Цитаты из аудиокниги «НяпиZдинг, сэнсэе», страница 12

Мне кажется, среднестатистический человек чувствует себя Очень Умным, когда (обычно в подростковом возрасте) открывает для себя Ужас. И всякий раз, разглагольствуя об Ужасе, снова и снова ощущает себя Очень Умным.Это, как догадываюсь я, очень приятно. Так приятно, что множат и множат болтовню об Ужасе, которая по сути – такая же глупость, как младенческое лепетание о добре. Только лепетание о добре невинно, а глупая болтовня об Ужасе преступна (незнание законов силы слова не освобождает от ответственности).На самом деле Очень Умный – это тот, кто видит целую картину, тошный ужас и чудо, всё вперемешку, одним комком.

Ясно же, что всё – сосуществует. Тошный ужас органического бытия и «жизнь-как-чудо». Правда состоит в том, что есть и то, и другое.

Вот если есть ощущение смысла, внутренней логики всего сущего, общего течения и свечения, это означает, что нам удалось (хотя бы иногда удается) отождествлять себя с бессмертной частью. Перенести в неё всё сознание целиком при жизни – и значит обрести бессмертие.А состояние богооставленности во всех видах означает, что мы отождествляем себя со смертной частью (для большинства людей большую часть жизни это совершенно неизбежно, если ничего специально с этим не делать). И, следовательно, смертны и бессмысленны, всё правда.Сделать сознательный выбор в пользу бессмертия – вовсе не означает, что оно гарантировано. Но без этого шага не будет вообще ничего.

И вот стоишь посреди пустого чужого двора, дылда в дурацких детских четырехколесных роликах, с мячом под мышкой, а больше никого нет, все заняты своими обстоятельствами непреодолимой силы, приятными и печальными, у кого как, и нет дураков преодолевать их на свой страх и риск, жертвуя будущими благами и сиюминутными удовольствиями. И это, конечно, совсем не трагедия, просто ты – балда, а твои товарищи местами жертвы обстоятельств, а местами баловни судьбы, но все как один – разумные люди, действующие сообразно с необходимостью и возможностями, вместо того чтобы цепляться за несуществующие уже давние детские договоренности, которых, строго говоря, и не было никогда.И это – начало твоего персонального одиночества, которое со временем принесет куда больше радости и пользы, чем огорчений. Но всё это будет потом, а пока хочется реветь, хотя ничего страшного не случилось. Но ты, конечно, сдерживаешься изо всех сил. А потом едешь кататься на роликах в парк. С мячом, ясное дело, куда его девать.

Потому что мы тут, с виду такие глупые пакеты биомассы, сикось-накось перемотанные цветными верёвочками, с детства обученные заблуждаться и, кажется, больше почти ничему – чистый свет, радость, движение и сила. Ну или нас вообще нет. Одно из двух, чуваки.

Дружба, собственно, возникает, когда выясняется (обычно такие вещи всплывают довольно быстро), что какая-то часть опыта уже разделена.

Быть частью реальности и не ощущать (хотя бы) её текучесть, быть захваченным потоком времени и не чувствовать (хотя бы) его движение – ну, слушайте, так дело не пойдет. Я так не играю.

«Внутренняя правда», о которой так много сказано в дальневосточных источниках умных цитат, это не какая-нибудь «честность перед собой» или, не знаю, «верность принципам» из добрых книжек о хороших людях. Это вообще не про этику.Это – о наборе действий и мыслей, которые приводят к оптимальному (на данный момент) течению энергии в организме.О внутренней правде можно сколько угодно говорить, но пока не воспринимаешь течение энергии в собственном теле, как некоторый вполне обычный физический процесс, типа тепла, щекотки, погружения в воду и т. п., говорить вообще не о чем. Нет предмета разговора. При том что процесс (течения энергии оптимальным, но чаще совершенно дурацким образом) – есть. И он, конечно, непрерывный. И вся совокупность поведения и убеждений на этот процесс влияет, вот хоть убейся, влияет, и все тут.И пока мы не следуем внутренней правде (о которой понятия не имеем, невзирая на разговоры), мы получаемся страшные дураки. Ну, как будто навозу поесть, чтобы подкрепить силы. И даже не факт, что свежего.

За каждым написанным текстом должны стоять дополнительные нерассказанные истории, которые оставили следы в сознании автора и, как следствие, в темной, непостижимой и нечитаемой, но явственно ощутимой глубине текста.

От этих нерассказанных историй текст обретает плотность и достоверность, именно они дают тексту жизнь; собственно, они и есть жизнь.

За каждым винным пятном, за каждой царапиной на штукатурке, за каждой трещинкой на асфальте может стоять история. «Может» – значит должна.