Читать книгу: «Осьминог»

Глава

Моя жена проснулась раньше меня, что само по себе уже было событием. Обычно я первым слышал, как за окном, еще в темноте, скребутся дворники, и видел, как первые лучи солнца покрывают наш огромный город, возвещая об еще одном дне, который для кого-то будет счастливым, а для кого-то – ужасным. Но в тот день, едва я открыл глаза, она уже ходила по комнате и повторяла речь.

— Коллеги, мы все понимаем, что работа с человеческой психикой требует не только профессиональных знаний, но и особой честности перед собой…

Она остановилась, нахмурилась, покачала головой и начала заново.

— Дорогие коллеги, мы все понимаем…

Она пыталась говорить уверенно, почти торжественно, но было видно, что она нервничает. Вечером ей предстояло выступать на ежегодном собрании психологов. Для этого праздника сняли загородный отель: большой, дорогой, с мраморным холлом, стеклянными дверями, рестораном, конференц-залом, баром и роскошными номерами.

Моя жена уже десять лет вела частную практику. У нее были клиенты, репутация и коллеги, которые при встрече целовали ее в щеку. Она входила в организационный комитет ежегодного собрания, помогала составлять программу, выбирать ведущих, придумывать конкурсы. В общем, была не просто гостьей, а частью этого праздника.

И поэтому в то утро я был предоставлен сам себе.

Завтрак я готовил один. Яичница подгорела, кофе убежал, хлеб внезапно закончился. Жена не замечала моих кухонных стенаний по всем этим поводам. Она ходила из комнаты в комнату, повторяла речь, меняла интонации, останавливалась перед зеркалом, смотрела на себя и снова начинала:

— Честность перед собой — это не красивая фраза, а ежедневная практика…

Единственное, что мирило меня с этим утренним беспорядком, было то, что репетировала она совершенно голой.

Она считала, что это приносит удачу.

Да, психологи могут сколько угодно объяснять вам природу суеверий, но сами они не менее зависимы от своих ритуалов. Одни не садятся спиной к двери. Другие везде носят «счастливую» ручку. Моя жена, если ей предстояло важное выступление, репетировала без одежды. Говорила, что так чувствует себя комфортнее.

Я, честно говоря, никогда не возражал.

Она была красивой, женственной, сексуальной. Когда она проходила мимо меня, репетируя свою речь, я ловил себя на том, что смотрю на нее так, будто за плечами не было десяти лет брака.

Закончив репетицию, она наконец начала одеваться.

Я знал, что она обязательно покажет мне белье. Пройдет мимо, как бы случайно. Она всегда умела привлечь внимание, не давая явных поводов глазеть на нее.

Так случилось и в тот раз.

На ней были тонкие черные стринги и бюстгальтер, которые по-настоящему ничего не скрывали. Она прошла через кухню, остановилась у окна, подняла волосы, заколола их и спросила:

— Как думаешь, волосы лучше собрать или оставить так?

Я не ответил сразу.

— Собрать, — сказал я наконец. — Так ты строже выглядишь.

— А мне сегодня нужно быть строгой?

— Тебе сегодня нужно быть безупречной.

Она улыбнулась.

— Такой ответ мне нравится.

Она отправилась в спальню выбирать платье. Я пошел за ней. Она стояла перед шкафом, перебирая вешалки. На кровати уже лежали колготки, украшения, маленькая сумочка, какие-то бумаги, блокнот с тезисами выступления. В комнате пахло ее духами.

Я подошел сзади и положил руки ей на бедра.

Она не пошевелилась. Я решил, что это хороший знак. Я провел ладонями ниже и сжал ее ягодицы. Во мне мгновенно поднялось желание «наказать» ее здесь и сейчас. «Наказать» за то, что думает не обо мне, а о своем выступлении.

Она повернула голову чуть в сторону и сказала спокойно, почти ласково:

— Ты знаешь, — она сделала паузу. — Это не для тебя.

Фраза упала на меня будто кирпич на голову.

Я убрал руки не сразу. Сначала они похолодели.

— Что? — спросил я.

— Я сказала: это не для тебя.

Эти слова уже однажды звучали в нашем доме.

Ровно год назад я застал ее в спальне. Дверь была слегка приоткрыта. Я вошел без стука, как входит муж в свою комнату, к своей жене.

Она стояла у зеркала полностью раздетая и фотографировала себя на телефон.

В ее позе было ожидание чужого взгляда. Она чуть выгибалась, поворачивала бедро, опускала подбородок, играла со своей грудью свободной рукой. Потом смотрела на снимок и делала новый.

— Что ты делаешь? — спросил я.

Она вздрогнула, резко обернулась, и в ее лице я увидел не стыд, а раздражение. Будто я помешал ей, а не застал ее за чем-то постыдным.

— Ты знаешь, это не для тебя, — огрызнулась она тогда.

Позже, после долгого разговора, моих вопросов, ее слез, моих криков, ее объяснений, выяснилось, что у нее был роман. Виртуальный, как она сказала. Будто это что-то меняло. Будто если мужчина находится в другом городе, если он не трогал ее руками, если между ними были только сообщения, фотографии и поздние разговоры, то измена становится ненастоящей.

Его звали Филипп.

Она утверждала, что была уверена: я знаю. Что я догадываюсь. Что мы давно живем в таком браке, где многое не произносится, но как будто разрешается. Это было неправдой. Я не знал. Или, может быть, просто не хотел знать.

Она показала мне переписку. Не всю, конечно. Достаточно, чтобы я понял главное: с ним она была другой. Не женой, не хозяйкой, которая безупречно готовит спагетти, не специалистом с дипломом на стене. Она была женщиной, которая хотела, чтобы на нее смотрели. Хотела, чтобы ее называли словами, которые я никогда не произносил. Хотела быть желанной до неприличия.