Надя Лахман

деревьев на контрасте с этим создавало впечатление волшебства зимнего вечера, которому вторил темный бархат

тлеющие в глубине янтарных глаз искры. На скулах у дракона ходили желваки, будто он сдерживал слова, которые не имел права произнести. Я даже не стала говорить, что он вновь назвал меня неправильным ти

отдаваясь в висках. Я стиснула ни в чем не повинную ткань платья в ожидании неизбежного. Пять метров. Напряжение достигло пика. Исчез зал, люди и музыка в нем. Остался только звук бешено стучащего сердца, заглушивший все остальное. Единственный

слова набатом звучали в ушах Габриэля, когда он рухнул на колени, от нестерпимой боли, внезапно пронзившей все тело. Боль рвала

манекены без рук и голов с надетым на них устрашающего вида бельем и выцветшими старомодными платьями. Но больше всего меня потрясла композиция в центре зала. На люстре висела вешалка с шелковыми

цветом волос, отливающим лунным золотом, изза которого, собственно, их так и прозвали. Они отлично разбирались

непримиримые, что находиться вместе дальше невозможно. Не упоминаю мое возвращение в прошлое, иначе пришлось бы рассказать про медальон.