Цитаты из аудиокниги «Игра в бисер», страница 17

Ни к рациональности, ни к нравственности счастье не имеет никакого отношения, оно есть нечто по сути своей магическое, принадлежащее ранней, юношеской ступени человечества. Наивный, одарённый феями, избалованный богами счастливец -- это не объект для рационального, а значит, и биографического подхода, это символ, и находится он за пределами всего индивидуального и исторического.

чем большего мы требуем от себя или чем большего требует от нас та или иная задача, тем чаще должны мы черпать силы

в медитации, во всё новом и новом примирении ума и души. И -- я мог бы привести немало примеров тому -- чем сильнее захватывает нас какая-нибудь задача, то волнуя и возбуждая нас, то утомляя и подавляя, тем чаще забываем мы об этом источнике сил, как порой, целиком уйдя в умственный труд,

забываем о своём теле и об уходе за ним. Все действительно великие деятели мировой истории либо умели размышлять, либо безотчётно знали путь туда, куда нас ведёт медитация. Все другие, даже самые талантливые и сильные, терпели в конце концов крах, потому что их задача, или их честолюбивая мечта, овладевала ими, превращала их в одержимых до такой степени, что они теряли способность отрываться и отмежевываться от злобы дня. Ну да ты это знаешь, этому учат ведь при первых же упражнениях. Это непреложная истина. Насколько она непреложна, видишь только тогда, когда вдруг собьёшься с пути.

Чтобы человек взалкал спасения и веры в Спасителя, чтобы он утратил вкус к гармонии и мудрости своих понятий и отважился на великое дерзание веры в искупительное чудо, – для этого надобно, чтобы ему стало плохо, очень плохо, он должен пережить боль и разочарование, горечь и отчаяние, должен почувствовать, что стоит на краю пропасти.

Дух благотворен и свят в послушании истине; если он ее предает, отказывает ей в благоговении, становится продажным и податливым для любых воздействий, – он есть дьявол в потенции и являет куда большую гнусность, чем животное, бессознательное скотство, в котором все же сохраняется некая доля природной невинности.

Счастье не имеет ничего общего ни с разумом, ни с этикой, оно в самой сущности своей – нечто магическое, принадлежащее архаическим, юношеским ступеням человечества

Где господствует страсть, там не ищи силы воли и устремленности, там все направлено к достижению частной и ложной цели, отсюда напряженность и духота атмосферы.

Ведь, в конце концов, нравственность -- это всякий классический жест культуры, это сжатый в жест образец человеческого поведения.

Мы не должны убегать ни из vita active в vita contemplative*, ни из второй в первую, а должны странствовать от одной к другой, чувствуя себя в обеих как дома и в обеих участвуя.

* Жизнь деятельная; жизнь созерцательная (лат.)

мы с тобой и подобные нам, аскеты,

ищущие, отшельники, мы не дети и мы не невинны, проповедями нас

не переделаешь. Мы, мы - истинные грешники, ибо знаем, мыслим,

вкусили от Древа Познания, и не к лицу нам обращаться друг с

другом, как с детьми, которых наказывают розгами и потом снова

отпускают побегать. Мы же не убегаем после исповеди и покаяния

в ребяческий мир, где празднуют праздники, занимаются делами, а

время от времени убивают друг друга(...)

Веселость эта – не баловство, не самодовольство, она есть высшее знание и любовь, она есть приятие всей действительности, бодрствование на краю всех пропастей и бездн, она есть доблесть святых и рыцарей, она нерушима и с возрастом и приближением смерти лишь крепнет. Она есть тайна прекрасного и истинная суть всякого искусства. Поэт, который в танце своих стихов славит великолепие и ужас жизни, музыкант, который заставляет их зазвучать вот сейчас, – это светоносен, умножающий радость и свет на земле, даже если он ведет нас к ним через слезы и мучительное напряжение. Поэт, чьи стихи нас восхищают, был, возможно, печальным изгоем, а музыкант – грустным мечтателем, но и в этом случае его творение причастно к веселью богов и звезд. То, что он нам дает, – это уже не его мрак, не его боль и страх, это капля чистого света, вечной веселости.