Цитаты из аудиокниги «Ребекка», страница 16

Мне было грустно и одиноко; откинувшись в кресле, я взяла томик стихов. Он был потрепанный, с загнутыми углами, и сам собой раскрылся на той странице, которую, должно быть, читали чаще других.

Опасность мне нравилась, ведь она была для меня внове, ведь я была молода.

– У вас редкая и очень красивая фамилия.

– Мой отец был редким и красивым человеком.

Время все смягчит, сделает предметом для смеха.

У меня нет гордости. У меня нет характера.

и, поймав его улыбку, я знаю, что мы - вместе, что мы шагаем в лад..

Молчание, которое я принимала за знак симпатии и сожаления, было вызвано смущением и стыдом. Как я могла этого не увидеть? Сейчас мне это казалось просто невероятным. Сколько же есть на свете людей, подумала я, которые мучаются от того, что они не в силах выбраться из-под опутавшей их паутины робкой сдержанности, и в своей безрассудной слепоте возводят перед собой огромную стену, которая заслоняет правду. То самое, что делала я. Я рисовала в уме ложные картины и созерцала их. Ни разу не набралась мужества потребовать правды. Сделай я один шажок вперед, Максим рассказал бы мне все это четыре, даже пять месяцев назад. Но меня сковывала робость.

Мы прошли по Счастливой Долине до бухточки. Азалии отцвели, мох был усеян сморщенными коричневыми лепестками. Пролеска еще не завяла и устилала сплошным ковром землю в лесу за долиной; зеленый, кудрявый, стремился вверх молодой папоротник-орляк. От мха тянуло густым пряным духом, пролеска пахла горечью и землей. Я легла на спину в густой высокой траве, усеянной пролеской, заложив руки за голову. Джеспер пристроился рядом со мной. Он глядел на меня, часто и тяжело дыша, с дурацким видом, из раскрытой пасти капала слюна. Где-то надо мной на деревьях ворковали голуби. Мир и покой. Почему, интересно, когда ты один, все кажется тебе куда красивее. Каким заурядным и глупым все тут выглядело бы, если бы возле меня была подруга, кто-нибудь, с кем я училась в школе, и она бы сказала: «Между прочим, я видела на днях Хильду. Помнишь ту, что так хорошо играла в теннис. Она замужем, двое детей». И пролеска осталась бы незамеченной, а голуби над нами — неуслышанными.

Все шло своим чередом, наши волнения, наши страхи были не властны ничего изменить.

Я знаю, что плакала той ночью, плакала горькими слезами юности, которых у меня больше нет. После двадцати лет мы уже не плачем так, зарывшись лицом в подушку. Биение пульса в висках, распухшие глаза, судорожный комок в горле. Отчаянные попытки утром скрыть следы этих слез, губка с холодной водой, примочки, одеколон, вороватый мазок пуховкой, говорящий сам за себя. И панический страх, как бы опять не заплакать, когда набухают влагой глаза и неотвратимое дрожание век вот-вот приведет к катастрофе.