Цитаты из аудиокниги «Степной волк», страница 94

Тому, чьи жизненные силы с самого начала подорваны, не продлит жизнь никакое лекарство на свете.

Либо ты вешаешься - так вешайся, значит, у тебя есть на это причины, - либо живёшь дальше, и тогда заботиться надо только о жизни.

Если тебе непременно нужно чье-то разрешение на твое удовольствие, то ты действительно бедняга.

Разве идеалы существуют для того чтобы их достигнули? Разве мы, люди, живем для того чтобы отменить смерть? Нет, мы живем чтобы бояться ее, а потом снова любить, и как раз благодаря ей жизнь так чудесно пылает в иные часы.

Кто требует вместо пиликанья - музыки, вместо удовольствия - радости, вместо баловства настоящей страсти, для того этот славный наш мир не родина...

Многие любили его как тонкого, умного и самобытного человека и потом, когда вдруг обнаруживали в нем волка, ужасались и разочаровывались. А не обнаружить они не могли, ибо Гарри, как всякий, хотел, чтобы его любили всего целиком, и потому не мог скрыть, спрятать за ложью волка именно от тех, чьей любовью он дорожил. Но были и такие, которые любили в нем именно волка, именно свободу, дикость, опасную неукротимость, и их он опять-таки страшно разочаровывал и огорчал, когда вдруг оказывалось, что этот дикий, злой волк – еще и человек, еще и тоскует по доброте и нежности, еще и хочет слушать Моцарта, читать стихи и иметь человеческие идеалы.

Самоубийца не обязательно должен жить в особенно тесном общенье со смертью. Самоубийце свойственно то, что он смотрит на свое "я" как на какое-то опасное, ненадежное и незащищенное порождение природы. Избавление он видит в смерти, а не в жизни и готов пожертвовать, поступиться собой, уничтожить себя и вернуться к началу.

Красивая девушка улыбнулась своими алыми губами и покачала четко очерченной, причесанной под мальчика головкой.

-Погоди, - воскликнула она, - погоди" Значит, ты не умеешь танцевать? Вообще не умеешь? Даже уанстеп? И при этом ты утверждаешь, что невесть как заботился о жизни? Да ты же соврал. Ай-ай-ай, в твоем возрасте пора бы не врать. Ты, значит, всегда занимался трудными и сложными делами, а простым так и не научился? Но потом не делай вид, что ты изведал жизнь и ничего в ней не нашел, - нет, это никуда не годится!

Мещанскими сантиментами упивался я здесь, слегка приправленными ароматом старомодной трактирной романтики той отроческой поры, когда трактир, вино и сигара были еще запретными, неведомыми, великолепными вещами. Но Степной Волк не втрепенулся, чтобы оскалить зубы и разорвать в клочья мои сантименты. Я мирно сидел, озаренный прошлым, озаренный светом успевшей уже погибнуть звезды.

Как же ты, ученый господин, не понимаешь, что я потому тебе нравлюсь и важна для тебя, что я для тебя как бы зеркало, что во мне есть что-то такое, что отвечает тебе и тебя понимает? Вообще-то всем людям надо бы быть друг для друга такими зеркалами, надо бы так отвечать, так соответствовать друг другу, но такие чудаки, как ты, – редкость и легко сбиваются на другое: они, как околдованные, ничего не могут увидеть и прочесть в чужих глазах, им ни до чего нет дела. И когда такой чудак вдруг все-таки находит лицо, которое на него действительно глядит и в котором он чует что-то похожее на ответ и родство, ну, тогда он, конечно, радуется.

– Ты все знаешь, Гермина! – воскликнул я удивленно. – Все в точности так, как ты говоришь! И все же ты совсем-совсем иная, чем я! Ты моя противоположность, у тебя есть все, чего у меня нет.

– Так тебе кажется, – сказала она лаконично, – и это хорошо.