Цитаты из аудиокниги «Чапаев и Пустота», страница 35

И только после того как я подумал о месте, где мы находимся, это место возникло – такое, во всяком случае, у меня осталось чувство.

…вокруг нас бродит невероятное количество слонов. Их в России больше, чем ворон.

Словом, если Шурик олицетворял

элитный тип питерского бандита, то Колян был типичным московским

лоходромом, появление которого было гениально предсказано футуристами

начала века. Он весь как бы состоял из пересечения простых геометрических

тел - шаров, кубов и пирамид, а его маленькая обтекаемая головка

напоминала тот самый камень, который, по выражению евангелиста, выкинули

строители, но который тем не менее стал краеугольным в новом здании

российской государственности.

Дело здесь скорее в желании возвысить до искусства даже самую далекую от него

деятельность. Понимаете ли, если вы продаете партию пулеметов, так

сказать, в пустоту, из которой вам на счет поступают неизвестно как

заработанные деньги, то вы мало чем отличаетесь от кассового аппарата. Но

если вы продаете ту же партию пулеметов людям, про которых вам известно,

что каждый раз, когда они убивают других, они должны каяться перед тремя

ипостасями создателя этого мира, то простой акт продажи возвышается до

искусства и приобретает совсем другое качество. Не для них, конечно, - для

вас. Вы в гармонии, вы в единстве со вселенной, в которой вы действуете, и

ваша подпись под контрактом приобретает такой же экзистенциальный

статус... Я правильно говорю это по-русски?

Сердюк кивнул.

- Такой же экзистенциальный статус, какой имеют восход солнца,

морской прилив или колебание травинки под ветром...

Кстати, не объясните ли вы, что такое зарука?

- Как? - наморщился Чапаев.

- Зарука, - повторил я.

- Где это вы услыхали?

- Если я не ошибаюсь, вы сами только что говорили с трибуны о своей

командирской заруке.

- А, - улыбнулся Чапаев, - вот вы о чем. Знаете, Петр, когда

приходится говорить с массой, совершенно не важно, понимаешь ли сам

произносимые слова. Важно, чтобы их понимали другие. Нужно просто отразить

ожидания толпы. Некоторые достигают этого, изучая язык, на котором говорит

масса, а я предпочитаю действовать напрямую. Так что если вы хотите

узнать, что такое "зарука", вам надо спрашивать не у меня, а у тех, кто

стоит сейчас на площади.

Мне показалось, что я понимаю, о чем он говорит. Уже давно я пришел к

очень близким выводам, только они касались разговоров об искусстве, всегда

угнетавших меня своим однообразием и бесцельностью. Будучи вынужден по

роду своих занятий встречаться со множеством тяжелых идиотов из

литературных кругов, я развил в себе способность участвовать в их беседах,

не особо вдумываясь в то, о чем идет речь, но свободно жонглируя нелепыми

словами вроде "реализма", "теургии" или даже "теософического кокса". В

терминологии Чапаева это означало изучить язык, на котором говорит масса.

А сам он, как я понял, даже не утруждал себя знанием слов, которые

произносил. Было, правда, неясно, как он этого достигает. Может быть,

впадая в подобие транса, он улавливал эманации чужого ожидания и каким-то

образом сплетал из них понятный толпе узор

А что такое политика? Это то, как нам жить дальше. Если бы каждый думал о том, как обустроить Россию, вот тогда она и не нуждалась бы ни в каком обустройстве.

– Я знаете о чем подумал… Вот говорят – трагедия художника, трагедия художника. А почему именно художника? Как-то нечестно. Понимаете, в чем дело, – художники все-таки заметные фигуры, и поэтому происходящие с ними беды делаются известными и попадают на всеобщее обозрение. А разве вспомнят о каком-нибудь… Нет, о предпринимателе могут… Ну скажем, о машинисте поезда? Как бы трагична ни была его жизнь?

– Вы, Петр, вообще не с того бока заходите, – сказал Володин.

– Как это?

– Вы понятия путаете. Трагедия происходит не с художником и не с машинистом поезда, а в уме художника или машиниста поезда.

Он, возможно, просто хотел показать мне, что при взгляде из реальной перспективы исчезает всякая иерархия того, чем занимаются люди, и нет особой разницы между одним из известнейших поэтом Петербурга и каким-то полковым дарованием.

Он им крикнет с пенька:

"In the midst of this stillness and sorrow,

In these days of distrust

May be all can ba changed - who can tell?

Who can tell what will come

To replace our visions tomorrow

And to judge our past?"

- Воистину, - печально сказал Володин, - мир этот подобен горящему дому.

- Какой там горящий дом, - с готовностью отозвался Шурик. - Пожар в бардаке во время наводнения.