Цитаты из аудиокниги «Чапаев и Пустота», страница 9

Бюст Аристотеля был единственным, что сохраняла моя память, когда я пришел в себя. Впрочем, я не уверен, что выражение "пришел в себя" вполне подходит. Я с детства ощущал в нем какую-то стыдливую двусмысленность: кто именно пришел? куда пришел? и, что самое занимательное, откуда? - одним словом, сплошное передергивание, как за карточным столом на волжском пароходе. С возрастом я понял, что на самом деле слова "прийти в себя" означают "прийти к другим", потому что именно эти другие с рождения объясняют тебе, какие усилия ты должен проделать над собой, чтобы принять угодную им форму.

- Еще один хамский пассаж, и я полностью потеряю к вам интерес, Петр.

Человек чем-то похож на этот поезд. Он точно так же обречен вечно тащить за собой из прошлого цепь темных, страшных, неизвестно от кого доставшихся в наследство вагонов. А бессмысленный грохот этой случайной сцепки надежд, мнений и страхов он называет своей жизнью.

– Я вот думаю, – сказала она, – плеснуть вам шампанским в морду или нет?

– Даже не знаю, – ответил я. – Я бы на вашем месте не стал. Мы пока еще не настолько близки.

-- Кто вы такой? -- спросил я.-- Моя фамилия Чапаев, -- ответил незнакомец.-- Она ничего мне не говорит, -- сказал я.-- Вот именно поэтому я ей и пользуюсь, -- сказал он. -- А зовут меня Василий Иванович. Полагаю, что это вам тоже ничего не скажет.

Так уж устроен этот мир, что на все вопросы приходится отвечать посреди горящего дома.

Очень мало кто готов признать, что он такой же в точности, как и другие люди. А разве это не обычное состояние человека – сидеть в темноте возле огня, зажженного чьим-то милосердием, и ждать, что придет помощь?

Крупными печатными буквами под рисунком было написано:БОЙ НА СТАНЦИИ ЛОЗОВАЯ. Рядом другой рукой было добавлено: ЧАПАЕВ В БУРКЕ, А ПЕТЬКА В ДУРКЕ.

- У интеллигента, - сказал он с мрачной гримасой, - особенно у

российского, который только и может жить на содержании, есть одна гнусная

полудетская черта. Он никогда не боится нападать на то, что подсознательно

кажется ему праведным и законным. Как ребенок, который не очень боится

сделать зло своим родителям, потому что знает - дальше угла не поставят.

Чужих людей он опасается больше. То же и с этим мерзким классом.

- Не вполне успеваю за вашей мыслью.

- Интеллигент, как бы он ни измывался над устоями империи, которая

его породила, отлично знает, что в ней все-таки жив был нравственный

закон.

- Вот как? Отчего?

- Да оттого, что если нравственный закон в ней был бы мертв, он

никогда не посмел бы топтать ее устои ногами. Я вот перечитывал недавно

Достоевского, и знаете, что подумал?

У меня непроизвольно дернулась щека.

- Что? - спросил я.

- Добро по своей природе всепрощающе. Подумайте, всех этих нынешних

палачей раньше ссылали в сибирские села, где они целыми днями охотились на

зайцев и рябчиков. Нет, интеллигент не боится топтать святыни. Интеллигент

боится лишь одного - касаться темы зла и его корней, потому что

справедливо полагает, что здесь его могут сразу отлюбить телеграфным

столбом.

- Сильный образ.

- Со злом заигрывать приятно, - горячо продолжал Котовский, - риску

никакого, а выгода очевидна. Вот откуда берется огромная армия

добровольных подлецов, которые сознательно путают верх с низом и правое с

левым, понимаете? Все эти расчетливые сутенеры духа, эти испитые

Чернышевские, исколотые Рахметовы, растленные Перовские, накокаиненные

Кибальчичи, все эти...

... именно мысли мчат к спасению или гибели, потому что и спасение, и гибель – это тоже, в сущности, мысли. Кажется, Упанишады говорят, что ум – это лошадь, впряженная в коляску тела…