Цитаты из аудиокниги «Ребекка», страница 18

"Come and see us if you feel like it", she said. "I always expect people to ask themselves. Life is too short to send out invitations".

Кто ездит один, тот приезжает первым.

Я не из таких людей, которые шутят за первым завтраком. По утрам я всегда в прескверном настроении...

— Как нелепо говорить, что мы не пара, — сказала я. — Погляди, как мы с тобой сидим здесь каждый вечер: ты — с книгой или газетой, я — с вязаньем. Как две чашки с чаем. Как старичок и старушка, которые уже тысячу лет женаты. Конечно же, мы — пара. Конечно же, мы счастливы. Ты говоришь так, словно думаешь, будто мы совершили ошибку. Ведь ты же не считаешь это на самом деле, да, Максим? Ты же знаешь, что у нас удачный брак, на редкость удачный?— Если ты так считаешь, все в порядке, — сказал он.— Но ведь ты тоже так считаешь, да, любимый? Не только я одна? Мы ведь счастливы, да? Ужасно счастливы?

Мы не отличаемся храбростью в двадцать лет. Наша жизнь тогда полна малодушных страхов, не имеющих под собой никакой почвы, нас так легко ушибить, так легко поранить, первое язвительное слово сражает нас наповал.

Укладывание вещей. Бесконечная предотъездная суета. Потерянные ключи, ненадписанные ярлыки, папиросная бумага на полу. Как я все это ненавижу. Даже сейчас, когда мне так часто приходится переезжать, когда я все время, как говорится, сижу на чемоданах. Даже теперь, когда задвигать ящики и распахивать дверцы платяных шкафов и комодов в отеле или меблированной вилле стало делом привычки, установленным порядком вещей, я не могу отделаться от грусти, от чувства утраты. Здесь, говорю я себе, мы жили, мы были счастливы. Это был наш дом, хоть и недолго. Пусть мы провели под этой крышей всего две ночи, мы оставляем позади частицу самих себя. Не что-то материальное — шпильку на туалетном столике, пустую коробочку от аспирина, платок под подушкой, — нет, то что невозможно выразить в словах, миг нашей жизни, мысль, настроение.

   Этот дом дал нам приют, мы разговаривали, мы любили в этих стенах. То было вчера. Сегодня мы двигаемся дальше, мы больше его не увидим, и сами мы стали другими, изменились, пусть самую малость. Мы не станем прежними. Даже когда мы останавливаемся позавтракать в придорожной гостинице и я иду в чужую темную комнату вымыть руки, все — и ручка впервые увиденной двери, и отстающие полосами обои, и смешное треснутое зеркальце над рукомойником, — все это на мгновение становится моим, принадлежит мне. Мы знаем друг друга. Здесь — настоящее. Нет ни прошлого, ни будущего. Вот я мою руки, и треснутое зеркальце отражает меня как бы застывшей во времени. Это я, этот момент — сейчас.

- Я бы хотела, - яростно сказала я, все еще слыша его смех и отбросив последнее благоразумие, - я бы хотела, чтобы мне было тридцать шесть лет и я носила черное атласное платье и жемчужное ожерелье.

- В таком случае вы не сидели бы со мной в этой машине, - сказал он. - И оставьте, пожалуйста, в покое ногти, они и так обкусаны до мяса.

- Вы, возможно, сочтете меня дерзкой и грубой, - продолжала я, - но мне бы хотелось понять, почему вы зовете меня кататься день за днем. Вы очень добры, это сразу видно, но почему вы избрали именно меня объектом своего милосердия?

Я сидела неестественно прямо, словно застыв на месте, жалко пыжась, как это бывает лишь в юности.

- Я приглашаю вас, - сказал он серьезно, - потому что вы не носите черного атласного платья и жемчужного ожерелья и вам нет тридцати шести лет.

Живя в одиночестве, я разучился себя держать.

Я прощусь с ним перед отъездом скорее всего в гостиной. Наспех, украдкой. Пауза...улыбка...что-нибудь вроде: "Да, конечно, пожалуйста, пишите" - и: "Я так и не успела вас как следует поблагодарить за вашу доброту", - и: "Вы перешлете мне снимки?" - и: "По какому адресу?" - "Я вам сообщу..." И он небрежно закурит сигарету, попросив спичку у проходящего официанта, а я буду думать: "Еще четыре с половиной минуты, и больше я его никогда не увижу". И потому что я уезжаю, потому что все кончилось, нам внезапно нечего будет сказать друг другу, мы станем незнакомцами, встретившимися в последний и единственный раз, а моя душа будет громко, мучительно кричать: "Я так вас люблю. Я ужасна несчастна. Со мной ещё такого не было никогда и никогда не будет". На лице у меня застынет натянутая, подобающая случаю улыбка, мой голос произнесет: "Посмотрите на того забавного старичка вон там. Интересно, кто это, он, должно быть, недавно приехал". И мы потратим последние драгоценные мгновения, подсмеиваясь над чужаком, потому что сами станем чужими друг другу...настала последняя секунда; мы подошли к завершающему "прощай"...

...Ты весь истерзан и изранен, у тебя все внутри болит. Я просто не могу этого видеть...Он крепко сжал мне плечи, его глаза вопрошали меня, темные, неуверенные, глаза ребенка, которому больно, которому страшно...и, когда я взглянула на него, я увидела, что на его щеки вернулась краска, измученный, потерянный взгляд исчез...И прокладывая себе путь час за часом сквозь каждый день...я теперь все время боялась, как бы неосторожное слово или неожиданный поворот разговора не вызвал в его глазах то выражение...