Цитаты из аудиокниги «Окаянные дни», страница 9

Улицы, как всегда теперь, во тьме, но на площадях перед театром несколько фонарей, от которых еще гуще мрак неба.

Я ничего не сделал, ибо всегда хотел сделать больше обыкновенного. (Герцен)

Мы народ темный. Одному скажи "трогай", а за ним и все.

Кинулся к газетам -- ничего особенного. "В ровенском направлении попытка противника..." Кто же, наконец, этот противник?

Тон газет все тот же,-- высокопарно-площадной жаргон,-- все те же угрозы, остервенелое хвастовство, и все так плоско, лживо так явно, что не веришь ни единому слову и живешь в полной отрезанности от мира, как на каком-то Чертовом острове.

Гру­зо­вик — каким страш­ным сим­во­лом остал­ся он для нас, сколь­ко этого гру­зо­вика в наших самых тяж­ких и ужас­ных вос­по­ми­на­ниях! С самого пер­вого дня сво­его свя­за­лась рево­лю­ция с этим реву­щим и смер­дя­щим живот­ным, пере­пол­нен­ным спер­ва исте­рич­ками и похаб­ной сол­дат­ней из дезер­ти­ров, а потом отбор­ными катор­жа­нами.

Вся гру­бость сов­ре­мен­ной куль­туры и ее «соци­аль­ного пафоса» воп­ло­щена в гру­зо­вике.

Как они оди­на­ковы, все эти рево­лю­ции! Во время фран­цуз­ской рево­лю­ции тоже сразу была соз­дана целая без­дна новых адми­нис­тра­тив­ных учреж­де­ний, хлы­нул целый потоп дек­ре­тов, цир­ку­ля­ров, чис­ло комис­са­ров — неп­ре­мен­но почему-то комис­са­ров — и вооб­ще вся­чес­ких влас­тей стало нес­мет­но, коми­теты, союзы, пар­тии рос­ли, как грибы, и все «пожи­рали друг друга», обра­зо­вал­ся сов­сем новый, осо­бый язык, «сплошь сос­то­я­щий из высо­ко­пар­ней­ших вос­кли­ца­ний впе­ре­меш­ку с самой пло­щад­ной бранью по адресу гряз­ных остат­ков изды­ха­ю­щей тира­нии…» Все это пов­то­ря­ет­ся потому преж­де всего, что одна из самых отли­чи­тель­ных черт рево­лю­ций — беше­ная жаж­да игры, лице­дей­ства, позы, бала­гана. В чело­веке про­сы­па­ет­ся обезь­яна.

На Твер­ской блед­ный ста­рик гене­рал в сереб­ря­ных очках и в чер­ной папахе что-то про­дает, стоит роб­ко, скром­но, как нищий…

Как пот­ря­са­юще быс­тро все сда­лись, пали духом!

Дама с муф­той на руке, баба со вздер­ну­тым носом. Дама гово­рит пос­пеш­но, от вол­не­ния крас­неет, пута­ет­ся.

— Это для меня вов­се не камень, — пос­пеш­но гово­рит дама, — этот монас­тырь для меня свя­щен­ный храм, а вы ста­ра­е­тесь дока­зать…

— Мне нечего ста­рать­ся, — пере­би­вает баба наг­ло, — для тебя он освя­щен, а для нас камень и камень! Знаем! Видали во Вла­ди­мире! Взял маляр дос­ку, нама­зал на ней, вот тебе и Бог. Ну, и молись ему сама.

Грузинскому рассказывал в трамвае солдат:

«Хожу без работы, пошел в Совет депутатов просить места – мест, говорят, нету, а вот тебе два ордера на право обыска, можешь отлично поживиться. Я их поспал куда подале, я честный человек…»

Опять какая-то манифестация, знамена, плакаты, музыка – и кто в лес, кто по дрова, в сотни глоток: – Вставай, подымайся, рабочий народ! Голоса утробные, первобытные. Лица у женщин чувашские, мордовские, у мужчин, все как на подбор, преступные, иные прямо сахалинские. Римляне ставили на лица своих