Цитаты из аудиокниги «Игра в бисер», страница 9

Я не думаю, что людям когда-либо удастся искусственно вырастить таких аристократов крови, чтобы они одновременно были аристократами духа, это была бы идеальная аристократия, но она остается мечтой.

Человек готов скорее терпеть бедствия и притворно каяться, нежели измениться внутренне, а тем паче попытаться себя переделать, что он скорее поверит в волшебство, чем в разум, в заклинания, чем в опыт

Каждый из нас лишь человек, лишь попытка, лишь нечто куда-то движущееся.

Когда я после какого-нибудь разочарования, спора, волнения уходил в медитацию, сначала это всегда бывало благом, разрядкой, передышкой, возвратом к добрым, дружественным силам. Но со временем я заметил, что это погружение в себя, эта тренировка души как раз и изолируют меня, как раз и делают таким неприятно-чужим для окружающих, как раз и лишают меня способности понять их по-настоящему. По-настоящему понять их, мирян, смогу я, увидел я, лишь тогда, когда снова стану таким, как они, когда у меня не будет перед ними никаких преимуществ, в том числе и этого прибежища медитации.

А элите оказывай веселое, всегда бдительное недоверие, она не ждет ничего другого.

... за все приятное в жизни надо платить.

... наш долг - воспротивиться и спасти истину, то есть наше стремление к истине как высший наш долг.

Когда, бывало, в "Суммы" Аквината,

Как в дивный храм, где мерой все заклято,

Входили мы, нас ослеплял лучистый

Блеск истины, высокой, зрелой, чистой:

Там дух природой косной правил строго,

Там человек шел к богу волей бога,

Там в красоте закона и порядка

Все закруглялось, все сходилось гладко.

А мы-то, племя позднее, мы ныне

Обречены всю жизнь блуждать в пустыне.

Тоска, борьба, ирония, сомненья -

Проклятье нынешнего поколенья.

Почему нельзя выслушать жалобу весело, почему надо отвечать на нее не улыбкой, а снова печалью?

-- И позволь заметить еще одно, -- тихим голосом снова

заговорил Магистр Игры. -- Я хотел бы сказать тебе несколько

слов о ясности, о ясности звезд и духа, а равным образом о

нашей касталийской ясности. У тебя недоброе отношение к

ясности, надо полагать потому, что тебе суждено было идти путем

скорби, и теперь всякая бодрость и хорошее расположение духа, в

особенности же наши, касталийские, кажутся тебе проявлением

немощи и ребячливости, а равно и трусости, бегством от ужасов и

бездн жизни в ясный, упорядоченный мир пустых форм и формул,

пустых абстракций и причуд. Но, печальный мой друг, пусть и

вправду наблюдается у нас это бегство от жизни, пусть нет

недостатка в трусливых, боязливых, жонглирующих пустыми

формулами касталийцах, пусть они у нас даже в большинстве -- у

истинной ясности, будь то ясность небес или ясность духа, это

не отнимет ни ценности, ни блеска. Рыцарям поверхностного

благодушия и ложной ясности противостоят люди и поколения

людей, чья ясность -- не игра в видимость, а серьезна для них и

глубока. Одного такого я знал: это наш бывший Магистр музыки,

ты его время от времени встречал в Вальдцеле; этот человек в

последние годы своей жизни в такой мере обладал добродетелью

ясности, что весь лучился ею, как солнце лучится светом,

одаривая всякого своей благожелательностью и жизнерадостностью,

своим добрым расположением духа, верой и доверием; и все, кто

проникновенно воспринимал это сияние и вбирал его в себя,

излучали его дальше на других. И меня тоже осиял его свет, и

мне он уделил толику своей ясности и внутреннего блистания, так

же, как нашему Ферромонте и некоторым другим. Достигнуть такой

ясности было бы для меня, а со мною и для многих других, высшей

и благороднейшей целью. Ты можешь встретить ее и в некоторых

отцах нашего Ордена. Эта ясность -- не блажь и не

самоуслаждение, она высшее познание и любовь, приятие любой

действительности, бодрствование на краю всех бездн и пропастей,

добродетель святых и рыцарей, она неразрушима, и с годами, с

приближением смерти только возрастает. В ней -- тайна

прекрасного и подлинная субстанция всех искусств. Поэт,

славящий в танцующем беге своих стихов величие и ужас жизни,

или музыкант, заставляющий прозвучать чистое бытие, есть

светопосец, делающий мир радостнее и прозрачнее, даже если он

ведет нас через слезы и мучительное напряжение. Быть может,

поэт, чьи стихи столь пас восхищают, был печален и одинок, быть

может, музыкант был угрюмым мечтателем, но его творение все

равно причастно ясности богов и звезд. Дарит он нам уже не свой

мрак, не свою боль и робость, но каплю чистого света, вечной

ясности. И когда целые народы в мифах, космогониях, религиях

силятся измерить глубину мирозданья, последнее и наивысшее, до

чего они доходят, есть все та же ясность. Припомни древних

индийцев, о которых так хорошо рассказывал некогда наш

вальдцельский преподаватель: ведь это был народ страданий,

раздумий, самоистязания, аскезы, но последние взлеты его духа

были преисполнены света и ясности, ясной была улыбка

преодолевших мир будд, ясность отмечала образы его бездонной

мифологии. Мир, как его изображают эти мифы, предстает в своем

начале божественным, блаженным, лучезарным,

первозданно-прекрасным, как золотой век; затем он заболевает и

портится, все больше и больше впадает в грубость и убожество и

к концу четырех все ниже спускающихся мировых веков он готов

распасться и погибнуть под ногами танцующего и смеющегося Шивы;

но это не конец, все начинается сызнова с улыбкой сновидца

Вишну, который играющей рукой творит новый, юный, прекрасный,

сияющий мир. Ты только подумай: этот народ, проницательный,

способный страдать как никакой другой, с ужасом и стыдом взирал

на жестокую игру мировой истории, на вечно вращающееся колесо

вожделения и страдания, он разглядел и уразумел всю хрупкость

вещей, всю дьявольскую ненасытность человека, но также и его

глубокую тоску по чистоте и гармонии, и он нашел для выражения

мировой красоты и мирового трагизма эти несравненные притчи о

мировых веках и распаде мироздания, о грозном Шиве, в пляске

сокрушающем дряхлый мир, и об улыбке Вишну, который покоится в

дремоте и из золотых божественных снов, играя, творит новый

мир.

Что касается нашей собственной касталийской ясности, то ее

можно рассматривать как позднюю и малую разновидность той

великой ясности, но и эта разновидность, бесспорно, имеет право

на существование. Ученость не всегда и не везде была

праздничной, хотя и должна быть таковой. У нас она в качестве

культа истины тесно связана с культом красоты и, сверх того, с

медитативным воспитанием души, по каковой причине не может

окончательно утратить праздничной ясности. Но Игра объединяет

все три начала: пауку, поклонение красоте и медитацию, а потому

подлинный адепт Игры должен быть весь пропитан ясностью, как

спелый плод сладким соком, и, прежде всего, он должен носить в

себе ясность музыки, которая есть не что иное, как отвага, как

бодрое, улыбчивое, танцующее шествие сквозь ужасы и огни мира,

как жертвоприношение. Эта ясность была моей целью с тех времен,

когда я школьником и студентом только начал о ней догадываться,

и я никогда ее не предам, будь то в несчастье и страданиях.