Цитаты из аудиокниги «Былое и думы», страница 16

Поэт и художник в истинных своих произведениях всегда народен. Что бы он ни делал, какую бы он ни имел цель и мысль в своем творчестве, он выражает, волею или неволею, какие-нибудь стихии народного характера и выражает их глубже и яснее, чем сама история народа. Даже отрешаясь от всего народного, художник не утрачивает главных черт, по которым можно узнать, чьих он. Гёте — немец и в греческой «Ифигении», и в восточном «Диване». Поэты в самом деле, по римскому выражению, — «пророки»; только они высказывают не то, чего нет и что будет случайно, а то, что неизвестно, что есть в тусклом сознании масс, что еще дремлет в нем.

Рядом с испорченным языком шла другая ошибка, более глубокая. Молодые философы наши испортили себе не одни фразы, но и пониманье; отношение к жизни, к действительности сделалось школьное, книжное, это было то ученое пониманье простых вещей, над которым так гениально смеялся Гете в своем разговоре Мефистофеля с студентом. Все в самом деле непосредственное, всякое простое чувство было возводимо в отвлеченные категории и возвращалось оттуда без капли живой крови, бледной алгебраической тенью. Во всем этом была своего рода наивность, потому что все это было совершенно искренно. Человек, который шел гулять в Сокольники, шел для того, чтоб отдаваться пантеистическому чувству своего единства с космосом; и если ему попадался по дороге какой-нибудь солдат под хмельком или баба, вступавшая в разговор, философ не просто говорил с ними, но определял субстанцию народную в ее непосредственном и случайном явлении. Самая слеза, навертывавшаяся на веках, была строго отнесена к своему порядку: к "гемюту" или к "трагическому в сердце"...

Весною приехал Огарев из своей ссылки на несколько дней. Он был тогда во

всей силе своего развития; вскоре приходилось и ему пройти скорбным

испытанием; минутами он будто чувствовал, что беда возле, но еще мог

отворачиваться и принимать за мечту занесенную руку судьбы. Я и сам думал

тогда, что эти тучи разнесутся; беззаботность свойственна всему молодому и не

лишенному сил, в ней выражается доверие к жизни, к себе. Чувство полного

обладания своей судьбой усыпляет нас... а темные силы, а черные люди влекут,

не говоря ни слова, на край пропасти.

И хорошо, что человек или не подозревает, или умеет не видать, забыть.

Полного счастия нет с тревогой; полное счастие покойно, как море во время

летней тишины. Тревога дает свое болезненное, лихорадочное упоение, которое

нравится, как ожидание карты, но это далеко от чувства гармонического,

бесконечного мира. А потому, сон или нет, но я ужасно высоко ценю это доверие

к жизни, пока жизнь не возразила на него, не разбудила... мрут же китайцы

из-за грубого упоения опиумом...

Здоровая жизнь человека равно бежит от монастыря и от скотного двора, от бесполья инока, поставленного церковью выше брака, и от бездетного удовлетворения страстей…

Брак для христианства — уступка, непоследовательность, слабость. Христианство смотрит на брак так, как общество на конкубинат.

Всё личное быстро осыпается, этому обнищанию надо покориться. Это не отчаяние, не старчество, не холод и не равнодушие; это — седая юность., одна из форм выздоравления или, лучше, самый процесс его. Человечески переживать иные раны можно только эти путем.

Восприимчивый характер славян, их женственность, недостаток самодеятельности и большая способность усвоения и пластицизма делают их по преимуществу народом, нуждающимся в других народах, они не вполне довлеют себе. Оставленные на себя, славяне легко «убаюкиваются своими песнями», как заметил один византийский летописец, «и дремлют». Возбужденные другими, они идут до крайних следствий; нет народа, который глубже и полнее усваивал бы себе мысль других народов, оставаясь самим собою. Того упорного непонимания друг друга, которое существует теперь, как за тысячу лет, между народами германскими и романскими, между ими и славянами нет. В этой симпатичной, легко усваивающей, воспринимающей натуре лежит необходимость отдаваться и быть увлекаемым.

Вообще женское развитие - тайна, всё ничего, наряды да танцы, шаловливое злословие и чтение романов, глазки и слёзы - и вдруг является гигантская воля, зрелая мысль, колоссальный ум.

Верил ли он сам? Я полагаю, что немного верил, по привычке, из приличия и на всякий случай.

Я давно любил, и любил страстно, Ника, но не решался назвать его «другом», и когда он жил летом в Кунцеве, я писал ему в конце письма: «Друг Ваш или нет, еще не знаю». Он первый стал писать мне ты и называл меня своим Агатоном по Карамзину, а я звал его моим Рафаилом по Шиллеру.

Боязнь касаться словом своих чувств