимает перевод как передачу адресату некоторой информации, «способной продуцировать у него искомый смысл, а если нужно, то и дополнительный эстетический эффект» [Миньяр-Белоручев 1980: 4], то и суть трансформации он видит в «изменении формальных (лексические и грамматические трансформации) или семантических (семантические трансформации) компонентов исходного текста при сохранении информации, предназначенной для передачи [Там же: 201]. Вопрос о том, как сохранить предназначенную для передачи информацию при изменении семантических компонентов ИТ, остается нерешенным. При этом лексика и грамматика остаются в определенном отношении изолированными от семантики.

В.Н. Комиссаров считает, что «переводческие трансформации – это преобразования, с помощью которых можно осуществить переход от единиц оригинала к единицам перевода… И поскольку переводческие трансформации осуществляются с языковыми единицами, имеющими как план содержания, так и план выражения, то трансформации носят формально-семантический характер, преобразуя как форму, так и значение исходных единиц [Комиссаров 1990: 172]. Вслед за и Р.К. Миньяр-Белоручевым, В.Н. Комиссаров толкует трансформации как целенаправленные действия переводчика, с чем нельзя не согласиться. Но интерпретация В.Н. Комиссарова носит несколько атомарный характер, который, естественно, логически вытекает из его понимания перевода.

Как видно из перечисленных определений, термин «переводческая трансформация» интерпретируется по-разному. Некоторые ученые, в частности В.Г. Гак, в определенном смысле ограничивают понятие «переводческая трансформация», подразумевая под ним отказ от имеющихся межъязыковых соответствий, основывающихся на изоморфных явлениях языка. Тем самым исследователь исключает из определения те случаи, когда между ИЯ и ПЯ отсутствуют такие соответствия. В этом случае В.Г. Гак предлагает называть подобные преобразования «квазитрансформациями», т.е. расхождениями в использовании языковых средств, обусловливаемыми особенностями систем двух языков (отсутствием системных эквивалентов) [Гак 1971: 78–96]. На наш взгляд, подобное разделение на подлинные переводческие трансформации и квазитрансформации не меняет сути переводческого процесса, который трактуется как межъязыковое преобразование.

Значит, несовпадение ИЯ и ПЯ на уровне системы, нормы и узуса вынуждает переводчика прибегать к определенным преобразованиям. Однако такая трактовка трансформаций не может быть удовлетворительной, ибо она отражает скорее сопоставление двух текстов в целях их анализа или критики уже существующего перевода. Необходимо подходить к пониманию трансформаций с точки зрения процесса перевода, когда ПТ будет конечным результатом, но этого результата еще нет, он должен появиться в процессе перевода.

Анализ различных точек зрения на классификацию трансформаций перевода может помочь в определении содержания самих трансформаций.

Следует отметить еще раз, что специалисты в области теории перевода до сих пор не пришли к общему мнению относительно самой сущности понятия трансформации. Этим и объясняется большое количество классификаций, предложенных учеными, отличающихся друг от друга.

С начала 50-х годов ХХ в. вопрос о переводческих трансформациях как объективном явлении затрагивается в трудах практически всех отечественных и зарубежных теоретиков. Так, А.Д. Швейцер распространял термин «трансформация» только на грамматические преобразования текста, тем самым неправомерно сужая сферу его применения [Швейцер 1973]. Позже он говорил о трансформации как об отношении «между исходными и конечными языковыми выражениями», о замене «в процессе перевода одной формы выражения другой» [Швейцер 1988: 118].

Впрочем, большинство лингвистов разделяют мнение о том, что все переводческие трансформации делятся на лексические, грамматические и смешанные (или комплексные). С другой стороны, в своих концепциях исследователи говорят о том, что деление трансформаций на типы и виды – это условность. Связано это с тем, что большинство трансформаций практически не встречаются вне сочетания с прочими трансформациями. Именно этот момент связывает все классификации.

Концепция В.Н. Комиссарова [Комиссаров 1997: 98] сводится к таким видам трансформаций, как лексическая и грамматическая, а также комплексная. Говоря о лексических трансформациях, он называет транслитерацию, переводческое транскрибирование, калькирование, некоторые лексико-семантические замены, например модуляцию, конкретизацию и генерализацию. В качестве грамматических трансформаций выступают дословный перевод (или синтаксическое уподобление), грамматические замены (замены членов предложения, форм слова, частей речи) и членение предложения. Комплексные трансформации также можно именовать лексико-грамматическими. Сюда относятся экспликация (или описательный перевод), антонимический перевод и компенсация. Данная классификация явно непоследовательна. Не вполне понятно, почему генерализация, например, относится к лексическим заменам, а изменение части речи – к грамматическим.

Л.С. Бархударов выделял четыре типа преобразований (трансформаций), имеющих место в ходе работы над переводом. Это перестановки, замены, опущения и добавления [Бархударов 1975: 157].

Приемы, используемые при перестановке, – это изменение порядка расположения компонентов сложного предложения, а также изменение места слов и словосочетаний. К приемам замены Л.С. Бархударов отнес компенсацию, синтаксические замены в структуре сложного предложения, замену частей речи, компонентов предложения и словоформ, конкретизацию и генерализацию, членение и объединение предложения, замену причины следствием (и наоборот), антонимический перевод. Опущения и добавления имеют соответствующие типы трансформаций. Главный недостаток данной классификации видится нам в том, что она носит, так сказать, структурную направленность. Изменение порядка элементов высказывания, а также изменение синтаксических связей между ними обусловлено не особенностями перевода, а нормами построения высказывания на ПЯ.

Каждый из ученых, классифицируя переводческие преобразования, разделяя их на типы, имеет дело, по их мнению, с одними и теми же явлениями. Однако при более детальном рассмотрении можно убедиться в неправомерности таких выводов. Остается неясным, какому типу трансформаций, по системе Л.С. Бархударова, соответствуют, например, калькирование и дословный перевод В.Н. Комиссарова; считать добавления и опущения грамматическими, лексическими или, наконец, смешанными преобразованиями.

Из всего вышесказанного можно сделать вывод о том, что единой классификации типов переводческих трансформаций в современной лингвистической науке не существует. Следует также отметить, что создание единой классификации осложнено тем фактом, что разные лингвисты выделяют различные критерии для разграничения переводческих трансформаций и вкладывают в это понятие различное содержание. В большинстве своем переводческие трансформации – хотя и не все – сводятся лишь к констатации различий на «входе» и «выходе» и вследствие этого лишь отвлекают от исследования собственно процесса перевода как речемыслительной деятельности.

Такая ситуация не вызывает недоумения, ведь, как показано выше, большинство ученых понимают перевод либо как взаимодействие систем двух языков, либо как взаимодействие текстов. Если понимать трансформации лишь как формальные несоответствия ИТ и ПТ (что и делается почти всеми учеными), то они вообще не могут быть представлены как целенаправленные действия переводчика: они происходят помимо его воли, сами собой, за счет «соотнесенного функционирования» языков. Все приведенные в начале этого параграфа определения трансформаций сводятся по сути своей к одному: трансформация – это случай, когда в ПТ некий элемент (часто выбираемый произвольно) не соответствует какому-то элементу ИТ. Может быть оговорено, что не только план выражения, но и план содержания подвергается трансформации, при этом если произошли хоть какие-то изменения в передаче смысла (например, перераспределение компонентов), то налицо семантическая или смешанная трансформация [Гарбовский 2007: 364]. При такой трактовке любой процесс перевода целиком и полностью состоит из одних лишь трансформаций (В.Н. Комиссаров даже калькирование и дословный перевод считает трансформациями). А если так, то перевод – это лишь комплекс трансформаций, перевода как такового не существует – существуют только трансформации.

Более того, если считать перевод либо подстановкой закономерных соответствий, либо соотнесенным функционированием языков или текстов, то вопрос о трансформациях вообще не встает. Переводчик лишь ставит на место одних элементов другие, ничего при этом не трансформируя или, наоборот, трансформируя абсолютно все. При таком понимании перевода излишним становится либо понятие трансформации, либо понятие единицы перевода, либо и то и другое. Если перевод – соотношение текстов или языков, то единицы текста или языка (выбираемые произвольно) и есть единицы перевода, и они же являются единицами эквивалентности. Механизм и содержание перевода – в замене «кирпичиков». Если перевод – это подстановка закономерных соответствий, то данные соответствия и есть единицы перевода, результат такой подстановки – трансформации. А если в ПЯ нет прямых соответствий каким-либо единицам ИТ (понимаемым как слова и словосочетания, а не как высказывания или сверхфразовые единства), то это приводит к нарушению эквивалентности (то есть практически всегда). В этом же причина попытки трактовать эквивалентность и адекватность перевода как адекватную передачу каждого предложения ИТ в отдельности [Комиссаров 1976: 9], что при таких предпосылках оправданно и вполне соответствует действительности.

Ввиду отсутствия единого мнения среди ученых относительно переводческих трансформаций, следует уточнить, каким образом мы трактуем данное понятие в рамках настоящей работы. Трансформации мы понимаем как целенаправленные действия переводчика по изменению распределения информации (как грамматической, так и семантической) в структуре высказывания.

Говоря о структуре высказывания, мы имеем в виду его лексическое и грамматическое наполнение. При изменении лексической структуры высказывания, т.е. при ином распределении информации в этой структуре, отдельные лексические единицы в ИТ и ПТ (а значит, и выражаемые ими значения) не совпадают, тогда как смысл высказывания остается неизменным. Информация ИТ не искажается, а лишь иначе распределяется.

Вопросы и задания

1. Проанализировав точки зрения одних и тех же учёных, рассмотренные в рамках данной и предыдущей темы, сравните их трактовки основных понятий переводоведения.

2. Какие особенности текста, по вашему мнению, влияют на перевод?

3. Какие особенности межкультурного общения влияют на трансформации и перевод в целом?

Тема 4. Трудности устного перевода. Влияние переводческих решений на восприятие текста конечным получателем

Чтобы понять, каким образом те или иные переводческие решения влияют на конечный продукт переводческой деятельности (текст перевода) и на его восприятие получателем этого продукта, следует понять, в какой более широкий контекст входит перевод, какое место перевод занимает в общении людей и в межкультурном взаимодействии. Контекст это двоякий: с одной стороны, перевод входит в систему деятельностей, осуществляемых переводчиком как личностью (так сказать, внутренний контекст, который по-своему определяет действия переводчика), с другой стороны, – это взаимодействие людей в обществе, частью которого и является перевод (так сказать, внешний контекст, который тоже по-особому определяет действия переводчика).

Как было сказано, бóльшая часть подходов к переводу проецируют его лишь на одну из двух плоскостей – систему языка или текст (тексты).

Язык в данном случае является не чем иным, как лингвистическим конструктом, построением учёного, а текст – застывшей данностью, набором предложений-высказываний; столь же статичным в таком случае оказывается и сам перевод. Всё многообразие определений перевода, предлагаемое «Толковым переводоведческим словарём» Л.Л. Нелюбина [Нелюбин 2003: 137–140], сводится по сути своей к двум: перевод – это либо соотношение систем языков, либо соотношение текстов. Ни то ни другое не имеет ровным счётом никакого отношения к субъекту деятельности – переводчику. Аргументированная критика подобных трактовок, ставших традиционными, высказывалась параллельно с их разработкой (см., например, статью А.Н. Крюкова [Крюков 1984]), а также в наши дни (например, работы А.Г. Витренко [Витренко 1999; 2005а]). Вполне возможно, что эта критика осталась незамеченной потому, что не несла в себе серьёзной содержательной альтернативы традиционным взглядам, которые были целесообразны и приемлемы для современного им этапа развития науки. Непродуктивность «классических» моделей и теорий для решения насущных сегодня проблем видится нам не только в том, что из них элиминирован сам переводчик, но ещё и в том, что такой односторонний взгляд на перевод ограничивает исследователя дизъюнкцией «перевод – либо процесс, либо продукт процесса (текст)», не оставляя возможности выйти за эти рамки или попытаться понять взаимосвязи между процессом, его продуктом и той психической и социальной «средой», в которой оба они существуют. Формальная постановка союза и между «процессом» и «продуктом» особой ясности не вносит. Не вносит её и констатация того, что между процессом и текстом находится осуществляющий перевод переводчик, так как следует выяснить его роль во внутренних взаимодействиях этой системы.

Очевидно, что подобной точки зрения на перевод недостаточно; необходимо ввести какое-то промежуточное звено, соединяющее процесс с его продуктом, либо вообще пересмотреть «составляющие части» перевода. По-видимому, именно такие стремления являются основой для толкования перевода как межъязыкового обслуживания или посредничества [Комиссаров 1990], однако и в этом случае взаимосвязи между переводом как процессом, переводом как посредничеством и переводом как продуктом остаются непрояснёнными.

В попытках поиска «промежуточного звена» мы опираемся на знаменитые идеи Л.В. Щербы о трояком аспекте языковых явлений [Щерба 2004: 24–39], которые в науке получили несколько различные интерпретации и различное развитие.

Так, А.А. Леонтьев утверждает, что предлагаемая им триада «язык как предмет, язык как процесс, язык как способность» близка триаде Л.В. Щербы, но отличается от неё тем, что перечисленные категории являются частями единого объекта – речевой деятельности [Леонтьев 2007: 23]. С последним заявлением трудно согласиться: вряд ли три аспекта языковых явлений Л.В. Щерба понимал не как части единого целого, хотя, возможно, мы делаем слишком категоричные выводы из высказываний А.А. Леонтьева.

Вот что относительно единства трёх аспектов Л.В. Щербы пишет С.Д. Кацнельсон: «Три аспекта языковых явлений – это абстрактные моменты живой целостности, невозможные один без другого и в сумме составляющие противоречивое единство. Каждый из аспектов должен быть выделен в его отличии от других, но определение своеобразия каждого аспекта невозможно без оглядки на другие аспекты, без выяснения условий его взаимодействия с другими моментами» [Кацнельсон 2009: 101–102].

В.М. Павлов в сноске к основному тексту высказывает важное замечание: «Заслуживает внимания, что у Л.В. Щербы речь идёт о “говоримом и понимаемом”, а не о “сказанном и понятом”, т.е. не о “текстах” (“на языке лингвистов”), которые здесь же характеризуются – вне процессов говорения и понимания – как нечто “мёртвое”» [Павлов 2008: 71]. Следовательно, говоримое и понимаемое, по Л.В. Щербе, как и другие аспекты, никогда не теряют своей динамической, процессуальной, деятельной сущности.

Интересное развитие суждения Л.В. Щербы получают в теории А.А. Залевской, которая обращает особое внимание на то, что Л.В. Щерба называл речевой организацией, и делает вывод, что говорить следует не о трёх, а о четырёх аспектах [Залевская 2005: 32–37; 2007: 88–95]. Четвёртый аспект (речевая, или языковая организация) является не просто фактором, обусловливающим речевую деятельность и её проявления в языковом материале и языковой системе; речевая организация может рассматриваться «…как единство процесса переработки и упорядочения речевого опыта и получаемого в результате этого процесса продукта – индивидуальной языковой системы…» [Залевская 2005: 33]. Становление речевой организации индивида не ограничивается лишь языком и речью, оно «…связано со своеобразной переработкой не только речевого, но и всего многогранного опыта взаимодействия человека с окружающим его миром…» [Там же: 400]. Постоянной переработке подвергается не только содержание речевого опыта, но также и сами способы его переработки и хранения.

Принимая во внимание, что перевод как вид речемыслительной деятельности неминуемо входит в состав более широкой коммуникативной деятельности индивида и поведения в целом, играя в нём определённую роль, и имеет своим продуктом текст, также функционирующий в рамках взаимодействия индивидов, мы выделяем во всех перевóдных явлениях три аспекта: перевод как вид речемыслительной деятельности (перевод-речь), перевод как вид общения (перевод-общение) и перевод как продукт деятельности (перевод-текст). Заметим, что это не три отдельных объекта, а три стороны одного объекта или три ракурса его рассмотрения.

Выражая в общем ту же мысль, что и Л.В. Щерба, С.Д. Кацнельсон, В.М. Павлов и А.А. Залевская, А.А. Леонтьев указывает, что «соотношение языка как общественного явления и как явления психологического, языка как системы и языка как способности есть соотношение динамическое, раскрывающееся в их взаимопереходах» [Леонтьев А.А. 2007: 63]. Точно так же и между тремя аспектами перевода нет непроходимой и однозначной границы. Триединство перевода – это динамическая система, существующая только в деятельности переводчика; ни один из названных аспектов не существует сам по себе, находясь в постоянном взаимодействии с другими аспектами и с деятельностью в целом, каждый из них есть момент (в смысле движущая сила) других.

Тогда здесь возможны три «стыка»; рассмотрим каждый из них отдельно:

а) перевод-речь – перевод-текст

Сразу следует подчеркнуть психолингвистичность подхода к тексту – последний не существует сам по себе, без человека, означивающего знаки текста. К тому же человек «работает» не с текстом как таковым, а с тем, что лежит за текстом, со смыслом и значениями [Залевская 2002, 2005; Леонтьев 1997: 142–144], с образом содержания текста [Леонтьев А.А. 2003: 263–266], или его ментальной проекцией [Залевская 2005: 394–481; Рубакин 2006: 106]. «…Мы отражаем в образе не внешние перцептивные признаки предметов; они, эти предметы, а значит, и их образы для нас с самого начала “одушевлены” значением предмета – не его прагматической функцией в индивидуальном поведении, а именно значением, социально значимым, имеющим социальную природу и закреплённым в языковых формах» [Леонтьев А.А. 2003: 262].

Текст, таким образом, может рассматриваться как сложный языковой знак [Залевская 2002: 63], своего рода многократное наслоение превращённых форм (значения которых при вхождении в эту сложную систему дополнительно преломляются ею), которое способно вызывать к жизни в сознании индивида не просто группы значений слов или высказываний, а многократно наслаивающиеся друг на друга и взаимопроникающие смыслы, связанные с различными по характеру и «объёму» единицами и элементами многомерного опыта индивида.

Мы считаем совершенно нецелесообразной в рамках данной работы саму постановку вопроса: оригинал и перевод – это лики одного текста или же разные тексты. Единая общепринятая типология текстов если и возможна, то лишь в перспективе развития науки [Залевская 2005: 341–345], а потому непонятно, по каким общим критериям разграничивать или объединять перевод и оригинал; к тому же однозначный ответ на этот вопрос зависит от того или иного исследовательского подхода и определён рамками конкретной модели или теории. Более того, «…образ содержания текста, как и любой предметный образ, принципиально динамичен. Он не есть, он становится, и лишь в постоянном становлении – его бытие» [Леонтьев А.А. 2003: 263]. Следовательно, и отношения между «текстом» оригинала и «текстом» перевода не могут быть статичными и однозначно данными.

Текст не существует отдельно от речемыслительной деятельности по его порождению или восприятию, и лишь лингвист отрывает, абстрагирует его от деятельностной реальности. «В письменном тексте оказались сжатыми деятельности, начиная от предметной, в которой в качестве её внутреннего момента возникли идеальные образования-значения, и кончая производством речевого высказывания, а, оторвав в анализе текст от этих деятельностей, лингвист придаёт тексту самостоятельность, которую он в реальной жизни людей не имеет. Опускание связей письменного текста с деятельностями, стоящими за ним, которое происходит в лингвистическом анализе, может восприниматься как их отсутствие и вести к представлению о выводимости характеристик текста из его анализа, а не из анализа деятельностей, сжатых в тексте» [Тарасов 1987: 146].

Вместе с тем текст существует и как комплекс знаков, и как смысл, за этими знаками скрывающийся, ими выражающийся, и многочисленные переходы от одного «состояния» текста к другому выявить непросто. Говоря о классическом рисунке «Два профиля и ваза», В.П. Зинченко со ссылкой на М.К. Мамардашвили и А.М. Пятигорского указывает, что невозможно точно сказать, ваза это или профили: «В действительности, на психологическом языке, это чувственная ткань возможного одного или другого образа, для порождения которого (т.е. для появления его в сознании. – А.Я.) должен быть совершён тот или иной перцептивный акт» [Зинченко 2010: 35]. Сами «тексты» оригинала и перевода как различные в сущности своей тексты или их единство – это чувственная ткань образа, которая наряду с биодинамической тканью процесса восприятия и осмысления представляют собой «строительный материал» образов и действий. «…Но этот материал может пойти в дело, а может остаться неиспользованным, неопредмеченным, некатегоризованным» [Там же]. Тело текста оригинала и тело порождаемого текста могут осознаваться как неразрывное целое. Следовательно, нельзя однозначно утверждать, что переводчик относится к переводу и оригиналу всегда как к отдельным текстам или всегда как к одному и тому же тексту. По всей видимости, многочисленные переходы от одного такого состояния к другому насквозь пронизывают весь процесс перевода.

Для нашего анализа наиболее перспективен подход, при котором мы имеем дело не с привычной оппозицией двух «внешних» по отношению к сознанию текстов, а с внешней и внутренней формой единого целого (процесса?), которое представляет собой «метаформу» [Там же: 227]. Отсюда следует, что при переводе из одной, первой, внешней формы текста рождаются его «внутренняя» (в сознании переводчика) и «вторая внешняя» формы (разумеется, что рождаются они не сами, а в результате деятельности переводчика). Это триединство как раз и составляет «метаформу» текста, ей и оперирует переводчик, а не отдельными только её формами. Значит, говорить о том, что переводчик порождает другой текст, не совсем верно, и мы будем употреблять подобные выражения лишь для простоты изложения, всегда помня, что порождается не текст во всей его полноте, а одна из форм его бытия.

Следовательно, то, что принято называть текстом перевода, или переводным текстом, отражает лишь часть того многообразия процессов, которые можно наблюдать при психолингвистическом подходе к переводу. Важно помнить, что иллюзия прямого отображения в «теле» текста стоящей за ним психологической реальности, идеального образа редуцирует перевод лишь к одному из его важнейших аспектов. Впрочем, такой частный случай, такой односторонний взгляд на участвующий в переводе текст целесообразен и часто используется в исследованиях, например, сопоставительного или литературоведческого толка, но в анализе перевода с психолингвистических позиций оказывается неэффективным.

Перевод характеризуется среди прочего тем, что он есть средство «передачи сведений» о реальной или идеальной действительности (то есть в идеальной форме, что не отрицает её реального существования) – переводный текст является превращённым, «второочередным», косвенным изображением действительности, а зачастую не действительности, а части знаний автора исходного текста об этой действительности. Коль скоро текст – это отражение действительности, тогда перевод – отражение отражения (или отражение изображения), своего рода метаотражение. Впрочем, с последним заявлением можно и поспорить, ведь перевод как метаотражение не относится к какому-то более высокому уровню, не является суперординатой. Перевод тогда можно назвать «вторичным» отражением, «вторичной» формой. В отличие от превращённой формы, где содержание непосредственно не выражается, во вторичной форме содержание выступает непосредственно, но с остатками связей с первичной формой; непосредственное выражение содержания в превращённой форме исключено, во вторичной не исключено, оно возможно, но необязательно. Вторичность формы определяется не её подчинённостью первичной форме, а, так сказать, очерёдностью, тем, что первичная форма существует вне и до деятельности переводчика, вторичная появляется, порождается в результате такой деятельности, она невозможна без прохождения через сознание переводчика.

Интересно здесь высказывание Л.Г. Васильева: «При метаотражении устанавливается уже не сам денотат, а его трансформированный сознанием говорящего облик – сигнификат…» (цит. по: [Залевская 2005: 273–274]). С этой точки зрения переводчик работает не с денотатом, а с сигнификатом. Но так как понимается не текст, а то, что лежит за текстом, то в норме, без дополнительного обдумывания и переходов от одного уровня осознаваемости к другому, переводчик относится к тексту не как к сигнификату, а как к денотату. Тем более, что текст приходится переводить в рамках конкретной ситуации общения, с которой он всегда соотнесён. Скорее, как к сигнификату к тексту относится лингвист, изучающий перевод.

Возможно, для дальнейших исследований есть смысл особого рассмотрения различий между условно обозначенными понятиями «сигнификативного» перевода и «денотативного» перевода. В некоторых ситуациях имеет место именно отношение к тексту как к сигнификату (обучение, письменный перевод), текст продолжает функционировать для переводчика не как часть ситуации общения, а как трансформированный сознанием облик содержания.

Итак, переводчик в своей речевой деятельности оперирует не собственно текстом, не с его формальной оболочкой, а сознательным образом этого текста.

Перевод-речь, с одной стороны, есть деятельность, которая переводит отражаемое в отражение, в образ, а этот образ – в продукт деятельности в соответствии с отражающимся предметом. Но, с другой стороны, само это отражение, образ опосредствует деятельность и в определённой мере управляет ею, хотя и соответствует ей, то есть наличествует двойное, так сказать, двунаправленное опосредование, о котором говорилось в предыдущей главе. Образ содержания текста не только является как бы «переходным» результатом деятельности, но и опорой для переводчика, корректирующей его дальнейшие действия. Действия же переводчика опосредованы смыслом, образом содержания текста и теми общественными отношениями, в которых используется текст (что относится уже к следующей рассматриваемой паре). Однако не следует это понимать так, будто сначала в сознании переводчика формируется цельный образ, а лишь затем он служит как застывшая опора для дальнейшей деятельности. Текст с самого начала используется в деятельности как опора для формирования динамического образа, и по мере формирования его второй вещественной формы образ содержания текста не остаётся неизменным. Переводчик может по мере осуществления перевода опираться и ориентироваться на те элементы смысла текста, которые он уже воспринял и осмыслил, но ещё не выразил, и на те, которые он уже выразил.

Справедливым, впрочем, было бы замечание, что при переводе используется не только значение и смысл текста, важная роль принадлежит также и конкретным языковым средствам выражения этого смысла (такая их роль наиболее явственно выступает, например, в случаях игры слов). Однако здесь нет противоречия изложенному только что мнению об использовании переводчиком в своей деятельности текста. Языковые средства являются единицами чувственной ткани образа текста, которые содержатся в нём (образе) как бы латентно и могут быть при необходимости активно использованы. Конкретные языковые единицы как воспринимаемой, так и порождаемой формы текста могут быть наделены значимостью и способностью корректировать процесс перевода, будучи в различной мере осознанными или неосознаваемыми.

б) перевод-речь – перевод-общение

Необходимо сразу сделать оговорку насчёт вульгарного и упрощённого понимания общения, которое часто сводят к передаче сообщения от отправителя получателю по каналу связи. Общение – это «не передача информации, а взаимодействие с другими людьми как внутренний механизм жизни коллектива. Не передача информации, а именно обмен… идеями, интересами и т.п. и формирование установок, усвоение общественно-исторического опыта» [Леонтьев А.А. 2005: 13]. Общение – это явление общественное, которое «…не есть по своей природе интериндивидуальный процесс (и тем более не есть простая стимуляция, за которой автоматически следует невербальная или вербальная реакция), но процесс социальный, процесс, осуществляемый внутри общества для нужд общества» [Там же: 132–133]. «Опираясь на Марксово понимание превращённой формы… можно общение и общественное отношение рассматривать как превращённые формы деятельности. Общение возникает первоначально как элемент совместной деятельности, а общественные отношения формируются как отражение в сознании людей повторяющихся актов общения» [Тарасов 1987: 141].

Е.Ф. Тарасов особо подчёркивает одно из основных положений теории речевой деятельности о том, что речевая деятельность вообще не может рассматриваться вне «общедеятельностной» системы: «…общение понимается не только как необходимое звено совместной деятельности, но и как внутренняя активность общества – следовательно, находится место речи и в структуре всего общества. (Общение в этом понимании, естественно, шире речевого общения, которое есть лишь форма общения, опосредованная языковыми знаками.)» [Там же: 130]. Речевое общение есть всегда общение сотрудничающих в той или иной форме людей. Участвующие в общении люди являются всегда социальными и непрерывно социализирующимися индивидами, приобретающими новый и перерабатывающими уже имеющийся у них социальный опыт, закрепляемый в виде их собственных знаний, представлений, умений, стереотипов и т.д. Даже индивидуальное знание и личностный смысл так или иначе связаны с обществом, в котором человек живёт, так как они служат его ориентации и деятельности в этом обществе.

Объектом (объектом-целью) речевого общения Е.Ф. Тарасов называет другого человека, которого субъект деятельности хочет побудить к некоторой деятельности путём передачи некоторой информации, и «изменённый» таким образом объект, сформировавший готовность совершить эту деятельность, есть продукт первой деятельности – речи [Там же: 150]. Однако нам подобная трактовка представляется несколько узкой. На наш взгляд, субъект деятельности стремится изменить всю ситуацию общения целиком (а другой индивид в этом случае – часть этой ситуации), хотя и не всегда значительно и полностью, в конце концов – изменить мир вокруг себя, тот мир, который предстаёт перед ним в его сознании, о чём Е.Ф. Тарасов также пишет: «В письменном тексте опредмечен и замещён весь процесс речевого общения, и необходимым условием понимания текста является распредмечивание в процессе мысленного представления всей ситуации общения, включающей в себя взаимодействующих коммуникантов, социальные отношения, связывающие их в данном акте совместной деятельности, этические правила общения» (курсив наш. ‒ А.Я.) [Там же: 145]. Понимание абсолютно всех компонентов ситуации общения далеко не всегда возможно и не нужно, для перевода, в частности, как представляется, достаточным является распредмечивание общих, наиболее значимых в данной ситуации общения (ситуации восприятия текста) смысловых компонентов текста.

Основной «единицей» взаимодействия перевода-речи и перевода-общения является мотив. Мотив – в той ситуации, которая только должна быть достигнута с помощью перевода, или в таком изменённом её состоянии, к которому стремится переводчик. «Представление об изменённом предмете управляет действием…» (курсив наш. ‒ А.Я.) [Леонтьев А.Н. 2001: 94]. Именно образ такой изменённой ситуации общения (или отдельные её компоненты) и подталкивает переводчика к переводной деятельности, задаёт общее её направление.

Речевую деятельность Е.Ф. Тарасов характеризует как активность, направленную на «свою» цель, но побуждаемую «чужим» мотивом [Тарасов 1987: 108] (вспомним в этой связи мысль А.А. Леонтьева о том, что с одной только речью человеку делать нечего). «Мотивом, т.е. целью, ради достижения которой осуществляется речевое воздействие, является цель неречевой деятельности» [Там же: 150], в которую вовлечены несколько взаимодействующих индивидов. Речевое воздействие осуществляется с целью, прежде всего, создания их готовности к взаимодействию. Речевая деятельность детерминирована двумя целями: целью общения и целью неречевой деятельности, в структуре которой развёртывается общение, эта вторая цель и является, с точки зрения теории речевой деятельности, мотивом речевого общения [Там же: 151].

Относительно участников общения мотив состоит в коррекции речевого поведения, мотивов и целей деятельности собеседников, то есть, в конечном счёте, мотив деятельности переводчика состоит в изменении образов мира находящихся в сотрудничестве людей и корректировке их ориентации в речевой ситуации (результат такого изменения находится в сознании переводчика в виде образа потребного будущего). Корректировка, или коррекция – это внесение внешних ориентиров деятельности, которые направят её по тому, а не другому пути. Такое понимание мотива может быть приложено не только к устному, но и к письменному переводу: переводчик стремится к тому, чтобы образ мира конечного получателя текста изменился соответственно смыслу и прагматике текста. Нельзя сказать, что мотив всецело находятся «внутри» сознания переводчика или только лишь во внешних условиях осуществления перевода, хотя бы уже в силу того, что любая деятельность полимотивирована: для переводчика важны не только изменения внешней ситуации, побуждающие его к тем или иным действиям, но и то, каким образом эти изменения осмысляются и переживаются. Переводчик переводит текст так, а не иначе не из собственной прихоти и не только в соответствии с некоторыми «внешними» причинами, а в соответствии с целью и условиями деятельности, однако восприятие и осмысление значимых характеристик и элементов ситуации общения личностно обусловлены, преломлены сознанием. Значимыми можно назвать элементы (от смысловых блоков и условий ситуации общения до конкретных словоформ), переживаемые или осознаваемые переводчиком как необходимые для конечного получателя текста, т.е. через них этот реципиент будет способен понять смысл текста или его отрывка.

Итак, мотив представляет собой то, чего ещё нет в действительности, а есть лишь в сознании переводчика как образ будущего. Однако при этом мотив, а вместе с ним и цель деятельности обусловливают и корректируют саму деятельность либо целиком, либо в каких-то отдельных её аспектах. Достижение промежуточного результата каждый раз как бы отодвигает горизонт вероятностного прогнозирования и изменяет образ потребного будущего, задавая всё новые мотивы деятельности; без такого отодвигания деятельность прекратилась бы, что и происходит с достижением конечной цели всей деятельности. Можно заключить, что мотив является одной из главных задающих переменных [Зинченко 1998: 212] переводной деятельности: будущий результат не только задан наперёд в виде изменяющегося в ходе деятельности образа, но также и сам этот будущий результат по мере его достижения оказывает влияние на отдельные компоненты деятельности, общую её структуру, характер и особенности её осуществления.

Потребность в переводе всегда коллективная в том смысле, что субъект деятельности (переводчик) удовлетворяет не свою собственную потребность, а потребность взаимодействующих индивидов, во взаимодействие, т.е. общение, которых он вовлечён. Характер и, так сказать, социальный статус этой потребности определяет роль и место переводчика в социуме.

Возвращаясь к сказанному ранее, можно заключить, что движение от наличной ситуации общения к ситуации желаемой может быть реализовано за счёт перевода как вида речевой деятельности, и перевод-речь, являясь механизмом и средством осуществления перевода-общения, обеспечивает такую ориентировку участников коммуникации в наличной ситуации, которая приведёт образ потребного будущего у каждого участника коммуникации к некоторому инварианту, создаст в их сознаниях этот инвариант – нечто неизменное и схожее, понимаемое ими одинаково. Но постепенно, по мере «продвижения» переводчика в пространстве общения, а лучше – по мере «построения» такого пространства создаваемая ситуация общения сама становится наличной и, во-первых, обусловливает возникновение новых мотивов, а во-вторых, является опорой для дальнейшей деятельности переводчика, дальнейшего общения.

Даже когда говорится об устном (например, последовательном) переводе, не следует забывать, что ориентация всех его участников на ситуацию общения проходит через образ мира, образ ситуации при её восприятии встраивается в образ мира, изменяет его и сам строится и изменяется под его влиянием. В каждом конкретном случае участник ситуации перевода-общения ориентируется не столько на некие «объективные» характеристики и условия ситуации, а на то, как именно он её воспринимает, на её идеальный образ в своём сознании, который неминуемо наделяется эмоциональной, смысловой и другой «ценностью». Ещё более такой подход приемлем для изучения письменного перевода, когда переводчик не вступает в непосредственный контакт ни с автором текста, ни с его конечным получателем. В таком случае перевод полностью осуществляется на идеальной основе образов, существующих в сознании переводчика. Представление ситуации перевода-общения и отдельных её компонентов как идеальных образов снимает, как нам представляется, противоречия некоторых трактовок перевода, в которых перевод представляется как совместное бытие всех возможных его участников [Леонтьева 2012: 82], что далеко не всегда приемлемо при изучении письменного перевода. Ориентация на «объективно существующие» компоненты и характеристики ситуации является лишь частным случаем, упрощением ориентации на их образы в сознании переводчика.

в) перевод-текст – перевод-общение

Начать здесь придётся с общеизвестного факта: любой текст всегда существует в культуре, в социуме, однако совсем не так, как препарат в формалине. Думается, что идеи некоторых исследователей о внутренней жизни или внутренней энергии текста связаны как раз с подобным упрощением места и роли текста в культуре (социуме) и культуры (социума) в тексте, в частности, с представлением о влиянии культуры на текст или текста на культуру непосредственно, минуя индивидуальное сознание с присущими ему идеальными образами, превращёнными формами, смыслами. О некоторых культурных и социальных особенностях перевода уже говорилось, но сейчас этот вопрос будет рассмотрен под иным углом зрения.

Текст, по слову А.А. Залевской, «обитает» в культуре [Залевская 2002: 64; 2005: 353], и следует добавить: обитает, но не сам по себе, а через людей, с этим текстом соприкасающихся, «работающих». «Текст написан обществом, но он записан в индивидах» [Мамардашвили 2011: 231]. Как и структура текста, отвечающая принятым в коллективном знании общества требованиям и стандартам, та или иная культурная отнесённость текста возникает именно благодаря коллективному знанию индивидов о разных культурах и в соответствии с этим знанием [Залевская 2002: 64; 2005: 353–354]. С другой же стороны, через тексты коллективное знание об определённой культуре может изменяться, но и здесь следует пристально разобраться, каким образом и за счёт чего.

Переходным звеном, своего рода мостиком между переводом-речью и переводом-общением является перевод-текст, так как, с одной стороны, одна его форма является продуктом речемыслительной деятельности переводчика и, с другой стороны, в процессе своего становления он функционирует, играет роль медиатора создания желаемой ситуации в переводе-общении. Текст есть в некотором смысле то средство или тот механизм, с помощью которого осуществляется корректировка образов мира коммуникантов. Вместе с тем характеристикой, связующей те же два аспекта перевода, может обладать не текст целиком, а конкретные языковые и невербальные единицы (которыми осуществляется или сопровождается перевод-речь), выбираемые переводчиком соответственно будущей функции текста и получающие определённое назначение, играющие определённую роль в общении. Переводчик выбирает языковые средства не просто для выражения смысла текста, а для выражения его смысла соответственно конкретной ситуации общения (впрочем, текст и может иметь смысл только в рамках ситуации общения). Разумеется, словосочетание «ситуация общения» означает пока некоторый инвариант тех образов этой ситуации, которые существуют в сознаниях её участников, но от понимания его как инварианта нам в дальнейшем изложении придётся отказаться.