Цитаты из аудиокниги «Гэм», страница 20

Под этой химерой, любовью, зияла бездна. Люди старались до краев

засыпать бездну цветами этого понятия, окружить ее жерло садами, но она

разверзалась снова и снова, неприкрытая, непокорная, суровая, и увлекала

вниз всякого, кто доверчиво ей предавался. Преданность означала смерть, а

чтобы обладать, нужно было спасаться бегством. Средь цветущих роз таился

отточенный меч. Горе тому, кто доверчив. И горе тому, кто узнан. Трагизм не

в результате, а в изначальном подходе. Чтобы выиграть, нужно проиграть,

чтобы удержать -- отпустить.

Гэм обрадовалась сочной свежести

мясистых, нежных, только что со льда слив, ароматным дыням, красной хурме,

роскошным папайям, манго, колючим рамбутанам, но, когда подали дуриан,

пришла в ужас и едва не сбежала от жуткого смрада этого маслянистого плода,

которым в джунглях лакомятся тигры. Впрочем, скоро она взяла себя в руки,

отведала и поразилась -- вкус был изумительный, что-то вроде тающего во рту

орехового крема, кофе и сбитых сливок.

Уловить это невозможно, стоило приблизиться -- и оно менялось подобно

Протею. Но Гэм чувствовала, что и в ней растут те же силы, -- неуязвимость

Лавалетта дразнила, побуждала к нападению, она любила ее и потому не могла

не осаждать -- и не подрывать. Во что бы то ни стало она должна проникнуть в

его укрепления и разрушить их, а после безутешно сокрушаться содеянному.

Лавалетт

Мы слепы и отчаянно любим жизнь... -- сказал Лавалетт. -- Нам так

хочется все время чувствовать рядом ее дыхание... и всегда по-новому... вот

почему мы любим отъезды -- они обостряют чувства...

Фред.

Тут Гэм слегка вздрогнула, подумав о том, что все, о чем говорил

молодой человек рядом с нею, не просто тема для разговора, а содержание его

жизни. В этом была пленена вся его жизнь, а он даже не чувствовал себя

пленником, считал, что это совершенно нормальное состояние.

Хотя Фред

не считал директора совершенством и даже критиковал его, но так или иначе

воздействие этого человека было доминантой его профессии, а профессия

составляла доминанту его бытия. Фред был профессией с малой толикой привычек

и потребностей.

Они разъезжали по свету, но при этом как бы и не покидали своего дома и, гуляя по Иокогаме, на самом деле находились в родном Оснабрюке или в Гааге. Необъяснимые чары ограждали их от соблазнов чужбины. Они всегда оставались такими, какими были изначально и всегда.

Болезнь посредственностиДо сих пор Гэм как бы и не замечала людей подобного сорта. Или же

видела в них просто неких полезных существ, которые поддерживали в порядке

многообразную механику бытия. Они сидели в конторах, занимались

бухгалтерскими расчетами, руководили предприятиями практического назначения,

выпускали разные необходимые вещи и заботились о том, чтобы эти вещи всегда

были под рукой.

Они вели бесцельное существование и все же, уступая самообману, этому

утешительному и возвышенному свойству человеческой натуры, упрямо верили в

себя, в свое дело, в свою важность. Без самообмана структура общества

распадалась, ведь все колеса и колесики прилежно вертелись и жужжали лишь по

причине всеобщего самовнушения, всеобщей убежденности, что в этом кое-что

есть, что без колесиков не обойтись.

Как вам угодно. Отбросим эмоции. Поднимем забрало: я привез вас

сюда, потому что все здесь -- от обитателей и до букета цветов в вазе --

проникнуто моей волей и на всем лежит мой отпечаток. Разве я постоянно не

говорю с вами через посредство этих моих поверенных? Через мое раскинутое на

этом уровне "я", которое действует на вас со всех сторон?

Среди света и плеска волн она вдруг необычайно ясно осознала свое "я",

свое существо, в которое хрустальным ручьем вливался мир. Она была морем, и

светом, и вечно-стью. Мера всего сущего пела в ней -- пела яхта, пел ветер,

пело море, пело небо; она раскрыла обращенные к солнцу глаза -- молния

пронзительной боли, плеск волн, пение, начало и конец, слитые в одно, шум и

безмолвие. Мистерия.

Ничто уже не было мертвым. Кто дерзнет назвать что-то мертвым лишь оттого, что оно пребывает в покое? Кто дерзнет сказать, что лишь движение есть жизнь? Разве оно не промежуточно и не преходяще? Ведь им выражают умеренные чувства, разве не так? Самое глубокое ощущение безмолвно, и самое высокое чувство вырастает в долгую судорогу, и восторг венчается оцепенением, и самое мощное движение есть... покой, разве не так? И быть может, самая живая жизнь - это смерть? О экстатика вещей!