Алексей Толстой

Живут, не разбужены, кряхтят да почесываются. Страсти дремлют, желания без фантазии… А ведь каждый создан по образу и подобию какого-нибудь Аристотеля или Пушкина. Те же у вас два глаза, чтобы видеть чудеса земли, к которым нельзя привыкнуть… Та же у каждого на плечах голова – самое удивительное из всех чудес… (Кузьма Кузьмич даже тряхнул высокой шапкой.) Если ее сопоставить со вселенной, то головы и нет совсем. А с другой стороны, вся вселенная в этой голове, – она, голова, в такие тайны проникает, куда библейский бог и носу не совал… Так что же из окошек-то на ворон смотреть?

…А вы все еще грезите туманными снами о царствии Божием на земле. Здесь еще похрапывают и глядят сны, бормочут сквозь сон о мессианстве. А он, несмотря на все усилия, продолжает спать. Или вы надеетесь, что он все-таки проснется и заговорит, как валаамова ослица

Он посмотрел в корзине со стружками

вернется из Крыма, я не поставлю за царя и десяти пфеннигов… – Напрасно вы так рассуждаете, Людвиг Пфефер, – ответил ему Монс, – не раз

– Значит, я сам себя стукнул по голове?

у ног. Едут близко ли, далеко, Едут низко ли, высоко И увидели ль кого — Я не знаю ничего. Скоро сказка говорится, Дело мешкотно творится. Только, братцы, я узнал, Что конек туда вбежал, Где (я слышал стороною) Небо сходится с землею, Где крестьянки лен прядут, Прялки на небо кладут. Тут Иван с землей простился И на небе очутился И поехал, будто князь, Шапка набок, подбодрясь

Воробей решил продавать Советской России лампочки для карманных фонариков и послал меня на завод за браком.

Я ехал в купе один. Глядел в окно. Был ветреный весенний день. Мне было тре вожно. В купе кто-то вошел, сел напротив, щелкнул замочком. Затем солнечный зайчик от зеркала скользнул мне по лицу. Я взглянул. Передо мной сидела чудесной красоты девушка из породы тех, кого я видел в первый день приезда. Детское оза боченное личико, поднятые наверх небрежные светлые волосы и синие, широко расс тавленные глаза.

Я не остерегся. Я стал глядеть в эти глаза, синие, как ветреное небо.

Какая уж там прежняя самоуверенность, - у меня даже мысли не было и загово рить с девушкой... Глядел ей в глаза, как чахлая птица из подвала на весенний день... Уверяю вас, - в такой день такие глаза у женщины кажутся родиной. Гля дишь и чувствуешь, что ты - бродяга, бродил бездомно, - пора на родину. Я был взволнован, растревожен, несчастен.

На остановке девушка вышла. Я вздрогнул, - так сердито она оглянулась на меня... Через минуту она вернулась с жандармом, указала на меня кружевным зон тиком и сказала:

"Этот господин намеревался лишить меня чести. Я готова дать показания".

Меня отвели в комендатуру. Составили протокол на основании показаний синег лазой красавицы. По законам Америки этого было достаточно. Меня отвели в тюрьму. Через двадцать четыре часа был суд. Я чистосердечно все рассказал. Красавица была ужасно удивлена, - она была неплохая девушка, к тому же, видимо, ей польс тили мои слова об ее глазах. Она отказалась от преследования. Я заплатил пени и вернулся в Нью-Йорк без лампочек.